Кант
Уильям Уоллес

Переводчик Валерий Алексеевич Антонов

Иллюстратор Валерий Антонов

© Уильям Уоллес, 2024

© Валерий Алексеевич Антонов, перевод, 2024

© Валерий Антонов, иллюстрации, 2024

ISBN 978-5-0062-8171-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

Здесь необходимо сказать несколько слов в порядке пояснения и признания.

Биография (в которой цитирование авторитетов или ссылки на них потребовали бы удвоения отведенного места) основана на жизни Канта, написанной Шубертом, и на ранних воспоминаниях, которые были в значительной степени исправлены и дополнены в соответствии с более поздней информацией. Особо следует отметить эссе профессора Бенно Эрдмана о Кнутцене и «Критике», очерк д-ра Эмиля Амольдта о ранней жизни Канта, а также несколько статей в разных номерах «Altpreussische Monatsschrift». За сообщение последней я обязан любезности доктора Рудольфа Райке из Кенигсберга, чья преданность Канту известна всем братьям по ремеслу, и чье обещанное издание переписки философа позволит написать о последних тридцати годах его жизни с большей полнотой, чем прежде.

Изложение философии Канта основано непосредственно на его собственных работах. Глава viii. дает представление о его научных теориях; глава ix. отмечает наиболее существенные моменты в его метафизических взглядах до xi. анализирует первую четверть «Критики нового времени»; глава xii. подводит итоги остальной части этой работы; глава xiii. посвящена первой части «Критики уртейлькрафта», вторая часть которой связана в главе xiv. с двумя главными этическими трактатами. Пролегомены» и «Метафизическая анфангерия естествознания» обойдены стороной; «Религия внутри границ цветущей веры» кратко упоминается в жизни; более поздние сочинения, как и лекции, лишь упомянуты.

За последние пять лет в Англии было опубликовано множество работ о Канте. Настоящая небольшая книга была частично сформирована желанием не ступать больше, чем это было неизбежно, на землю, которую они уже заняли с большим изобилием. Те, кто желает изучить Канта более глубоко, найдут проникновенное изложение его центральной доктрины у д-ра Хатчисона Стирлинга; красноречивый и наводящий на размышления рассказ о первой «Критике» у профессора Кэрда; хорошо обоснованное резюме теоретической и моральной философии у профессора Адамсона; и умелый и подробный обзор современного английского мнения о Канте у профессора Уотсона. И это только работы больших размеров по данной теме. Тех, кто захочет прочитать Канта в переводах, можно смело отсылать (в дополнение к более старым версиям Семпла, Хейвуда и Мейклджона) к переводу профессора Махафли «Пролегомены» и т. д.; к переводу профессора Эббота «Моральных трактатов»; и к столетнему переводу профессора Макса Мюллера первого издания «Критики».

Глава 1. Кёнигсберг

В записях по философии редко можно встретить много слов о местах обитания философов. Предполагается, что мир, в котором они чувствуют себя как дома, – это абстрактный мир, невидимое царство идей, освобожденное от ограничений конкретного места и конкретного времени. Они добиваются своих успехов благодаря безличному воздействию книг. В толпе, преследующей несколько увлечений сложной цивилизации, их индивидуальность не оставляет следов. Ни одно место не ассоциируется с именами Аристотеля или Декарта, Локка или Лейбница. Лишь в особых случаях город философа представляет интерес для его биографа.

Однако есть и исключения. В античном мире жизнь и творчество Сократа были бы едва ли понятны без некоторого представления об афинском обществе в V веке до н. э. А город Кенигсберг составляет почти столь же значительный фон в жизни Канта. Там, 22 апреля 1724 года, он родился; там, в его школах и университете, он получил образование; там, в течение почти пятидесяти лет, он был общественным учителем; и там, 12 февраля 1804 года, он умер, на восьмидесятом году жизни. Только около девяти лет из этого периода его жребий был брошен за пределами Кенигсберга; и даже в эти годы он никогда не пересекал границы Восточной Пруссии, провинции, столицей которой является Кенигсберг. Поэтому Кант в особом смысле является философом Кенигсберга: и этот город может, по мнению любителя фантазии, претендовать на звание города чистого разума. Его имя и слава по-прежнему связаны с местом, которое, пока он был жив, взирало на профессора Канта как на своего героя и украшение наполовину с восхищением, наполовину с любопытством.

Даже в наши дни Кенигсберг находится в некотором роде за пределами мира. Он находится в 360 милях к северо-востоку от Берлина и примерно в 100 милях от российской границы, в провинции, где немецкий элемент соседствует с литовским, с одной стороны, и славянским – с другой. Река Прегель, на которой он стоит, впадает в мелководье Фришес-Хаффа несколькими милями ниже; а сообщение с Балтикой можно найти в Пиллау, где Хафф соединяется с морем, примерно в тридцати милях от Кенигсберга. Город, пересекаемый рукавами Прегеля и Шлосштайха, постепенно поднимается от реки к северным и северо-западным предместьям, откуда открывается вид на Гафф. Это укрепленный город с населением более 120 000 человек, с гарнизоном около 7000 человек и университетом, в котором обучается около 700 студентов.

Но в середине прошлого века Кенигсберг, хотя и меньший по размеру, был, вероятно, более важным фактором в интеллектуальной жизни района к северо-востоку от Вислы. Русский колосс еще не бросил свою роковую тень на тевтонские пограничные земли. Польша еще не была разделена между своими могущественными соседями, и Курляндия все еще была обязана определенной верностью польскому престолу. По сути, здесь еще сохранялся некий духовный образ союза, который при великих магистрах Тевтонского ордена в Мариен-бурге охватывал земли между Одером и Финским заливом. Кенигсберг в этот период тяготел к Балтийским провинциям, как они теперь называются в России, больше, чем к Бранденбургу. Рига, Митау, Либау – главные города Курляндии – снова и снова появляются в жизни ученых Восточной Пруссии. Именно в Курляндию и Лифляндию отправляются Гаманн и Гердер – не говоря уже о других современниках Канта – по окончании легислатуры. Рижский книготорговец Харткнох, опубликовавший «Критику нового мира», был достойным инструментом в деле просвещения всей страны. С другой стороны, провинция Восточная Пруссия – старое герцогство Пруссия, главным городом которого был Кенигсберг и от которого курфюрсты Бранденбурга позаимствовали титул своей королевской власти, – в то время была отрезана от других земель прусской короны промежуточным участком чужой земли. Вплоть до 1772 года, когда был произведен первый раздел Польши, территория к югу от Данцига и Эльбинга, которая впоследствии стала провинцией Западная Пруссия, все еще входила в число территорий, принадлежавших анархическому королевству Польша. На протяжении двух третей пути от Берлина до Кенигсберга путешественник должен был находиться на польской земле. Фридрих Вильгельм Л сделал все возможное для поддержания и развития экономики Восточной Пруссии: он заселил ее опустевшие земли изгнанниками из других частей империи. Так, например, около 20 000 протестантов, вынужденных ради религии покинуть Зальцбург, по его предусмотрительности заполнили огромные пробелы в населении Восточной Пруссии, образовавшиеся в результате чумы 1709 и 1710 годов, когда, как говорят, почти 250 000 человек стали жертвами ее жестокости.

Восточная Пруссия управлялась министерством в Кбнигс-берге под руководством Государственного совета в Берлине. В начале каждого нового царствования государь посещал этот город, чтобы принять почести от своих подданных во дворе величественного старого замка. Но в течение длительного периода XVIII века Восточная Пруссия утратила расположение своего короля и была лишена милости его присутствия. Во время Семилетней войны провинция около пяти лет – с января 1758 года до осени 1762 года – находилась во владении русских. Кенигсбергом управлял русский губернатор, а большой зал, который москвичи пристроили к замку, как бы свидетельствовал о том, что, по их мнению, связь между прусской провинцией и Бранденбургом прервалась навсегда. Фридрих Великий так и не простил восточным пруссакам того, что, по всей видимости, считал отступничеством; и хотя русские покинули провинцию в 1763 году, после Губертусбургского мира, он так и не ступил на ее территорию за оставшиеся двадцать один год своей жизни. В 1786 году, когда состоялись торжественные проводы нового короля Фридриха Вильгельма II, Кант, как ректор университета на этот год, принял в них участие.

В 1544 году Альберт герцог Прусский (Хинтер-Пройссен), который также ввел Реформацию в этих краях, основал в Кенигсберге университет, известный под названием Альбертинского, В 1780 году в нем насчитывалось тридцать восемь профессоров. Здания университета располагались вблизи собора, в Кнайп-хофе, острове, окруженном двумя рукавами Прегеля. Профессора, однако, в основном преподавали в собственных комнатах или домах в разных частях города: так, как мы увидим, аудитория Канта находилась сначала в его жилище, а затем в его доме. Кенигсберг, население которого в 1781 году составляло 54 000 человек, не считая гарнизона и иностранцев, считался большим городом; а «большие города, – говорит историк Кенигсбергского университета, – имеют то преимущество, что профессора, служа в церквях, судах, занимаясь врачебной практикой или иным образом, имеют возможность восполнить свое недостаточное жалованье и не вынуждены ради хлеба нагружать ученый мир бесполезными и лишними сочинениями». Преимущество несколько сомнительного характера! По крайней мере, один профессор в конце XVIII века мог сказать, что занять профессорскую должность в Кенигсберге – это то же самое, что дать обет бедности. На Кенигсберг как на дом можно было смотреть по-разному. Литератор, обращаясь с укором к Лейпсику, который в первые две трети XVIII века был интеллектуальным и особенно литературным центром Германии, не без основания называл Кенигсберг Сибирью ученых; и с некоторым простительным преувеличением можно утверждать, что книги, подобно кометам, позволяли пройти годам между одним появлением в Лейпсике и вторым, когда им удавалось достичь Восточной Пруссии. Кант и сам чувствовал эту изоляцию от мира писем; но, с другой стороны, он выразил оптимистический взгляд на ситуацию. «Большой город, – говорит он, – центр королевства, в котором расположены министерства местного правительства, в котором есть университет (для обучения наукам) и который, кроме того, имеет место, подходящее для морской торговли, – который с помощью рек способствует сообщению с внутренними районами страны не меньше, чем с отдаленными пограничными землями, землями с разными языками и обычаями, – такой город, подобно Кенигсбергу на реке Прегель, можно считать подходящим местом для распространения не только знаний о людях, но даже знаний о мире, насколько возможно приобрести последние без путешествий.»

Кенигсберг прошлого века благоухает свободным демократическим воздухом. Город и университет, купец и ученый, учитель и государственный деятель встречаются на одной платформе и обмениваются своими идеями как общей валютой. Здесь меньше разделения по рангам, меньше изоляции профессий, чем можно было бы ожидать. Человек встречается с человеком на универсальном поле разумных человеческих интересов. В салонах высшего кенигсбергского общества сыны народа, такие как Кант, Гаманн и Краус, свободно встречаются и смешиваются с богатыми и высокородными людьми страны Результат виден в благородной независимости Шефихера, в возвышенном республиканизме Канта Немного найдется городов, где мэр был бы успешным культиватором литературы; где акцизный чиновник был наполовину пророческим мудрецом, другом Якоби и Лаватера; где торговые магнаты были близкими соратниками философских учителей. Удаленный от злобной атмосферы двора, Кенигс-берг, в отличие от большинства университетов Германии, воспитывал в своих гражданах чувство, что они составляют единую республику, включающую в себя как соперничающие, но дружественные силы интересы торговли, обучения и гражданского управления.

Глава 2. Кант в школе и учебном заведении

Кант, неоднократно признававший мощный стимул, которым шотландец Дэвид Юм пробудил его от догматической дремоты в философии, был также, согласно семейной традиции и собственному убеждению, шотландского происхождения. Его отец, Иоганн Георг Кант, родившийся в Мемеле в 1683 году, но впоследствии поселившийся в Кенигсберге, говорил о своих предках как о выходцах из Шотландии. Сам Кант, ближе к концу жизни, когда его слава распространилась за границей, однажды получил от епископа Линчепинга в Швеции письмо, в котором сообщалось, что его отец был шведом, служившим в начале века субалтерном в шведской армии, а затем эмигрировавшим в Германию. В своем проекте ответа на это письмо Кант излагает свое собственное убеждение следующим образом: «Что мой дед, проживавший в качестве гражданина в прусско-литовском городе Тильзите, был шотландского происхождения; что он был одним из многих эмигрантов, которые по тем или иным причинам покидали свою страну большими толпами в конце прошлого и начале нынешнего века и из которых значительная часть остановилась по пути в Швеции, а другие расселились в Пруссии, особенно в районе Мемеля и Тильзита (что доказывают фамилии, такие как Дуглас, Симпсон, Гамильтон и др, которые до сих пор встречаются в Пруссии) – об этом мне было прекрасно известно».

Прямого и подробного подтверждения убеждения, которое философ высказал на семьдесят третьем году жизни, дать невозможно, но не может быть никаких сомнений в его шотландском происхождении. Говорят даже, что он, как и его отец, сначала писал свое имя с буквой С (Кант), а изменил ее только для того, чтобы горожане не называли его Цантом. Но это вряд ли может быть правильным. В самом деле, его имя записано в книгах его школы (Collegium Fridericianum) как Kant, Cante, Candt, не говоря уже о других вариациях.¹ Действительно, в Шотландии нет прямых следов его предков; но это, учитывая их вероятное положение в жизни, не вызывает удивления. Единственный известный шотландский Кант – это преподобный Эндрю Кант из Абердина, энергичный и ревностный противник епископальных нововведений и один из северных лидеров партии ковенантеров в середине семнадцатого века.

Но хотя точные указания отсутствуют, многочисленные факты служат подтверждением и объяснением этой связи. Один из младших современников Канта, профессор Краус, имел, как он рассказывает, в качестве бабушки вдову шотландского эмигранта по фамилии Стерлинг.

В семнадцатом веке Польша, похоже, предоставила шотландской эмиграции ту же возможность, которую сейчас ищут в Америке. В тот период в Данциге существовала значительная шотландская колония. В 1624 году (30 августа) Патрик Гордон, своего рода шотландский консул или агент, доводит до сведения Якова I беспорядочное состояние иммигрантов; несколько шотландских купцов в том же месте жалуются на «непомерное количество молодых парней и служанок, неспособных ни к какой службе, перевозимых сюда ежегодно, но особенно этим летом». Данцигцы пригрозили изгнать своих беспорядочных колонистов, а старый историк города называет Олд-Шотландию (Альт-Шотландия – название южного пригорода Данцига) настоящим «scathe or scaud» для этого места (как Schad-land). Другой Патрик Гордон, ставший впоследствии русским генералом, высадился в Данциге примерно тридцать лет спустя в поисках своей судьбы и обнаружил, что его соотечественников много не только там, но и в Браунсберге, Позене и вообще в Польше. Шотландский путешественник того времени Уильям Литгоу так отзывается о Польше: «Для благоприятности я скорее могу назвать ее матерью и кормилицей для шотландской молодежи и мальчиков, чем подходящей дамой для своего собственного рождения, одевающей, кормящей и обогащающей их жиром своих лучших вещей, помимо тридцати тысяч шотландских семей, которые живут в ее недрах». Другой писатель выражается менее благоприятно, рассказывая о том, как Шотландия, по причине своей многочисленности, будучи вынуждена распускать себя (подобно болезненным пчелам), каждый год посылала рои, из которых великое множество преследовало поляков с самым крайним видом изнурительного труда (если не умирало под бременем), собирая несколько крошек». В ту же эпоху шотландские купцы в значительной степени обосновались в Швеции. А если перейти от торговли к наемной войне, то в армейских списках Густава Адольфа можно найти более семидесяти шотландских имен, начиная с полковника и выше.

Отец Канта, как и его дед, по профессии был ремесленником (резчиком ремней и ремешков, отличным от шорников) и работал на себя в небольшом доме на Саддлер-стрит или рядом с ней в Переднем предместье. В 1715 году он женился на Анне Регине Рейтер, дочери другого ремесленника в городе; от этого союза родилось девять детей, из которых, однако, только пятеро пережили младенчество. Из них Иммануил, родившийся в 1724 году, был вторым. У него было три сестры, одна старше его, умершая незамужней, и две младшие. Последние скромно вышли замуж в Кенигсберге: одна из них, оставшаяся вдовой вскоре после замужества, в последние месяцы жизни стала кормилицей и сиделкой своего старшего брата. У Иммануила был также младший брат, на одиннадцать лет младше его. Мы слышали, что этот брат (Иоганн Генрих) посещал лекции Иммануила в университете, и что иногда их видели обменивающимися парой слов после лекции. После завершения университетской карьеры младший брат провел следующие годы в качестве воспитателя в различных семьях Корнланда, а умер в 1800 году в качестве сельского пастора в Рахдене. Иммануил Кант родился 22 апреля (этот день в восточно-прусском календаре считается днем Эмануила), в пять часов утра в субботу, и на следующий день был крещен. О его родителях можно рассказать немногое. «Никогда, ни разу, мне не приходилось слышать, чтобы мои родители произнесли неприличное слово или совершили недостойный поступок», – свидетельствовал сын в последующие годы. «Ни одно недоразумение не нарушало гармонии в доме» Он вспоминал, как, когда его отцу приходилось упоминать о торговых спорах между гильдиями шорников и ремесленников, его слова дышали лишь терпением и справедливостью. Честность, правда и мир в доме были характерны для этого дома. О своей матери, в частности, Кант всегда говорил с благоговейной нежностью. Она, по-видимому, была достаточно образованна; она с удовольствием брала своего сына, своего Манелктена (маленького Мануэля), в деревню, учила его названиям и свойствам растений, объясняла, что она понимает в тайнах неба и звезд. Прежде всего, она была глубоко религиозной женщиной. В ее доме были определенные часы для молитвы. Как и многие другие, богатые и бедные, в Германии в этот период, она была подхвачена течением религиозного возрождения, которое, как и все подобные движения, имело как много плохого, так и много хорошего. Его хорошая сторона заключалась в том, что оно стремилось быть жизненной религией, а не просто системой догм: оно пыталось воплотить в жизнь то, что нынешняя ортодоксия признавала на словах и в форме. Ее злая сторона заключалась в том, что она придавала преувеличенное значение определенным предписанным отношениям и чувствам к Богу и тем самым порождала болезненную, чрезмерно чувствительную и даже фанатичную привычку ума. Как протест религиозного чувства против церковного индифферентизма, оно заслуженно завоевало приверженцев по всей стране; и, возможно, то обстоятельство, что Фридрих Вильгельм I решительно симпатизировал его строгой морали и искренней вере, не могло не увеличить число его приверженцев.

Это новое движение, известное в истории под именем или прозвищем пиетизм, добилось значительных успехов в Кенигсберге. Этот успех был достигнут в основном благодаря двум людям, оба из которых были реформаторами образования. Первый из них, Й. Х. Лизиус, был первым директором новой школы, созданной в Кенигсберге под влиянием пиетизма. Наделенная особыми привилегиями и титулом королевской школы, Фридриховская коллегия (Collegium Fridericianum) вскоре стала влиятельной в городе. Но религиозный тон, который, как и следовало ожидать, характеризовал его, был не единственной его новой чертой. Говорят, что он был первым в городе, где преподавались история, география и математика. Лизиус, после активной и реформаторской деятельности, умер в 1731 году, и примерно через год после этого на посту директора школы его сменил Франц Альберт Шульц. Шульц, должно быть, не был обычным человеком. Это был человек, о котором Кант в последние годы своей жизни сказал: «Почти единственное, о чем я сожалею, – это то, что не сделал ничего, не оставил какого-нибудь памятника, чтобы выразить свою благодарность Шульцу». В Галле, штаб-квартире пиетизма, Шульц был увлечен течением евангелической реформы. Но там же он попал под влияние Вольфа. Философия Христиана Вольфа, тусклая и неинтересная, какой она стала сейчас для всех, кроме признанных адептов истории философии, находилась тогда в зените своей славы. Он с необходимым академическим декорумом руководил либеральной мыслью того времени, облекал мысли Лейбница в термины, привычные для наследственных хранителей философских школ, и привлекал молодежь Германии в Галле и Марбург, чтобы учиться мудрости. Среди учеников Вольфа был Шульц: ходили слухи, что великий человек сказал: «Если кто и понял меня, так это Шульц в Кенигсберге». Когда Шульц на тридцать девятом году жизни стал пастором церкви в Кенигсберге, он выступил в двойном качестве – евангелиста и философского реформатора, сочетая логическую и научную подготовку ученика Вольфа с рвением и пылом религиозного апостола. Как в церкви, так и в городе, в школе и университете он был активен и влиятелен Благодаря его усилиям Кенигсберг между 1730 и 1740 годами в значительной степени перешел под знамена пиетистской церкви, а коллегия Фридерицианум процветала под его патронажем. Старый король благосклонно относился к нему и его делу. Королевский указ от 1736 года, специально освобождающий кенигсбергских студентов от правила, по которому каждый прусский студент-теолог должен был пройти два года обучения в Галле, показывает, насколько истинная религия считалась главенствующей на богословском факультете Альбертины.

Родители Канта были в числе слушателей религиозного служения Шульца. Не только в материальных, но и в духовных делах он был их другом, а иногда любезно посылал бедному шорнику запас дров для зимнего костра. Шульц начал проявлять интерес к старшему мальчику. Иммануил был отдан на обучение в больничную школу в своем квартале города. Примерно в восемь с половиной лет, в Михаэле 1732 года, он был записан в Коллегиум Фридерицианум, где оставался до Михаэля 1740 года, когда уехал в университет. О тех восьми годах школьной жизни мало что известно Дисциплина в школе поддерживалась строго, – более строго, чем это нравилось некоторым мальчикам. Один из них, товарищ Канта по тем временам, знаменитый впоследствии филолог Давид Рюнкен, долгое время спустя писал ему, чтобы напомнить о том времени, которое они провели тридцать лет назад под суровыми, но спасительными ограничениями своих пуританских хозяев. Кант, похоже, работал хорошо, но не в направлении философии. Повлияло ли на него то, что Гейденрейх, преподававший ему латынь, был человеком более способным, чем другие мастера, или нет, но, во всяком случае, он познакомился с литературой Рима и до конца жизни знал наизусть длинные отрывки из латинских поэтов, особенно Горация, Персия и Лукреция. О Шульце, который был директором, и о Кристиане Склифферте, который был рабочим директором школы, мы ничего не слышим в связи с Кантом Один из его товарищей по школе, Рюнкен, уже был назван; другим был Кунде, который умер в ранней жизни, будучи перегруженным работой школьным учителем. Эти три мальчика, одинаково увлеченные ученостью, мечтали о будущей славе филологов-классиков и старались закрепить латинизированные формы, в которых их имена должны были появляться на титульных листах их книг.

Когда Кант был тринадцатилетним школьником, он потерял мать. В 1737 году ее внезапно оборвала ревматическая лихорадка, подхваченная во время посещения больного друга. Ее муж пережил ее всего на девять лет. Это не могло быть очень уютным домом.²

Дочери должны были отправиться в мир, чтобы служить: Канту пришлось, как мог, добывать средства к существованию в школе и университете. Смерть отца, наступившая после паралича за восемнадцать месяцев до этого, была записана Кантом в семейной Библии следующим образом: «24 марта 1746 года мой дорогой отец был отозван благословенной смертью. Пусть Бог, не доставивший ему большого удовольствия в этой жизни, дарует ему за это радость вечную!»

Но вернемся. В 1740 году, в возрасте шестнадцати с половиной лет, Кант поступил в Кенигсбергский университет – в тот самый год, когда его великий современник и государь Фридрих II вступил в качестве короля Пруссии в борьбу против Австрийского дома, против суеверий, нетерпимости, невежества и мелочности. Возможно, Кант был зрителем факельного шествия студентов в июле, чтобы похвалить Фридриха за оказанную честь. Невозможно сказать, какую именно цель преследовал Кант, поступая в университет. Хотя по правилам каждый студент должен был записаться либо на юридический, либо на медицинский, либо на теологический факультет, он не записался ни на один из этих трех. Ходили истории о том, что студент Кант пытался проповедовать в сельских церквях; но сам Кант, очевидно, отрицал это обвинение, а свидетельство одного из его современников склоняет к тому, чтобы сделать легенду апокрифической Кант, говорит Гейльсберг (который вместе с Видмером был одним из его самых близких друзей в университете), никогда не был исповедуемым студентом теологии. Три спутника, как он объясняет, из похвального любопытства посетили одну из публичных лекций профессора Шульца (того самого Шульца, о котором уже упоминалось) и показали себя настолько искусными в экзаменах, что профессор вызвал их, чтобы расспросить о целях их жизни.

Кант, к нашему удивлению, выразил намерение стать врачом. Как бы мы ни относились к деталям этого рассказа, он свидетельствует о том, что Кант еще не начал ощущать необходимость или силу определенного призвания.

Во всяком случае, его обучение в колледже с 1740 по 1746 год охватывало весь факультет искусств и наук, или, как называют его немцы, философии. В области математики и физики он многому научился у двух человек – Теске и Кнутцена, особенно у последнего. Мартин Кнутцен, экстраординарный профессор логики и метафизики, был человеком, которому только местные препятствия помешали приобрести широкую известность. Будучи всего на одиннадцать лет старше своего ученика Канта, он получил профессорское звание в возрасте двадцати одного года. Чрезмерная преданность своей должности (он читал лекции по четыре часа, а иногда и больше, каждый день по философии и математике) измотала его, и он умер в 1751 году, в возрасте тридцати семи лет. Кнутцен, как и Шульц, был последователем Вольфа в философии и пиетиста Шпенера в религии; но, в отличие от Шульца, он был человеком кабинета и лекционного зала, не церковником и не церковным политиком. Его главный интерес лежал в области философии; его главный литературный труд, «Система причинности», опубликованный в 1735 году, касался вопроса, который в то время вызывал много споров между старшей школой философов, продолжавших догмы школяров, и младшей школой, черпавшей свои идеи у Декарта и Лейбница. Какие философские идеи Кнутцен передал Канту, мы не можем сказать; но мы знаем, что в целом это были современные, несколько смешанные и умеренные, теории метафизического характера, распространенные по всей Германии. Но нам известна услуга, которую он оказал и которая имела большее влияние на открытие и формирование ума Канта, чем любое формальное обучение абстрактной философии. Он одолжил молодому студенту труды Ньютона, а когда увидел, что их оценили, позволил ему пользоваться своей обширной библиотекой. Тем самым были достигнуты две цели. Во-первых, Кант приобрел тот аппетит к книгам, который так его характеризует. Другая – знакомство с методами естественного познания, экспериментальной философией. У Ньютона он научился пользоваться пращой, которая должна была сразить или хотя бы оглушить Голиафа необоснованной и некритичной метафизики.

В течение шести лет, в течение которых он был студентом, материальные средства Канта были невелики. Его отец был слишком беден, чтобы оказывать ему помощь. Дядя по материнской линии по фамилии Рихтер, зажиточный сапожник, иногда, возможно, часто, удовлетворял потребности своего племянника. Но по большей части Канту приходилось помогать себе самому. Как уже говорилось, он был в очень дружеских отношениях с двумя литовцами – Вльбмером и Гейльсбергом, – которым он, похоже, выступал в качестве неоплачиваемого наставника. В течение некоторого времени Вльбмер делил свою комнату с Кантом в качестве своего рода платы; а после отъезда Видмера другой друг, похоже, оказал ему аналогичную услугу. Другие из этих случайных учеников, по-видимому, оказывали помощь в соответствии со своими способностями. Один из них, например, как сообщается, помимо небольшой субсидии время от времени платил за кофе и белый хлеб (очевидно, роскошь), которые составляли простую трапезу в час урока. Некий Труммер, впоследствии врач в Кенигсберге (скорее всего, Й. Герхард Труммер, умерший в 1793 году), также платил за его уроки, а в последующей жизни продолжал (не совсем к удовлетворению Канта) обращаться к нему на привычном «Масле». Иногда, когда старая одежда остро нуждалась в починке, друг, который тем временем должен был содержать свою комнату, одалживал ему часть своего гардероба на этот случай. Хейльсберг даже добавляет – а ведь именно он должен владеть собой, чтобы не принимать на веру все рассказы старика о его бурной и безбедной молодости, – что он и его друзья иногда зарабатывали немного денег, успешно играя на бильярде или в l’hombre. В таком положении оказались трое молодых людей, ставших впоследствии столпами академического или политического мира (Гейльсберг стал кригсратом в Кенигсберге, а Видмер – финансистом в Берлине). Но в двадцать один год, когда надежда еще управляет воображением, а жизнь бьется энергичными импульсами, такие лишения лишь пробуждают энергию и закаляют характер.

В 1746 году умер отец Канта, и сын, не получив места ассистента в нынешней кафедральной школе Кенигсберга, вынужден был искать временное пристанище за пределами города. Его обучение было почти завершено, и после девятилетнего перерыва, который можно отнести частично к подготовительному этапу, частично к практической работе преподавателя, он приступил к тому, что стало делом всей его жизни.

Глава 3. Probitas laudatur et alget

Как и многие другие студенты в стране, где мало что способствовало учености, Кант нашел наиболее очевидный выход – взять репетиторство в обеспеченной семье. Его первая должность была в семье пастора Андерша из реформатской церкви в Юдшене. Деревня Юдшен находится примерно в шестидесяти милях к востоку от Кенигсберга, недалеко от города Гумбиннен. Здесь, по одним сведениям, он пробыл три года. Здесь, по воображению французского биографа, он иногда замещал кафедру отсутствующего священника. Но о том, как и чему он учил, кто были его ученики и как ему нравились его обязанности, мы ничего не знаем, и фантазия вольна восполнить детали материалами, почерпнутыми из обычной истории жизни частного репетитора. Сам Кант, рассказывая об этих годах, заявлял, что вряд ли можно найти репетитора с лучшей теорией и худшей практикой, чем он сам Его вторая репетиторская деятельность проходила в поместье Аренсдорф, резиденции оруженосца этого места, некоего фон Гильсена. Аренсдорф находится в нескольких милях к западу от города Морунген (родины Гердера), в холмистой и усеянной озерами местности к югу от Эльбинга.

Об этой связи с семьей Хийльсен, которая, как говорят, длилась полтора года, нам также известно очень мало. Один из учеников Хийльсенов впоследствии жил у Канта*, когда тот достиг совершеннолетия и поступил в колледж; и, возможно, небезынтересно будет добавить, что Хийльсены были одними из первых прусских землевладельцев, заслуживших похвалу освобождением своих крестьян. В-третьих, говорят, что Кант был воспитателем в семье графа Кейзерлинга в Раутенбурге, поместье близ Тильзита. Но это утверждение нельзя принимать буквально. У графа Кейзерлинга не было детей, и кажется вероятным, что учениками Канта были два сына второй жены графа, Графин фон Трухзесс Вальдбург, от ее первого мужа. Именно родственникам этой дамы первоначально принадлежали имения Раутенбурга, и у них они были куплены ее первым мужем, который умер в 1761 году. Если Кант и был в 1752 году воспитателем ее двух сыновей, то, должно быть, в то время, когда она еще была женой графа Иоганна Гебхарда. Эта дама, впоследствии Графин фон Кейзерлинг, когда ее второй муж после 1772 года ушел с дипломатической службы в Польше, поселилась вместе с ним в Кенигс-берге. Ее дом, роскошно и эстетично обставленный, стал курортом лучшего общества города, который посещали не только богатые и знатные, но и интеллектуальная аристократия провинции – такие люди, как Кант, Гиппель, Гаманн. Граф умер в 1787 году, а его жена последовала за ним в могилу четыре года спустя. Оба они обладали выдающимися талантами и культурой. Графин, в частности, сочетала тонкий социальный такт, умевший уважать достоинства и интеллект, со значительным вкусом и мастерством как в искусстве, так и в литературе. Но как бы ни относиться к этим годам деревенской жизни и работы, о которых Кант в зрелом возрасте вспоминал как о приятном воспоминании, достаточным доказательством того, что он не пренебрегал своими занятиями, служат его опубликованные работы? Его первая книга, хотя на титульном листе стоит 1746 год, вышла в 1749 году. Расходы на печать взял на себя в основном его дядя Рихтер. В этих «Мыслях об истинной оценке живых сил» рассматривался вопрос механической теории, волновавший Лейбница и последователей Декарта, – вопрос о законе или формуле движения Две короткие статьи по вопросам космической спекуляции появились в кенигсбергском периодическом издании в 1754 году. Но его первое важное сочинение – «Общая естественная история и теория небес» – было напечатано в 1755 году. Оно содержало наводящую на размышления гипотезу о происхождении и устройстве Вселенной и указывало на новое решение проблем естественной теологии. Но ее ждала несчастливая судьба. Фридрих Великий, которому она была посвящена, так и не увидел ее. Издатель, через которого она должна была выйти, потерпел неудачу, и экземпляры книги так и не попали на Лейпцигскую ярмарку. Напечатанная, она вряд ли была в подлинном смысле слова издана.

В равной степени на тему, взятую из физической науки, он написал диссертацию «De igne», которая привела его к получению степени доктора философии (англ. Master of Arts) 12 июня 1755 года. В том же году в Михайлов день он «хабилитировал» или квалифицировал себя как приват-доцента своим «Новым изложением первых принципов метафизического знания» («Principiorum primorum cognitionis metaphysicae nova dilucidatio»). И с зимней сессии (семестра) 1755 года он начал свою карьеру лицензированного, но не получающего жалованья лектора в Кенигсберге, карьеру, в которой ему пришлось задержаться на пятнадцать лет. К этому привели неизбежные обстоятельства, а не желание оставить Канта на холоде. В 1756 году он подал заявление на экстраординарную кафедру философии, которая оставалась вакантной после смерти его учителя Кнутцена: но, к сожалению, берлинское правительство, предчувствуя объединенное австро-русско-польское нападение, решило экономить, сократив бюджет на образование до самых низких пределов. Два года спустя, в 1758 году, когда освободилось место ординарного профессора логики и метафизики, Кант стал кандидатом на эту должность. Русский губернатор (это было во время русской оккупации) назначил на эту должность кандидата от факультета, другого приват-доцента) по фамилии Бак, старшего по положению перед Кантом. В 1764 году, после восстановления мира, правительственный совет в Кенигсберге получил депешу из министерства Фредерика, в которой спрашивалось, будет ли некий магистр Кант, уже известный своими учеными трудами в мире литературы, в отношении его знакомства с немецкой и латинской поэзией подходящим лицом для занятия профессорской кафедры поэзии, которая оставалась незаполненной с 1762 года. Кант, которому, вероятно, не нужно было напоминать о горацианской максиме «видеть то, что плечи отказываются нести», не стал выдвигать свою кандидатуру на этот пост; и первым результатом милостивого отношения к нему правительства стало его назначение в феврале 1766 года на должность подбиблиотекаря в библиотеке Шлосса с ежегодным жалованием в шестьдесят два талера (около 10 фунтов стерлингов). Таким образом, в возрасте сорока двух лет он получил свою первую официальную должность, да еще и с таким доходом. Почти в тот же день он взял на себя руководство частной коллекцией естественной истории и этнографии одного богатого купца, но вскоре оставил эту должность, так как вскоре после этого отказался от библиотечного дела, сочтя обязанности шоумена и цицерона не более чем неблагодарной тратой времени. Эти годы, которые он провел в качестве приват-доцента с 1755 по 1770 год, должны были стать для Канта нелегкой работой. Не имея личных средств, на которые можно было бы опереться, он был вынужден смотреть фортуне в лицо и надеяться только на себя. С самого начала жизни он взял за правило ничем не быть обязанным никому; чтобы, как он говорил, никогда не вздрагивать при стуке в дверь, не боясь, что это зов дуньи. Его одинокое пальто стало настолько изношенным, что некоторые богатые друзья сочли необходимым предложить ему в сдержанной манере деньги на покупку новой одежды Кант, в своем глубоком чувстве независимости, отказался от этого подарка. Он отложил резервную сумму в двадцать фридрихов, чтобы использовать ее только в случае болезни. В этот период и даже позже он жил в разных квартирах, вынужденный, как и другие ученые души, покидать кварталы, где невыносимые шумы действовали ему на нервы. Один из его биографов упоминает пять домов в качестве его сменяющих друг друга, прежде чем он, наконец, в 1783 году поселился в доме на Принцессин-штрассе, который он занимал до самой смерти. Один из них находился на Магистер-гассе, недалеко от реки, и из него его выгнали шумные лодочники. Несколько лет после 1766 года он жил у книготорговца Кантора, который сильно страдал от кричащего петуха. В справочнике Кенигсберга за 1770 год сообщается, что magister legens и subbibliofhecarius герр Иммануил Кант жил вместе с бухфюрером Й. Кантером в Lbbenicht dhnweit der krummen Grube.

Лекции Канта поначалу касались математики и физики – тем, которыми, очевидно, в основном занимался он сам. Первые десять лет он читал одновременно курсы по логике и другим разделам философии. Но примерно с 1765 года он начал отказываться от математики и ограничиваться сугубо философскими отраслями знания. В некоторые из предыдущих лет вместе с программой своих лекций он публиковал небольшое эссе по какому-нибудь физическому вопросу. Объявление о его курсах на 1765—66 год охватывает логику, метафизику, этику и физическую географию. Лекции по физической географии, которые он начал читать около 1757 года, всегда оставались одним из самых популярных курсов, которые посещали многие посторонние люди, особенно военные, принадлежавшие к русскому гарнизону. Другим не менее популярным курсом была антропология – своего рода сплетни и элементарная психология. Оба эти курса были опубликованы: «Физическая география» д-ра Ринка по рукописи Канта в 1802 году, а «Антропология» самого Канта – в 1798 году. Это была последняя работа, которую он подготовил к печати; спрос на нее был настолько велик, что первое издание в две тысячи экземпляров разошлось менее чем за два года, и в 1800 году было выпущено второе издание в таком же количестве. Военная пиротехника и искусство фортификации также были предметами, по которым он проводил занятия с армейскими людьми. Один из его биографов рассказал нам о том. Появление Канта на его первой лекции в 1755 году. Она была прочитана в комнате на первом этаже в доме старого профессора Кипке, у которого Кант тогда жил. Когда пробил час, толпа студентов заняла вестибюль и ступеньки, а также заполнила комнату; Кант, выбитый из колеи видом своей аудитории, казалось, потерял голову и произнес несколько почти неслышных замечаний, снова и снова поправляя себя. На следующем часе лекции он показал себя более непринужденно. Но с его тонкой душевной организацией его всегда было легко потревожить на лекции Каждый, вероятно, слышал о его привычке зацикливаться на определенном ученике как на идеальном объекте для своих замечаний, и даже на определенной пуговице на пальто этого ученика; и об ужасном крахе, который произошел однажды утром на лекции, когда вместо пуговицы пальто представило только рудименты его крепления Он также возражал против студентов, которые записывали его высказывания дословно, предпочитая видеть внимательное лицо, пытающееся уловить лекцию на месте

Его метод в этих курсах лекций заключался в использовании учебника в качестве основы для собственных замечаний. Так, в логике и метафизике он сначала следовал «Руководствам» Баумейстера; в более поздние годы он использовал «Логику» Майера и «Метафизику» Баумгартена. «Логика Вольфа, – говорил он, – лучшее, что у нас есть». Баумгартен достойно сконцентрировал Вольфа, а Майер еще раз прокомментировал Баумгартена». Этот метод распространялся и на лекции по математике и физике. Кант всегда воздерживался от преподавания своей собственной системы как таковой и настаивал на различии между своими обязанностями учителя молодежи и другими обязанностями автора и мыслителя, пишущего для ученого мира. На своих лекциях он помогал своей памяти маргинальными заметками, часто наклеенными на его собственный экземпляр учебника, и свободными листами бумаги, на которых были записаны главы его изложения.

Его ученики в те годы часто с энтузиазмом подражали своему учителю. Гердер, философ-поэт и философ-теолог, посещал лекции Канта в 1762—1764 годах и однажды был настолько восхищен, что изложил идеи, высказанные на лекции, в стихах и однажды утром передал поэму Канту, который прочитал ее вслух классу. Примерно тридцать лет спустя, когда юношеский энтузиазм сменился холодностью и антагонизмом, Гердер написал светлый отзыв о своем старом учителе. «Его открытое, задумчивое чело было местом неизменного веселья и радости; с его губ слетали самые глубокие выражения; шутки, остроумие, юмор были в его власти, а его поучительные речи были похожи на самую занимательную беседу. С той же оригинальностью, с какой он проверял Лейбница, Вольфа, Баумгартена, Крузиуса, Юма, прослеживал естественные законы Ньютона, Кеплера и физиков, он ссылался на появившиеся тогда книги «Эмиль» и «Гелуза», а также на все новые открытия в физике, о которых ему стало известно, оценивал их ценность и всегда возвращался к бескорыстному изучению природы и нравственного достоинства человека. История человека, народов, природы, физическая наука, математика и опыт были источниками, которые давали жизнь и интерес его лекциям и беседам. Ни одно знание не было для него безразличным; ни кабала, ни секта, ни выгода, ни амбиции не имели для него ни малейшей привлекательности в сравнении с расширением и разъяснением истины. Поощряя и понуждая своих слушателей, он учил их думать.

Секрет привлекательности Канта как лектора, очевидно, заключался в реальности его знаний – в том, как при всей их обширности они были сконцентрированы и объединены. Он был широким, если не очень глубоким читателем в области литературы, и особенно в конкретных науках – тех, что изучают человеческую жизнь во всех ее фазах и явления физического мира. Ему были знакомы продукты всех частей земли, нравы и обычаи далеких и варварских племен, все очертания наиболее примечательных построек человека. Английский незнакомец, услышавший от него описание Вестминстерского моста, едва ли мог поверить, что говорящий не был на этом месте. Он вживался в то, что читал, пока это не становилось частью его собственного опыта. Когда в конце 1755 года произошло великое землетрясение в Лиссабоне, Кант был готов и желал просветить жителей своего города относительно условий, известных или предполагаемых, явления, которое вызвало такой сильный интерес во всей стране. Когда в 1762 году появился «Эмиль» Руссо, Кант был так увлечен чтением этой работы, что в тот день он один из тысяч человек отменил свою обычную послеобеденную прогулку, чтобы дочитать ее до конца. Еще одним доказательством его широкого интереса ко всему человеческому и божественному было то внимание, которое он уделял изучению мистицизма Сведенборга. Но лучшим из всех свидетельств его широких человеческих симпатий, глубокого понимания в сочетании с изяществом и тактом стали его «Замечания о чувстве прекрасного и возвышенного», опубликованные в Кенигсберге в 1764 году.

Кант был не просто метафизиком, не просто человеком науки: он был и тем, и другим, но и многим другим. В период, о котором мы сейчас говорим, он не только читал много лекций до и после полудня, но и занимался присмотром за молодыми людьми, отданными ему на попечение в его пансионе. Во время каникул он видел несколько иное общество. Иногда он проводил несколько недель в Капустигалле, резиденции Кейзерлингов, расположенной в десяти милях к юго-западу от Кенигсберга, где давал уроки младшим членам семьи Графина. С ними чередовались и другие визиты на каникулах. Одним из них был гостеприимный особняк барона фон Шроттера в Вонсдорфе (между Алленбургом и Фридландом); до конца жизни Кант сохранил очаровательное воспоминание о летнем утре, которое он провел с трубкой и чашкой кофе, беседуя со своим хозяином, генералом фон Лоссовым, в беседке на высоком берегу реки Алле. Загородный дом фон Лоссова под Ин-стербургом был еще одним и самым отдаленным пунктом, куда его заносило во время отпуска. В Пиллау с его песчаными полями, приятно раскинувшимися между Гаффом и Балтикой, он тоже иногда ездил. Но любимым местом отдыха Канта в те годы средней жизни был Модиттен, примерно в восьми милях к западу от Кенигсберга. В доме главного егеря (обер-егеря) Вобсера и его жены Кант, как и другие кенигсбержцы, иногда проводил приятную неделю в лесных окрестностях. Там он написал свои «Замечания о чувстве прекрасного и возвышенного», причем сам хозяин, как утверждают, представлял собой типичного немца, описанного в главе о характерах национальностей.

Кант уже познакомился с несколькими видными жителями города. Одним из них был английский купец Грин, обосновавшийся в Кенигсберге. В одном анекдоте рассказывается, как однажды в сквере Кант горячо отстаивал права американских колонистов против попыток британского правительства обложить их налогами, и как Грин, тогда еще незнакомый Канту, в негодовании вскочил и потребовал удовлетворения от злопыхателя своей нации. Кант, добавляет история, в ответ лишь спокойно объяснил причины своей позиции и в конце концов так сумел убедить Грина, что тот пожал ему руку, и после этого они остались самыми близкими друзьями. Если этот инцидент не относится, как принято считать, к американской войне, то начало дружбы Канта и Грина приходится на 1765 год – дату принятия Гербового закона и оппозиции против него, поднятой в Виргинии. Таким образом, мы очищаем эту историю от всяких мифических наветов – ведь Кант, как мы знаем от Гаманна, был частым гостем Грина в 1768 году. Каждый субботний вечер он проводил в доме Грина до самой его смерти, а после этого больше не посещал вечерние приемы. У Грина он вложил свои деньги, получив шесть процентов вначале, а затем пять, когда инвестиция была изменена. Матерби, партнер Грина, был еще одним близким другом, с которым он регулярно обедал каждое воскресенье (но это, конечно, относится к более позднему периоду); к числу этих коммерческих связей можно добавить Хэя, шотландского торговца.

В другой класс входит Джон Джордж Гаманн, который вернулся в родные места в 1759 году, на шесть лет моложе Канта. Очевидный контраст между этими двумя людьми был велик Гаманн, «северный маг», недовольный всеми абстрактными рассуждениями, тоскующий по какой-то вере и единству, которые он не мог найти.

Кант, терпеливый продолжатель дела рационального просвещения, апеллирующий только к пониманию и никогда не потакающий слепым обличениям, вытекающим из раздражительного самомнения. И все же между ними должны были существовать точки соприкосновения. Кажется, в 1759 году они даже вынашивали идею совместной работы – натурфилософии для детей (Kinder-physik). Отчасти благодаря поддержке Канта Гаманн получил должность в таможенном управлении Кенигсберга, которую он занимал до 1787 года, за год до своей смерти.

Достаточно сказать несколько слов о литературных трудах Канта в течение этих пятнадцати лет. За исключением отдельных эссе, сопровождавших публичные объявления о его лекциях, и статей в кенигсбергских газетах, время от времени публикуемых его другом Кантером, в течение большей части периода Семилетней войны его рукой не было написано ничего важного. С 1762 года начинается период более активной интеллектуальной деятельности, по крайней мере, в том, что касается внешних результатов. За «Ложной тонкостью четырех силлогистических фигур» в этом году следуют в 1763 году «Попытка ввести в философию понятие отрицательных количеств» и «Единственный возможный аргумент для доказательства существования Бога», а в 1764 году – «Наблюдения над ощущением прекрасного и возвышенного» и «Исследование доказательности (проницательности) принципов естественной теологии и морали». План лекций, который Кант опубликовал в 1765 году, показывает, что в этот период его ум переживал кризис. До сих пор он в целом был занят проблемами скорее научного, чем чисто философского характера, и смутно упирался в традиционную метафизику. Изучение ньютоновской физики и родственных тем постепенно поставило под сомнение эти предпосылки. В этот период (1760—65 гг.) он познакомился с моральной философией Шафтсбери, Хатчесона и Юма, чтобы хотя бы временно дискредитировать теории рационалистической школы. Премия Берлинской академии наук за лучшее сочинение по вопросу об основании нашей веры в первые принципы морали и теологии, предложенная в 1763 г., послужила ему поводом для формального изложения некоторых своих взглядов на контраст между методом математики и метафизики. Его сочинение не получило премии, которая была присуждена Моисею Мендельсону. Наконец, в 1766 году появляется его «Сны провидца, объясненные снами метафизика» – несколько нелицеприятный параллелизм между идеями Сведенборга и теориями лейбницевской метафизики. Эта работа, после «Наблюдений», является одной из самых хорошо написанных и самых блестящих среди его работ. Она знаменует собой крайнюю точку в его недовольстве существующими методами философии и является последней работой, адресованной широкой публике, которая выходила из-под его руки вплоть до появления «Критики чистого разума» в 1781 году, пятнадцать лет спустя. Данные на вопросы спиритизма, как он считал, нужно искать «в другом мире, чем тот, в котором лежат наши ощущения». Другими словами, научных данных там не было. Неразрешимые проблемы, порожденные концепцией нематериальных душ, находящихся в отношениях друг с другом и с материальными телами, указывали на необходимость метафизической системы, которая должна быть «наукой о границах человеческого разума». Кант в 1766 году в общих чертах предвосхитил результаты, которые он впоследствии, в «Критике чистого разума», должен был установить на их истинных предпосылках путем анализа условий познания.

Глава 4. Профессор Кант в публичных и частных кругах

В 1770 году, в возрасте сорока шести лет, Кант достиг должности, которая была вершиной его амбиций. Уже в 1769 году Эрлангенский университет начал переговоры с целью заполучить Канта на должность профессора логики и метафизики; примерно в то же время аналогичное предложение поступило из Йены. Но так случилось, что теперь было возможно оставить Канта в Кенигс-берге, – курс, который, по его мнению, намного превосходил возможные преимущества в других местах. После смерти профессора математики образовалась вакансия; И было достигнуто соглашение, по которому Бак стал преемником кафедры математики, уступив Канту ту самую кафедру логики и метафизики, на которую он за двенадцать лет до этого безуспешно претендовал. 20 августа 1770 года, соответственно, Кант прочил себя на кафедру латинской диссертацией «О форме и принципах чувственного мира и мира интеллектуального» – сочинением, которое в схоластической и неравной форме, почти в самом названии, заложило те строки, которые в последующей «Критике разума» определяют, насколько возможно познание простым рассудком. Место ответчика в дискуссии занял его молодой еврейский друг, доктор Маркус Герц, впоследствии известный берлинский врач.

С 1770 по 1804 год Кант продолжал оставаться профессором в Кенигсберге. Правда, он не избежал соблазнов и побуждений из других мест. Он отказался от более прибыльной должности в Митаве, в Корнланде. Зед-лиц, министр школ и церквей при Фридрихе, был большим поклонником Канта, чьи лекции по физической географии он изучал по рукописным заметкам, привезенным в Берлин Краусом, одним из младших друзей Канта. Теперь Зедлиц стремился заполучить Канта для Галле, тогдашнего главного университета Пруссии, и, предлагая двойной доход, взывал к чувству долга профессора, чтобы тот передал неоценимые преимущества своего учения более многочисленному контингенту студентов. Кант, однако, не мог смириться с мыслью о том, что ему придется покинуть старые знакомые лица, и сделал так, чтобы его стипендии в 400 талеров (около 60 фунтов стерлингов) хватало, если добавить к другим выплатам, на экономное существование. В 1780 году он стал членом Академического сената, что влекло за собой небольшую дополнительную сумму в двадцать семь талеров. В 1786 году, в день воцарения нового короля, профессора получили общее повышение стипендии, что в случае Канта увеличило его доход до 440 талеров. Кроме того, в 1789 году Кант получил от прусского премьера (Вольнера) в весьма комплиментарных выражениях уведомление о том, что отныне он будет получать ежегодную прибавку в 220 талеров, в результате чего его доход в последнее десятилетие жизни достиг 660 талеров, или 100 фунтов стерлингов, что намного больше, чем та же сумма в настоящее время.

Кант поочередно занимал должности ректора или вице-канцлера университета. В первый раз, в 1786 году, ему выпало вручить новому государю почтение Альбертины по случаю принятия им подданства восточно-прусских подданных. В 1788 году он снова занял пост ректора – оба раза только на летнее полугодие. В качестве декана философского факультета ему несколько раз приходилось экзаменовать кандидатов на поступление в университет, и в этой должности он приобрел репутацию человека, придающего большее значение научной основательности, чем массе и масштабам приобретенных фактов. Как дисциплинированный человек он склонялся к мнению, что свобода приносит меньше вреда, чем чрезмерная сдержанность и принуждение в теплице.

В качестве профессора Кант продолжал читать лекции так же, как и в качестве приват-доцента, за исключением того, что он несколько ограничил количество часов. Отныне он привык читать лекции по два часа ежедневно в течение шести дней в неделю, добавляя в субботу третий час для катехизических целей. В понедельник, вторник, четверг и пятницу он работал с 7 до 9 часов утра, в среду – с 8 до 10, а в субботу – с 7 до 10. Год за годом в течение двадцати пяти лет он с беспримерной регулярностью продолжал ежедневно в течение одного часа читать лекции по логике или метафизике, а в течение другого – по какой-либо отрасли прикладной философии или по таким предметам, как физическая география или антропология. Один из его слушателей уверяет, что за девять лет, в течение которых он посещал занятия Канта, учитель не пропустил ни одного часа. Другой свидетельствует, что за пять лет Кант пропустил только одну лекцию, и то по причине недомогания.

Некоторое представление о стиле его лекций можно получить из следующих свидетельств очевидцев. Яхман, один из его биографов, так отзывается о его лекциях по метафизике:»…

«Не обращая внимания на трудность предмета для начинающего, можно сказать, что Кант всегда был ясен и привлекателен. Он проявлял особое мастерство в изложении и определении метафизических идей. Он проводил, можно сказать, эксперимент перед своей аудиторией, как будто сам начинал размышлять на эту тему. Постепенно вводились новые понятия, уточняющие первоначальную идею; шаг за шагом корректировались предложенные ранее объяснения; и, наконец, завершающий штрих был нанесен на концепцию, которая, таким образом, была полностью прояснена со всех точек зрения. Внимательный слушатель таким образом не просто знакомился с предметом, но и получал урок методичного мышления. Но тот слушатель, который, не зная, что такова процедура его учителя, принимал первое объяснение за правильное и исчерпывающее изложение и пренебрегал дальнейшими шагами, уносил домой лишь полуправду. Иногда в этих метафизических рассуждениях Кант, увлекаемый течением мысли, слишком далеко заходил за отдельными идеями и терял из виду главный предмет, тогда он внезапно обрывал их фразой: „Короче говоря, господа“ („In summa, meine Herren“), и без промедления возвращался к сути своего аргумента». Этот рассказ искреннего поклонника может получить достойное продолжение в несколько хладнокровном описании, относящемся к более позднему времени. В 1795 году, в семьдесят первом году жизни Канта, Граф фон Пургшталь, которому тогда шел двадцать второй год, приехал в Кенигсберг, чтобы увидеться с «патриархом» критической философии, которую он уже изучал у Рейнгольда в Йене. Вот как он рассказывает о своих впечатлениях от лекции Канта своему студенческому другу

«Его выступление имеет вполне обычный разговорный тон, и его едва ли можно назвать элегантным. Представьте себе маленького старичка, наклонившегося вперед, когда он сидит, в коричневом пальто с желтыми пуговицами, с париком и мешком волос в придачу; представьте себе, что этот старичок иногда вынимает руки из-под пальто, где они лежат скрещенными, и делает легкое движение перед лицом, как делает человек, когда хочет, чтобы кто-то другой его понял. Нарисуйте себе эту картину, и вы увидите его до волоска. Хотя все это едва ли можно назвать элегантным, хотя его слова не звучат четко, тем не менее все, чего его подача, если можно так выразиться, лишена по форме, с лихвой компенсируется совершенством сути…. Кант читает лекции по старой логике Майера, если я не ошибаюсь, он всегда берет эту книгу с собой на лекции. Она выглядит такой старой и запятнанной, что, думаю, он приносил ее в аудиторию лет сорок назад. На каждой странице у него есть заметки, написанные мельчайшими буквами. Многие печатные страницы заклеены бумагой, а многие строки вычеркнуты, так что, как видите, от „Логики“ Майера почти ничего не осталось. Ни один из его слушателей не приносит книгу на лекцию: они просто пишут под его диктовку. Он, однако, не замечает этого и с большой точностью следует за своим автором от главы к главе, а затем поправляет его или, скорее, говорит совершенно обратное, но все это с величайшей простотой и без малейшего проявления тщеславия по отношению к своим открытиям».

Необычайное единообразие жизни Канта позволяет нарисовать картину одного дня, которая может служить образцом для тысяч. Каждое утро за пять минут до пяти часов в спальню входил его слуга Лампе и звал Канта словами: «Пора» (Es inf Zeit). Равномерно, без исключений (по свидетельству самого слуги), зов был услышан, и в пять часов Кант был в своей гостиной или кабинете. Его единственной пищей была одна чашка чая (иногда бессознательно увеличиваемая до двух) и одна трубка табака. До семи часов он продолжал готовиться к лекциям. В семь часов он спускался в лекционный зал, откуда возвращался в девять.

После этого все утро он посвятил литературным трудам. В четверть часа он вставал и звал кухарку: «Уже три четверти», после чего она приносила ликер, который он должен был выпить после подачи первого блюда. Последние двадцать лет своей жизни, в течение которых он жил в собственном доме, за ужином у него всегда были гости – никогда, если это было возможно, меньше двух и редко, если вообще возможно, больше пяти. (Ограничение в шесть человек объяснялось тем, что его тарелки и т. д. были рассчитаны на такое количество гостей). Этих гостей приглашали утром того дня, в который они должны были обедать, поскольку Кант либо знал о грубости общих приглашений, либо не хотел, чтобы его друзья чувствовали себя связанными длительным и формальным обязательством. Но одного Кант ожидал от своих гостей – пунктуальности. Как только номер был заполнен, вошел Лампе и объявил, что суп на столе. Гости направились в столовую, беседуя ни о чем более глубоком, чем погода. Кант взял свою салфетку и со словами: «А теперь, господа» («Nun, meine Herren»), подал пример, угостившись из блюда, поставленного посреди стола. Ужин обычно состоял из трех блюд, в которые обычно входили рыба и овощи, и заканчивался вином и десертом.

Ужин и сопутствующие ему блюда длились с часу до четырех, а иногда и до пяти часов. Политика была частой темой разговоров, но все, что касалось метафизики, было строго исключено. Кант всегда охотно читал газеты и с радостью принимал почту, которая приносила их в Кенигсберг. В поздние годы судьба Французской революции была одним из его главных интересов, как и американская война за независимость в средние годы. Он с пониманием относился к усилиям нации по формированию форм своей общественной жизни. Когда пришло известие о создании Французской республики, Кант, обращаясь к своим друзьям, сказал со слезами на глазах: «Теперь я могу сказать, как Симеон: «Господи, отпусти раба Твоего с миром, ибо видели очи мои спасение Твое».

По мнению Канта, разговор за ужином проходит три стадии – рассказ, обсуждение и шутка Когда третья стадия заканчивалась, в четыре часа Кант выходил на конституционную прогулку. В последующие годы, по крайней мере после 1785 года, это был одиночный променад. Он никогда не был крепким – никогда не болел, но и никогда не был здоров. Его грудь была плоской, почти впалой, с небольшой деформацией правого плеча, из-за чего его голова немного наклонялась на эту сторону. Всю свою жизнь ему удавалось сохранять здоровье благодаря упорному соблюдению определенных правил питания и режима. Одна из них заключалась в том, что микробов болезней часто можно избежать, если систематически дышать носом; по этой причине в последние годы жизни Кант всегда ходил один с закрытым ртом. Он также старался избегать пота. Обычно он прогуливался по берегу Прегеля в направлении Фридрихова форта; но этот так называемый «Философский дом» в современном Кенигсберге заменен железнодорожным вокзалом и другими перестройками. Другие прогулки были на северо-запад от города, где его друг Гиппель, главный магистрат (Oberbiirgermeister), сделал многое, чтобы украсить окрестности новыми дорожками и садами.

Вернувшись с прогулки, он принялся за работу, – возможно, прежде всего улаживая какие-то мелкие дела, читая какие-нибудь книжные новинки, а может быть, и газеты, к которым у него всегда был большой аппетит. С наступлением темноты он устраивался у печки и, устремив взгляд на башню церкви Лобенихта, размышлял над проблемами, которые занимали его ум. Однако однажды вечером, когда он смотрел, произошла перемена – церковной башни больше не было видно. Соседские тополя росли так быстро, что в конце концов, сам того не замечая, скрыли за собой башню. Кант, лишенный материальной поддержки, которая поддерживала его догадки, был совершенно выбит из колеи К счастью, сосед оказался щедрым: верхушки тополей были срезаны, и Кант снова мог спокойно размышлять. Около 9.45 Кант прекратил работу, а к десяти часам благополучно укрылся гагачьим пухом. До последних лет жизни его спальня не отапливалась даже зимой, хотя в гостиной, как говорят, поддерживалась температура 75° по Фаренгейту – утверждение, с которым трудно согласиться.

В эти годы его профессорства вокруг Канта собрался еще один круг друзей. Гаманн, правда, все еще продолжал поддерживать с ним некоторую близость; но связь между этими двумя людьми, никогда не бывшая очень крепкой, заметно ослабела, поскольку годы показали радикальное

расхождения в их образе мыслей. Одним из таких друзей зрелого возраста был Г. Гиппель (1741—1796), кенигсбергский билргермейстер, автор ряда работ, проливающих свет на социальную историю Кенигсберга прошлого века. В одной из этих книг, «Lebenslaufe in Aufsteigendcr Linie» (1779), Гиппель ввел так много идей кантовского характера, что в 1797 году, после смерти Гиппеля, Канту пришлось фактически опубликовать формальный отказ от авторства этой, а также другой работы Гиппеля («Heber die Ehe»), обе опубликованные анонимно. Чтобы объяснить сходство мнений, он добавил, что Гиппель в 1770—1780 годах много писал в тетрадях студентов и часто беседовал с ним на философские темы, Один пример отношений, существовавших между этими двумя людьми, может вызвать улыбку. В письме к Гиппелю он предложил закрывать окна на время исполнения гимнов и добавил, что надзирателям тюрьмы, вероятно, следует дать указание принимать менее звучные и раздражающие соседей песнопения как свидетельство покаянного духа их пленников. Каков был результат применения Канта, мы не знаем.

J. Г. Шеффнер (1736—1820) был еще одним другом Канта. Однако наиболее известный период жизни Шеффнера относится к более позднему времени. Его патриотическое и либеральное поведение во времена лихолетья в Пруссии, его связи со Штейном, его откровенная, но вежливая дружба с королевой Луизой и ее мужем, когда они укрылись в Кенигсберге, относятся к истории его страны.

Более близким другом Канта был Христиан Якоб Краус (1753—1807), некогда его ученик, впоследствии профессор моральной философии, получивший широкую известность благодаря своим лекциям по политической экономии. Краус, как и Кант, был воспитанником и наставником в доме Кейзерлингов. В последние годы жизни философа среди его друзей было мало таких преданных и самозабвенных, как Краус, который иногда отказывался от приглашения в деревню и проводил каникулы дома, не желая оставлять Канта за одиноким столом. На прогулках он также был частым и желанным спутником Канта, который был высокого мнения (по-видимому, вполне оправданного) о талантах своего младшего. Эта нежная дружба сохранялась до конца жизни Канта.

Из других рыцарей стола профессора Канта достаточно назвать имена. Это Зоммер (1754—1826), священнослужитель в Кенигсберге: В ранние годы он участвовал в тех веселых загородных вечеринках, которые собирались в коттедже лесничего Вобсера в Модиттене, а в более поздние годы стал еженедельным гостем. Были братья Яхман – младший медик, старший – своего рода директор по образованию в Данциге и Кенигсберге; Васянский, пастор Траггеймской церкви в Кенигсберге, друг Канта в последние годы его жизни; и Боровский (1740—1831), сын пономаря в городе, который в конце концов стал архиепископом (единичный случай применения этого титула) в Евангелической церкви. Последние трое особенно дошли до потомков благодаря своим интересным воспоминаниям о философе. Имена Йенша, городского советника и судьи по уголовным делам; Вигилантиуса, другого городского сановника, который посещал лекции Канта, занимая свой официальный пост; Хагена, авторитета в области естественных наук; двух братьев Матерби – старшего купца, младшего врача – сыновей старого друга юности Канта: таковы некоторые из имен, записанных нам Реушем, последним из этой группы. К этому списку можно добавить Кинка, еще одного автора биографических заметок и редактора некоторых лекций Канта. Кант всю жизнь прожил холостяком. Некоторые штрихи в его «Замечаниях о возвышенном и прекрасном» могут навести на мысль, что в ранние годы он не был равнодушен к любовным утехам. Но суровая бедность лишила его возможности предаваться этим мечтам; а когда годы шли и приносили достаток, но не богатство, он, вероятно, почувствовал, что подходящий сезон для брака закончился и прошел. Вероятно, его собственные обстоятельства наложили отпечаток на его сознание, и он уже не раз высказывал свое мнение о контрасте между сроком, который природа предлагает для соединения полов, и временем, установленным для брака условностями и потребностями социальной жизни. И все же даже в зрелые годы, согласно более или менее обоснованным сплетням, он был героем двух неоформившихся и обрывочных любовных интрижек. Симпатичная молодая вдова с мягкими манерами так тронула сердце философа, что он начал сводить свои счета, чтобы понять, сможет ли он позволить себе такую роскошь, как жена. Но прежде чем его расчеты были завершены, а планы определены, будущая невеста покинула Кенигсберг и нашла более быстрого претендента на свою руку где-то в прусском Оберланде (на юге). В другой раз, если верить этим досужим россказням, повторилась та же история, только на этот раз героиня стала очаровательной спутницей вестфальской дамы, приехавшей в Кенигс-берг. И здесь Аманда уезжает домой до того, как скрупулезная предусмотрительность Канта позволит ему сделать свой выбор. Более достоверным является рассказ простодушного пастора города, чье сострадание к одинокому состоянию Канта побудило его напечатать диалог, увещевающий о браке как о долге и благословении. Семидесятилетний пастор сдержанно улыбнулся глупому другу, оплатил расходы на печать диалога «Рафаэль и Тобиас» и распекал шута за столом. Но ему было неприятно слышать намеки или замечания по поводу своего безбрачия.

Вероятно, темперамент Канта был более расположен к свободе дружбы в обществе, чем к сравнительному рабству супружеской жизни. Долгие годы испытательного срока, несомненно, наложили на него печать нескольких особых привычек и сделали его особенно нетерпимым к любому вмешательству в его свободу. Однажды, как рассказывают, он принял приглашение знатного друга сесть в его карету, и в результате, к своему собственному отвращению, проехал гораздо больше времени и расстояния, чем предполагалось изначально. С тех пор он дал себе зарок никогда не садиться в карету, пока сам не назначит час и дорогу. Подобное нетерпение к контролю сделало его собственным врачом. С помощью различных гигиенических предписаний, которые он вывел из собственных размышлений, он старался избегать врачей. Забота о здоровье и его собственные правила для этого были темой, на которую он всегда был готов поговорить.

Большое внимание он уделял медицинским вопросам. Его бумаги показывают, что в последние годы жизни он приносил с собой еженедельный список рождений и смертей в Кенигсберге. Он имел привычку обсуждать достоинства нововведений в медицине – таких, например, как брунонская теория (книга Джона Брауна «Элементы медицины» впервые появилась в 1780 году) и доктрины вакцинации Дженнера, которые были обнародованы только в последние годы века. Вплоть до своей последней болезни единственным лекарством, которое Кант принимал от рук профессионалов, были аперитивные таблетки, прописанные его старым другом по колледжу доктором Траммером.

Если Кант с недоверием относился к медицинскому факультету, то к юристам и духовенству он был склонен относиться с не меньшим уважением. У него была благородная идея о Церкви, но он не нашел ее воплощения в церквях своего времени. Сакердотализм, даже в самых мягких его формах, был ему так же отвратителен, как суеверный и чувственный сверхъестественный мир, с одной стороны. В жизни их героя есть момент, который вызывает глубочайшую боль у некоторых его биографов, – он никогда не входил в двери церкви. В особый день, когда профессора с ректором во главе шествовали в собор, Кант однажды занял место впереди; но у дверей церкви он повернул в другую сторону и удалился в свои комнаты. Для свободной души Канта сектантство, не считавшееся ни с чем, кроме профессиональных интересов, при исполнении священной обязанности поддерживать тело и дух в порядке, могло быть только в высшей степени отвратительным. Как и его король и современник, он был прежде всего нетерпим к мелочности, от которой во многом зависит профессия юриста, к той нетерпимости, с которой священники часто претендуют на то, чтобы руководить совестью людей, и к традиционным методам, с помощью которых медицинская традиция пытается лечить болезни. Каждый человек сам себе врач, каждый человек сам себе адвокат, каждый человек сам себе священник – таков был идеал Канта.

Мужчина с такими возвышенными представлениями о независимости вряд ли найдет много женщин, которые будут ему сочувствовать или даже понимать его. Что для них жизнь без условностей, без врача и священника? Кроме того, Кант был в некотором роде красавцем. В молодые годы приват-доцент, хоть и был маленьким (чуть больше пяти футов), всегда старался одеваться как джентльмен. В рясе коричневого или ярко-песочного цвета, с жабо, в треугольной шляпе, в шелковых чулках, с тростью (в прежние времена, когда мода предписывала, на его невоинственном боку висела шпага) он выглядел на улицах вполне прилично: парик и мешочек для волос завершали его костюм. Сохранился один из счетов его цирюльника (обратная сторона бумаги использовалась для записей), показывающий, насколько умеренной была плата за прическу в Кенигсберге. У Канта были и свои способы одеваться: механическое приспособление, с помощью которого он подвешивал чулки, подробно описано Васянским. Он был склонен рассуждать о философии одежды не меньше, чем о разговоре. Он затрагивал сравнительный эффект белых и черных чулок, придающих лодыжкам видимость тучности, и замечал, что мы можем взять урок правильной гармонии цветов в нашей одежде у обыкновенной ушной раковины.

Все это было естественным результатом долгих лет холостяцкой жизни. С 1762 года Канта обслуживал верный слуга по имени Мартин Лампе, уроженец Вюрцбурга. Как и капрал Трим, Лампе был старым солдатом и, вероятно, вносил дополнительный штрих в трубно-глиняный и женоненавистнический уклад заведения. Кант очень привязался к своему слуге Когда однажды некоторые из его друзей в шутку сказали, что опасаются, как бы Кант не покинул их на том свете и не стал искать более приятного общества среди ушедших философов, Хо ответил на это: «Никого из ваших философов; я буду вполне счастлив, если у меня будет общество Лампе». Но Лампе, который в один прекрасный день удивил Канта, явившись в желтом плаще вместо своей ливреи из белой ткани с красной отделкой и сообщив хозяину о своем намерении в тот же день жениться, с годами становился все менее приятным. Наконец, за два года до смерти Канта, его пришлось уволить; но имя его древнего сожителя не ушло от Канта так легко, как ушло его телесное присутствие, и мудрец-ветеран счел нужным записать в своем блокноте: «Имя Лампе должно быть полностью забыто». Однако он не забыл об интересах Лампе и воспользовался возможностью смягчить тяготы старости с помощью небольшого пособия. Из безбрачия Кант сделал свои наблюдения о женщине и отношениях между полами. Его замечания не являются недоброжелательными или в целом несправедливыми, но они страдают от эффекта дистанции и антитезы. У него был острый глаз на недостатки пола и сильное чувство иллюзий и условностей, которые набрасывают «красивую фикцию» – духовную фиглярку – на наготу естественных влечений. Все его замечания сделаны с исключительно мужской точки зрения В отличие от Платона, он направляет свой взгляд почти исключительно на разнообразие между полами, а не на идентичность человеческой природы, на двуполое существо, в котором они являются взаимодополняющими половинками. Поэтому мы не удивляемся, когда слышим, как он внушает своим подругам высшую важность кулинарии как женского достижения. Он лелеял существующие в мужском мире предрассудки против синих чулок. «В человеческой природе заключена великая наука женщины, а в человеческой природе особенно мужчины» (Der Inhalt der grossen Wis- senschaft der Frauen ist vielmehr der Mensch, und unter den Menschen der Mann). «Дама, у которой голова забита греческим, как у мадам Дасье, или которая участвует в серьезных механических спорах, как маркиза де Шатле, может с тем же успехом обзавестись бородой: она, возможно, лучше выразит характер глубины, к которой она стремится».

Эпоха Канта была эпохой сватовства, а не эпохой эстетического или страстного любовного поединка. Он смотрел на брак как на средство для счастья людей, способ облегчить и сделать более приятным свой путь в мире. Передовые интеллектуалы того времени вели непрерывную войну против фанатизма и суеверий, против фантастических экстравагантностей страсти и инстинктивной веры Разум был их дозором; Разум был их божеством. Необоснованная вера, недисциплинированное воображение – вот враги, которых они больше всего ненавидели. Просвещение разума, просветление, свобода от предрассудков чувства и традиции были в их глазах более важными целями, чем простое увлечение образованием ради него самого. Здесь была великая и благородная идея, но из-за своей ограниченности она легко принимала прозаический и утилитарный аспект Если век Канта был веком критики, то это не был век исторической проницательности или сочувствия к прошлому Мыслители, о которых мы говорим, слишком остро ощущали свой долг icraser V infame, чтобы видеть какую-либо красоту в структурах старой веры и традиционного авторитета, которые они надеялись разрушить. Избавление от инкубатора правительственного, юридического, сакрального гнета было задачей, которая закаляла чувствительность к красотам искусства и изыскам чувств.

Однако уже во времена Канта существовал еще один ряд течений. Уже в середине века исследования Винкельмана выявили Грецию как истинную школу европейской культуры. Его современники, Гаманн и Гердер, подтвердили доктрину, что история человечества – это не абстрактный философский процесс, а поэма, пронизанная чувством и верой. Они обращали внимание на таинственную двойную природу языка как воплощения разума в чувстве и материальности. Сочувственная историческая оценка прошлого и некультурного поднималась то тут, то там, чтобы изменить и украсить слишком тревожную преданность требованиям полезности и разумности как единственно необходимого. Но из всего этого нового света Кант увидел немного, а то немногое, что он увидел, он посчитал простым прозрением. В сложных и неправильных красотах средневековья он, как и большинство его современников, видел лишь беспорядок и фантастическую глупость. Готическая архитектура казалась карикатурой, плодом извращенного вкуса и варварской эпохи. Монашество и рыцарство были неестественными и фанатичными отклонениями. Величественная старая громада Мариенбурга, древняя резиденция тевтонских рыцарей, здание, которое ученый Кант, Теодор фон Шон, восстановил в прежнем великолепии (и которое, по его словам, не переставало впечатлять всех посетителей, кроме двух, причем одного из них подозревали в отцеубийстве), – об этой громаде Кант, как и его современники, вероятно, едва слышал. Имя Шекспира не встречается в работах Канта, а когда он говорит о Гомере, то предлагает перевод Поупа, более прямой, чем оригинал, вероятно, он плохо знал греческий. «Старые песни от Гомера до Оссиана, от Орфея до пророков», – говорит он в одном случае, – «обязаны блеском своего стиля отсутствию надлежащих средств для выражения идей».

Эта ограниченность сознания Канта эстетической и эмоциональной стороной особенно заметна в области литературы и искусства Он не видел картинных галерей. Он говорит о коллекционерах гравюр только для того, чтобы привести иллюстрацию одной милой слабости. Единственной гравюрой, украшавшей стены его комнаты, был портрет Руссо, да и тот, вероятно, был подарен. К произведениям искусства, которые опытная графиня Кейзерлинг собрала в своем особняке, он никогда не проявлял особого интереса. В музыке его любимыми звуками были волнующие ноты военного оркестра: он предостерегал своих учеников от усыпляющего воздействия тоскливых и заунывных песен. В поэзии его вкус, вероятно, формировался по образцу классических бардов Древнего Рима. О Мильтоне и Поупе он отзывается с уважением, хотя и по разным причинам; однако Мильтон, «как и Гомер, казался ему преступающим границы хорошо регулируемого воображения и граничащим с фантастикой». Халлером Ив рано научился восхищаться; Бюргер и Виланд также упоминаются в числе поэтов, которых он читал. Но, вероятно, ему больше пришлись по вкусу выступления комических и сатирических муз.

Среди них Лисков, а позднее Лихтенберг – особенно комментарии последнего к картинам Хогарта – давали ему возможность расслабиться и развлечься. Более известные поэты и романисты, которые группировались вокруг правления королевы Анны, такие как Свифт, Филдинг, Аддисон, Батлер, Ричардсон, Стерн, Юнг и Поуп, были, по-видимому, довольно хорошо знакомы ему. Но в целом можно сказать, что Кант искал в литературе облегчение контраста, отдых в те часы, когда он оставлял стебельчатые занятия этикой и метафизикой. Мир искусства как таковой – за исключением тех случаев, когда он служит удовольствию или облегчению естественной и необучаемой чувствительности, – был для Канта почти terra incognita.

Это внешнее влияние искусства объясняется отчасти ранним воспитанием Канта, а отчасти провинциальной атмосферой, в которую попал его жребий Кинигсберг лежал слишком далеко от общего течения человеческого прогресса и интересов. Он еще не был в полной мере освещен той культурой, которая в эту эпоху излучалась из Парижа и Центральной Германии. Но если искусство не стало привычной сферой, в которой его ум мог парить в лазурном небе, то влияния природы, которые либо своим величием, либо свидетельством разумного приспособления приятно падают на обычный ум, произвели на Канта особое впечатление. «Звездное небо надо мной и нравственный закон во мне», – вот две вещи, которые вызывают в душе все новое и новое восхищение и благоговение», – говорит он. К тем небольшим проблескам, которые обычные явления природы позволяют увидеть работу интеллекта, он относился не менее остро, чем к более возвышенным аспектам Вселенной. Однажды он рассказал своим друзьям, как, проходя мимо одного здания во время ежедневной прогулки, заметил несколько молодых ласточек, лежавших мертвыми на земле. Присмотревшись, он обнаружил, что, как ему показалось, старые птицы на самом деле выбрасывают своих птенцов из гнезд. Это было время года, отличавшееся нехваткой насекомых, и птицы, очевидно, жертвовали некоторыми из своих отпрысков, чтобы спасти остальных. «При этом, – добавил Кант, – мой рассудок затих: единственное, что здесь можно было сделать, – это упасть и поклониться». Однажды, по его словам, он держал в руке ласточку и смотрел ей в глаза; «и когда я смотрел, мне казалось, что я вижу небо». Всю жизнь он не переставал помнить о том уроке разума в природе, который он получил на коленях у матери. И в последней из трех критических работ, «Критике способности суждения», он дал свое систематическое изложение веры в разум, которая укрепляет и направляет исследователя в поисках естественного порядка.

Глава 5. Век критики

С вступлением Канта в профессорскую жизнь совпадает изменение характера его литературной деятельности. В течение двадцати лет, прошедших между его первыми работами в 1747 году и сравнением Лейбница со Сведенборгом в 1766 году, труды Канта свидетельствовали о развивающемся и неуверенном интеллекте, занимавшемся в случайном порядке решением некоторых фундаментальных проблем человеческой мысли: истинная природа наших представлений о движении; примитивное происхождение и устройство, а также конечная цель космической системы; идеи, которые можно приложить к существующим верованиям в духовный, невидимый и бессмертный мир; место Бога в плане естественных существований; отношение мысли (как особенно показано в случае отрицаний) к реальности – таковы были некоторые из наиболее значительных тем, по которым он время от времени пытался получить систематические и последовательные выводы. Выдвинутые таким образом идеи создали их автору в Германии репутацию оригинального и глубокого ученого; родственные духи, занятые аналогичными исследованиями, побуждали вступать с ним в переписку. Из этих современников первым, кто приветствовал Канта как соратника в борьбе за истину, был Ламберт. Иоганн Генрих Ламберт, который был всего на четыре года моложе Канта, уже в раннем возрасте отличился своими математическими способностями. В 1764 году он поселился в Берлине, а в следующем году стал членом Академии, которую Фридрих собирал в своей столице. Его вступительная речь «О связи знаний, которые являются предметом каждого из четырех классов Академии» стала лейтмотивом его философских усилий. Его целью было раскрыть единственно верный метод наук – метод, сочетающий в себе опыт, с одной стороны, и наглядную достоверность исчисления, с другой. Слова Канта о том, что «в каждой отрасли естествознания есть только столько строгой и правильной науки, сколько есть математики», точно соответствуют духу Ламберта. Его «Космологические письма об устройстве космоса» (1761) частично повторяют работу Канта «Естественная история неба», которая появилась в 1755 году без особого внимания. Его «Новый органон», опубликованный в 1764 году, был попыткой привнести абстрактные законы мышления в условия экспериментального знания. Именно этот человек в 1765 году написал Канту и предложил, чтобы общение их идей и совместные действия при разделенном труде быстрее привели их к результатам, в которых они были одинаково заинтересованы. В своем ответе Кант утверждает, что «после многих и многих попыток он, наконец, пришел к твердому убеждению относительно метода, который следует использовать, если когда-нибудь удастся вырваться из иллюзорного

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Более того, даже его дед записан (1678) как Ганс Канд или Кант в ризничной книге в Мемеле. Сам философ поступил в университет под именем Эммануила Кандта.

Вернуться

2

Форма, в которой церковные крючки вписывают похороны родителей Канта, говорит о бедности. Слова «Still; Arm,» (молчаливый; бедный), добавленные в каждом случае, показывают, что на могиле не было службы, и что за погребение не взимались взносы.

Вернуться