Элис Вайлд
Поцелуй смерти

Alice Wilde

Kiss of Death

© 2023 Alice Wilde

© Кукушкина М., перевод на русский язык, 2024

© В оформлении макета использованы материалы по лицензии @shutterstock.com

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

За жертвы, на которые мы идем ради тех, кого любим.

Предупреждение

Дорогой читатель!

Спасибо, что взял в руки первую книгу из моего цикла «Искушение судьбы». Это фэнтезийный роман с тяжелым мрачным сюжетом и несколькими любовными интересами. До завершения серии каждая книга будет заканчиваться на клиффхэнгере.

Пожалуйста, имей в виду, что эта серия книг подходит не для всех. Если ты решишь продолжить чтение, приготовься столкнуться с нецензурными выражениями, агрессией, психическим и/или физическим насилием, убийствами, похищениями, вуайеризмом, попытками принуждения к сексуальному акту (не в любовных линиях), смертью, удушением, нанесением увечий, монстрами, богами, местью, искуплением, разбитым сердцем и другими моментами, которые могут тем или иным образом послужить триггером для кого-либо.

Тем не менее ты также встретишь множество замечательных и странных персонажей, а еще столкнешься с ангстом, романтикой, которая будет развиваться медленно, но в конечном счете приведет и к пикантным сценам, и познакомишься и с остальными персонажами, которые будут постепенно появляться на протяжении всей серии.

Учитывая все вышесказанное, в книгах могут быть и другие триггеры, которые я могла не упомянуть. Путешествие для нашей главной героини окажется нелегким, но в конце концов будет стоить того.

Или, по крайней мере, нужно на это надеяться.

Давай перейдем…

К Искушению судьбы?

Элис

Глава 1

Хейзел

Пытаясь как можно тише выйти из дома через заднюю дверь, я невольно вздрагиваю, когда щеколда встает на место. Замираю, еле дыша, ожидая изнутри звука приближающихся шагов.

Тишина.

Я мягко выдыхаю, и этот выдох поднимается в воздух белым облачком пара. Повернувшись, я направляюсь в сад. Земля хрустит под ногами, и я, дрожа от мороза, обхватываю себя руками, пытаясь хоть как-то согреться.

Еще слишком рано для такого холода.

Мельком взглянув на первые проблески утреннего солнца, я замедляю шаг. Нахмурившись, останавливаюсь посмотреть на бархатцы, которые давным-давно посадила мама. Их яркие лепестки покрыты сверкающей корочкой льда.

Оглядываю остальную часть сада, пока продолжает светать, и внезапно осознаю, что все вокруг лежит под тонким слоем инея. На мгновение сердце замирает, а затем я хватаю в руки подол юбки, разворачиваюсь и бросаюсь бегом вниз по другой тропинке.

Добравшись до огородной грядки, опускаюсь на колени и принимаюсь оценивать ущерб, нанесенный морозом. По всей земле лежат побуревшие и увядшие овощи и травы – их жизнь оборвалась слишком рано. Что делать дальше? Я начинаю размышлять, но никак не могу избавиться от ощущения, будто только что потеряла несколько дорогих мне друзей.

Мерельда убьет меня за это… если только ее не опередит голод.

Я знаю, что это не моя вина, но сильно сомневаюсь, что мачеха будет рассуждать так же. Откуда мне было знать, что заморозки начнутся так рано? Не говоря о том, что начнутся вообще.

До зимы еще практически целых два месяца, да и тогда мороз редко задерживается дольше чем на несколько недель.

Соорудив из подола юбки импровизированную корзинку, я встаю и принимаюсь осторожно собирать те овощи, что выглядят уже совсем плохо; не для еды, но для чего-нибудь ведь сгодятся.

Надо будет как можно скорее собрать все те, что еще не погибли, пока их еще можно спасти, но на данный момент с этим придется повременить.

Бросив последний взгляд на мои бедные растения, я разворачиваюсь и по своим же следам на тропинке возвращаюсь через сад обратно на пригорок, а оттуда спускаюсь вниз.

Добравшись до курятника, отпираю дверь и широко ее раскрываю, чтобы куры днем смогли выйти гулять по двору. Затем принимаюсь разбрасывать по земле те остатки растений, что притащила в подоле; курочки начинают тихонько кудахтать, словно приветствуя и благодаря за утреннее угощение, и на моем лице тут же появляется улыбка. Нырнув внутрь курятника, я собираю и кладу в подол все яйца, что попадаются на глаза, – их оказывается совсем немного.

– Ну же, Флоренс, – вздыхаю я, обращаясь к лучшей наседке из всех наших кур. Она начинает квохтать на меня и от досады распушать перья. – Ты же знаешь, что я не могу оставить тебя в гнезде с яйцом без цыпленка, милая моя. Кроме того, сегодня мне практически не из чего готовить завтрак.

Я чувствую себя достаточно виновато, просовывая руку под ее пышную перьевую юбочку и доставая спрятанное яйцо, но в глубине души понимаю, что это для ее же блага, да и для моего в том числе.

Петух пропал несколько месяцев назад, и нам еще предстоит отправиться на рынок за другим. Надо не забыть еще раз попросить об этом отца…

Возможно, если я смогу застать его прежде, чем проснутся все остальные, то он позволит мне сходить на рынок одной. Ведь последнее, что ему сейчас нужно, – это дополнительная работа, а я буду только счастлива хоть раз провести день вне дома.

Нежное утреннее солнышко согревает мое лицо, когда я выхожу из курятника. Я уже опаздываю к началу нашей утренней трапезы, и надо поторопиться: если не успею, мачеха обязательно вставит какой-нибудь комментарий по этому поводу.

Уже представляю, как она хмурится; и мне очень повезет, если этот взгляд станет единственным наказанием.

Мчась обратно в дом, я молю небеса, чтобы она не проснулась и тем более не проверила кухню. Войдя и не обнаружив там никого, вздыхаю с полным облегчением. Как же приятно видеть, что огонь только-только начинает прогревать остывшую за ночь печь.

Все еще дрожа от холода, начинаю аккуратно выкладывать на стол драгоценные дары сегодняшнего утра от наших кур-несушек. Полюбовавшись ими некоторое время, я вдруг осознаю, что одного яйца все же не хватает.

Ну что ж, значит, сегодня у меня будет очередной завтрак без яичницы. Придется довольствоваться остатками черствого хлеба, который я пекла несколько дней назад; хотя, может, и кусочек сыра найдется. Ну а если мне совсем повезет, то где-нибудь на дальних полках может даже заваляться одно-два яблока.

От этих мыслей начинает урчать в животе. Этот звук служит лишь напоминанием о том, что прошлой ночью меня отправили спать голодной: Мерельда решила, что рагу из пастернака, которое я приготовила, могло бы быть лучше. Она не разрешила мне даже дождаться возвращения отца и поздороваться с ним.

Повернувшись, я проскальзываю в маленький чуланчик, чтобы достать ломтик бекона и свой сегодняшний скудный завтрак. Кусочек хлеба, немного заплесневелого сыра и половинку заветрившегося яблока.

Должно хватить.

Взяв кусок ткани, я слегка смачиваю его в прохладной воде, заворачиваю хлеб и кладу греться на шесток у огня. А затем, соскребя слой плесени со своего кусочка сыра, я начинаю грызть его и закусывать яблоком, которое периодически хрустит песком на зубах. В это же время принимаюсь готовить завтрак для остальных членов семьи.

Над столом видит сковородка, которую папа подарил маме в день их свадьбы. Только коснувшись ее, я расплываюсь в улыбке. Именно кухня была маминым любимым местом; солнышко разливалось у ее ног, в то время как она замешивала тесто и напевала сладкие песенки.

Пока призраки прошлого висят в воздухе надо мной, я ставлю сковороду греться на тлеющие угли и разбиваю сегодняшние яйца в миску, а затем взбиваю их с тем молоком, что у нас осталось, чтобы было сытнее.

А ведь когда-то – такое ощущение, что уже целую вечность назад, – этот дом часто заливали солнечный свет и тепло, а комнаты всегда были наполнены смехом и любовью.

Я была слишком мала, когда мама сделала последний в своей жизни вдох. Тогда я не могла в полной мере осознать эту утрату. Она заставила меня пообещать, что после ее смерти я никогда не стану черствой и жестокой к этому миру; и я сделала все возможное, чтобы исполнить ее последнее желание.

Но только когда отец познакомил меня с Мерельдой, которая затем стала его женой, я по-настоящему поняла всю сложность предсмертной просьбы мамы. Лишь в тот момент полностью осознала, сколько сил потребуется, чтобы оставаться мягкой и чуткой в мире, одержимом желанием сломить тебя.

Слезы застилают мне глаза, но я беру сковороду и аккуратно выкладываю толстые ломтики бекона по внешнему краю, прежде чем снова поставить ее на горячие угли. Мой хлеб как раз размягчился и нагрелся, поэтому я, не отводя глаз от шкварчащей сковороды, начинаю отламывать от него по маленькому кусочку, раз за разом. Перевернув бекон, немного выжидаю, а затем добавляю яичную смесь в центр сковороды; в этот момент меня здесь нет, мысли снова блуждают.

Иногда я задавалась вопросом, насколько другой была бы жизнь, будь мама жива. А что сейчас? Теперь я считаю неслыханной удачей, если мне удается выкрасть себе хотя бы несколько часов; особенно в те дни, когда отец уезжает по делам – а он, собственно, почти всегда уезжает.

Он клянется, что ни капли не устает от того, что работы стало больше, но я-то вижу, как сильно постарело его лицо. Отец, конечно, никогда в этом не признается, но он из кожи вон лезет, пытаясь обеспечить моей мачехе ту жизнь, к которой она привыкла.

К сожалению, мне приходится нести это бремя вместе с ним, но я все равно никогда не позволю ему узнать, что происходит в доме в его отсутствие.

Как только отец уезжает, Мерельда тут же набрасывается на меня со множеством приказов и поручений, пока сама нянчится с двумя своими драгоценными сыночками.

От одной мысли об Амадее и Киприане у меня скручивает живот и пропадает аппетит, поэтому мне даже тяжело доесть свой завтрак.

К счастью, звук тяжелых шагов по лестнице внезапно возвращает меня из лихорадочного вихря мыслей обратно в реальность. Это отец, его шаги я узнаю всегда и везде.

В последнее время он всегда куда-то торопится, его ноги слишком грузно ступают по деревянным ступеням. Интересно, кого из своих клиентов он посетит следующим и какая именно из его книг в прекрасном переплете попадет в их руки?

Раньше он всегда позволял мне читать их, пока сам кропотливо создавал им новые обложки. Сейчас я с трудом могу вспомнить, когда вообще в последний раз держала в руках книгу.

Встав, я спешу поставить сковороду на стол, чтобы подать ему завтрак. Потянувшись за тарелкой, останавливаюсь на полпути и, затаив дыхание, внимательно прислушиваюсь: последуют ли за шагами отца мягкие шажочки мачехи. Молюсь, что нет.

Но надежды не оправдываются. Конечно же, она всегда идет за ним.

Вздохнув, я быстро выкладываю на тарелку немного бекона и яичницы, прежде чем повернуться к кухонной двери.

– …действительно, Леорик. Ты медлишь каждый раз, когда нужно выходить из дома, и это заставляет задуматься, есть ли тебе вообще дело до нашей семьи. По-настоящему ли ты печешься о нас, – говорит Мерельда, и ее громкий писклявый голос останавливает меня у самой двери.

– Не говори так, дорогая, – отвечает отец голосом низким и тихим, совсем не похожим на ее голос. – Ты же знаешь, что я искренне забочусь о нашей семье. Я всегда делаю все возможное, чтобы обеспечить вас всем необходимым.

– И все же ты опять мешкаешь, – дуется Мерельда. – Ты прекрасно знаешь, что лорд запросит большую скидку, если ты хотя бы опоздаешь с доставкой книги.

Мое сердце замирает.

Он что, уже уезжает? Вернувшись из прошлой поездки, он обещал мне, что побудет дома хотя бы несколько дней.

Поставив тарелку на стол, я спешу выйти попрощаться с отцом и, возможно, положить конец их непонятному разногласию. Я знаю: Мерельда будет не в восторге от того, что я вмешаюсь, но в ее случае абсолютно неважно, довольна она или нет: все равно после отъезда отца будет издеваться надо мной, как только вздумается.

Вытерев руки о подол юбки, я не замечаю, как в очередном потоке мыслей подхожу к двери. В полной прострации я совершенно не замечаю звука приближающихся шагов и осознаю это слишком поздно.

Дверь распахивается, и я натыкаюсь прямо на Амадея. Тихо взвизгнув от удивления, я пячусь назад. Он ловит меня, его рука оказывается на моем предплечье, а на лице появляется ехидная ухмылка.

– Приветик, – говорит он, но в его голубых глазах появляется какая-то дьяволинка; он проводит свободной рукой по своим длинным золотистым волосам, позволяя им на мгновение ниспасть на лицо, а затем откидывает их назад. – Я как раз начал думать, куда это ты подевалась.

Я уже открываю рот, чтобы потребовать немедленно отпустить меня, но тут мое сердце сжимается, ведь слышно, как открывается входная дверь.

Я должна попрощаться с отцом. Это единственная традиция, которую нам удалось сохранить за все эти годы.

Это единственная вещь, которая помогает мне уснуть ночами, когда его здесь нет… это и еще молитвы, которые я посылаю небесам, прося, чтобы они присматривали за ним во время поездок. И чтобы возвращали его ко мне в целости и сохранности.

Я не знаю, сколько отца не будет дома в этот раз, и я бы все отдала, чтобы просто побыть с ним хотя бы мгновение, прежде чем он уедет. Всего несколько секунд – это все, что мне нужно, чтобы продержаться до его возвращения.

– Отпусти меня, – требую я, пытаясь сделать голос жестче, чем он есть на самом деле.

Его ухмылка становится только шире.

– И не подумаю.

Он произносит это, и в его глазах тут же появляется жуткий блеск, от которого у меня внутри все моментально переворачивается. Он крепко сжимает мое запястье, притягивая меня ближе, словно заявляя свои права.

Как будто я когда-нибудь буду ему принадлежать, ну конечно.

Во мне начинает разгораться гнев; я выпрямляюсь во весь рост, каким бы низким он ни был. Но Амадей все еще значительно выше меня, хотя и не настолько, чтобы возвышаться надо мной так, как ему хотелось бы.

Встретившись с ним взглядом, я гневно прищуриваюсь.

– Отпусти, или я закричу, – шепчу я. – Думаешь, они не услышат меня отсюда?

– И что? Можно подумать, они поверят тебе. Твое слово в сравнении с моим – ничто.

Услышав эти слова, я на мгновение теряю дар речи. Ведь это чистая правда. Правда, которая ранит сильнее ножа.

– Мне, по крайней мере, не нужно прятаться за мамкину юбку, чтобы заставить людей поверить мне.

– Я ни за кем не прячусь, – шипит Амадей; с яростным блеском в глазах он поднимает подбородок в попытке казаться еще выше.

Спустя секунду я решаю прикусить язык, осознав, что сейчас сделала себе только хуже.

– Я… я не то имела в виду… – начинаю я, но слова обрываются в тот момент, когда он подносит другую руку к моему горлу. Мои глаза расширяются от удивления, когда он толкает меня назад, все дальше и дальше в кухню, пока я не оказываюсь прижатой к холодной каменной стене со скрученными за спиной руками.

– Похоже, что я сейчас прячусь за чью-то юбку, а, сестренка? – усмехается он, скользя взглядом вниз. – Жаль, что ты не в моем вкусе. А то бы я такое с тобой сделал. Ты бы потом умоляла о продолжении.

Он сжимает мое горло еще сильнее и подается вперед; я издаю вздох и чувствую, как его причинное место касается меня. Мои щеки начинают гореть, а он, ухмыляясь, смотрит на меня сверху вниз. И тут я осознаю, что между нами нет практически никакого расстояния.

– …правда, Мерельда, – вдруг раздается раздраженный голос отца. Наше внимание тут же переключается на дверь, из-за которой доносится его голос. – Хейзел будет переживать, если я не попрощаюсь с ней.

– Чепуха, – говорит Мерельда с холодной насмешкой. – Она уже девочка взрослая. Ты своей чрезмерной любовью ее только избалуешь. Представь, какие у нее потом будут запросы к мужчинам! Пойдем, повозка уже готова. Вот лучше, возьми, это средство сотворит чудо с твоей кожей у глаз, когда предстанешь перед лордом. И поспеши, не заставляй тебя ждать.

– Ну, это займет всего минуту.

Мерельда топает ногой и издает недовольный звук. Я прямо вижу, как она стоит, надув губы и скрестив руки на груди, словно капризный ребенок.

Вот интересно, она знает, что Амадей сейчас здесь, со мной, или же просто хочет, чтобы отец убрался из дома как можно быстрее, чтобы она могла поскорее начать командовать?

– Неужели тебе недостаточно попрощаться со своей женой, Леорик? Разве меня тебе мало?

Голос Мерельды звучит так душно, что я вся съеживаюсь. Амадей, кажется, чувствует мой дискомфорт, ведь его ухмылка становится еще шире, и он еще плотнее прижимает меня к стене.

– Ладно, – вздыхая, произносит отец. – Хейзел! Я уезжаю, если ты меня слышишь, подойди попрощаться.

Я уже собираюсь ответить, но не успеваю: Амадей тут же затыкает мне рот рукой. Его пальцы впиваются в ямочки на моих щеках. Сердце разрывается, ведь отец ждет. Молчание затягивается на несколько секунд, но я не могу ничего сказать из-за этого отморозка рядом. Полная разочарования, я из последних сил пытаюсь сдержаться, чтобы не заплакать.

– Вот видишь, – говорит Мерельда, – девочка уже слишком взрослая для таких глупостей. А теперь давай уже, иди.

Проходит еще секунда, и я слышу, как открывается и затем закрывается тяжелая входная дверь. Отец уезжает, а я даже не попрощалась с ним.

Я извиваюсь, пытаясь выбраться из тисков Амадея, но он лишь издает легкий смешок и наклоняется ко мне – я чувствую на лице его горячее дыхание.

– Знаешь, – шепчет он, проводя большим пальцем по моей нижней губе, – теперь, когда мы, наконец, остались одни, может, ты все же и в моем вкусе.

Не в силах это терпеть, я пользуюсь шансом и кусаю его за руку.

Очень сильно.

– Ах ты сучка, – вскрикивает Амадей, отскакивая, и принимается рассматривать укус на руке. При виде этого мои губы растягиваются в довольной улыбке. Как вдруг раздаются шаги.

Мерельда распахивает дверь. Ее светлые с желтоватым отливом волосы уложены в высокую модную прическу. Она довольно молода и красива, но каждый раз при виде меня ее лицо становится таким перекошенным, что эту красоту и молодость сразу и не заметишь.

Едва взглянув на руку своего сына и красное пятно в форме зубов, Мерельда бросается ко мне через всю кухню. Я открываю рот, чтобы попытаться что-то объяснить, но не успеваю, как она со всего размаху лепит мне пощечину. Удар такой силы, что я падаю на колени. На глаза наворачиваются слезы.

– Как ты смеешь калечить его, ты, неблагодарная маленькая крыса, – выпаливает она. – Похоже, в последнее время я была слишком снисходительна к тебе. Заканчивай с завтраком – и бегом убираться в сарае. Ах да, и не забудь про огород, а то сорняки последние овощи задавят.

Сдерживая слезы, я с трудом сглатываю и киваю в ответ. Чем скорее я приму наказание, тем быстрее смогу уйти. Мерельда прищуривается, и на мгновение, пока мне кажется, что она раскусила мой план, я начинаю нервничать.

Но затем она разворачивается и направляется к кухонной двери.

– И не забудь, сегодня на ужин должно быть подано мясо, – добавляет Мерельда, останавливаясь, чтобы оглянуться на меня, прежде чем окончательно покинуть кухню.

Я морщусь, осознавая, что это значит потерю еще одной курицы, учитывая, что в ближайшее время вылупление новых цыплят явно не предвидится. И все же я, не теряя времени, поднимаюсь с колен, даже не думая о том, чтобы вытереть слезы со щек, и направляюсь к выходу мимо Амадея.

Распахнув заднюю дверь, я врезаюсь прямиком в другого своего сводного брата, Киприана, чуть не сбивая нас обоих. Он ловит меня и при этом сам каким-то чудом остается на ногах. Взглянув на меня, он удивленно моргает.

– Хейзел, что… – невнятно произносит он, хмуря брови и переводя взгляд поверх меня на Амадея.

Я отстраняюсь прежде, чем он успевает закончить вопрос, обхожу его и спешу обратно в сад.

Ноги, не теряя ни секунды, несут меня по каменистой тропинке, а затем вниз по травянистому холму прямо к деревянному забору, отчаянно нуждающемуся в ремонте. Карета уже проехала, но, возможно, еще не слишком поздно.

Перепрыгнув через сломанные перекладины забора, я мчусь по траве к большому старому дереву, с которого открывается вид на небольшую долину и проселочную дорогу, ведущую прочь от нашего дома.

Я быстро расправляюсь с низко свисающими ветвями и тут же принимаюсь вглядываться в дорогу у подножия холма.

Именно на это место я всегда прихожу, чтобы помахать на прощание отцу, но сейчас здесь уже некому махать. Нет отца, не виднеется его повозка.

Лишь облако пыли, которое уже начало оседать обратно на дорогу.

Глава 2

Хейзел

Вернувшись обратно к поломанному забору, я вздыхаю и прислоняюсь к нему. Глядя на деревья и дорогу позади, снова утопаю в потоке блуждающих мыслей, наполненных беспокойством об отце и его путешествии.

Все, что мне остается, – это лишь думать о том, как бы я хотела снова поехать с ним в путешествие, прямо как раньше. Вместе мы блуждали по наезженным дорогам, смеялись и делились историями, посещая маленькие деревушки и шумные городки, где люди всегда охотно хотели закупиться у него.

Прошло так много времени с тех пор, как я в последний раз ездила с ним куда-то. С тех пор, как мы вообще были одни в последний раз.

Все еще глядя вдаль, я внезапно осознаю, что рядом кто-то есть. Напрягшись, я медленно оглядываюсь через плечо. Вижу Киприана прямо в нескольких шагах от меня.

Я морщу нос, когда он подходит ближе: от него несет алкоголем. Темно-рыжие, практически медные волосы лихо обрамляют его лицо, на лбу выступают капельки пота и скатываются прямо на брови и веки. Он пристально смотрит на меня. Опустив взгляд, я хмурюсь, глядя на его окровавленные и расцарапанные костяшки пальцев.

Ни капли не сомневаюсь в том, что он провел всю ночь в деревенской таверне, дрался и просто пропивал время впустую.

– Ты в порядке? – спрашивает он тихо.

Я поднимаю глаза и встречаюсь с ним взглядом: солнечный свет искрится в глубине его зеленых зрачков, словно в двух чистых изумрудах. Каким-то волшебным образом темные круги под его глазами лишь усиливают их цвет. Несмотря на его потрепанный вид, даже я должна признать: какое-то очарование все-таки присутствует в кривой ухмылке, которой он меня одарил.

Возможно, это потому, что я знаю, что за этими печальными глазами скрывается нечто большее, чем он когда-либо кому-то показывал.

Я вздыхаю, наблюдая, как он отклоняется назад и прислоняется к забору. Долгое время мы просто молчим, хотя я чувствую на себе его взгляд; он смотрит на меня так же, как я смотрела на пустую проселочную дорогу позади в поисках кареты.

– Эй, так что там произошло? – спрашивает он, указывая кивком головы в сторону дома.

Я пожимаю плечами. По правде говоря, не знаю, что ему сказать. Его вопросы слишком просты для тех ответов, которые я должна была бы дать.

По мере того, как между нами тянутся минуты молчания, я чувствую, как в нем растет нетерпение. Киприан дергает плечами, двигает шеей; этими действиями он создает еще большую нагрузку для бедного, и без того еле дышащего забора, так что некоторые из досок начинают ужасно скрипеть, и скрип этот звучит словно мольба о пощаде.

– Ну же, ты можешь рассказать мне, – настаивает Киприан, подталкивая меня локтем в попытке заставить посмотреть на него.

Во мне вспыхивает раздражение. Я уже поворачиваюсь к нему, готовая дать хорошего нагоняя.

Но снова встречаюсь с ним взглядом.

И все резкие слова тут же замирают на языке. Ведь я, клянусь, вижу в его глазах неподдельное беспокойство и заботу. На мгновение он кажется практически трезвым, когда вот так искренне смотрит на меня сверху вниз в ожидании ответа.

Закусив губу, я внезапно осознаю, что нахожусь на грани того, чтобы сказать ему всю правду. Вдохнуть жизнь в те слова, которые давным-давно похоронила глубоко внутри.

Мы с Киприаном никогда не были близки; он всегда сторонился людей и предпочитал держать все в себе, поэтому я не понимаю, почему сейчас испытываю дикое желание выложить все начистоту. Рассказать, как ничтожно я стала себя ощущать с тех пор, как в моей жизни появились его мать и брат.

О том, как же тяжело было с годами не возненавидеть их, и вообще всех и вся в этом мире. О том, как все пошло наперекосяк в моей жизни с тех пор, как они вошли в нее и начали все менять.

Сначала мне пришлось навсегда попрощаться с конюхом, моим единственным другом детства, и его матерью, которая стала нашей кухаркой и экономкой после смерти мамы. Затем меня переселили в самую крошечную комнату в задней части дома. В ту, что с разбитым окном, через которое зимой проникает холод, а в остальные времена года залетают насекомые.

Следующим пунктом последовали хлопоты по дому. Вставать до рассвета, чтобы заняться делами, которые, по мнению Мерельды, не могли выполнить ее собственные сыновья, ведь эти занятия казались ей либо слишком низкими, либо слишком женскими для ее «настоящих мужчин».

И это была только половина всех проблем и несчастий. Но я бы и все остальное перенесла с улыбкой на лице, лишь бы отец был счастлив. Только затем она и его у меня забрала… и запретила когда-либо путешествовать с ним снова.

Отец пытался спорить и бороться с ней на этот счет, но она, стиснув зубы, стояла на своем, утверждая, что присутствие с ним молодой девушки навлечет скандал и может разрушить ее репутацию, не говоря уже о репутации отца.

В итоге не было никакого другого варианта, как просто уступить; поэтому мне пришлось остаться здесь под ее пристальным надзором. И вот я оказалась абсолютно одна-одинешенька наедине с жестокой мачехой и ее жуткими сыночками, которые будут лишь мучать меня, если вообще хоть вспомнят о моем существовании.

Постепенно поездки отца становились все более и более продолжительными: он был вынужден путешествовать в далекие города и страны, чтобы удовлетворять немалые запросы Мерельды.

Сейчас, когда его не бывает дома, большинство недель пролетают незаметно. Мои дни проходят в тоске по нему, пока я занимаюсь бесконечными домашними делами, которые Мерельда без труда для меня придумывает.

Из-за этой неожиданной поездки я начинаю переживать, что он не успеет вернуться до моего дня рождения. Хотя, конечно, по мнению Мерельды, я веду себя абсолютно по-детски. Мачеха не упускает возможности напомнить мне, что будет гораздо лучше, если он останется там и будет зарабатывать деньги для семьи, чем если он притащится обратно домой лишь для того, чтобы всего-то отпраздновать мой день рождения.

Но я знаю, что без него про этот день никто и не вспомнит.

Возможно, я эгоистка, но я так хочу вернуться в то время, когда в нашей жизни еще не было Мерельды. Снова перенестись в те дни, когда мы были лишь вдвоем.

Если бы я знала тогда, насколько драгоценны были эти мгновения, я бы крепко-крепко держалась за них и боролась изо всех сил, чтобы не дать им ускользнуть прямо из моих рук. Сейчас все, чего я хочу, – это лишь еще один день, проведенный с отцом, с тем папой, каким он когда-то был.

Одинокая слезинка скатывается по щеке, возвращая меня в реальность. До этого момента я не осознавала, насколько сильна тоска в моем сердце.

Перевожу взгляд на Киприана, который все еще наблюдает за мной. На мгновение в его глазах будто появляется странное осознание.

Запах перегара, который стал мне слишком хорошо знаком, усиливается, когда Киприан поворачивается и протягивает ко мне руку. Я невольно вздрагиваю, но тут же замечаю, что в его выражении читается боль от моей реакции.

Его рука застывает в нескольких сантиметрах от моего лица, будто он резко понял, что только что собирался сделать.

– Хейзел, – говорит он, и грубый голос абсолютно не сочетается с мягкостью его взгляда.

– Ну разве это не мило.

Киприан резко опускает руку, но, боюсь, уже слишком поздно. Глядя на него, я вижу, как в поле моего зрения появляется Амадей. Он ухмыляется, переводя взгляд с меня на своего младшего брата.

Он подходит и похлопывает Киприана по плечу. Спустя секунду я понимаю, что произошло. Он неправильно истолковал ситуацию, думая, что горечь на моем лице – это дело рук Киприана, что это он довел меня до слез.

– Как тебе это удалось? – спрашивает Амадей, не отрывая от меня взгляда. – Хотя я подозреваю, это было нетрудно сделать. Такое ощущение, что она вечно на грани того, чтобы расплакаться. Может, тебе стоит попробовать иногда улыбаться. Тебе не кажется, брат, что она была бы гораздо симпатичнее, если бы улыбалась нам?

– У меня нет ни единого повода для улыбки, когда ты рядом.

В его глазах вспыхивает ярость. Я практически выплевываю эти слова, полные гнева и отвращения, в ответ на его дурацкое предложение об улыбке. Как будто не из-за него и его семейки я уже начинаю забывать, что значит улыбаться.

Я наблюдаю, как он все сильнее и сильнее сжимает плечо Киприана, так что костяшки его пальцев начинают белеть, и гадаю, какое наказание для меня он придумывает в своей голове.

– Мама была права насчет тебя, – усмехается Амадей. – Ты действительно просто неблагодарная сучка. Кто-то действительно должен преподать тебе урок, чтобы ты навсегда запомнила, где твое место.

– Если и так, то я бы предпочла, чтобы этот, как ты выразился, урок преподал мне тот, кто знает свое место, а не думает, что он пуп Земли, хотя на самом деле он нуль без палочки.

В мгновение ока Амадей бросается ко мне мимо брата – и так резко, что Киприан в его нетрезвом состоянии не удерживается на ногах и заваливается прямиком на землю. Я выпрямляюсь, отказываясь поддаваться страху, и поднимаю глаза, чтобы встретиться с яростным взглядом Амадея.

Он толкает меня к забору, ухмыляясь, когда острые углы перекладин ударяют мне прямо в поясницу, заставляя меня непроизвольно взвизгнуть от боли.

– Осторожнее, девочка, – предупреждает Амадей, подходя ближе. – Твоего отца здесь нет, некому тебя спасать. Наверное, пришло наконец время показать тебе единственное, на что ты можешь сгодиться.

Амадей подходит и запускает пальцы прямо в мое декольте, прижимаясь ко мне всем телом. Я замираю, когда он принимается развязывать мой корсет, в то время как его другая рука скользит к юбке. Он поднимает ее и просовывает колено прямо между моих ног. В голове проносится миллион мыслей, но мое тело остается недвижимо; я в таком шоке, что и шелохнуться не смею.

Он получит то, что хочет, и я слишком напугана, чтобы остановить его.

Но так же внезапно, как началось, все и прекращается, когда большая рука оттаскивает Амадея от меня.

– Ну же, Дей, – говорит Киприан, и его слова звучат еще более невнятно, чем всего несколько минут назад. – Где завтрак? Я хочу есть и, возможно, выпить. Да, очень хочу выпить. Вина, еще вина!

Амадей пристально смотрит на него какое-то время, а затем снова оглядывается на меня, при этом как-то неловко переминаясь с ноги на ногу; лишь в этот момент я понимаю, что он держит в руке свой член… ну, или по крайней мере ту его малую часть, которую мне видно, хотя, возможно, он такой крошечный и есть.

– Разве тебе не много на сегодня, брат? – шипит он.

Киприан фыркает в ответ.

– Что значит много? Вина много не бывает, – отвечает он. – Кроме того, разве это не ее работа – следить, чтобы мы всегда были сыты? Чем дольше мы здесь торчим, тем дольше придется ждать, чтобы наконец поесть.

Я практически уверена, что Амадей так легко не отстанет от меня, но он вдруг сменяет гнев на милость. Словно по команде, черты его лица расслабляются, и он снова надевает на лицо маску скуки. Фыркнув в ответ, он принимается запихивать свое достоинство обратно в штаны. Я стараюсь лишний раз не вздохнуть и не сделать ничего, что могло бы снова привлечь нежелательное внимание Амадея ко мне.

Проведя рукой по своим длинным светлым волосам, он поправляет одежду, прежде чем повернуться ко мне спиной. Обняв Киприана за плечи, он направляется к дому, таща за собой брата, не сказав ни единого слова и ни разу не взглянув в мою сторону.

Только Киприан оглядывается, и наши взгляды встречаются на долю секунды. Он странно смотрит на меня, как-то душевно и по-доброму; к такому его взгляду я абсолютно не привыкла.

Меня съедает тревожный интерес. Неужели он только сейчас понял, что я женщина и что его брат не терял времени зря и осознал это с момента нашей первой встречи? Он спас меня от Амадея, потому что ему правда не все равно и он действительно заботится обо мне, или он сделал это просто потому, что не мог стоять и наблюдать за всем со стороны?

Как только они скрываются из виду, я отстраняюсь, наконец, от забора и, зашипев от боли, смотрю на ладонь.

Из нее торчит деревянная заноза, и на этом месте уже проступила капелька крови. Все еще дрожа от страха после пережитого, я вытаскиваю занозу из руки, а затем потираю ноющую от боли поясницу.

К сожалению, на счет одного-то Киприан был прав. Мне лучше и правда поторопиться вернуться и закончить завтрак, пока у меня не прибавилось еще больше синяков и ссадин на теле. Тем не менее я останавливаюсь всего на мгновение, чтобы оглянуться и снова посмотреть на дорогу.

Отец уехал давным-давно, но я все еще надеюсь, что мне дадут какой-нибудь знак свыше; так я пойму, что с ним все будет в порядке… Что он вернется вовремя.

Но, видимо, зря я таю какие-то надежды. Никаких знаков я не вижу, вместо этого я лишь снова остаюсь одна – наедине с пустой дорогой. Тяжело вздохнув, я направляюсь к дому.

Пора бы уже давно понять: надеяться на то, что небеса услышат мои мольбы, абсолютно бессмысленно.

Глава 3

Хейзел

Дни тянутся бесконечной чередой, пока я жду возвращения отца.

Синяки на моей спине от ударов розгами, которые я получила в первую ночь после его отъезда, еще не зажили до конца. Мачеха всегда умела делать так ловко, чтобы следы наказаний никогда нельзя было увидеть так просто.

Я морщусь от боли, пока несу воду из колодца у подножия холма, чтобы наполнить ванну для Мерельды. Просто еще одно задание из ее, кажется, абсолютно бесконечного списка поручений, который она выдумала, чтобы я ни на минуту не могла присесть в течение дня. И не дай бог мне все же потратить эту минуту на то, чтобы хоть немного перевести дыхание. Она тут же принимается ходить за мной по пятам, причитая про мою лень и давая еще множество поручений, которые я должна закончить, прежде чем пойти спать.

После инцидента на кухне Мерельда, похоже, стала одержима идеей сделать мою жизнь сущим адом. Чтобы я чувствовала себя настолько жалко и никчемно, насколько это возможно. И у меня нет другого выбора, кроме как молча заниматься домашними делами, молясь о скорейшем возвращении отца… или о чем-нибудь еще – о чем угодно, лишь бы отвлечься от ее нотаций.

Изнеможенная, я еле-еле доползаю до кровати. И с каждым днем это происходит все позже и позже. И дело не только в работе по дому, но и в том, что Амадей своими действиями ясно дал мне понять: он не намерен оставить меня в покое. Он намеревается и дальше поджидать меня и нагло домогаться.

Но я не допущу этого, как бы ни уставала.

Избегание его стало стабильной рутиной моего дня, и я часто ловлю себя на мысли, что теперь нервничаю каждый раз, выглядывая, как мышь, из-за углов и прячась в тени в том самом доме, который когда-то был моим надежным убежищем. К счастью, самодельный запор, который мне удалось приделать на дверь в своей комнате, обеспечивает какую-то безопасность хотя бы ночью.

Просыпаясь утром и думая о предстоящем дне, я чувствую неимоверную тяжесть в веках. С каждым разом становится все труднее и труднее вытаскивать себя из постели.

Занимаясь своими утренними обязанностями, я делаю все возможное, чтобы слиться со стенами дома. Как бы было хорошо, если бы все забыли о моем существовании! Но это кажется последним, что может произойти с Мерельдой и Амадеем.

Киприан же, напротив, похоже, наслаждается тем, что все внимание сконцентрировано на мне, в то время как он может делать, что хочет. Последний раз я видела его мельком в то утро, когда уехал отец; он позавтракал и ушел. Прошло уже несколько дней с тех пор, как он возвращался домой, и это удручает Мерельду. Я уже привыкла, что ее колкие и грубые замечания обычно обращены исключительно ко мне, но сейчас, когда она суетливо расхаживает по комнате, переживая за младшего сына, недовольные слова направлены не на меня, а на него.

Только когда размеренный стук ее каблучков по деревянному полу прекращается, я отрываюсь от своих мыслей. Внезапная тишина начинает давить на уши.

– Киприан, дорогой, это ты? – восклицает Мерельда, теребя кольцо на руке и вглядываясь в парадный вход.

Мне становится не по себе; я медленно поднимаюсь с пола, который последние несколько часов драила не покладая рук. Наступает долгая пауза, прежде чем в поле моего зрения появляется Киприан, выглядящий гораздо потрепаннее, чем обычно.

Он мельком смотрит на меня, а затем мгновенно отводит взгляд. С того утра он делает так каждый раз, когда возвращается домой.

Собрав щетки и тряпки, я бесшумно пробираюсь через всю комнату, стремясь как можно быстрее оставить их наедине.

Клянусь, я чувствую на себе его взгляд, даже когда сама продолжаю смотреть в пол.

– Где, черт возьми, ты был? – сухо спрашивает Мерельда.

Я останавливаюсь в том месте, где уже не попадаю в поле зрения Мерельды, и жду, пока Киприан ответит. Осмелившись посмотреть на него, я замечаю, что он наблюдает за мной, даже не удостоив взглядом свою мать.

Сердце начинает колотиться как сумасшедшее, и я снова быстро опускаю глаза в пол.

– Киприан, ответь мне немедленно!

И снова он ничего не говорит, просто разворачивается и исчезает в коридоре. Мерельда спешит к двери, успевая лишь кинуть взгляд ему вслед.

Я вижу, как она закусывает нижнюю губу. В следующую же секунду мы обе вздрагиваем от хлопка двери его спальни. Предельно ясно, где Киприан был и где скоро снова окажется.

Он переоденется, оставив порванную и окровавленную одежду на кровати, – и снова исчезнет. Если ей повезет, он может заглянуть ненадолго на кухню, чтобы перекусить чем-нибудь, но это очень маловероятно.

– Ох уж этот мальчишка, – бормочет Мерельда себе под нос, потом замечает меня. Она недовольно прищуривается и вдруг рявкает: – Эй ты, девица! Бегом займись его одеждой. Чтобы к утру уже была постирана и заштопана. И поесть ему что-нибудь принеси, да побыстрее.

Проглотив любой ответ, который можно было дать на этот приказ, я просто киваю головой.

– И не расслабляйся, полы все еще тебя ждут. Спать не ляжешь, пока не будут сиять чистотой. Еще в курятнике надо убраться, и в кладовой: там, похоже, завелись муравьи. О, а на ужин я хочу пирог с курицей.

Услышав это, я прикусываю язык. Если я сейчас ей скажу, что у нас осталось всего несколько кур, это точно приведет ее в ярость. Она наблюдает за мной еще секунду, а затем удаляется в комнату дальше по коридору, наконец-то оставляя меня наедине с делами.

Я прислушиваюсь в ожидании звука закрывающегося дверного замка и, когда он наконец раздается, расплываюсь в легкой улыбке. Этот звук значит только одно: она пробудет там несколько часов, а может быть, и весь день.

Такие дни мне нравятся больше всего. Амадей пропадает из дома, Мерельда хоть на мгновение перестает следить за каждым моим шагом, а я наконец остаюсь одна и спокойно работаю.

Разложив чистящие средства на кухне и помыв руки, я накладываю в небольшую тарелку остатки ужина и наливаю стакан воды. Приготовив все, я со страхом задумываюсь о следующей части задания Мерельды.

Не буду отдавать это прямо в руки Киприану, а просто оставлю за дверью, точно.

Удовлетворенная своим планом, я тихо поднимаюсь наверх.

Останавливаясь у двери Киприана, я нахмуриваюсь, так как слышу странный звук изнутри.

Я уже открываю рот, чтобы сказать что-нибудь, но передумываю и вместо этого наклоняюсь поставить тарелку с едой на пол.

Но не успеваю я это сделать, как дверь распахивается.

– Хейзел! – резким шепотом восклицает Киприан. – Входи.

Я колеблюсь, все еще стоя в полусогнутом состоянии и пытаясь придумать причину для отказа. Выпрямляясь, я собираюсь что-нибудь сказать, но останавливаюсь, как только мой взгляд падает на его обнаженную грудь.

– Что случилось? – ахая, спрашиваю я.

– Не здесь, пожалуйста, – отвечает он; его глаза устремляются в сторону лестницы, а затем он отступает назад, хватает меня за руку и затаскивает в комнату, быстро закрывая за собой дверь.

– Кто это сделал?

Он издает резкий смешок, который тут же переходит в кашель.

– Я сделал это, – отвечает он, как только перестает кашлять; протиснувшись мимо меня, он распахивает шкаф и вытаскивает чистую рубашку.

Я не могу оторвать взгляд от кровоподтеков и громадных синяков, которые покрывают весь его торс. Если бы я плохо его знала, то, клянусь, подумала бы, что на днях его избили до полусмерти.

– Скажи мне честно. Что случилось?

Киприан вздыхает; на секунду он, кажется, напрягается и расправляет плечи, но затем просто опускает голову, словно в знак поражения, и медленно поворачивается посмотреть на меня. Наши взгляды встречаются, и на мгновение я вижу в его глазах такой же бездонный океан печали, в каком так долго утопаю сама.

– Я ввязался в драку, вот и все. Ничего нового.

– Но кто мог сделать с тобой такое?

– Послушай, я не лгал, когда сказал, что сделал это сам, – отвечает Киприан. – Я сам затеял драку. Я хотел подраться. Я хотел ощутить боль.

Я моргаю, глядя на него. Конечно, в том, что он ввязывается в драки, нет ничего нового, но я никогда не видела его таким.

Насколько я знаю, Киприан не проигрывает в драках.

– Почему?

Он отводит взгляд и разворачивается обратно к шкафу.

– Потому что, – начинает он, – потому что я заслуживаю этого. Я заслуживаю почувствовать то, через что моя семья заставила тебя пройти. То, от чего мне не хватило мужества защитить тебя.

Я с трудом верю своим ушам. Он хватает чистую пару брюк и бросает на кровать, начинает натягивать на себя новую рубашку.

– Подожди, – говорю я, и он замирает. – Ты запачкаешь ее еще до того, как успеешь ее застегнуть.

Киприан слегка склоняет голову набок, нахмуривает брови, поднимает глаза на меня, и мы встречаемся взглядами. Я моментально отвожу взор в сторону и поворачиваюсь, чтобы поставить тарелку.

Подойдя к нему, я достаю из кармана фартука чистый кусочек ткани, окунаю в кружку с водой и начинаю осторожно прикладывать к порезам на его груди. Он не издает ни звука, пока я это делаю. Лишь легкое раздувание ноздрей показывает, что я причиняю ему какой-то дискомфорт.

Киприан ничего не говорит, предпочитая вместо этого молча наблюдать, как я осторожно смываю следы крови с его торса.

– Ну вот, так лучше, – говорю я, отступая назад, чтобы еще разок взглянуть на него. На его коже, конечно, просто громадное количество синяков и порезов, но по крайней мере на них теперь нет крови.

Скользя по нему глазами сверху вниз, я не могу не восхищаться красотой его фигуры. Он не так уж отличается от статуй, которые я видела в больших городах. Он выше Амадея, его тело хорошо сложено и заточено для борьбы.

Только когда я опускаю глаза еще ниже, очерчивая взглядом четкие линии его пресса, я моментально отвожу взор. Щеки начинают гореть огнем, когда я осознаю, что только что делала.

– Спасибо, – говорит Киприан, подходя ближе и протягивая руку, чтобы нежно приподнять мой подбородок одним пальцем. Я долго и пристально смотрю ему в глаза, а затем отстраняюсь.

– Я… Это ничего не значило.

– Хейзел…

Не дожидаясь продолжения его фразы, я выбегаю из комнаты; стыд и жар окрашивают мое лицо в алый цвет.

* * *

Я заканчиваю остальные дела по хозяйству, небрежно пренебрегая тщательностью, и осмеливаюсь снова приблизиться к дому только тогда, когда слышу крик Мерельды.

Прячась за деревом, наблюдаю, как Киприан выходит из парадной двери, выдергивая руку из хватки матери, которая отчаянно пытается помешать ему уйти.

– Киприан, вернись сюда сию же минуту! Имей в виду, если твой отец узнает об этом…

– Мой отец? – спрашивает Киприан, едко посмеиваясь, и поворачивается к ней. – Мой отец умер, или ты уже забыла об этом?

Мерельда какое-то время сохраняет молчание, а затем делает грозный шаг в сторону сына.

– Ты не смеешь так со мной разговаривать… – шипит она. – Я твоя мать, нравится тебе это или нет. Ты никогда не поймешь, через что мне пришлось пройти, чтобы ты…

– Да, тут ты права, – обрывает ее Киприан, с отвращением качая головой. – Я никогда не пойму.

С этими словами он разворачивается и стремительно удаляется прочь, а Мерельда лишь тщетно что-то кричит ему вслед.

Когда становится ясно, что он не вернется, она внезапно успокаивается. Выражение ее лица становится холодным и безжизненным. Заправив обратно несколько выбившихся прядей волос, она разворачивается и направляется в дом.

Дверь захлопывается, и я вздыхаю с облегчением. Однако мое облегчение длится очень недолго: спустившись в курятник, я тут же вспоминаю, что она заказала на ужин. Из всех дел, которыми мне приходится заниматься, разделка мяса – единственная задача, которая не становится с каждым разом для меня проще.

Я понимаю, что это жизненная необходимость, но с тех пор, как мне пришлось начать разделывать кур, это понимание стало даваться мне еще труднее. Их выращивали ради яиц, и я всегда считала их своими друзьями, а друзей нельзя есть.

Вытащив из кармана фартука горсть крошек и остатки фруктов, которые я собрала, пока избавлялась от муравьев в кладовке, я разбрасываю их по земле. Я концентрирую все свое внимание лишь на одном кусочке яблока, лежащем посередине.

Именно так я выбираю, какую курицу мне придется казнить, чтобы накормить сводных братьев и мачеху; пусть судьбу одной из птиц решит этот кусочек яблока.

Куры кудахчут, словно выражая благодарность за принесенное угощение; пока они не съедают все до последнего кусочка, я лишь наблюдаю за ними со слезами, а затем загоняю их в курятник на ночь.

Слезы застилают мне глаза, когда я опускаюсь на колени перед курицей, которая съела тот самый кусочек яблока.

– Мне… мне так жаль, – задыхаясь от плача, говорю я, затем нежно протягиваю ладонь, чтобы погладить ее, и усаживаю на сгиб своей руки. – Мне очень, очень жаль, Флоренс.

Выйдя из курятника, я медленно возвращаюсь к дому, все еще продолжая гладить Флоренс и нашептывая ей приятные слова о наших общих воспоминаниях. Сердце разрывается в груди на тысячи маленьких кусочков, но я стараюсь не показывать этого, а, наоборот, рассказать ей, почему я ее так люблю.

Войдя на кухню, я усаживаю Флоренс на деревянную подставку.

– Держи, моя милая, – говорю я и подаю ей несколько ягод ежевики, которые сорвала до этого; я кладу их перед ней так, чтобы все время, пока она ест, она была ко мне спиной.

Флоренс с аппетитом клюет эти ягоды, а я поворачиваюсь взять в руки заточенный нож. Собравшись с духом, я дожидаюсь, когда она почти закончит свою трапезу, а затем быстро и резко обрываю ее жизнь.

Я даже не успеваю положить нож, как вдруг дверь на кухню распахивается и влетает Мерельда.

– Ужин отменяется, – говорит она. – У меня болит голова, так что я пойду отдыхать в свою комнату. Амадей вернется поздно, а Киприан вообще бог его знает когда вернется.

– Но я уже зарезала одну из кур, – заикаясь, произношу я.

Мерельда бросает на меня взгляд, полный отвращения.

– И что? На кой черт она мне теперь сдалась?

С этими словами она разворачивается и выходит из кухни, захлопнув за собой дверь.

Я чувствую себя так, словно из легких выкачали весь воздух; едва не рухнув на пол, опираюсь руками о стол и, больше не в силах сдержаться, даю волю эмоциям.

Из глаз градом льются слезы, а сердце рвется на части. Моя дорогая Флоренс… Теперь тебя больше нет рядом…

Когда я наконец прихожу в себя, я выпрямляюсь, вытираю слезы и принимаюсь за работу, чтобы доказать, что жизнь Флоренс была отнята не напрасно. Может, они и не хотят ужинать, но это не значит, что я позволю просто так ее выкинуть.

Что посеешь, то и пожнешь, и плевать, хотят они это есть или нет.

Глава 4

Хейзел

Этот тоскливый день наконец подходит к концу, и я выхожу из кухни через заднюю дверь; еда на завтра приготовлена. Поскольку Мерельда и ее сыновья отсутствуют в этот вечер, я хочу, насколько возможно, использовать это ничтожное количество свободного времени на себя.

Я шагаю по узкой тропинке; несмотря на прохладу дня, сквозь кроны деревьев пробиваются золотые лучики теплого вечернего солнышка. Добравшись до небольшой поляны, я улыбаюсь, глядя на отцовскую мастерскую.

Нашу мастерскую.

Она стоит пустая, ставни закрыты, а камин уже давным-давно остыл. Я даже не помню, когда была здесь в последний раз, хотя я невероятно тоскую по этому месту.

Оно единственное, куда мои новые родственники никогда не совались.

Но это и к лучшему. Вот бы они в том же духе продолжали это не делать.

Ведь, наверное, только здесь я смогу ощутить себя в безопасности, хотя бы на те несколько часов, которые у меня внезапно появились. Оглядевшись по сторонам, я опускаюсь на колени, сдвигаю с места камень, лежащий рядом, и достаю из-под него маленький золотой ключик.

Быстро вернув камень на место, спешу отпереть дверь; распахнув ее настежь, я не могу сдержать улыбку. Несмотря на темноту, я различаю пузырьки с чернилами и ощущаю запах пергамента и дерева, а также стойкий аромат дыма, масла и скипидара.

С трудом сумев зажечь несколько фонарей, я наконец закрываю дверь и глубоко вздыхаю.

Даю себе минутку, чтобы осмотреть комнату теперь, когда в ней стало гораздо светлее. Все вокруг в невероятном хаосе; безумно красивые краски и масла, привезенные из далеких городов, кисти и перья, хранящиеся в маленьких баночках – все просто валяется как попало. Повсюду разбросаны огарки свечей, капли свечного воска застыли на краях мольбертов и полках.

Но, кажется, впервые за целую вечность я чувствую себя где-то как дома.

Взгляд падает на чистый холст, уже установленный на одном из мольбертов отца. Руки так и рвутся к нему, я начинаю суетиться и дергать юбку, поэтому, дабы не порвать ее, решаю сложить ладони вместе.

У меня нет времени. Будет глупо пробовать.

Тем не менее у меня не получается полностью отговорить себя от этого дела, потому что холст будто сам меня зовет.

Как же все-таки легко огонь может вдохнуть жизнь во что угодно; в его мягком оранжевом свечении мастерская играет совершенно новыми красками. Я знаю, что это не самое лучшее освещение для рисования, но ничего, сойдет и так.

Распахнув ближайшее окно, я вздрагиваю, когда холодный порыв ветра врывается внутрь, поднимая в воздух лежащие рядом бумаги, а затем вдруг стихает. С заходом солнца лес снаружи потемнел, и на мгновение, клянусь, мне даже кажется, что тени, отбрасываемые деревьями, ожили и зажили своей собственной жизнью.

Покачав головой, я прогоняю эту глупую мысль и возвращаюсь, чтобы подготовить палитру. К счастью, отец уже приготовил и сохранил большую часть нужных мне цветов в аккуратных, тщательно подписанных мешочках, сделанных из животных органов. Хотя, как я понимаю, сам факт того, что они лежат здесь нетронутыми, означает, что у него не было возможности прийти сюда и воспользоваться ими.

Проткнув несколько мешочков костяной булавкой, я выдавливаю на палитру те цвета масляных красок, которые мне нужны. Позже мне нужно будет смешать еще несколько других, но пока хватит и этих.

Вернувшись к мольберту, я откладываю палитру и открываю маленькую баночку с льняным маслом и еще одну со скипидаром.

Глядя на чистый холст передо мной, я вспоминаю те дни, которые когда-то проводила здесь. Дни рядом с отцом, когда он учил меня читать, писать и, наконец, творить. Со временем мои навыки становились все лучше, поэтому периодически он даже разрешал помогать ему с некоторыми заказами.

Взяв в руки кисть, я делаю глубокий вдох, затем медленно выдыхаю. Признаюсь честно, сейчас я чувствую настоящую гармонию и удовлетворение в первый раз за последние несколько дней.

Куда там – впервые за несколько лет, наверное.

Выбросив из головы все заботы и неурядицы своей жизни, я полностью очищаю разум, а затем беру кисть и подношу ее к холсту. Спустя мгновение все вокруг меня исчезает, а я начинаю погружаться в волшебный мир своего искусства.

В прошлом, если бы я оказалась в этом месте, имея в запасе несколько свободных часов, то я бы определенно потратила их на иллюстрирование одного из увесистых книжных томов. Сегодня я никуда не тороплюсь. Аккуратно макаю кисть в нежные масляные краски и плавными мазками постепенно вывожу изображение на холсте.

С каждым взмахом кисти странный лес приобретает четкие очертания, а маленький домик, спрятанный среди этих темных деревьев, становится все светлее и теплее, ведь в его окнах начинает виднеться мерцающее пламя свечей. И несмотря на всю темноту, которая окружает этот домик, он кажется невероятно уютным местом.

Я полностью погружаюсь в процесс искусства. Все мое тело движется в одном ритме с кистью и холстом. И это такое невероятное чувство, что я, сама того не осознавая, начинаю улыбаться во все зубы.

Но в какой-то миг у меня вдруг появляется ощущение, что рядом кто-то еще.

Обернувшись, я испуганно вскрикиваю, обнаружив Киприана, стоящего в дверном проеме.

– Как долго ты тут стоишь? – спрашиваю я.

– Давненько. Но не обращай на меня внимания и продолжай.

Я колеблюсь, прежде чем нанести несколько неуверенных мазков на холст. Вновь оглянувшись на Киприана, я замечаю, что, когда он встречается со мной глазами, его взгляд становится все мягче и мягче. И он одаривает меня легкой улыбкой, которая только еще больше выводит меня из себя.

Он что, неправильно меня понял и надумал себе что-то из-за того случая ранее?

Как он вообще здесь оказался? Ключи от этой мастерской есть только у нас с отцом, даже у Мерельды их нет.

Поэтому как же так вышло, что он оказался здесь?

С запозданием я осознаю, что в диком стремлении снова заняться живописью я просто-напросто забыла запереть дверь. Должно быть, он увидел свет из открытого окна и…

– Почему ты здесь? – внезапно выпаливаю я, испытывая облегчение от того, что мой голос звучит достаточно холодно, чтобы застать Киприана врасплох.

Он смотрит на меня и молчит. И несмотря на то, что я смотрю на него в ответ, при этом недовольно щурясь, он вдруг подается вперед и делает шаг внутрь.

Мое сердце бешено колотится, когда он начинает проходиться взглядом по комнате, принимая во внимание все детали, прежде чем, наконец, остановиться на моей работе. У меня сразу появляется дикое желание заслонить от него свой холст, когда он наклоняет голову набок, чтобы получше рассмотреть его.

И все же я этого не делаю.

Он проходит дальше в комнату, подходит ко мне и встает прямо за моей спиной, продолжая спокойно рассматривать картину.

– Она еще не закончена…

– Это потрясающе.

Я удивленно моргаю. Не знаю, как воспринимать эти его слова, не говоря уж о том, верить им или нет. Его голос звучит так мягко и по-доброму, но я все равно не могу избавиться от чувства, что доверять ему опасно. Тем более после всего, через что заставила меня пройти его семья.

И даже те его слова, сказанные ранее, не меняют моего мнения.

Может, это какой-то специальный трюк? Чтобы усыпить мою бдительность?

Я настороженно наблюдаю за ним, когда он наклоняется надо мной, чтобы рассмотреть картину поближе; ощущая тепло его тела так близко ко мне, я начинаю неловко переминаться с ноги на ногу. Такое внезапное изменение в наших отношениях, мягко говоря, выбивает из колеи.

По сравнению с его обычной отстраненностью или откровенной жестокостью его брата, такое поведение непривычно как минимум, и поэтому настораживает. Я с опаской слежу за ним, когда он протягивает руки к моей работе и подносит ее поближе к свету, стараясь не касаться невысохших красок, дабы ничего не размазать.

Его тело позади меня так близко – практически прижимается вплотную, – что мое сердце начинает бешено колотиться, да еще и так громко, что его стук заглушается лишь внезапным звуком тяжелых шагов, раздавшимся за дверью мастерской.

Киприан, бормоча себе под нос матерные слова, ставит мою картину обратно на мольберт. Прежде чем я успеваю среагировать, он уже разворачивает меня лицом к себе, его руки обхватывают мои плечи, а его челюсть напрягается.

Те мягкость и доброта, что я только недавно заметила, вдруг исчезли и сменились на холодную отчужденность, которую я и привыкла видеть в нем.

– Киприан, – произношу я с шипением, как раз в тот момент, когда Амадей внезапно появляется в дверном проеме позади. Увидев нас, он ехидно прищуривается. Затем уголки его рта дергаются, губы искривляются в ухмылке, и он безмолвно входит в мастерскую отца.

Моментально у меня внутри все сжимается; Амадей закрывает за собой дверь, и я остаюсь здесь наедине с ними двумя…

– Я впечатлен, брат, – говорит Амадей, поднимая бровь. – Тебе действительно удалось загнать мышонка в угол… Да еще и в таком месте, куда маме и в голову не придет заглянуть. Действительно, очень умно.

Страх окутывает меня, когда я перевожу взгляд с Амадея на Киприана. Увидев его потемневшие и устремленные на брата глаза, я вдруг осознаю, какой же дурой была.

Мне не следовало проявлять к нему ни капли доброты и мягкости. Мне не следовало заходить в его комнату. Не следовало делать ничего такого, что могло бы привлечь его внимание ко мне. В тот момент, когда он появился на пороге мастерской, я сразу должна была догадаться, что его приход сюда не сулит ничего хорошего. Я должна была сразу его выставить.

Вместо этого я сама попалась в его ловушку, даже заманивать не пришлось.

Амадей неторопливо подходит ближе, не сводя с меня глаз, и уголки его рта снова растягиваются в ухмылке.

Хотя у меня и нет никакого опыта в отношениях с мужчинами, но сейчас даже я чувствую это животное желание в его взгляде. По спине бежит холодок, когда я смотрю мимо него на дверь. Даже если бы мне удалось вырваться из хватки Киприана, я бы ни за что не смогла улизнуть от его брата.

Я попалась в серьезную западню.

Пальцы Киприана сжимаются вокруг моих рук так сильно, что я невольно шиплю от боли. Вдруг его хватка ослабевает, и, не произнося ни слова, он отпускает меня и поворачивается к брату.

Сделав шаг вперед, он становится между мной и Амадеем.

– Да, я и правда застал ее здесь, а теперь, я думаю, тебе пора идти.

Амадей, явно застигнутый врасплох, молча смотрит на брата. А затем наклоняет голову набок и окидывает Киприана взглядом.

– С чего это вдруг? – спрашивает он.

– Ты же понимаешь, мама будет вне себя от радости, узнав, что теперь у нее есть доступ сюда. Надо поскорее ей об этом сообщить.

Амадей насмехается над этими словами, отчего холодок начинает бегать по моей спине еще быстрее, сердце уходит в пятки, а любая надежда, зародившаяся в груди, тут же скоропостижно умирает. На этот раз его не так-то легко будет убедить уйти.

– Ты, должно быть, совсем спятил, если думаешь, что я упущу такую возможность. Я хочу воспользоваться этой ситуацией в полной мере, – говорит Амадей. – Нет уж, нет уж, рано мне пока уходить. Да и в целом, думаю, маме вообще незачем знать об этом. Это будет нашим маленьким секретом.

Киприан слегка дергается после этих слов, незаметно подталкивая меня подальше за свою спину, а затем, хрустнув шеей, расправляет плечи.

Если бы я плохо его знала, я бы даже подумала, что он пытается защитить меня от своего брата. Спрятать от его голодного взгляда.

– Нам нельзя здесь находиться, – настаивает Киприан.

– Почему, черт возьми, меня это должно волновать? – фыркая, выдает Амадей. – Я больше не упущу такую возможность.

Сокращая расстояние между собой и братом, он тянется руками, как будто хочет вытащить меня из-за его спины.

И снова Киприан сдвигается в сторону, не давая ему этого сделать.

Даже отсюда я вижу, как в глазах Амадея вспыхивает ярость. Он привык всегда получать то, что хочет, а теперь вдруг кто-то смеет ему мешать.

– Ты что за игру затеял, младший братик? – восклицает Амадей, свирепо глядя на Киприана; кажется, что его ярость растет вместе с его похотью. – Ты вдруг заинтересовался мышонком? Ладно. Мы оба можем пошалить с ней, но я буду первым.

Я стискиваю зубы, в глубине души понимая, что, скорее всего, мне никуда не деться в этой ситуации.

– Нет, – рычит Киприан, прижимая кулаки к бокам.

Амадей прищуривается, глядя на Киприана, а затем вдруг запрокидывает голову и заливается холодным смехом.

– Ты забавляешь меня, братишка, но я ни за что не позволю тебе быть тем, кто попортит ее. Это удовольствие принадлежит только мне.

– Только тронь ее, – произносит Киприан тихо и угрожающе, – и это будет последнее, что ты сделаешь в этой жизни.

В мастерской воцаряется гробовая тишина. Они стоят и сверлят друг друга взглядами; от ухмылки Амадея не осталось и следа. Все нотки юмора вдруг покидают его, а лицо медленно начинает краснеть от ярости.

Челюсть Киприана напрягается, когда он выпрямляется еще больше, глядя сверху вниз на своего старшего брата. Это явно становится последней каплей для Амадея, он тут же выходит из себя и с ходу замахивается кулаком на младшего.

А это оказывается последней каплей для Киприана, ведь он уворачивается от кулака брата и тут же кидается на него в ответ.

Из меня вырывается испуганный вскрик, когда они вдвоем несутся на меня. Мне едва удается отскочить в сторону, но вот моя картина…

Амадей на полной скорости врезается прямо в холст. Сердце обливается кровью, когда я смотрю на размазанные краски: вся моя тяжелая работа, все коту под хвост. Краски и кисти разлетаются по полу, когда Амадей снова пытается наброситься на Киприана, но я уже не думаю о них, я думаю лишь о своей испорченной картине.

Сдерживая слезы, я наклоняюсь и поднимаю ее с пола.

Я не могу оторвать глаз от холста, пока эти двое продолжают драться и разносить все вокруг; банки разбиваются об пол, бумаги и чернила разлетаются по всей мастерской. Медленно я возвращаюсь в реальность, как вдруг слышу еще кое-что. Сначала звук доносится совсем слабо, но с каждой секундой становится все громче.

Подбежав к окну, я высовываюсь наружу, в холодную темную ночь. Ну конечно же, это звук, который я так хотела услышать, я ждала его долгими бессонными ночами.

Я не могу сдержать улыбку, даже когда оглядываюсь назад и вижу весь хаос посреди мастерской.

Повозка на дороге в такой поздний час может означать только одно.

Отец приехал домой.

Глава 5

Хейзел

Резко развернувшись, я бросаюсь вперед и проскакиваю мимо Киприана и Амадея. Тем временем еще несколько стеклянных бутылок приземляются на пол и разлетаются на сотни кусочков. Мне удается выбежать из мастерской прежде, чем кто-то успевает меня остановить. Слыша крики братьев позади себя, я спешу по дорожке обратно к дому, даже не просто спешу, я почти лечу, поднимая быстрым шагом небольшие пыльные клубы в воздух.

Завернув за передний угол дома, я не могу сдержать улыбки, ведь вижу, как у входа медленно останавливается карета отца.

– Отец! – выкрикиваю я как раз в тот момент, когда в дверях появляется Мерельда; ее лицо мгновенно мрачнеет, как только она замечает меня.

– Хейзел…

Но прежде, чем она успевает отослать меня в мою комнату или отправить заниматься очередной рутинной работой, которая, конечно же, именно сейчас, сию же секунду требует моего скорейшего внимания, дверь кареты открывается. Отец выходит, и я тут же бросаюсь в его объятия; он начинает смеяться.

Затылком я чувствую на себе презрительный взгляд Мерельды: она явно злится из-за того, что я первая поприветствовала отца, но это лишь только подбивает меня продлить этот момент еще на какое-то время. Теплые отцовские руки держат меня в крепких объятиях, и мое сердце мгновенно наполняется радостью.

– Я так по тебе скучала, – шепчу я. – Я так рада, что ты вернулся.

– Я тоже скучал по тебе, дочка, – говорит отец со смешком. – Кроме того, завтра совершенно особенный день, который я не пропустил бы ни за что на свете.

– Какой такой день? – спрашиваю я.

– Ну естественно, ты отлично помнишь про собственный день рождения, – говорит он, издавая еще один тихий смешок.

Я делаю шаг назад, удивленно глядя на него. Совсем забыла об этом.

Тут внезапно появляется Мерельда и отодвигает меня в сторону, даже не удостоив взглядом. Я наблюдаю, как она суетится вокруг отца, обхватывает его лицо обеими руками, воркует, уверяя, что каждый день, проведенный здесь без него, был хуже предыдущего.

Я хмурюсь, делаю еще один шаг назад и, словно растворившись на заднем плане, наблюдаю за ними двумя. Отец выглядит бледным и измученным, будто мчался домой без остановок, еды и сна.

Даже глаза у него тусклые, в них нет былого блеска.

– Хейзел, дорогая, я знаю, что уже поздно, – со вздохом говорит Мерельда, – но не могла бы ты, пожалуйста, помочь с ужином? Твой отец выглядит голодным, но я думаю, что сейчас ему не помешало бы немного подышать свежим воздухом, ведь он столько времени проторчал в этой карете.

Ее голос звучит чересчур приторно, но она, конечно, и не так может – все что угодно, лишь бы задобрить отца. Я чуть не смеюсь вслух, когда слышу ее «помочь»: можно подумать, помимо меня этим ужином будет заниматься кто-то еще. Естественно, все, как всегда, взваливается на меня. Именно я буду выбирать и готовить то, чем они будут наслаждаться потом за столом.

Я поднимаю взгляд на отца. Ненавижу то, как он улыбается ей. Однако искренняя нежность в его глазах заставляет меня просто кивнуть мачехе, развернуться и отправиться в дом.

К счастью, войдя в кухню, я обнаруживаю, что там никого нет.

Вздохнув, тянусь и снимаю с крючка у двери свой фартук. Этим вечером я только рада побыть в тишине и одиночестве, несмотря на поздний час.

Приступив к нарезке лука, я радуюсь даже слезам, которые он у меня вызывает. Ничто не может испортить радость от того, что отец наконец вернулся домой. Он вспомнил про мой день рождения и вернулся как раз к нему; это действительно лучше любого подарка, который он мог бы мне преподнести.

Я позволяю этому счастью полностью поглотить меня, пока заканчиваю жарить курицу, заготовленную ранее, чувствуя себя немного лучше оттого, что моя любимица, ставшая невинной жертвой, накормит и отца, а не только моих ненавистных родственников.

К тому времени, когда кухню заполняет вкуснейший аромат жареной птицы с зеленью, я уже начинаю предвкушать ужин. Накрыв на стол и расставив все блюда, я вешаю фартук обратно. Отряхнув юбку, беру в руки жареного цыпленка и выношу его в столовую, не в силах сдержать улыбку, которая сама расплывается на моем лице.

Все уже сидят, даже Киприан и Амадей, оба в чистой одежде. Они пристально смотрят друг на друга через стол.

Судя по напряженному выражению лица Мерельды, она уже с нетерпением ждет, когда эта трапеза закончится.

Отец, однако, улыбается мне, слегка сжимая мою руку, когда я начинаю накладывать ужин ему первому.

– Пахнет божественно, Хейзел, – делает комплимент отец, прежде чем откусить кусочек.

– Расскажи нам, Леорик, как прошла твоя поездка? – спрашивает Мерельда, намеренно отвлекая его от меня и еды.

Я обслуживаю остальных членов своей семьи, избегая взглядов, которые бросают на меня Киприан и Амадей, а затем и сама сажусь за стол. Ковыряясь в еде на тарелке, молча слушаю, как отец делится историями о поездке. Во всех красках и подробностях он рассказывает о пыльных гостиницах, в которых останавливался, и странных персонажах, которые ему встречались по дороге в прекрасное поместье его последнего клиента.

Мерельда притворяется, что слушает, но на самом деле ее внимание в основном сосредоточено на том, что лежит у нее на тарелке, и это подтверждается каждые несколько минут, когда она перестает издавать тихие, но смачные звуки жевания и принимается снова имитировать заинтересованность в рассказе отца. В то же время я делаю все возможное, чтобы задать ему вопросы, которые не удается задать ей.

Наблюдая за ним, я все чаще обращаю внимание на его тяжелые, опущенные и морщинистые веки. На глубокие складки вокруг рта. И, как бы я ни старалась списать его вид на усталость после поездки, ничего не выходит.

– На следующей неделе меня ждут на побережье, – говорит отец, отодвигая в сторону пустую тарелку. – Лорд Саввас заказал три новые книги. Все тома «Сказок о богах» должны быть проиллюстрированы, поэтому боюсь, что все ближайшее время я буду чрезвычайно занят.

– Это отличная новость, – говорю я, оживляясь. – Я была бы очень рада помочь тебе проиллюстрировать их, отец.

– Возможно, мне действительно придется согласиться на твое предложение, – говорит он, одаривая меня усталой улыбкой и отодвигая свой стул. – А теперь прошу простить меня, но я хотел бы откланяться: эти поездки совсем меня измотали.

Он встает, но вдруг нахмуривает лоб и слегка отшатывается назад, еле держась на ногах.

– Отец? – спрашиваю я, и мое сердце замирает в груди. Я тут же вскакиваю и подлетаю на помощь.

Я нежно обхватываю его рукой, но он отмахивается.

Мгновение спустя Мерельда оказывается рядом с ним, облокачивает его на себя и обхватывает за талию, сверля меня взглядом.

– Займись уборкой со стола. И не думай ложиться спать, пока не закончишь, Хейзел. Я сама позабочусь о твоем отце.

Отец встречается со мной взглядом и слегка кивает, будто желая заверить меня, что с ним все будет в порядке. Я делаю маленький шаг в сторону, но еще мгновение задерживаю взгляд на нем.

– Я в порядке, Хейзел, – говорит он, протягивая руку и слегка касаясь моей щеки. – Ничего страшного, вот высплюсь сегодня дома хорошенько, в своей постели, и завтра буду как новый.

И все же я колеблюсь, наблюдая, как они вдвоем удаляются наверх. Какая-то часть меня хочет последовать за ними и убедиться, что с ним действительно все в порядке, но другая говорит этого не делать.

Придется довериться Мерельде. Будем надеяться, она позаботится об отце должным образом и проследит за тем, чтобы он хорошо выспался и отдохнул. Тем не менее мне требуется еще мгновение, чтобы подавить уже разбушевавшееся беспокойство.

Нельзя стоять без дела, не то Мерельда, если увидит это, не упустит возможности наказать меня. Повернувшись, я начинаю собирать посуду со стола.

К счастью, Киприана и Амадея уже нет, и это такое облегчение. Однако, пока я убираю со стола, мою посуду и навожу порядок на кухне, тревога внутри меня, кажется, только растет.

Я не могу избавиться от мысли, что мне не следовало позволять Мерельде заняться отцом. Я должна была настоять и сделать это сама.

Мерельда не самый понимающий человек. Она может забыть о том, что ему нужен отдых.

Как бы я ни старалась, я не могу избавиться от тревоги и сожаления.

Это так не похоже на отца – заболеть, даже во время поездки… Эта мысль преследует меня, когда я уже поднимаюсь наверх спать.

Проходя мимо отцовской комнаты, я замечаю мерцающий свет. Подойдя к двери, останавливаюсь прямо перед ней. Колеблюсь секунду, оглядывая темный холл, прежде чем подойти ближе и прижаться ухом к деревянной поверхности.

И улавливаю еле-еле слышимый шепот изнутри.

Закрыв глаза, я пытаюсь сосредоточиться и задержать дыхание, чтобы получше расслышать разговор.

– …честно, Леорик. Она такая взрослая, но такая бесполезная, – говорит Мерельда резким и требовательным тоном. – Она практически ничего не делает по дому, вечно только хандрит и ноет, пока тебя нет… Ты бы видел, в каком состоянии я застала ее буквально через мгновение после того, как ты уехал!

– Я уверен, что здесь кроется какое-то недоразумение…

Мерельда охает, и из нее вырывается сдавленный хнык.

– Как ты можешь во мне сомневаться? – причитает она. – Правда, Леорик, если бы я плохо тебя знала, то подумала бы, что я тебе вовсе безразлична. Знал бы ты, как больно мне это говорить, но ведь они мои сыновья. Я должна защитить их, даже если угрозой для них является твоя дочь, маленькая соблазнительница. Я не позволю ей втянуть нашу семью в подобный скандал. И вообще, ты должен сказать мне спасибо за то, что я подняла эту тему, прежде чем она успеет разрушить свои собственные перспективы на жизнь.

Кровь стынет в жилах от того, что я слышу; она кормит отца абсолютной ложью. На мгновение меня переполняют отвращение и ярость. Как она смеет говорить ему такое обо мне!

Мои кулаки сжимаются, а все внутри меня перекручивает.

– Ее нужно выдать замуж немедленно. В противном случае ситуация будет только ухудшаться. Она отвлекает меня и моих мальчиков, я не смогу терпеть твою дочь и ее бесконтрольное поведение еще целых две недели.

Я отстраняюсь от двери, тяжело дыша, дабы не совершить какую-нибудь глупость. Больше всего на свете мне сейчас хочется ворваться в их комнату и начать защищаться, но я знаю, что это лишь вызовет еще больше проблем.

Тем не менее, признаюсь, мне требуется немного больше времени, чем я предполагала, чтобы полностью выбросить эту идею из головы.

Тихо пробираясь по коридору к своей комнате, я думаю о том, что надо обязательно поговорить с отцом завтра.

Первой, если получится.

Он должен услышать то, что я хочу сказать, прежде чем Мерельда еще больше отравит его отношение ко мне.

Уверенная, что утром я смогу разобраться с этим хаосом, я закрываю за собой дверь в свою маленькую холодную комнату и запираю ее на засов.

* * *

Но проблема в том, что к утру отцу становится плохо. Так плохо, что он даже не может спуститься вниз поесть.

Мерельда безмолвно мечется по дому, проводя большую часть утра взаперти в своей комнате, откуда еще и доносятся очень странные звуки. Я впервые вижу, чтобы она так переживала, и это только усиливает мое собственное беспокойство.

Поставив на поднос маленькую тарелку с едой и кружку горячего чая, я беру все в руки и тихо поднимаюсь в спальню отца. Морщу нос от ужасающего запаха приготовленных на пару трав, который тяжелыми волнами доносится из-под двери.

– Куда это ты собралась, милая?

Я поднимаю взгляд и вижу Мерельду наверху лестницы, она смотрит на меня, мерзко щурясь и недовольно упирая руки в бока.

– Я… я просто хотела его навестить, – отвечаю я. – Ему нужно что-нибудь поесть, чтобы восстановить силы.

– Нет, – говорит она, качая головой. – Я не хочу, чтобы ты своими переживаниями и нытьем волновала его еще сильнее. Ты все только еще больше испортишь.

– Но…

– Дай сюда, – приказывает она, подходя ко мне и выхватывая поднос у меня из рук. – А теперь оставь его в покое, пусть отдохнет.

После этих слов она отправляет меня отскребать каждый сантиметр кухни, а также выполнять полдюжины других домашних дел, которые, я уверена, она придумала только для того, чтобы держать меня подальше от дома.

По крайней мере, Амадей, кажется, исчез, а не прячется по углам в ожидании момента, чтобы наброситься на меня и сделать мой день еще хуже. Однако часы тянутся неимоверно медленно, пока я занимаюсь работой, которой Мерельда завалила меня с головы до ног. Все это время я лишь надеюсь, что, вернувшись в дом, услышу какие-то хорошие новости.

Ужин проходит в полном молчании. Кресло отца пустует, а я ловлю себя на том, что не могу оторвать глаз от его места.

Макая ложку в куриный суп с овощами, на приготовление которого я потратила весь день, я практически не чувствую вкуса еды или еще чего-либо; единственное, что я ощущаю, – это беспокойство.

Мерельда молча потягивает уже второй или третий бокал вина, и ни Амадей, ни Киприан не произносят ни слова; только звук их ножей, скользящих по тарелкам, нарушает тишину.

– Хейзел! – вдруг восклицает мачеха, нарушая повисшее молчание. – Я чуть не забыла о сюрпризе, который приготовила тебе на праздник.

Лишь в этот момент я вспоминаю, что сегодня мой день рождения.

Настроение слегка портится, когда я оглядываюсь назад, глядя на то место, где должен сидеть отец, улыбающийся и смеющийся вместе с нами.

Через мгновение я понимаю, что Мерельда нервно ждет от меня ответа, когда она издает что-то похожее на кашель. Вздохнув, я возвращаю свое внимание к ней.

– Какой сюрприз?

Ее губы растягиваются в ухмылке, заставляя мое сердце уйти в пятки, пока я настороженно жду ответа.

– Это правда настоящий сюрприз, – говорит она. – Я наконец-то нашла для тебя подходящую партию! Давно уже настала пора. Ты, прости господи, не молодеешь. Еще чуть-чуть, и я бы начала переживать, что твоя внешность испортится раньше, чем мы успеем выдать тебя замуж.

Она издает едкий смешок, и комната снова наполняется тишиной.

Я дважды моргаю, уверенная, что просто ослышалась. Но, судя по тому, как радостно сверкают ее глаза, я понимаю, что это не так.

Меня действительно собираются выдать замуж.

Я всегда знала, что этот день настанет. С того момента, как она впервые переступила порог этого дома, ей хотелось избавиться от меня. Теперь, похоже, она наконец добьется своего.

Тяжелое молчание нарушает Киприан, отодвигающий свой стул от стола. Деревянные ножки громко скребут пол. Я решаюсь взглянуть на Киприана и вздрагиваю от того, что вижу. Его глаза наполняются яростью, губы кривятся от отвращения, а затем он вдруг встает и выбегает из комнаты.

Не в силах сдержаться, я фыркаю. Разве это не я должна была вот так вылететь из комнаты?

– Тебе нечего сказать по поводу этой хорошей новости? – спрашивает Мерельда, словно это не ее младший сын только что закатил сцену.

Мне требуется мгновение, чтобы собраться с мыслями, а затем я решаюсь посмотреть на нее и тут же встречаюсь с ней взглядом.

– А что думает об этом мой отец?

– Естественно, он это поддерживает, – говорит Мерельда, откидываясь на спинку стула и делая глоток из своего бокала. – Мы обсудили это с ним вчера вечером и обо всем договорились. Я долго вынашивала эту идею и занималась поисками, поэтому он был рад узнать, что я наконец-то подобрала тебе подходящую пару.

Я смотрю на нее, и ее ухмылка, кажется, становится только шире. Ох, чую, тут что-то нечисто. Все чересчур быстро происходит и четко спланировано. Я уверена, что отец бы заранее сказал мне хоть что-то по этому поводу. Даже если они пока просто подыскивали кого-то, он бы все равно дал мне знать.

Сейчас он слишком болен, чтобы подтвердить, правда это все или нет. Если это действительно то, чего он хочет для меня, если так, по его мнению, лучше, тогда я не буду подвергать сомнению их решение… но мне нужно услышать это из его уст.

А не из уст Мерельды.

– Кто? – спрашиваю я, хотя и слишком боюсь узнать имя своего будущего мужа. Боюсь, что, если узнаю его, все это станет явью. – С кем ты меня сводишь?

– С лордом Пейном.

Ухмылка Мерельды не просто холодна, она неистово жестока.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но не нахожу подходящих слов.

Сомкнув губы, я сглатываю комок, моментально появившийся в горле; даже видя блеск радости и победы в ее глазах, я все равно просто все терплю.

– Когда? – спрашиваю я, едва выговаривая это слово.

– Свадьба состоится, как только мы договоримся насчет твоего приданого.

Глава 6

Хейзел

Я долго смотрю на Мерельду, пытаясь переварить ее слова.

Лорд Пейн практически ровесник моего отца, если не старше. Я видела его в городе, он не упускал из виду ни одну девушку, проходящую мимо.

Если верить слухам, которые ходят по округе, то происходящее за закрытыми дверьми его дома заставит содрогнуться даже самых бессердечных мужчин. Он жесток и ужасен.

И за этого человека Мерельда и отец собираются выдать меня?

– Нет, – тихо говорю я, пугая саму себя. – Я не выйду за него замуж.

Амадей удивленно фыркает на это, тем самым вдруг напоминая мне, что он все еще сидит с нами. Я бросаю в его сторону свирепый взгляд и отодвигаю свой стул от стола.

В отличие от того, как драматично удалось уйти Киприану, мой отход оказывается гораздо более неловким. Юбка предательски запутывается в ножках стула, и я чуть не падаю, но, все же сумев удержаться на ногах, встаю из-за стола. Хоть я и пытаюсь побыстрее отсюда сбежать, все равно выходит слишком медленно; Мерельде удается гораздо быстрее вскочить на ноги и броситься вперед.

Загородив проход, она тут же меняется в лице и начинает приближаться ко мне.

– Ты сделаешь так, как я тебе скажу, девчонка, – шипит она и, прежде чем я успеваю пошевелиться, с размаху заряжает мне пощечину.

В ее глазах пылает ярость, когда она смотрит на меня сверху вниз, ожидая реакции. Щека горит, и слезы сами наворачиваются на глаза, но я не позволяю им пролиться. Я не доставлю Мерельде удовольствия увидеть меня пораженной; пусть вся боль, которую она мне причинила, останется лишь со мной.

– Ты должна сказать мне спасибо, – говорит Мерельда, выпрямляясь. – Я могла бы свести тебя с кем-нибудь гораздо хуже. По крайней мере, лорд Пейн достаточно богат, так что сможет позаботиться о тебе… ну, до тех пор, пока ему не надоест.

– Я никогда в жизни не стану благодарить тебя за это.

Она злобно прищуривает глаза, когда я делаю шаг назад, оставляя между нами достаточное расстояние, чтобы она точно не смогла так легко ударить меня снова. От такой наглости ноздри Мерельды раздуваются, а лицо краснеет, словно его залили алой краской.

Уж не знаю, чего она ожидала от меня, объявляя о предстоящей свадьбе, но ей определенно не стоило надеяться, что я обрадуюсь… и уж тем более, что скажу ей за это спасибо.

Нет, я не стану благодарить ее за то, что она выдает меня за такого человека, как лорд Пейн. Как только отцу станет лучше и он сможет выслушать меня, я буду умолять его не выдавать меня замуж за этого мужчину.

Мерельда делает шаг вперед, указывая на меня пальцем, словно она хочет донести с его помощью свою мысль.

– Ты должна быть благодарна, – начинает она, – я могла бы выкинуть тебя на улицу, положить под первого встречного, который согласится взять тебя, если бы…

Я больше не могу слышать ни единого слова из ее уст. Она просто наконец-то избавляется от меня, как пыталась сделать это последние шесть лет.

В уголках глаз горит. Я бросаю последний взгляд в ее сторону, прежде чем развернуться и выбежать из столовой.

Слезы застилают мне глаза, когда я пробегаю через весь дом и вылетаю во двор через заднюю дверь, неуверенная в том, куда вообще несут меня ноги. Не то чтобы это имело хоть какое-то значение. Куда бы я ни отправилась, рано или поздно она найдет меня, если действительно этого захочет.

Каким-то образом я снова оказываюсь в разрушенной мастерской отца.

Только она уже вовсе не разрушена.

Я молча оглядываю комнату. Весь вчерашний хаос и бардак исчезли. Некогда опрокинутые банки теперь расставлены по своим местам, битое стекло сметено, и единственным напоминанием, что здесь все-таки что-то произошло, служат лишь пятна – слишком стойкие, чтобы их можно было так легко удалить.

Кто бы мог это сделать и у кого нашлось столько времени на это?

Я прохожу дальше в комнату, и мой взгляд падает на мольберт в дальнем углу.

Моя картина.

Она исправлена, или, по крайней мере, кто-то пытался ее исправить. Конечно, она очень далека от совершенства, но некогда размазанные штрихи масляной краски приобрели слегка знакомые формы.

Глядя на картину, я нахожусь в смятении, мой разум наполняется туманными предположениями.

Может, это отец пришел сюда посреди ночи и все исправил? Сомневаюсь, ведь у него нет на это времени, а сил и подавно, тем более сейчас.

Бросив еще один взгляд на остальную часть мастерской, я прижимаю пальцы к вискам. Сознание еще сильнее затуманивается от тяжелого запаха скипидара, наполняющего комнату.

Должно быть, я в бреду и просто не могу сейчас ясно мыслить и даже видеть.

Мне нужно отдохнуть, а завтра я найду способ поговорить с отцом о мастерской и о браке с лордом Пейном.

* * *

Лучи позднего утреннего солнца юрко пробиваются сквозь окно в конце коридора, пока я расхаживаю взад и вперед рядом с отцовской спальней.

Мерельда со слезами на глазах нервно поднимает подол юбки и усаживается на стул рядом. Мы молча ожидаем, что скажет доктор.

Меня подняли ни свет ни заря, чтобы я привела врача, когда дыхание отца, как ей показалось, стало слишком затрудненным. Мне неприятно это говорить, но я благодарна ей за скорость мышления… даже если это означало, что она вырвет меня из кровати и заставит мчаться в город по темноте.

Минуты тянутся неимоверно долго, но в какой-то момент дверь из их спальни наконец открывается, и я прекращаю расхаживать туда-сюда. Доктор, пожилой мужчина с темно-седыми волосами и глубокими морщинами по всему лицу, выходит в коридор.

С мрачным выражением он впускает нас с Мерельдой внутрь и тихо закрывает за собой дверь. Он долго ничего не говорит, все это время я неловко переминаюсь с ноги на ногу.

С каждой секундой тишины паника и беспокойство все сильнее и сильнее окутывают мое сердце, пока в какой-то момент я не осознаю, что, скорее всего, не смогу пережить те новости, которые он собирается нам сообщить.

Понятно, что, если бы это были хорошие новости, он бы тут же сказал их нам. И все же в глубине души я надеюсь на лучшее.

– Ну? – наконец раздраженно спрашивает Мерельда, поднимаясь со стула. – Говорите же.

Старик несколько раз прочищает горло, он явно взволнован.

– Б…боюсь, я не до конца понимаю, что с ним, – говорит он. – Его дыхание стало еще тяжелее за последний час. Я испробовал все, что только мог, но, похоже, ничего не помогает. Б…боюсь, что он заболел чем-то, от чего даже у меня нет лекарства.

Мерельда фыркает от отвращения.

– Что ж, тогда я просто вызову врача из соседнего города, возможно, он действительно чем-то поможет мне и моему мужу.

Я вижу, как доктор явно приходит в негодование из-за пустой угрозы Мерельды. Особенно учитывая тот факт, что еще в моем детстве ходили слухи о том, какой же этот врач из соседнего города неимоверный дурак и невежа.

– В этом нет необходимости, – продолжает доктор. – Вы лишь впустую потратите время и деньги. От этого недуга нет лекарства. Неважно, скольких врачей вы вызовете, все они скажут вам одно и то же.

Слезы щиплют глаза, пока я пытаюсь осмыслить то, что он только что сказал. Если это нечто, что он не способен вылечить, то как же отцу должно стать лучше?

– И что это значит? – продолжает напирать Мерельда, словно читая и озвучивая мои собственные мысли.

Доктор проводит рукой по своему усталому лицу, тихо вздыхая.

– Если повезет, у него есть примерно месяц, в лучшем случае два… но шансов, что он выздоровеет, практически никаких.

– Нет, – выдыхаю я, делая неуверенный шаг назад.

Мерельда бросает на меня тяжелый взгляд, подходя ближе к врачу и уводя его обратно в спальню. Их голоса затихают, когда за ними закрывается дверь, но это и неважно. Я все равно уже перестала слушать.

Не могу представить себе мир без отца. Такого просто не может быть.

Должно быть, доктор ошибается. Как отцу может остаться жить всего несколько месяцев? Буквально на днях он был совершенно здоров. Перед его последним путешествием все казалось в порядке.

Прижимая руку к груди, я отворачиваюсь от двери. Нет, я не могу потерять его. Я этого не допущу. Он – все, что у меня есть.

Без него я останусь одна в этом мире, и у меня не будет ничего и никого, кроме жестокой мачехи, одержимой желанием продать меня какому-нибудь монстру в мужском обличье.

Мое сердце сжимается от одной лишь мысли о жизни без отца. Разве я недостаточно потеряла, когда не стало мамы? Неужели я теперь потеряю еще и его?

Такое чувство, будто весь мой мир рушится; глыбы, отваливающиеся от целого пласта некогда счастливой жизни, теперь угрожают раздавить меня под собой и превратить в пыль. Не верю, что говорю это, но я была бы рада, если бы так оно и случилось. Прокручивая эти мысли в голове, я выхожу из дома в сад.

Проходя по саду, я вытираю слезы, текущие рекой по щекам. В тот момент, когда отец сделает свой последний вдох, Мерельда тут же без раздумий вышвырнет меня вон – неважно, замужем я буду или нет.

Это будущее, в котором совсем немногие смогли бы выжить. Без места, где можно приютиться, и без гроша за душой мне явно будет гораздо хуже, чем сейчас. У меня почти наверняка не останется другого выбора, кроме как позволить ей выдать меня замуж. Продать меня свинье по имени лорд Пейн.

Холод пробегает по спине от этой мысли, и я тут же качаю головой.

Нет, я не должна так думать, по крайней мере пока. Насколько я понимаю, доктор может ошибаться. Отец еще может выкарабкаться и снова одарить меня своей улыбкой.

Даже сам врач не смог точно сказать, что с ним происходит. Возможно, еще есть шанс.

Новая волна слез накатывает, когда я понимаю, как много мне еще нужно сказать отцу. Я потратила слишком много времени впустую, расстраиваясь из-за будущего и беспокоясь о настоящем. Я не уделяла и доли секунды, чтобы говорить ему, как неимоверно сильно его люблю.

Теперь у меня, возможно, уже никогда и не будет такого шанса.

Подавляя истерику, я направляюсь подальше от дома, чтобы Мерельда как можно дольше не могла найти меня. Я не готова терпеть ее издевательства и жестокость в такой момент.

Сбегая с холма, я пробираюсь через наш участок леса и поля в яблоневый сад, принадлежащий нашим соседям. В его дальнем конце находится небольшая роща – идеальное место, чтобы исчезнуть; я уже много раз так делала раньше. Среди деревьев есть гигантский вяз, который всегда любезно служил мне убежищем от Мерельды и ее сыночков. Добравшись до него, я прислоняю ладонь к коре. Глубоко вдыхая, изо всех сил стараюсь прийти в себя, успокоить бешено колотящееся сердце и остановить бесконечный поток слез.

Здесь я в безопасности, вдали от всего неправильного в этом мире… по крайней мере, я пытаюсь убедить себя в этом. Я запрокидываю голову, чтобы посмотреть в обрамленное листьями небо.

Однако в этот момент в поле моего зрения попадает ботинок.

Споткнувшись, я отхожу от дерева и слишком поздно осознаю, что мое тайное местечко уже вовсе не тайное. Кто-то пробрался сюда.

Подняв глаза, я встречаюсь взглядом с Киприаном. Он молча и с удивлением смотрит на меня в ответ, а потом спрыгивает с ветки, на которую взгромоздился.

Ну конечно, где же еще ему быть, как не здесь. Резко развернувшись, я спешу убраться подальше от этого места. Я уже подаюсь вперед, но тут он хватает меня за запястье.

– Хейзел, – говорит он низким, но мягким голосом. – Подожди.

– Отпусти меня.

Он тянется к моему лицу, медленно поворачивая его к себе, так что у меня нет другого выбора, кроме как встретиться с ним взглядом. Я напрягаюсь, отчасти ожидая, что сейчас Амадей выпрыгнет из ближайшего куста, чтобы похвалить своего брата за то, что тот снова загнал меня в угол.

В этот момент до меня доходит, что со смертью отца больше некому будет защитить меня от них.

– Мне так жаль, Хейзел, – говорит Киприан и окидывает взглядом мое лицо. – Я… я сожалею о том, что сделала моя мать, о том, что она планирует сделать с тобой… Но еще больше мое сердце разрывается от новостей о твоем отце.

Я раскрываю рот от удивления, но все же не в состоянии произнести ни слова в ответ. Я ожидала услышать от него что угодно, но только не это.

– Я знаю, каково это, – продолжает он хрипло, – наблюдать, как человек, который вырастил тебя, научил всему, который любил тебя и был рядом в худшие моменты твоей жизни… наблюдать, как он лежит и медленно умирает. Я знаю, каково это – быть совершенно беспомощным, неспособным остановить происходящее или как-то повлиять на него.

Его слова захлестывают меня, причиняя боль и в то же время каким-то образом успокаивая. Я тихо всхлипываю, и новая волна слез накатывает на меня. Следующее, что я помню, – я рыдаю навзрыд, пока он заключает меня в свои объятия.

Он вытирает мои слезы, и его прикосновения такие нежные, практически ласковые. Я на мгновение замираю от его касаний, но затем утыкаюсь лицом ему в грудь и выплескиваю наружу всю свою душевную боль.

В любом случае притворяться сейчас бесполезно.

Я не знаю, как долго позволяла ему обнимать меня, пока плакала, но к тому времени, когда я заканчиваю лить слезы, его рубашка подо мной оказывается насквозь мокрой. Внезапно до меня доходит, что это Киприан прижимает меня к своей груди. Сводный брат утешает меня в объятиях, пока как мое сердце разрывается на миллион кусочков.

Я быстро отстраняюсь, как только это осознаю, и тут же отвожу взгляд. Я не в силах посмотреть на него, ясно ощущая, как сильно начинают гореть мои щеки от стыда; я делаю все возможное, чтобы взять себя в руки.

Я никогда не должна была позволять ему видеть меня такой уязвимой. Уверена, что он в любой момент найдет способ использовать это против меня.

– Мне пора идти, – говорю я через мгновение дрожащим голосом.

– Нет, – отвечает он, застигая меня врасплох, – у меня есть идея получше.

Сердце замирает в груди, когда я поднимаю взгляд на Киприана, и он одаривает меня улыбкой. Искренней улыбкой, мягкой и многообещающей. Такой улыбки я никогда раньше у него не видела.

Затем мой взгляд перемещается на его протянутую руку, и я понимаю, что он намерен куда-то меня отвести.

Часть меня понимает, что я не должна никуда с ним идти, что делать это было бы абсолютно неразумно, и все же я замечаю, как моя рука тянется к его.

Не говоря больше ни слова, он поворачивается и тащит меня за собой прочь отсюда. Крепко держась за руки, мы проходим через фруктовый сад, перелезаем через сломанный забор и удаляемся от дома.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.