Галина Дербина
Как Шагал в нарисованном Витебске шагал

Галина Дербина

«Как Шагал в нарисованном Витебске шагал»

Роман-фэнтези

Пролог

В конце тысяча девятьсот сорок восьмого года Марк Шагал вместе с гражданской женой Вирджинией Хаггард и маленьким сыном Дэвидом вернулся из Америки во Францию. В США он был вынужден переехать из-за нацистских преследований во время оккупации Парижа. Весной следующего года художник отправился на Лазурный Берег. Побывал в Антибе и Валлорисе у Пабло Пикассо, посетил другие городки побережья, но в итоге выбрал для своего будущего проживания Ванс – город, где в то время жил Анри Матисс. Усадьба, которую купил Шагал, имела прекрасный сад, дом и довольно большую пристройку, увитую плетущимися розами. В ней он решил устроить мастерскую. В помещении снесли все внутренние стены, а окна увеличили вдвое, и получилось удобное пространство для занятий живописью. Перед входом построили открытую террасу, сидя на ней, художник любовался полем. Его просторы напоминали ему Белоруссию, и он чувствовал себя почти счастливым.

В общей сложности Шагал и Хаггард прожили вместе семь лет, после чего разошлись. Вероятно, молодой женщине, которая была младше Шагала без малого на тридцать лет, не хватило внимания и чувств, которые щедро и с величайшей страстью художник рассыпал по холстам. Так или иначе, но забрав маленького сына Дэвида, Вирджиния покинула его.

В пятьдесят втором году Шагал познакомился с Валентиной Георгиевной Бродской. Обладая сильной женской энергетикой, она произвела на него незабываемое впечатление, и в том же году он женился на ней. По воспоминаниям современников, Бродская имела стальной характер и деловую хватку. В короткий срок она забрала власть над результатами творчества супруга в свои руки, став самым продуктивным его менеджером, отчего благосостояние семьи постоянно возрастало.

Дочь Шагала Ида, рожденная во времена молодости, постепенно отдалилась от него. Ходили слухи, что причиной тому стала Валентина. Ида все реже бывала у отца, а позже почти перестала получать в подарок от него картины. Всякий раз, когда Шагал показывал Бродской полотно, которое собирался подарить дочери, оказывалось, что оно уже продано или обещано кому-то. Оговорюсь, что не утверждаю этого, а лишь повторяю за Вирджинией, которая продолжала встречаться с Идой, поддерживая дружбу Дэвида со старшей сестрой.

Справедливости ради, следует заметить, что время, когда Шагал жил на Лазурном Берегу, стало необычайно плодовитым. Валентина отдавала творчеству мужа столько внимания и времени, сколько его персоне не уделял никто и никогда. Специалисты считают картины этого периода лучезарнее и жизнерадостнее, чем прежние, а цвета находят более яркими и разнообразными. Можно уверенно сказать, что комфорт, в котором жил художник после женитьбы на Бродской, во многом способствовал его успешному творчеству.

Правда и то, что до великих полотен витебского периода, наполненных сильнейшим драматизмом и высочайшей любовной лирикой, он так и не смог подняться. Но в этом ни Бродская, ни тем более Шагал не виноваты, на то были объективные причины, и самая основная – Белла, покойная жена живописца и его незабвенная любовь. Ее нежный облик можно усмотреть в женских образах любого творческого периода художника.

В Вансе Шагал прожил без малого семнадцать лет. Ближайшим его соседом был Анри Эмиль Бенуа Матисс. Его вилла располагалась с другой стороны поля. Однажды именно оно стало причиной нешуточных переживаний Шагала. Это случилось потому, что муниципалитет города продал эту землю некоему состоятельному человеку, который устроил на ней свою усадьбу. Почти напротив мастерской художника тот воздвиг жилой дом. Его родственникам импонировало, что их соседом является известный художник. И как только Шагал выходил на террасу мастерской, они тут же появлялись на балконе и устремляли на него бесцеремонные взгляды. Валентина Георгиевна утешала мужа, что вскоре это им должно надоесть и они, удовлетворив любопытство, перестанут ему докучать. Но нет! Неугомонные соседи купили бинокль и стали с комфортом наблюдать за его жизнью. Он постоянно слышал отзвуки их голосов, особенно когда трудился в мастерской.

Была еще одна не менее важная причина, почему в конце концов Шагал покинул насиженное гнездо. Он обиделся на религиозное руководство Ванса за то, что оно не позволило ему расписать заброшенную христианскую часовенку. Он считал, что ему отказали из-за национальности. Чуть ранее, буквально в двух шагах от усадьбы Шагала, по архитектурному проекту Матисса возвели капеллу с колокольней, для которой тот сделал витражи, расписал керамические панно и даже изготовил эскизы мебели. Это была работа, в которой Матисс осуществил свою мечту о синтезе искусств. Однако по отношению к труду друга Шагал испытывал сложный букет чувств. Безусловно, он ценил уникальный проект Матисса, но в то же время трудно переживал отказ в подобной деятельности для себя.

Но и это было еще не все. Последней каплей стало переименование улицы, на которой жил Шагал, в улицу имени Анри Матисса, так как она вела к знаменитой капелле. Ежедневно, отправляясь на прогулку, Шагал упирался взглядом в новое название. Переименование не могло не нанести ему жгучую обиду потому, что дом Матисса находился совсем на другой улице. Инцидент закончился тем, что вскоре на улице Матисса появился указатель к дому Шагала. Однако это уже не могло изменить решения художника, и он приобрел участок земли в Сен-Поле и построил для себя новый дом.

Часть 1. 1973 год

Я бы хотел смотреть на мир глазами своей души.

Сам я не в состоянии видеть, как рисую.

Это видит моя рука.

Мои глаза повернуты внутрь и смотрят на другие рисунки,

которым только предстоит появиться на свет.

Марк Шагал

Глава 1. Сен-Поль-де Ванс

На белом свете есть множество городов, и каждый уникален. Сен-Поль-де-Ванс – небольшой городок французской Ривьеры, туда в маленьком черном авто ехала барышня. Она уверенно держала руль, боковым зрением наблюдая, как шевелят кронами высокие пальмы, выстроившиеся по обе стороны шоссе. По ее левую руку мелькала бирюзовая гладь Средиземного моря, а справа возвышались холмы, покрытые сосновыми лесами, рощами седоватых олив и ровными рядами виноградников. На смуглом лице девушки играла загадочная улыбка, она обдумывала сюрприз, который собиралась сделать Марку Шагалу. Большие глаза барышни цвета спелых маслин прикрывали модные темные очки, иногда она поправляла их рукой, по запястью которой сновал тяжелый золотой браслет. Блистательное солнце подошло к зениту и щедро посылало лучи, нещадно опаляя окрестности. Было жарко, немного спасал воздух, врывающийся в окна машины. Небрежным жестом барышня расстегнула пару верхних пуговок кофточки и с силой подула за ворот. Стало прохладней, но лишь на мгновение. Жара напрягала, и она с нетерпением ждала, когда покажется указатель поворота, а там до города останется рукой подать.

Нужный поворот находился километрах в двадцати к западу от Ниццы. Этой дорогой она ездила много раз и знала заранее, что после него увидит пейзаж, где горный массив сочетается со средневековой архитектурой так гармонично, что невольно вызывает восторг у всякого, кто держит туда путь. Вот она проехала указатель, повернула, и перед ней мгновенно открылся удивительно эффектный вид на Сен-Поль.

На небольшом неровном плато, расположенном на вершине холма, возвышалась колокольня в форме высокого параллелепипеда, а вокруг притулились серые каменные постройки. Целиком их было не видно, торчали только терракотовые черепичные крыши с трубами да виднелись окна верхних этажей. Главную загадку города скрывали крепостные стены, сложенные из огромных валунов допотопных времен. Давным-давно, когда в этих землях орудовали сарацины и другие заморские завоеватели, такая защита прованских поселений стала обычным явлением. Массивная крепость, окружавшая город, сделала его похожим на гнездо огромной птицы, устроившей свое жилище на вершине неприступной скалы. Каменные гнезда – так называли города Прованса, примостившиеся на вершинах холмов. Древние стены Сен-Поля поросли мягким мхом, переливающимся малахитовыми оттенками. В местах каменных стыков образовались углубления, в которые ветром нанесло землю, и, начиная с ранней весны, оттуда свисали пышные гирлянды цветов. От их трепетных розово-малиновых соцветий грозная крепость из устрашающего недоброжелателей сооружения превратилась в живописнейшую достопримечательность. А еще каменные стены были преградой мистралю – сердитому северно-западному ветру, здесь он был не редкостью. Однако его ожесточенные порывы никого не пугали, так как именно мистраль придавал местному климату особую солнечную ясность, отгоняя подальше от Лазурного берега непогоду, прятавшуюся в облаках.

Дорога, по которой двигалась машина, сузилась. Барышне стало казаться, что в этих местах даже воздух изменил свой запах. Это было именно так, все вокруг цвело и благоухало нежнейшими сладковатыми ароматами. Вот, наконец, вначале мелькнуло за деревьями, а потом открылось строение с огромной светлой стеной, принадлежавшей довольно большому комплексу, совмещавшему в себе детский сад и начальную школу. Девушка подумала: «И почему никто из здешних художников не воспользуется этим пространством, будто специально предназначенным для монументальной росписи? Эта белая стена торчит словно бельмо в глазу и портит весь великолепный вид на город».

Проехав от школы еще немного вверх, она остановила машину на площади у городских ворот и вышла. Далее ее путь лежал мимо величественных платанов, окружавших плоскую площадку, где мужчины пенсионного возраста играли в металлические шары. Как по команде они остановили игру и повернули головы в ее сторону, наблюдая, до чего ловко переставляет она свои длинные ноги на тонких высоких каблуках. Пожилые спортсмены еще долго смотрели ей вслед, щелкая языками и одобрительно покачивая головами.

Пройдя через раскрытые настежь массивные городские ворота, барышня устремилась на главную улицу Старого города, ведущую на вершину холма. Строго говоря, назвать эту булыжную дорожку улицей можно было лишь с натяжкой. Ее ширина была так узка, что ходить по ней следовало с осторожностью, иначе можно столкнуться с идущим навстречу. Правду сказать, теснота здесь никого не напрягала, наоборот, придавала этому месту своеобразную особенность.

Наконец барышня увидела искомую дверь и вошла. Это был цветочный магазин. Здесь ее уже ждали и, улыбчиво поздоровавшись, вручили пышный букет. Его составляли цветы всех сине-голубых и сиренево-фиолетовых оттенков. Выделялись большие и маленькие колокольчики, акониты, ирисы, анемоны, люпины и разновеликие соцветия лаванды. Множество цветов было в букете, отсутствовали только васильки, они в этих местах являлись редкостью.

Расплатившись, девушка взглянула на часы и поняла, что довольно серьезно задержалась и, скорее всего, Марк Шагал, а именно ему предназначались синие цветы, сейчас находится не дома, а прогуливается по тропе, окружающей городскую стену. Тропа эта проходила вдали от туристических маршрутов и тянулась по краю крутого, почти отвесного склона холма, вилась между деревьями и каменными стенами домиков, петляла, спускалась и поднималась. В это время художник имел привычку почти ежедневно бродить по ней, чтобы, как он говорил, привести в должное состояние старые кости, а заодно поискать подходящую натуру для будущих картин. Он любил наслаждаться потрясающей панорамой, открывающейся с крепости. Часто, желая запечатлеть понравившееся, он останавливался и делал наброски в небольшой походный блокнот.

Девушка вышла из Старого города и двинулась по этой тропе. Солнечный свет, разлитый в воздухе, был такого чарующего качества, что сразу становилось понятным, почему многие живописцы выбирали для творчества именно эти места. По дороге ей встретились два художника, работающих у мольбертов. Шагала среди них не было, и она продолжила путь далее. Осторожно ступая мимо зарослей ежевики, она улыбалась и думала: «В общем-то, не так уж плохо, что я задержалась, зато теперь мы с художником увидимся с глазу на глаз, и некому будет контролировать наш разговор, как обычно бывает на вилле». Самонадеянная красавица любила поговорить и даже иногда поспорить о живописи с великим Шагалом. В ближайшем будущем она планировала стать искусствоведом и, когда случалось им оставаться наедине, задавала ему вопросы. Ее интересовало: почему герои его картин часто ведут себя, будто находятся в невесомости; отчего цветы и деревья не растут на земле, а парят в пространстве; и как объяснить такое обилие синего цвета и его оттенков на полотнах художника. Шагал относился к этой девице благосклонно и терпеливо отвечал, видя в ее наивных вопросах неподдельный интерес к его творчеству, и это в ней ему особенно нравилось.

Блуждая с огромным букетом по тропе, вьющейся вдоль стены, барышня притомилась, но ей так и не удалось встретить Шагала. Сильно огорчившись, она наконец осознала, что впустую потратила столько времени, но еще сильнее досадовала, что свидание с художником будет в присутствии его жены. Понимая, что за незваный визит ее непременно ждет осуждающий взгляд Бродской, девушка немного робела. Стараясь оттянуть встречу со строгой дамой, она решила немного отдохнуть и выпить чего-нибудь холодненького в баре знаменитой гостиницы «Золотая голубка», раз уж все равно задержалась.

Глава 2. «Золотая голубка»

Старинный Сен-Поль обожали посещать художники, музыканты, актеры, режиссеры и литераторы всех мастей. Нагулявшись по городу, первым делом они стремились в «Золотую голубку», имеющую большой ресторан с прекрасной средиземноморской кухней. У деятелей искусств это место стало популярным не только из-за вкусной еды или удобных номеров с прекрасными видами. В первой четверти прошлого века хозяин «Золотой голубки» пристрастился к коллекционированию современной ему живописи и украсил ею почти все помещения, включая жилые номера и ресторан. Здесь всюду можно видеть картины с автографами самых знаменитых художников Европы, а во дворе и даже в раздевалке до сего времени стоят уникальные скульптуры, придавая этому культовому месту ни с чем не сравнимую оригинальность.

К слову, почти все произведения искусства были не куплены, а получены новоиспеченным ценителем прекрасного в дар. Если быть точнее, то коллекция сложилась из долгов художников, которые облюбовали «Золотую голубку» для своих встреч. В гостиничном саду, где по весне буйно цвели акации и глицинии, наполняя воздух пьянящими ароматами, они любили назначать любовные свидания; во дворике перед гостиницей, сплошь увитом виноградом, обменивались друг с другом новостями и, конечно, выпивали в баре или обедали в ресторане. Художники были молоды и ограничены в средствах, поэтому хозяин гостиницы кормил и поил эту веселую братию в кредит, за который впоследствии они не всегда могли расплатиться. Нет, он не был альтруистом, просто посетители, у которых водились наличные, к нему заглядывали не так часто, как художники, вот и приходилось вместо франков иногда брать картины, рисунки или даже почеркушки на бумажных скатертях.

Поначалу такой бартер не нравился хозяину и он, как мог, сопротивлялся ему. Со временем стал замечать, что творческая молодежь, которая, говоря языком подрастающего поколения, почти до утра тусуется вокруг «Золотой голубки», занимая все садовые лавочки, а часто просто сидит на траве под апельсиновыми деревьями и ведет нескончаемые споры о новых направлениях в живописи. Эта художественная братия привлекает посетителей в таком количестве, о котором все остальные подобные заведения могли только мечтать. К этому надо прибавить, что гениальные холсты отдавались хозяину гостиницы за бесценок. Впоследствии наследники хозяина гостиницы взяли на вооружение эту традицию и рьяно поддерживали ее.

Сегодня портреты самых известных в прошлом кумиров висят в фойе «Золотой голубки», придавая визиту нового посетителя особый статус. Набегавшийся по Сен-Полю гость присядет на мраморную лавку с надписью, что в незапамятные года на ней после трапезы и возлияний любил посидеть Пикассо, посмотрит на выразительный портрет, запечатлевший художника именно на этой лавке, и, возможно, подумает: «Хм, а что, неплохое место для отдыха мы выбрали с Пабло».

Войдя в бар, барышня встретилась глазами со знакомым художником, кивнула ему и, заказав воду, села в уголке. Отдохнув немного, поднялась и вышла на площадь. Надо было поторапливаться, но девушка еще немного задержалась у изысканной вывески «Золотой голубки», невольно вспомнив легенду ее создания. Если точнее, то в ее памяти всплыла собственная публикация, описывающая историю вывески. Статью она написала три года назад и поместила в газете «Утро Ниццы». Честно говоря, вывеска гостиницы была верхом нетривиальности, а статья у девицы получилась довольно заурядной.

Она начиналась со слухов, что своего знаменитого «Голубя мира» Пикассо придумал под впечатлением от вывески «Золотой голубки». Якобы в стародавние времена Пабло посетил Сен-Поль и отобедал в «Золотой голубке». Гостиничная птица, похожая на жирную курицу, сразила его отсутствием изящества, а то, что она была густо размалевана бронзовой краской, делало ее еще безобразней. Пикассо был не в силах лицезреть этот «шедевр» и предложил хозяину свой вариант, одним росчерком набросав угольком на бумажной скатерти голубку с оливковой ветвью в клюве.

Позже на новую вывеску приходили полюбоваться даже те, кто был совершенно далек от искусства. Всем было понятно, что голубка золотая, хотя она была изображена в графике, так же как понятно, что живые человеческие руки или сердце тоже иногда бывают золотыми. Возможно, вывеска получилась столь удачной потому, что в те времена художник размышлял над приключениями Ноя, который плыл по бескрайнему морю и мечтал обрести твердь для обитателей своего ковчега. Как известно, после ворона Ной послал на поиски земли голубя, и тот вернулся с оливковой ветвью в клюве, из чего древний Праотец понял, что спасение близко.

Допускаю, что все было не совсем так, как повествует здешняя легенда, но другие подробности появления прекрасной вывески ни мне, ни барышне неизвестны. Но, как говорится, что написано пером, того уж не вырубить топором. Ее статья укрепила в народной памяти именно эту историю. Однако какое это имеет значение, если с той поры гости Сен-Поля непременно осматривают вывеску, получая огромное эстетическое удовольствие.

Неожиданно память барышни воскресила, что Шагал обладал острым чувством юмора. При любой маломальской шутке хохотал от души. Частым поводом для смеха была всем известная ревность Шагала к творчеству Пикассо и Матисса, чем поддразнивали его друзья-художники. Случалось, к этим не всегда тактичным насмешкам он простодушно прибавлял остроумное словцо, а после сильнее всех веселился. Девушка глубоко вздохнула, вспомнив, что три месяца назад великий Пабло ушел из жизни. Почти двадцать лет назад этот мир оставил Матисс. Из корифеев живописи, живущих в округе Ниццы, остался один Марк Шагал.

Размышляя об этом, барышня шагнула с тротуара и чуть не попала под серебристый Citroеn, стремительно подкативший к «Золотой голубке». Она ловко отскочила, при этом чуть не уронила и букет, и кошелку, в которой несла письма для художника. Из машины вышли двое молодых людей с фотоаппаратами. Они тут же стали разговаривать так громко, будто явился целый полк репортеров. Девушка окинула взглядом их задорную компанию и недовольно подумала: «Эти двое галдят как целая стая молодых ворон, решающих весенние споры». Зато из их разговоров она поняла, что впереди у них встреча с Шагалом. Только она решила прибавить шагу, чтобы опередить эту пару, как подъехал синий Bugatti, из него вывалились три корреспондента и стали гомонить еще громче, чем первая группа. Среди них она увидела знакомого, и он поведал ей, что до начала встречи с художником еще довольно много времени. Организаторы решили собрать журналистов задолго, чтобы обсудить кое-какие вопросы, чему все были очень рады. Пропустить по стаканчику розе в баре «Золотой голубки» и побалагурить с товарищами по перу было любимой традицией всей пишущей братии. Именно поэтому некоторые из них приехали в Сен-Поль задолго до назначенного времени.

Глава 3. Вилла Шагала

Земля в округе Сен-Поля была неровной, более того, чаще всего располагалась по склонам холмов. В здешних местах это никого не смущало, ею пользовались при помощи земляных террас. Виллы получались очень живописные, так как архитекторы оригинальным образом использовали неровности холмов. Дом Шагала был просторным и продуманным до мелочей. В нем был даже лифт, что в здешних местах считалось редкостью. Он вел на последний этаж, где располагалась мастерская художника.

Это было самое большое и светлое помещение, с высокими, почти во всю высоту стен, окнами. В одно окно было видно всегда сверкающее море. Ночью оно мерцало совершенно невиданным светом. В другое просматривалось небольшое селение. В третье и четвертое – поросшие перелесками холмы. На заднем плане оконных «картин» поднималась громада Приморских Альп с вершинами, покрытыми снегом. Кабинет художника, спальня, столовая и гостиные располагались в нижних этажах. В саду имелся открытый бассейн; здесь это было традицией.

В то время, когда барышня беседовала со знакомым журналистом, Шагал стоял у мольберта, держа в руках несколько кистей. Это была его привычка – писать, одновременно используя две-три кисти. В мастерской был целый ряд мольбертов, так как художник любил работать сразу над несколькими произведениями. Как только его утомляла некая работа, он переходил к следующему мольберту. Так целыми днями он трудился, курсируя от одной картины к другой.

Приступая к совсем новому полотну, художник решительными линиями делал набросок углем, и только когда был доволен результатом, брался за кисть. Он опускал ее в серую краску, разбавленную скипидаром, который предварительно смешивал с углем, и прорисовывал задуманное. Только после этого он накладывал основные краски. А еще во время работы он любил петь; вполне мог затянуть какую-нибудь арию из «Евгения Онегина», но чаще слушал музыку на небольшом пленочном магнитофоне. У него было много кассет с записями народной и серьезной музыки. Любимыми композиторами были Игорь Стравинский и Амадей Моцарт, кассеты которых всегда были наготове.

Сейчас его седые поредевшие волосы обдувал ветерок вентилятора, стоявший рядом. На художнике были широкие льняные брюки и мягкие тапочки. Не отрывая глаз от холста, он в задумчивости прохаживался у мольберта, на котором стояло полотно с начатой работой. Было заметно, что Шагалу жарко. Он темпераментно расстегнул несколько пуговиц клетчатой хлопковой рубахи, но, услышав короткие посвистывания, остановился. Устремив взгляд в настежь распахнутое окно, увидел старую знакомую. На ветке груши сидела маленькая пичуга и довольно шумно тренькала. В это время года подобные птички частенько прилетали в шагаловский сад. Скорее всего, это были поползни. Иногда художник общался с ними, воспринимая всех как одну и ту же птицу, ласково называя Тьютькой. У этих птах был довольно большой репертуар звуков, но среди всех выделялись короткие посвистывания: тьюю, тьють, тьють… Эти свисты сами собой сложились в птичье имя. Обычно, послушав треньканье, Марк Захарович дожидался перерыва в «концерте», складывал губы трубочкой и отвечал птичке тихим свистом: фью, фью, фьють…

Тьютька была довольно подвижной птичкой и, когда не пела, вертела своей большой головой с острым клювиком. Тельце имела маленькое, оно было присоединено к голове почти незаметной шейкой. На птичке выделялись блекло-рыжеватое брюшко и крохотный белый подбородок. Зато оперенье пичуги было нежных голубоватых оттенков. Сегодня Тьютька, удобно устроившись на самой ближней ветке от окна, исполнила традиционное приветствие. Когда она смолкла, Шагал присвистнул, как бы говоря птичке: «Привет». Та не обратила внимания и принялась чистить перышки.

– Ну, и зачем ты позвала меня, коли не желаешь разговаривать? А, Тьютька?

Она довольно осмысленно посмотрела на него блестящими глазками и протяжно пискнула: тци-ит, тци-ит… Оставив клювик открытым, птичка повернула головку в сторону Шагала и замерла. Ему стало казаться, что пичуга ему улыбается. Он рассмеялся, но тут же задумался, что же могут означать ее попискивания. Она же тряхнула крылышками и, снявшись с ветки, волнообразно полетела по своим делам. Художник вздохнул, вовсе скинул рубашку, отбросил в сторону и присел на стул, внимательно рассматривая работу, от которой только что отвлекся. «Что она хотела мне сказать?» Посидел в задумчивости минуту, пожал плечами и скинул еще и брюки. Шагал любил работать почти нагишом, особенно когда было жарко. Это была его привычка со времен молодости, когда, имея единственные рубашку и брюки, он раздевался перед работой, чтобы не испачкать их. Сейчас жара его донимала, мешая думать. Переведя взгляд с мольберта на стену, он поднялся и принялся разглядывать картины, висевшие на ней.

Много старых и новых работ украшало мастерскую, но выделялись две. Первая изображала серую лошадь с жеребенком в брюхе. Опустив голову почти к земле, она брела по дороге и тащила телегу, щедро нагруженную мешками. По всему было видно, что жизнь лошаденки несладка. В отличие от матери, ее будущее дитятко находилось в комфортных условиях. Он лежал в утробе, удобно устроившись на спинке, подняв кверху маленькие копытца. Его забавная рожица расплылась в улыбке, а взгляд, устремленный на зрителей, был вполне разумен. В его облике было столько задора, что в целом картина вызывала вполне оптимистичное настроение.

На другом полотне были изображены деревянные настенные часы. В левой части их корпуса красовалось прекрасное крыло, смахивающее на орлиное. То, что оно было единственным, не мешало часам парить на просторе, похожем на небо, хотя можно допустить, что голубое пространство – река. Чуть выше над часами плыла большая крылатая фиолетовая рыба с выразительными глазами. Она доброжелательно смотрела на мир, будто хотела сказать: «Не беспокойтесь, я здесь и наблюдаю за вами, а значит, все будет хорошо».

Шагал взял со стола маленькую зеленую бутылочку «Перье», открутил пробку и отпил несколько глотков. Повздыхав, поставил на место. Вдруг, как бы сообразив что-то, резко повернулся к мольберту и громко воскликнул:

– Ты права, маленькая шельма! Ах, молодец, Тьютька. Спасибо за подсказку!

Он стремительно схватил сероватую тряпицу и стер непонравившуюся деталь на полотне. Бросив тряпку в сторону, сжал губы и стал выдавливать свежую краску. Мурлыча что-то под нос, размазал краску в уголке палитры, добавил другой, перемешал и только хотел вновь приступить к работе, как дверь мастерской распахнулась и вошла Валентина Георгиевна Бродская.

Это была невысокая привлекательная женщина. Скажу по секрету, на момент повествования ей было около семидесяти лет, но выглядела она очень моложаво. Миловидное открытое лицо с высоким лбом, на котором протянулись едва заметные дорожки морщин, было слегка встревожено. Главным украшением ее лица являлись всегда внимательно смотревшие на собеседника большие глаза цвета горького шоколада. Темные волнистые волосы, едва тронутые сединой, зачесаны назад и собраны на затылке в пучок. На ней было серое льняное платье без рукавов. Плечи покрывал голубой шелковый китайский платок с длинными кистями. Валентина спокойно произнесла:

– Марк, пора отложить работу… Надо, милый, надо. У нас сегодня много дел.

Сосредоточенно думая о своем, он не ответил, продолжая смешивать краску. Бродская сказала погромче:

– Ты меня слышишь? Ма-арк, заканчивай. Время давно вышло.

Художник поискал глазами будильник, который должен был стоять на столе, не найдя, ворчливо ответил:

– Откуда мне знать, вышло время или нет, – затем посмотрел на картину с часами и добавил: – На моих часах…

Он не договорил, видимо, другая мысль увела за собой. Валентина поймала его взгляд и миролюбиво молвила:

– Время летит, как птица, а посему твои часы в бесконечном полете. Этим они настраивают меня на довольно философский лад. Да, дорогой, случается, я тоже философствую. Не смотри на меня так, – она глубокомысленно вздохнула, помолчала и уже более требовательно воскликнула: – И тем не менее время истекло. Тебе давно пора обедать. Ты не забыл, у нас сегодня журналисты?

– Помню, – ответил художник и, прицелившись, снайперски дотронулся до холста одной из кистей, потом еще раз. Произошло чудо. Шагал оставил на лице человечка пару маленьких пятнышек, но именно это сделало его зрячим.

Присутствие жены отвлекало художника от работы, а точнее, от мыслей о ней. Они теснились в голове, наперебой предлагая варианты. Ему оставалось только выбрать какую-то из идей и реализовать, но именно это сейчас он сделать не мог. Чтобы супруга удалилась из мастерской, Шагал, слегка заискивая, попросил:

– Смени, пожалуйста, цветы. Эти я уже много раз… Надоели, – он указал на чуть пожухлый букет в керамической вазе, стоявшей недалеко от мольберта.

Валентине было очевидно, что, говоря о букете, он занят другими размышлениями, возможно, очень важными, но ей непременно хотелось, чтобы муж не нарушал режим и немедленно остановил работу. Недавно он болел, поэтому она строго, но мягко произнесла:

– Хорошо, хорошо, но все равно прошу тебя, сделай милость, закругляйся.

Бродская положила на место тряпку, брошенную Шагалом, аккуратно сложила на стуле рубашку и брюки. По-хозяйски оглядев мастерскую, поправила что-то на столе. Среди разбросанных цветных бумаг и кусочков тканей нашла будильник и, повернув его к мужу, постучала по стеклу, давая понять, что наступило время обеда.

Он кивнул, но работу не оставил. Найдя среди лоскутков нужный, поднес его к определенному месту холста, подумал секунду и раздраженного отбросил в сторону. На его взгляд, цвет лоскутка не подходил. Когда Шагал сомневался в необходимости того или иного оттенка, то, прежде чем нанести краску на полотно, прикладывал похожий лоскуток к холсту и сравнивал.

Валентина тут же спокойно подобрала лоскут и положила его в кучку, где были остальные. Затем взяла вазу с цветами и только хотела уйти, как послышался громкий звонок. От неожиданности она вздрогнула. «Интересно, кто это к нам пожаловал?» – мысленно спросила сама себя, подошла к окну и, увидев за калиткой барышню, громко сказала:

– Марк, это помощница директора музея.

– Какая еще помощница?

– Франсуаза, ты почему-то считаешь, что она очень хороша собой, – пожав плечами, пояснила Бродская.

Эта девица казалась Валентине самой обычной и, с ее точки зрения, на красавицу никак не тянула, просто она была молода, ухожена и, как правило, подчеркнуто нарядно одета. Барышня носила одежду только самых раскрученных французских брендов, в то время как Бродская не всегда выбирала их, иногда отдавая предпочтение недорогим вариантам, главным считая комфорт, качество и скромность. Отменный вкус, которым она обладала, позволял ей сделать из простой одежды изысканный наряд, прибавив к нему ту или иную деталь. Чаще всего это были брошка, нитка натурального жемчуга или небольшая шелковая косынка. В любом случае, одежда, которую она носила, была ей к лицу, и среди людей своего круга и возраста она слыла женщиной, на которую стоит равняться. Многие дамы так и поступали, подражая ей, если не в одежде, то в рачительном ведении домашнего хозяйства.

На замечание жены Шагал хмыкнул, но не ответил, а принялся с еще большим усердием наносить краску на холст.

– Марк, ну в самом деле, прошу тебя, отвлекись наконец. Она же не просто так приехала, вероятно, ее визит касается твоего музея.

– Вот как? Интересно, что я теперь должен делать?

– Как что? Хотя бы встретить. Давай спустимся вниз и узнаем, зачем она приехала, а заодно пообедаем.

– Некогда мне. Жаль время тратить на ваши встречи и обеды.

– Начинается старая песня. Хорошо, я сама встречу и узнаю, что к чему, а ты, дорогой мой, пока я хожу, оденься. В таком виде неудобно встречать гостей.

– Я работаю и никаких гостей не приглашал.

– Так, давай-ка оставим эти никчемные прения. Пожалуйста, приведи себя в порядок, а я пошла за Франсуазой. После разговора с ней я буду тебя кормить. Согласен?

Так и не дождавшись ответа, она вышла, унося с собой вазу с поблекшими цветами. Шагал почесал деревянным концом кисти грудь и вернулся к прерванной работе.

Глава 4. Сюрприз

Когда жена в сопровождении Франсуазы вернулась, художник вовсю трудился. Его мягкие волнистые волосы, вместе с полочками распахнутой рубахи, колыхал вентилятор, включенный на всю катушку. Невольно казалось, что еще секунда – и художник взлетит к потолку мастерской, а потом, спикировав в распахнутое окно, птицей устремится в небесный простор. Женщины постояли у дверей, ожидая, когда он отвлечется от полотна, но не тут-то было. Тогда Валентина, подойдя к мужу и загородив собой картину, стала застегивать ему рубашку, а покончив с этим, аккуратно оправила воротник. В это время Шагал, нисколько не обращая внимания на манипуляции жены, продолжал размышлять, склонив голову так, чтобы видеть мольберт.

– Ну вот, теперь полный порядок, – сказала Бродская, ласково пытаясь забрать у мужа хотя бы одну кисть. С первого раза ей это не удалось. Не удалось и со второго.

Однако Шагал вдруг смирился, отложил кисти и, развернувшись от холста, увидел букет. Восторженно всплеснув руками, воскликнул:

– Боже мой! Какая роскошь!

– Здравствуйте. Эти цветы для вас, – мягким, немного воркующим голосом произнесла девушка, протягивая букет.

– Добрый день, Франсуаза. Спасибо! Большое спасибо. Угодили, угодили, – восхищенно произнес он и расплылся в улыбке.

– Что вы, месье Марк, вам совершенно не за что благодарить, это вам спасибо, что нашли время встретиться со мной, – улыбаясь ответила она, отметив про себя, что ее сюрприз удался, и удался даже больше, чем она ожидала.

Приняв букет как огромное сокровище, Шагал опустил в него голову и застыл, наслаждаясь ароматами. Валентина заметила, что муж как-то сразу помолодел. Через полминуты его лицо приподнялось над букетом, и, обняв цветы как живое дитя, он попросил:

– Вава, дай скорее вазу, я сейчас же напишу этот прекрасный букет. Ах, как хороши эти цветы! Нет, ты посмотри, посмотри, какой непостижимой красоты у них цвет! Цвет неба, цвет моря, а вот, посмотри сюда, видишь, здесь лазоревые оттенки, а вот сапфировые, а эти цветики прямо как маленькие аквамарины.

– Великолепный букет, и ты обязательно нарисуешь его. Но вначале надо сделать кое-какие дела, – умеряя его пыл, спокойно возразила супруга, забрала цветы и поставила в большую напольную вазу.

Шагал не просто любил цветы, он обожал их, считая приветом Всевышнего. Не проходило недели, чтобы художник не писал новый букет. Иногда он покупал цветы на небольшом рынке у городских ворот, но чаще сам собирал во время прогулок. Бродская поощряла и даже подталкивала мужа к написанию цветов. Подобные картины быстро и без особых проблем продавались. Поэтому в мастерской было несколько разновеликих ваз. Валентина следила за тем, чтобы они всегда были заполнены свежей водой.

Шагалу не понравилось, что роскошный букет оказался в притененном месте. Он поднял его на стол, оглядел, потом перенес на подоконник. Немного полюбовался и стал вертеть вазу, прикидывая, с какой стороны начать писать.

– У мадемуазель Франсуазы есть новости, – громко, чтобы привлечь внимание мужа, сказала Валентина.

– Надеюсь, хорошие?

– Прекрасные, месье Шагал. Я еду в Ванс, у меня там кое-какие дела. По пути решила заскочить к вам, – сказала Франсуаза, снимая с плеча котомку с почтой. – Видимо, многие не знают вашего адреса и присылают письма на адрес музея. Представляете, мой рабочий стол совершенно завален поздравлениями в честь открытия нашего музея. Ой, что я говорю, в честь открытия вашего музея. Я даже завела для вашей корреспонденции большую коробку. Кстати, некоторые письма я привезла. Смотрите, сколько, – проворковала Франсуаза, вываливая письма на стол.

Неожиданно откуда-то издалека послышался перезвон колокльчков, а от писем распространился тонкий цветочный запах. Прислушиваясь, Шагал на секунду замер, а Валентина подумала: – акие странные у Франсуазы духи. Между тем девушка бойко щебетала:

– Есть телеграмма от министра культуры господина Мориса Дрюона, – она порылась в письмах и выудила ее из кучи. – А вот телеграмма от господина Андре Мальро. Он сообщает, что приедет в Ниццу послезавтра.

Шагал взял телеграфные бланки, повертел в руках и отложил в сторону.

– Это уже не новости. Господину Мальро я еще вчера вечером звонил. Кстати, он сказал, что остановится в Негреско. Надеюсь, вы заказали ему номер?

– Конечно. У меня все идет по плану. Еще на позапрошлой неделе я забронировала для гостей все, что нужно.

– Отлично.

– Как, по-вашему, музей готов принять посетителей? – обеспокоенно уточнила Валентина.

– Почти, но не волнуйтесь, мы справимся, до открытия у нас еще целых три дня.

– Спасибо. Голубушка, а как вам картины моего «Послания»?

– Все говорят, что они великолепны, просто выше всяких похвал, – заученно ответила Франсуаза.

– Неужели все так говорят? – недоверчиво, но при этом хитровато улыбаясь, уточнил Шагал.

– Все, не сомневайтесь. Как только входят в зал, так сразу и говорят: «Ах, как прекрасны картины, как они великолепны», ну и все такое…

– Что ж, спасибо всем за добрый отклик. А сами-то вы что о них полагаете?

– Я тоже думаю, что ваша живопись просто супер! – бойко ответила Франсуаза, подумала секунду и прибавила: – Хотя… Извините, я, пожалуй, позволю себе спросить… Возможно, мой вопрос будет несколько странным… Мне трудно сформулировать… Но я попробую, может быть, смогу…

– Пожалуйста, ближе к делу, – слегка поморщившись, попросил Шагал. Он не любил, когда его занимали бессмысленными разговорами или общими формулировками.

– Я хотела сказать, что ваши библейские размышления и для искусствоведов тайна за семью печатями, а уж для нас, клерков… Нет, я никак не могу собраться с мыслями, – тихо произнесла Франсуаза, с досадой глянув на Валентину. Ее строгий, оценивающий взгляд сбивал девушку. Она собралась и продолжала: – Весь цикл картин посвящен Библии, это мне ясно из названия музея. Но, если быть до конца откровенной, я даже в сюжетах не все понимаю.

– Сюжет, конечно, дает определенную конкретность, но думая о том, как отразить его на полотне, надо не забывать, что время не линейно. Время вообще, как время и время, в которое происходят изображаемые события, объемно. Надо всегда помнить, что у того и другого есть глубина, причем у каждого своя, и чем дальше устремлять ум в эти глубины…

Шагал остановил речь, видя, что Франсуаза не совсем понимает, о чем он говорит. Девушка нервозно трогала золотую цепочку на шее и помалкивала, потом подняла на художника вопросительный взгляд и попросила:

– Может быть, вы объясните мне, что вы хотели сказать хотя бы одной из семнадцати картин? Голос ее прозвучал так жалобно, что Шагал невольно улыбнулся, но все же немного ворчливо ответил:

– Не дело художника комментировать собственные произведения, это прерогатива искусствоведов. А вы вот что… Скажите мне, какое общее впечатление произвели на вас картины?

Франсуаза опустила глаза, потом повернулась спиной к Валентине и вначале медленно, но потом распаляясь, заговорила:

– Величайшее! Нет, правда, очень сильное впечатление, особенно если говорить о цвете. Ваши цветовые решения совершенно необыкновенны, они так… Это просто настоящее буйство цвета. Честное слово! Меня прямо в дрожь бросило, когда я в первый раз увидела картину «Авраам и три ангела». Она сияет алым цветом, как разгоревшийся пожар. Я даже подумала, что для данного полотна вы выбрали именно этот цвет, так как он… Этот цвет как бы предвещает главному герою картины грандиозное будущее. Эти кроваво-красные оттенки несут в себе столько жизненной энергии, что они невольно рождают в моей голове разные, я бы сказала, живые или даже даже живительные ассоциации.

Она хотела продолжить, но, встретившись с взглядом Валентины, умолкла, помялась и вдруг выпалила:

– Нет, честное слово, именно цвет толкает зрителей к раздумьям, – она немного помолчала, подумала и тихо добавила: – Даже меня толкает, хотя я в этом пока еще не совсем разобралась.

Лицо Валентины вытянулось. Шагал, склонив набок голову, уставился на барышню, а та, увлекшись, продолжала:

– Мне интересно… Как вы догадываетесь, какой цвет использовать в том или ином случае?

– Люди почему-то часто обсуждают, как и каким образом, по системе какой школы или направления следует наносить краски на холст. Но все, что связано с цветом, является врожденным. Вы понимаете, о чем я?

– Врожденным? – Франсуаза наморщила лобик, было заметно, что она опять не до конца понимает, о чем толкует художник.

Увидев это, он прибавил:

– Все, что касается цвета, возникает в голове художника в момент его рождения. Оно возникло и отложилось в подсознании, где-то там в подкорке, – Шагал указательным пальцем постучал себя по виску и продолжал: – Потом оно как зерно зреет где-то в глубинах мозга, а созрев, выплескивается на полотно. Иными словами, результат работы не зависит от метода письма или от фигуры, на которую вы кладете цвет.

– Да, да, я где-то читала про это. Словом, я кое-что слышала из того, что вы сказали.

– Слышали? – удивленно спросила Валентина и тихо, так, чтобы услышала только барышня, едко прибавила: – Слышать и понимать – это разные вещи.

Франсуаза не расслышала замечания Бродской и в запале продолжила:

– Мне кажется, цвет может зависеть от владения художником кистью… Правильно я думаю… Да?

Шагал медлил с ответом. Девушке не терпелось, и она спросила, удивляясь собственным словам:

– Неужели нет?

– Последнее вернее, – художник слегка встряхнул шевелюрой и продолжал: – Владение кистью тут тоже ни при чем. Цвет вне всяких школ, направлений или умений. Краска – это и есть искусство, а оттенки – это главные ее интонации.

– Я не совсем понимаю, а как же тогда мастерство художника и все такое?

На виске Франсуазы появилась голубая жилка и интенсивно забилась. Шагал видел, как напряженно она пытается обдумать пояснения, напрягая все свои скромные возможности. При этом барышня так изящно повернула лебединую шейку, так мило стала покусывать нижнюю губу, не замечая, как слизывает помаду, что возникающие ямочки на ее щеках не могли не привлечь взгляд художника. Он невольно подумал: «Если бы я был помоложе лет на шестьдесят, я пригласил бы ее в кино или на танцы…» Отмахнувшись от глупых мыслей, непонятно каким образом залетевших в голову, он, посмеиваясь над собой, произнес:

– Дело тут не в мастерстве. Живопись – это не только отражение моего внутреннего «я». Она выходит за пределы простого владения кистью. Цвет и его линии содержат в себе мою индивидуальность. Именно она, индивидуальность, данная природой, рождает мое послание миру. Еще давно, когда я только начал изображать человека, его воспоминания или его размышления как что-то одновременно существующее, то есть видимое рядом с ним, мои картины стали считать чудачествами. Но ведь наряду с настоящим у человека есть и прошлое, во всяком случае, на подсознательном уровне оно всегда с ним. Вот я его иногда и изображаю. Вы понимаете, о чем я толкую?

– Кажется, да… Но только не совсем.

– В искусстве все должно отвечать движению нашей крови, всему нашему существу, включая бессознательное.

– Ах, вот как…

– Скажу больше, в моей живописи нет направлений, а есть только краска, честность помыслов и моя любовь к жизни и всему живому на земле. Цвет вдохновляется моей любовью к этому миру. Именно любовью!

– Да-а? …Значит, любовь. Теперь я, кажется, начинаю понимать.

– Отлично, – похвалил Шагал и невольно взглянул на Валентину.

Та стояла у стола и сосредоточенного перебирала конверты, перекладывая их с места на место. Слова о любви ее явно напрягли.

– Мне нравится ваше объяснение и очень импонирует идея о любви, но все же я кое-что не уяснила, а так хочется разобраться. Посоветуйте, пожалуйста, что-нибудь конкретное.

– Что ж, пожалуй, – художник немного подумал и лукаво улыбаясь спросил: – Библию вы, конечно же, читали?

– О да! Читала, – оживившись, сообщила Франсуаза и беспечно прибавила: – В детстве.

Услышав ее последние слова, Валентина чуть не рассмеялась, но вовремя отвернулась и на всякий случай прикрылась рукой.

– В детстве?.. Тогда рекомендация одна: перечитайте Библию, – серьезно посоветовал Шагал.

– И все? Так просто? – удивилась красавица.

– Нет, это не просто, как кажется, но для начала остановимся на этом.

– Ну, это я быстро прочитаю…

– Не торопитесь, старайтесь вчитываться в текст и побольше размышлять над ним. Запомните: лучшая книга о любви – Библия.

– Что вы говорите?! Я и не знала. Если так, я сегодня же начну читать. Спасибо вам большое. Ах, месье Марк, мне так нравится бывать у вас, но пора ехать. На сегодня у меня столько дел намечено, – с искренним сожалением произнесла Франсуаза и по очереди, легонько поклонившись хозяевам, добавила: – Бонжорне, месье Марк, бонжорне, мадам Валентина.

Шагал попрощался с гостьей, слегка пожав ей руку. Валентина невольно отметила, как он задержал кисть Франсуазы в своей, любуясь узким запястьем и тонкими пальцами с изящным маникюром. Девушка еще раз поблагодарила художника за совет о Библии и порхающими шажками отправилась по делам. Бродская последовала за ней.

Как только за женщинами закрылась дверь, Шагал тут же снял с мольберта холст, пристроил к стене, а на мольберт поставил новый. Схватил уголь и, как бы с наскока, кинулся на полотно, темпераментно нанося линии, из которых сразу стало понятно, что на новом холсте большое место будет принадлежать сине-голубому букету.

Через некоторое время вернулась Валентина. Видя, как увлечен Шагал, она подвинула свой стул поближе к мольберту, но, чтобы не отвлекать супруга, расположила за его спиной. Села боком и, опустив голову на спинку стула, стала наблюдать. Так она просидела несколько минут, затем глубоко вздохнула. Ее выдох получился громким. Муж тут же отвлекся от холста и спросил:

– Ты, вероятно, устала от хлопот по предстоящей пресс-конференции, да и есть, наверное, хочешь?

– Не очень.

– Знаю, как не очень, а у самой давно слюнки текут, – он сел рядом, вздохнул и продолжал: – Посидим минутку, отдохнем и полетим обедать. Да?

– Как скажешь.

Глава 5. Шагаловский сад

На лифте они спустились на первый этаж и оказались в кухне, помещение которой было довольно просторно и делилось пополам. В первой половине была столовая, во второй располагалась непосредственно кухня. Мелкими шагами художник прошел через всю столовую, минуя большой обеденный стол. Несмотря на свой почтенный возраст, он был гибок и двигался легко. Примостившись у маленького столика, за которым они по утрам пили кофе, он устремил вопросительный взгляд на жену, как бы спрашивая: «Где обещанный обед?»

– Сядь, пожалуйста, к большому столу, я не люблю сидеть, как бедная родственница, в углу, тем более в обед.

– А я люблю этот столик, за ним комфортней, – ответил он и, поерзав на стуле, поудобнее расположился.

– Что ж, как хочешь, дело твое. Можешь сидеть там сколько твоей душе угодно, но знай, борщ я подам на обеденный стол, – миролюбиво сказала Валентина, переливая борщ из кастрюли в фарфоровую супницу. На солнце борщ играл всеми бордово-малиновыми оттенками.

– О! Сегодня борщ? Какой приятный сюрприз! Это меняет дело, – обрадовался Шагал. – Я человек не гордый, могу и пересесть, тем более он так красив. Ты посмотри, посмотри, какой глубокий у него цвет. И что интересно, оттенки борща никогда не повторяются. Нет, я серьезно заявляю, что в душе наша кухарка непревзойденный колорист, – весело сказал он, перебираясь за большой стол. – Что у нас на второе?

– Говяжьи котлеты с картофельным пюре и малосольными огурчиками.

– Ну-у, просто праздничная трапеза. Как говорил один милейший человечек, которого я когда-то довольно удачно изобразил: «Майский день, именины сердца!»

Как только он поудобнее устроился у обеденного стола, Бродская раскрыла небольшую коробочку, где лежали таблетки, предназначенные для сегодняшнего дня, вынула положенные к принятию в обеденное время и, положив перед Шагалом, предложила:

– Выпей, но только, пожалуйста, не все сразу. Вот эту перед едой, а эту после.

– Э-эх, зачем тянуть кота за хвост, – задорно сказал художник и сделал вид, что собирается выпить сразу все.

– Марк, я, кажется, попросила тебя!

– Ладно, ладно, не волнуйся. Какую сначала? Эту? – игриво улыбаясь, уточнил он, специально указывая не на ту.

– Нет, дорогой мой, вот эту, – спокойно возразила Валентина и поставила перед мужем стакан с водой.

– Ах, эту? Хорошо, – взяв нужную пилюлю, он поднес ее ко рту, повертел в руках и положил обратно. Сделав серьезное лицо, строго произнес: – Дорогая, я со всей ответственностью должен заявить, что ты напрасно называешь меня строптивцем. Смотри сама, я послушный, как дрессированный щенок. Выполняю все, что ты пожелаешь. Ты сказала идти на обед, и вот я здесь. Предложила есть вместо борща таблетки, и я беспрекословно подчинился, – он опять взял пилюлю, внимательно осмотрел и, вновь отложив в сторону, сказал: – Хотя белая меня совершенно не вдохновляет, я бы предпочел другую, – и он тронул указательным пальцем желтую. – У нее и размер поменьше, и цвет импонирует мне больше, чем у этой белесой, – ладонью он прикрыл белую таблетку и хитро уставился на жену. – Что ты улыбаешься? Ее солнечный цвет как раз соответствует моему настроению.

– Ничего не поделаешь, вначале ты должен выпить белую. Давай, пей уже, не тяни время, – ответила терпеливая женщина, от души радуясь, что у мужа хорошее настроение и он настроен немного пошутить.

Как только таблетка оказалась во рту супруга, Валентина одобрительно кивнула головой, села за стол и ласково произнесла:

– Молодец.

– Как мне надоели эти пилюли. Ты в курсе, что они горькие и нарушают мои мечты об удовольствии от трапезы? Интересно узнать, скоро ли кончится эта лекарственная атака на мой организм?

– Первое замечание я не считаю нужным комментировать, мы много раз обсуждали его, что касается второго, то осталось немногим больше недели, – сказала Валентина, черпая борщ из супницы большим серебряным половником.

– Хорошая новость, – ответил муж, взял самый большой кусок черного ржаного хлеба, внимательно пригляделся к его ноздреватости, принюхался и, найдя запах прекрасным, откусил. Затем принялся наворачивать борщ с такой скоростью, будто у него хотели отнять тарелку и, чтобы не лишиться ее, надо было поспешать.

Несмотря на то, что Шагал считал принятие пищи пустой тратой времени, он всегда ел с таким удовольствием, что аппетит поднимался у всех присутствующих. Его любимой едой была самая простая славянская пища. Ее он поглощал быстро, не обращая внимания на изящные манеры, а поев, приходил в совершенно лирическое настроение.

После обеда супруги вышли в сад и сели на лавку в тени абрикосового дерева. Художник прикрыл глаза и, казалось, задремал, но это было не так. Как обычно, при любой возможности он размышлял над очередным полотном. Валентина положила рядом кожаную папку и, раскрыв ее в нужном месте, хотела что-то сказать, но налетевший ветерок подхватил из папки одну из бумаг и понес. Женщина стремительно сделала несколько шагов и ловко поймала документ у агавы, широко раскинувшей свои огромные стрельчатые листья. Обрадовавшись, что удалось словить важную бумагу раньше того, как она опустилась на ее острые колючки, Бродская облегченно вздохнула и вернула документ в папку. Протягивая мужу, сказала:

– Я хотела, чтобы ты подписал вот это.

Шагал, не открывая глаз, ответил:

– После.

В эту минуту он решил, что прекрасный букет станет частью полотна, посвященного влюбленным. Обнимая друг друга, они будут парить над лесом из сине-голубых цветов.

– Ты хотя бы взглянул, – слегка обидевшись, пробормотала жена, подталкивая к нему папку.

– А что там?

– Дарственные на пять эскизов к картинам твоего «Послания» и восемь гуашей, которые ты решил подарить музею в день открытия, – ответила Бродская, протягивая мужу авторучку.

– Потом. Все подпишу потом, – недовольно проворчал Шагал и, демонстративно отодвинувшись от жены, вернулся к своим мыслям.

– Лучше это сделать сейчас и, не откладывая в долгий ящик, сегодня сообщить прессе, – настаивала она.

– Прессе мне и без этого есть что сказать!

– Марк, послушай меня внимательно. Я, конечно, догадываюсь, что тебе, безусловно, есть о чем поговорить с журналистами, но если ты и на этот раз промолчишь об очередном подарке, то не удивляйся, что кто-нибудь из писак опять будет трезвонить о твоей скупости и…

Шагал не дослушал, резко вскочил, мелко перебирая ногами, забегал у лавки и, раздражаясь, почти закричал:

– Удивляешься ты! А меня совершенно не волнует, что думают обо мне те, кто сует нос не в свои дела. Пусть себе разглагольствуют про мою скупость, если в этой жизни им ни подумать, ни заняться уж более нечем. Бога ради! Я их переубеждать не стану. Кстати, один из них опять сочинил очередную ерундовину. Пойдем, пойдем, я тебе покажу, – он забежал в дом, нашел газету, нервно развернул ее. – Ну вот, вот! Смотри, что он тут пишет! – художник ткнул указательным пальцем в статью и, передразнивая журналиста, загнусавил: – В юности Шагал испытал на себе воздействие авангардных художников начала двадцатого века, – сменив тембр голоса, он раздраженно спросил: – Ты слышала эту чушь? Это только полный кретин мог придумать, что я испытывал чьи-то там воздействия! Голод я испытал в юности! Голод и страшенную нужду. Случалось, что мой ужин состоял из одного огурца. Но голод меня не так страшил, как невозможность работать! Я был нищ, как церковная мышь! Мне было нечем и не на чем рисовать! За отсутствием холста я писал на простынях, случалось, использовал собственные ночные рубашки. Из-за нужды я продавал свои работы дешевле дешевого или даже оптом, лишь бы иметь хоть несколько франков. А он пишет о каком-то воздействии. На все тогдашние модные течения мне было наплевать! Я тогда просто искал себя. И если я… Если я и написал несколько работ в стиле кубизма или еще какого-нибудь «изма», то только лишь для того, чтобы понять сущность этого стиля. Ты поняла меня? Я спрашиваю, поняла?

Валентина подошла к мужу и, ласково поглаживая по спине, тихо произнесла:

– Ну, конечно. Я уже давным-давно все поняла, ты только не кипятись.

– И пусть современные кубисты и поныне поют гимны геометрии и кушают свои квадратные груши на треугольных столах. Я им мешать не стану! Они мне всегда были скучны и… И противны. Да, противны! – он с остервенением смял газету и брезгливо отбросил в сторону.

– Не надо так бушевать. Твоим нервам это вредно, – пытаясь успокоить мужа, сказала Валентина, подняла газету и, смяв сильнее, отнесла в мусорное ведро.

– Скучны и противны! – громко еще раз повторил Шагал ей вслед. Дождавшись, когда она вернется, пафосно произнес: – Искусство – это, прежде всего, состояние души! А душа у всех свободна, у нее свой разум, своя логика. И только там нет фальши, где душа сама, стихийно, достигает той ступени, которую принято называть искусством, иррациональностью, в конце концов! – Голос его звучал надрывно, а на глазах собирались появиться слезы. – И учти, моя дорогая, я имею в виду не старый реализм, не символический романтизм, не мифологию, не фантасмагорию, а-а этот, как его… Господи! Ох!

– Не продолжай, дорогой, я все поняла и все учту. Ради Христа, успокойся. Сядь. Сядь вот сюда. Она силой усадила мужа на скамейку. – Принести воды?

– У-у… Где бумаги?

– Подожди с бумагами, посиди немного, отдохни.

– Дай сюда документы!

Валентина подала, Шагал не глядя подписал и вернул обратно.

– Об этом подарке я журналистам говорить не стану. И точка, и спорить со мной бесполезно! И, пожалуйста, даже не начинай.

– Я и не собиралась.

Спустя какое-то время Валентина, слегка пожав плечами, тихо произнесла:

– Все же я не понимаю, почему не сказать?

– Во-вторых, потому, что только глухой не слышал, что все семнадцать полотен моего «Библейского Послания» я подарил французскому народу! И подарил от души. С удовольствием подарил и даже с огромной радостью! Вот и сейчас, сижу и вновь радуюсь, что смог сделать этот подарок, что у меня хватило сил закончить эту грандиозную работу! А эти эскизы и гуаши, Валентина Георгиевна, как вы отлично знаете, являются дополнением к «Посланию».

– А во-первых?

– Зачем спрашивать? Первое ты и сама хорошо знаешь. Говорить об этом мне неудобно.

– Понимаю. Я очень хорошо это понимаю… Тогда знаешь что? Давай-ка я им скажу.

– Нет, Вава! Этого делать нельзя! – он опять вскочил и забегал у лавки.

– Но почему?

– П-п-потому!!!

Когда Шагал волновался, он начинал слегка заикаться. Услышав, как муж затрудняется произносить слова, Валентина попыталась умерить свой пыл, но вопрос слишком занимал ее. В последнее время некоторые газетные статьи были посвящены не творчеству, а личности Шагала. В большей степени это относилось к провинциальным газетам, которые с неким упоением обсуждали его сложный характер, а иные намекали на его скупость. Это очень напрягало женщину, она как никто знала, насколько щедрым и временами даже расточительным был муж. Да, ему случалось экономить, имея большие суммы в банке, случалось настойчиво требовать большой гонорар у богатого человека, но мало кто догадывался о его огромной благотворительной деятельности. Об этом был осведомлен только Бог, по-царски наделивший его особым видением мира.

– Я все сказал, могу повторить для тех, кто плохо слышал: «Потому что п-потому!» – нервно произнес Шагал.

– Спасибо. Очень доступно объяснил. И все же я хочу знать, почему?! – допытывалась Валентина.

– Потому, моя д-дорогая, что у м-меня с ней свои отношения, а у тебя свои!

– С кем у тебя отношения?! – недоумевая и одновременно испугавшись неожиданному известию, спросила жена. Через секунду она почему-то подумала, что муж говорит о Франсуазе, и тут же ужаснулась своей догадке: «Неужели он мог увлечься этой вертлявой дурочкой? Ах, если это так… Ну нет, уж это ни в какие ворота! Как он может после всего, что я для него сделала…»

Художник не сразу ответил. Валентина дрожащим голосом повторила вопрос:

– Прости, я хочу знать, с кем у тебя отношения?

Шагал почти выкрикнул:

– С Францией! У тебя с ней с-свои отношения, а у меня свои. Ты пойми, к-когда я оказался за границей, то почувствовал себя д-деревом, вырванным с корнями из почвы. Я испытывал тяжкие мучения. Я выжил только потому, что никогда не порывал духовной связи с Родиной. Моя душа всегда впитывала соки из еврейских местечек и русского воздуха. Если б ты знала… Короче! Вава, я многим обязан Ф-франции. В ней я родился во второй раз! Она стала моей второй Родиной и довершила формирование моего художественного образования. В какой-то степени она сильно повлияла на мое мировоззрение. Про все остальное я вообще молчу! Как ты не понимаешь, мне неловко, сделав ей подарок, напоминать о нем: «Дорогая Франция, я подарил вам то, теперь дарю се». Я не старый ловелас, пытающийся соблазнить красотку! По отношению к этой стране я… я… – он глубоко задышал, потом закашлялся. В его глазах, затуманенных печалью, замерцали слезы.

– Успокойся. Успокойся, пожалуйста. Я, конечно, сделаю, как ты хочешь, хотя считаю это неправильным, – она поднялась с лавки, пригладила разлетевшиеся в разные стороны его седые кудри и попыталась усадить.

Шагал не сел, а, отдышавшись, продолжал:

– Несмотря на свои восемьдесят пять лет… Нет, теперь уже можно сказать, восемьдесят шесть, я пылкий влюбленный! Да, я влюблен! И чувства мои не менее сильные, чем когда-то в м-молодости. Я люблю Францию! П-понимаешь?

– Понимаю, – у Валентины отлегло от сердца. Облегченно вздохнув, она подумала: «Надо же, какая глупость иногда лезет в мою голову. Смешно, право, смешно». Она внимательно посмотрела на него и, лаская взглядом, сказала: – Люби себе на здоровье, кто тебе не дает, но зачем же так волноваться? Ну, присядь… Прошу тебя, присядь, пожалуйста, присядь вот сюда, – и она похлопала ладонью по лавке рядом с собой.

– Не хочу.

– Тогда, может быть, прогуляемся по саду? Посмотри, как он прекрасен. Сегодня утром распахнула окно и обомлела. До чего красив наш сад, – пытаясь перестроить мысли мужа в иное русло, предложила она.

Неожиданно присмирев, художник кивнул. Они медленно двинулись вдоль тесных зарослей бамбука, бледно-изумрудные стволы которого торчали из небольшой низины, как карандаши из широкого стакана; прошли мимо молодого, но уже начавшего матереть дуба, двух высоких эвкалиптов, которых прозвали братьями-близнецами, и остановились у каменного декоративного колодца. Рядом с ним росла высокая береза. Здесь стояла еще одна лавка, на которой они любили отдохнуть, любуясь белым березовым стволом и кудрявой кроной, зеленеющей резными листьями почти у самых облаков. Супруги присели. Перед ними, мерцая голубым кафелем, распласталась гладь бассейна.

– Знаешь, сам иногда удивляюсь, что сад получился столь прекрасным. Я отлично потрудился. Нет, согласись, ведь я молодец?!

– Что тут говорить, конечно, ты умница. Сколько же великолепных растений тебе удалось собрать в наш сад. Просто разбегаются глаза.

– Именно! Ведь собирал со всего мира. Какое счастье, что они прижились и теперь живут рядом со мной. Живут как одна семья. Живут и нисколько не мешают друг другу! И никто из них… Слышишь, Вава, никто не осуждает другого за то, что тот рисует в фиолетовых или синих тонах. И, что самое важное, никто никого не унижает или, что еще хуже, не убивает за то, что один верит в Бога иначе, чем другой. Ах, если бы люди могли жить на земле, как растения в моем саду: радостно, счастливо и все вместе!

– Мечты твои прекрасны, но, к сожалению, они никогда не сбудутся.

– Думаешь, никогда?

– Полагаю, нет.

– А я думаю, все возможно, – приподнято сказал Шагал, встал, огляделся, быстро стянул с себя брюки, рубашку и, подбежав к краю бассейна, плюхнулся в прозрачную гладь, разбрызгивая воду во все стороны. Широко распластывая руки, он с молодой страстью поплыл. Добравшись до середины, обернулся и крикнул:

– Догоняй!

Валентина держалась на воде как заправский пловец-чемпион, но в этот час не была настроена плавать. Приветливо помахав мужу рукой, крикнула:

– У тебя на все про все полчаса, а тебе еще надо переодеться и привести себя в порядок.

– Не волнуйся, я все успею.

В этот день все сложилось прекрасно, как и предполагал художник.

Глава 6. Василек из Витебска

Шагал любил работать ранним утром, когда воздух свеж, а сам он бодр и полон сил. Сегодня он встал с предчувствием, что должно произойти нечто особенное. Поразмыслив, чего же стоит ожидать, пришел к выводу, что грандиозные события действительно произойдут, но не сегодня, а послезавтра, когда седьмого июля, в день его рождения, на холме Симеиз откроется Национальный музей «Библейское послание Марка Шагала». Это будет одно из главных событий жизни. А нынче его ждет работа, потом небольшой отдых и снова работа. Однако его мысли странным образом путались, он никак не мог настроиться. Стал писать начатый вчера букет: не пошло. Тогда он перешел к другому холсту, но и на нем не смог сосредоточиться. Тут он вспомнил о письмах, которые со вчерашнего дня лежали на столе. Подошел, поворошил, выудил одно, прочитал и отложил в сторону. Опять стал размышлять над тем, что все-таки в воздухе присутствует нечто необычное, таинственное, что вызывает в нем тревогу, но она, тревога эта, почему-то ему приятна и даже желанна.

Осторожно открыв дверь, вошла Бродская и, поставив на стол хрустальный графин с прозрачной жидкостью, в которой плавали дольки лимона и мяты, предложила:

– Кухарка приготовила лимонад. Я попробовала. По-моему, получилось, как ты любишь.

Шагал пространным взглядом посмотрел на графин, в задумчивости провел рукой по столу и молча отошел к окну; постоял немного и вновь вернулся на прежнее место.

Увидев, что муж в замешательстве бродит по мастерской, Валентина покачала головой и озабоченно произнесла:

– Марк, ты явно переутомился. Вчера ты так поздно лег. Эти журналисты совершенно тебя вымотали.

– Э, дорогая, брось. Я тоже задал им перцу. Да, задал! И не спорь, пожалуйста.

Валентина пожала плечами и, приветливо улыбаясь, тихо проговорила: – Тебе надо больше отдыхать, ты слишком много работаешь.

– Работа и только работа держит меня в тонусе, как оглобля старую кобылу.

– Кстати, ты напоминаешь мне вот эту твою кобылку. Бог знает сколько времени она смиренно тащит воз. Так и ты, все трудишься, трудишься. Сделай милость, передохни хоть часок, – указывая на картину с беременной лошадью, обеспокоенно ответила жена.

– Как раз и нет, ты не права. Сейчас я отдыхаю.

– Отдыхаешь, а чем сейчас занята твоя голова, разве не работой?

– Нет. Я никак не могу приступить к ней, что-то сдерживает, а что – никак не соображу.

Валентина понимала, что слишком много работы мужу уже не по силам и, вероятнее всего, его заминка связана с перегрузкой. Однако ей было отлично известно, что даже небольшое сокращение работы может сказаться на нем еще хуже. Она помнила слова, нередко повторяемые Шагалом, что отсутствие работы для него подобно смерти. На этот раз догадливая женщина решила применить старое испытанное средство: мужа необходимо чем-то озадачить, тогда он отвлечется от мыслей о живописи, и какое-то время его голова хоть немного передохнет. Встав напротив картины с лошадью, она глубокомысленно произнесла:

– Как хочешь, но иногда мне кажется, что эта картина непростая. Извини, но частенько твоя лошадка представляется мне живой.

– Ха-ха! Еще бы ей не быть живой! Я в нее столько души вложил. Но только не спрашивай, как неугомонный журналист, почему жеребенок в ее животе нарисован будто уже родился, а потом опять залез в живот и отдыхает там, как в теплой норке.

– Я не собиралась об этом спрашивать. Не считаю нужным повторять чужую чепуху. Я отлично понимаю, что на этой картине изображено как бы слившееся время, настоящее с будущим. Ведь так?

– Почти.

– Однако ты переборщил в композиционном решении, – озорно улыбаясь, сказала Валентина.

– А если конкретно?

– Вон какого большого жеребенка ты нарисовал в ее брюхе и при этом заставил тащить такую тяжелую телегу.

– По правде говоря, это не я заставил, так жизнь распорядилась. Но, несмотря ни на что, моя кобылка от работы только веселей становится. Погоди, она отдохнет немного, а после соберется с силами да как поскачет, – сказал он не столько о кобылке, сколько о себе.

– Люблю, когда ты шутишь.

– Я не шучу, – ответил Шагал, многозначительно улыбаясь.

Она подошла к мужу и, продолжая начатую шуточную игру, сказала с хитринкой:

– Что хочешь со мной делай, но ее веко только что дрожало. Смотри, смотри, она и сейчас подмигивает мне.

– Тебе? Такого просто не может быть! Посмотри на картину внимательнее, моя лошадь и не собиралась тебе мигать, просто насторожилась и все. Лошадка поняла, что о ней говорит автор, вот и сосредоточилась. Видишь, поводит ушками, это она прислушивается к моим словам. О, смотри, смотри, она вздохнула, – плутовато ответил он.

Бродская заулыбалась. Все получилось, как она задумала. Муж отвлекся и невольно отдыхает. И тут ей показалось, что лошадка действительно вздохнула. Женщина встряхнула головой, как бы смахивая наваждение, и опять взглянула на картину. На ней было все то же: пузатая кобыла, напружившись, тащила огромный воз, а внутри ее брюха лежал конек. Успокоившись, Валентина хотела было отвернуться, но тут живот лошаденки вновь дрогнул. Это жеребенок неловко повернулся и стукнул копытцем по утробе матери. Бродская отчетливо видела, как бок лошадки слегка встрепенулся. Однако она не поверила сама себе. Это было уж слишком невероятно. Женщина провела рукой перед глазами, как бы отстраняя от себя видение, и удивленно пробормотала:

– У меня что-то с головой… А-а, все понятно; доктор предупреждал меня именно об этом. Марк, извини, я покину тебя, мне надо немедленно принять капли.

– Нет, что у тебя за манера? Когда я прав, ты тут же уводишь тему в сторону.

– Дорогой, мне показалось… Я только что видела, как живот лошадки дрожал.

– Ах, вот как, видела? – не поверил Шагал. – А я вижу, что ты решила подшутить надо мной. Он обнял жену, наклонился к уху и тихо сказал: – Наверное, ты ужасно устала от моих бесконечных придирок и необоснованных претензий?

– Я никогда от тебя не устану, – негромко сказала она и нежно прикоснулась губами к его щеке.

– Спасибо, Вава. Ты так великодушна. А я все такой же, как и двадцать лет назад: неисправимый и очень сумбурный тип. Если бы ты знала, как я благодарен тебе. Мне так спокойно, когда ты рядом.

– Удивительно, насколько наши взгляды и ощущения стали схожи.

– Чего удивляться, столько лет вместе, – сказал он, глядя в ее глаза и приглаживая выпавшую из пучка прядь волос.

– Милый, ах, милый мой, я понимаю, что в данный момент не время… Но мне давно хочется признаться тебе… Да все никак не решусь.

– Что ж, раз не решаешься, тогда давай в другой раз продолжим разговор на эту тему, – неожиданно довольно резковато ответил Шагал и отошел к мольберту. Его лиричное настроение вдруг сошло на нет.

– Знаешь, в молодости я полагала, что жизнь женщины моего сегодняшнего возраста лишена радостей, которые составляют женское счастье. Я хочу сказать, что…

Не дослушав, Шагал прервал Валентину:

– Я тоже думал, что на долю стариков остается не жизнь, а мышиная возня. Слава Творцу, ошибся. Работы и в старости хватает.

Валентина сделала вид, что не расслышала, и хотела продолжить. Поняв это, он стал переставлять предметы, попадавшиеся под руку. Было заметно, он не хочет продолжения разговора, но жена упорно пыталась высказать то, что, видимо, давно рвалось наружу:

– Оказалось, что теперь мои чувства стали крепче, и я бы сказала, они стали мудрее. Я теперь понимаю любовь иначе, чем в молодые годы. Мои чувства к тебе…

– Остановись, Вава, не продолжай. Не надо тревожить себя. Мне кажется, я обо всем сам догадываюсь. Знаешь, давай лучше посмотрим письма, я их вчера бросил. Не стоит оставлять их без внимания, – опять прервал ее Шагал. Он чувствовал, что за трепетными словами жены последуют признания, на которые ему надо будет ответить чем-то исключительным, подходящим для ее искренних излияний, а он после смерти первой жены Беллы навсегда прекратил подобные объяснения с женщинами. Это произошло неосознанно, как-то само собой.

Немного сникнув, Валентина послушно подошла к столу. Они стали перебирать конверты и читать друг другу поздравления. Случайно из кучи писем выпал конверт с красными флагами и большой семеркой. «Седьмое ноября», – подумала Валентина, взяла в руки конверт и радостно воскликнула:

– О, Марк, совершенно невероятное событие! Взгляни, письмо из Советского Союза. Боже мой, судя по штемпелю, из Витебска!

– Дай сюда скорее!

Шагал быстро вскрыл конверт, вынул письмо и вздрогнул. Из него на стол выпал синий засушенный цветок. От неожиданности художник замер, наклонив голову и прищурившись, стал внимательно рассматривать его. Цветок был довольно сильно помят, но от него исходил нежный травяной запах.

– Кажется, это василек, – возбужденно сказала Валентина. Она протянула к цветку руку, но муж остановил ее.

– Осторожней, не сломай его! Видишь, какой он хрупкий. Погоди, я сам.

Как можно аккуратней он взял василек, но тот раскрошился в его руках. Лазурные лепесточки просыпались сквозь пальцы и медленно опустились к ногам. Тут же из глаз художника выкатилась слеза и упала на сухие лепестки. Раздался тихий звенящий звук, переходящий в волшебный перезвон колокольчика. Воздух за окном завибрировал и стал сгущаться в прозрачное облачко. Валентина присела рядом с мужем и аккуратно собрала остатки василька на конверт белорусского письма.

– Тихонько, не рассыпь лепестки, – досадуя на свою неловкость, попросил Шагал. Он забрал у жены фрагменты цветка и неожиданно увидел в проеме окна парившее облако, похожее на человеческую фигуру.

Художник прикрыл глаза, а когда открыл, все исчезло. А между тем таинственное облако не пропало, а переместилось на крышу. Там оно опустилось на черепицу и слегка расплылось. Вскоре в воздухе обозначилось подобие облачного человека. Вибрируя и покачиваясь, он становился все отчетливее. Вот у него яснее проявилась голова. Увеличиваясь, она стала похожа не то на кабачок, не то на большой перезревший огурец. Затем этот странный овощ стал напоминать голову с довольно солидной бородой. Видение подрожало еще немного, и у человека появились руки и ноги. Оглядывая окрестности, волшебный человек стал парить над крышей. При этом он как-то странно двигал руками, особенно левой. Наконец пальцы левой руки стали волнообразно подергиваться, пока не вытянулись в скрипку.

Этих волшебных превращений Шагал видеть не мог, но слышал странные звенящие звуки. Они были тихие, его ухо еле улавливало их. Звуковое журчание посвистывало то у окна, то где-то совсем рядом. Пытаясь сообразить, откуда могут исходить эти странные сигналы, художник покрутил головой, оглядывая стены мастерской. Наконец, догадавшись, взглянул на конверт и обнаружил, что синие лепестки подрагивают, время от времени испуская тонкие дребезжащие звуки. И как бы вторя им, такие же звуки слышались откуда-то с крыши. Недоумевая, Шагал осторожно прижал к груди конверт с лепестками и тихо, чтобы не спугнуть таинственное дребезжанье, попросил Валентину:

– Извини, Вава, я хочу побыть один.

Валентина вышла. Марк Захарович с любовью осмотрел лепестки, еще раз прислушался к звенящим звукам, аккуратно положил конверт на стол. Звуки притихли, как будто нашли для себя удобное пристанище.

Глава 7. Визитер из нарисованного Витебска

Шагал взял письмо, из которого пару минут назад выпал цветок. Как только расправил лист и увидел русские буквы, из его глаз опять выкатились слезы и упали на лепестки василька. Вдруг что-то глухо треснуло, будто лопнул каштан, упавший на землю. Шагал вздрогнул и увидел, как лепестки сами собой соединились, и он из засушенного превратился в свежий живой цветок. Тут же откуда-то сверху тихо зазвучала скрипка. В ее протяжной песне послышались горькая тоска и пронзительная печаль, потом ее голос стал тише, но не затих. Скрипка стала выводить мелодию душевного томления, а после, словно человек, запричитала, скорбя и оплакивая все несчастья земли.

– Ой, вей, как трагично, но при этом как красиво, – воскликнул Шагал и стал крутить головой по сторонам, пытаясь понять, откуда исходят звуки скрипки.

Ему показалось, что они льются с неба. Он поднял взгляд к потолку, но, ничего не увидев, закручинился. Вскоре небесная музыка привела его в печальное, но спокойное состояние. Облегченно вздохнув, художник приступил к чтению письма. Четкие буквы, выстроившись в аккуратные ряды, гласили: «Здравствуйте, уважаемый Марк Захарович. Давным-давно, когда вы еще не жили во Франции, а работали директором нашей витебской школы искусств, я была вашей ученицей. Это были самые наполненные времена моей жизни, теперь я стала пожилым человеком, но всегда, когда вспоминаю свою молодость, с теплотой думаю о вас, мой дорогой и незабвенный учитель. Когда узнала, что по приглашению министра культуры Екатерины Фурцевой вы посетите Советский Союз, обрадовалась. Я надеялась, что вы приедете в Витебск. Мы, двое ваших бывших учеников, вместе со своими внуками подготовили вам встречу – нарисовали синих коровушек и зеленых лошадок, таких же, как в тот памятный праздник первой годовщины Великого Октября в 1918 году. Помните?»

Как же было ему не помнить эти удивительно прекрасные дни, когда его жизнь была на подъеме. Правда, вскоре на собственной шкуре он испытал результаты катастрофического переворота, а главное, осознал, насколько ошибался про Великий Октябрь и его знаменитых деятелей. Сегодня эти воспоминания о заблуждениях молодости вызвали в нем приятную теплоту в душе. Удивляться тут нечему, то были счастливейшие годы начала его семейной жизни.

«Кураторы вашей поездки сделали все, чтобы вы не приехали в Витебск, так как то, что было связано с вашим искусством, не сохранилось, и хвалиться им было нечем. Как же мне жаль, что я не смогла увидеться с вами! Уж я бы нашла, что показать в нашем прекрасном городе именно вам. Он так похорошел, но ничего не поделаешь, жизнь распорядилась иначе. Вы не приехали.

От всей души желаю вам крепкого здоровья, радостных и счастливых лет жизни» …

«Спасибо, большое спасибо, дорогая. Ах, милая моя, ведь я сам испугался поехать в Белоруссию. Я боялся, что мое старое сердце не выдержит при виде того, что могилы моих родных сровняли с землей», – подумал Шагал и тяжко вздохнул.

«Понимая, что вы уже никогда не приедете в Витебск, сообщаю, что ваш дом на Покровской улице стоит, как и прежде. Он, конечно, выглядит потертым, но все же дом уцелел».

Шагал опять остановил чтение, отложил письмо в сторону и подумал: «Давно, ах, как давно, мой Витебск, я не видел тебя, не разговаривал с твоими облаками и не опирался на твои заборы. Как грустный странник, я только нес все годы твое дыхание на моих полотнах. Я не жил с тобой, но нет моей картины, на которой ты не присутствуешь. Все мое творчество дышит твоим духом и отражением», – он закашлялся, а после разрыдался. – «Ах, мой милый, милый дом, ты остался цел! Тебя не сломало время, и ты до сих пор стоишь в любимом городе. Помнишь ли ты меня?»

Придя в себя, он утер щеки и взглянул в окно. Там начался дождь. Набирая силу, капли стучали по черепице все сильнее, при этом на небе не было ни облачка. Шагал не успел удивиться невиданному, совершенно нереальному явлению природы, как услышал голос:

– Ты плачешь, Марк?

Вздрогнув и оглядывая комнату, ответил:

– Плачу. А кто здесь?

– Твой Скрипач, – сказал кто-то приятным баритоном.

– Не понял, кто? – спросил он и увидел, как в верхней части окна появилась мужская голова с длинной черной бородой. Свесившись, борода загородила лицо говорившего. Шагал невольно отшатнулся от миража с «лохматым» лицом, показавшегося ему демоническим.

– Да, Скрипач я, Скрипач, – уточнил человек и стал сползать с крыши. Это получилось у него не сразу. Мужчина кряхтел, сопел, но желаемое было не так просто выполнить, он использовал только одну руку. В другой Скрипач держал скрипку и смычок, а подмышкой еще и старую шляпу.

Шагал подбежал к нему и, помогая спуститься, спросил:

– Извините, иногда я вижу видения, и вы, вероятно, одно из них?

– Никакое я не видение. Я Скрипач, которого ты нарисовал в тысяча девятьсот… Э-э-э… Короче, много лет назад, – ответил он, нацепил шляпу на голову и расселся на подоконнике, как у себя дома в кресле.

– Как хорошо, что вы ко мне пожаловали, – улыбаясь, произнес Шагал, обрадованный, что к нему явился не демон, а обыкновенный и даже милый человек со скрипкой.

– Послушай, Марк, мы знаем друг друга столько лет, так что, может быть, на «ты»?

– Извольте, то есть изволь. На подоконнике, вероятно, не очень удобно для такого почтенного мужа, как ты. Спускайся ко мне.

– Мне и здесь неплохо, – категорично ответил музыкант и тут же проворно спрыгнул с подоконника. Положив шляпу на стол, он придвинул к нему стул и, не выпуская скрипку из рук, вальяжно расселся. – Ты лучше сразу скажи, что у тебя случилось? Если у тебя горе, давай разделим его пополам, и тебе сразу станет легче.

– О, дорогой Скрипач, я плачу от радости.

– Во-вторых, не скупись, делись радостью.

– А во-первых? – озорно уточнил Шагал, сообразив, что странный гость использовал прием разговора, который художник почерпнул от матери еще во времена далекого детства.

– Первое ты и сам отлично знаешь. В начале любого серьезного разговора надо присесть, – ответил Скрипач и, подвинув к нему стул, глубокомысленно прибавил: – У вас принято считать, что в ногах правды нет.

Шагал сел и, утерев последнюю слезу, с дрожью в голосе сказал:

– У меня такая радость, я поверить в нее не могу. Представляешь, мой дом в Витебске не тронули, его не сломали. Он по-прежнему жив!

– Хо-хо! Для меня это не новость. С тех пор как ты покинул Витебск, я сторожу твой дом и иногда играю на его крыше.

– Что?! Неужели более удобного места для скрипичного концерта ты не смог найти? – удивился Шагал.

– Это ты меня спрашиваешь?

– Извини, возможно, мой вопрос не совсем тактичен, но посуди сам, на скрипке играть приятнее на сцене, на худой конец, в комнате, ну уж никак не на крыше.

– Погоди, Марк, но ведь именно ты нарисовал меня играющим на крыше, так что…

– Ах, ну да! Как же я мог запамятовать? – хлопнув себя по лбу и заливисто рассмеявшись, сказал Шагал.

– Твоя забывчивость понятна. Ты увлекался подобными сюжетами лет эдак пятьдесят назад, а то и более, где уж тут помнить. Кстати, я должен заметить, что и других витебских скрипачей ты нарисовал играющими на крышах. С тех пор для нас это стало традицией, и мы всегда для наших концертов выбираем только городские крыши. Конечно, иногда я концертирую и в других местах. Да, да, не удивляйся! Случается, гастролирую даже за границей, – неожиданно Скрипач остановил речь, умерил пыл и тихо произнес: – Нет, Марк, я несколько переборщил. Сознаюсь тебе, это происходит редко. Если, по правде, то сейчас у меня случилась единственная в моей жизни заграничная гастроль. Оцени, я прилетел на Лазурный Берег и первое выступление на твоей крыше.

– О, спасибо, большое спасибо.

– Ну, как ты тут поживаешь?

– Да все слава Богу…

– О чем мечтаешь, чего желаешь для себя в будущем?

– Чего мне желать? У меня все есть. Главное, работы, слава Создателю, непочатый край. В общем, я доволен тем, как сложилась моя жизнь.

– А заветное желание? Есть у тебя заветное желание?

– Ах, мой дорогой, конечно, есть. Если б ты знал, как я хочу постоять у моего дома, хотя бы минуту. Как хотелось бы мне одним глазком взглянуть на наш двор, сад или на крышу дома. Чем старше становлюсь, тем сильнее тоскую по Родине.

– Нет ничего проще. Поезжай в Витебск и стой у своего дома хоть целую вечность. Можешь и по крыше прогуляться или посидеть у трубы часок-другой. Там я оборудовал для себя удобное гнездышко, даже диван поставил, так что прошу в гости.

– На чем же мне туда ехать?

Шагал слишком хорошо понимал всю невозможность осуществления мечты и невольно изобразил на лице беспомощную гримасу. Потом широко заулыбался пришедшей на ум идее и, указывая на картину с лошадкой, шутя спросил:

– Разве что поехать на моей брюхатой кобылке?

– Хотя бы и на ней. Зови, запрягай и поезжай, – уверенно предложил музыкант.

Художник воспринял этот совет как ответную шутку, но, решив подыграть Скрипачу, приказал нарисованной лошадке:

– Эй, любезная, пожалуйте ко мне!

Лошадка не сдвинулась с места. Плутовато улыбаясь, он обернулся к визитеру, всем видом показывая, что идея о поездке на лошади несостоятельна. Посетовал:

– Не слушается она меня.

– А ты васильком ее, васильком…

Марк Захарович взял цветок и, замахнувшись, вдруг опустил руку. Тихо сказал:

– Нет, боюсь. Что если василек опять рассыплется?

– Ты оживил его своими слезами, и теперь с ним ничего не случится!

– Неужели правда?

– Конечно. Он будет таким, пока ты сам будешь жив. Ну, Марк, смелей!

Шагал осторожно дотронулся цветком до лошади. Раздался гром, сверкнула молния, и перед ними предстала кокетливая дама не первой молодости, при этом она была на сносях. Неожиданно эта странного вида женщина приветственно заржала, приведя присутствующих в такой ступор, что даже дождь резко перестал идти, а некоторые капли так и зависли в воздухе, как будто, прежде чем упасть на землю, решили дослушать лошадиную «песню» до конца.

Глава 8. Госпожа-Графиня-Баронесса и волшебные часы

Ожившая лошадь имела интересное свойство: временами ее внешность менялась. В начале превращения кобылка выглядела как обычная женщина. На ней было просторное платье из затрапеза, по которому тут и там красовались серо-белые круги, напоминающие яблоки. Большой живот скрывал широкий передник, отороченный по плечам и низу цветной бейкой. На голове, слегка набок, залихватски сидела соломенная шляпа. Небольшой лоб прикрывала густая челка, из-под которой смотрели веселые глаза. Ноги, обутые в диковинные туфли с костяными пряжками, опирались на массивные каблуки, смахивающие на копыта.

Шагал и Скрипач поклонились гостье и только хотели поздороваться, как кобылка резко дернулась. Это неловкое движение неожиданно превратило ее в кентавриду с длинными волнистыми волосами на выразительной голове и тучным телом с большой грудью. Но самым удивительным было то, что в центре ее брюха вдруг раскрылось откидное окошечко, похожее на крышку сундучка, и в нем появилась маленькая лошадиная мордочка.

– И-и-го-го! Всем пламенный привет, – радостно пропищал детеныш, потряс жидкой гривой и громко чихнул.

Шарахнувшись от задорного конька, удивленный Шагал радостно воскликнул:

– Будь здоров!

– Ладно, постараюсь, – профыркал тот и, ожидая, что еще раз чихнет, открыл ротик. Не дождавшись чиха, утер свою маленькую носопырку левым копытцем и, приветственно помахав правым, пропищал: – Вот и я, – и неожиданно снова чихнул.

– Ох ты, Боже мой! Еще раз, будь здоров, – умиляясь произнес художник и протер глаза. Он никак не мог поверить тому, что видел.

– И вам не хворать, – оживленно ответил детеныш.

– Ладно, договорились, я обязательно постараюсь, – подражая маленькому коньку, сказал Шагал и так заливисто рассмеялся, что, раскачиваясь из стороны в сторону, чуть не сшиб с ног Скрипача с кентавридой. Она быстро закрыла оконце на брюхе и отпрыгнула подальше от мужчин. Затем посмотрела под ноги, куда во время превращения свалилась ее шляпка, перевела взгляд на музыканта и произнесла:

– Ффр-р-р, фру-фр-ру, – давая тем самым понять, чтобы он поднял ее головной убор. Тот догадался и немедленно выполнил ее желание. Она кокетливо опустила свои огромные ресницы и зазывно улыбнулась Скрипачу. Затем нацепила шляпу на ухо, повернула к Шагалу свою морду и благосклонно улыбаясь пощелкала языком.

Конечно, описывая внешность кентавриды, я выразилась грубовато, но морду этой кобылы трудно назвать лицом, тем более что ее рот украшали огромные желтые зубы, неровно торчащие из розовых влажных десен, которые она все время демонстрировала. Увидев эту «милую» улыбочку, Шагал остолбенел. В это время лошадиное брюхо начало принимать невиданные формы. Стало понятно, что детеныш пытается принять удобную позу. Делал он это слишком рьяно, и кобылка произнесла:

– Доченька, не торопись, сиди смирно и терпеливо жди своего часа. Я кому сказала? Не фулюгань! – тихо произнесла она, при этом ласково поглаживая живот.

Вместо того чтобы успокоиться, строптивый детеныш стал еще сильнее дрыгаться. Вначале послышалось тоненькое ржание, потом истошный писк:

– Выпусти меня! Выпусти!

– Представляю, какова будет эта кобылка, когда настанет время ей появиться на свет, – по секрету поделился Шагал с музыкантом.

– Спокойно, Марк, спокойно, – пятясь в сторону от кентавриды и пытаясь сделать вид, что ничего особенного не происходит, тихо ответил тот.

– Я спокоен, – нервно похрустев пальцами, воскликнул Шагал и, подвинувшись поближе к Скрипачу, заметил: – Но, друг мой, согласись, это зрелище не для слабонервных, во всяком случае, я никак не мог ожидать такого сюрприза.

– Если не выпустишь меня наружу, я пожалуюсь на тебя любимому папочке! – глухо донеслось из лошадиной утробы.

– И-го-го! Жалуйся! Я сама бы пожаловалась ему, если б знала, кто твой отец, – невозмутимо ответила кентаврида.

Услышав материнские откровения, детеныш так неистово заржал, что от неясных предчувствий у присутствующих кровь застыла в жилах.

– Да-а, Марк, ничего не поделать, не растут яблочки на елке, а шишки – пожалуйста, – с сожалением сказал Скрипач художнику.

– О чем вы, какие еще шишки? – спросила кобыла, слегка приоткрыла крышку на брюхе, просунула туда копыто и погрозила. Угроза воздействовала, в брюхе все стихло.

– Я фигурально выразился, – ответил ей музыкант.

– Фигурально?! Э-эх, а еще в шляпе! Вас что, не учили приличиям? В присутствии дам выражаться нельзя! Тем более с фигурами! – сделав замысловатую фигуру копытом, ответила кентаврида, не совсем точно уяснив смысл слова «фигурально».

Скрипач пожал плечами и недовольно скривился, а Шагал деликатно качнул головой. Их реакцию она поняла по-своему. Кобыла поднялась на дыбы, дико заржала и стукнула передними копытами по стене. Раздался звонкий цокот, эхом разнесшийся по всему дому, и она вновь вернулась в женское обличье. Оправив передник, довольно жеманно произнесла:

– Господа, когда моя доченька наконец-то успокоилась, а я привела себя в порядок, позвольте мне приветствовать вас, – и она сделала книксен.

– Здравствуйте. Простите, пожалуйста, как прикажете вас величать? – робко поинтересовался Шагал, стараясь делать вид, что ничего удивительного не произошло. По правде говоря, он был искренне изумлен быстроте превращений кобылки из женщины в кентавриду и обратно, но особенно его поразил детеныш, который произвел на него совершенно неизгладимое впечатление. Скажу больше, все эти волшебные события так подействовали на художника, что, когда они наконец закончились, он стал икать.

– Зовут меня просто: Госпожа-Графиня-Баронесса, – заносчиво произнесла лошадка.

– Это что ж, ваше имя? – удивился Шагал, стараясь унять икоту.

– Нет. Это моя мечта. Надеюсь, что когда-нибудь я стану благородной дамой, тогда-то меня и будут так величать, а пока… – лошадка задумалась. – Ладно, так уж и быть, кличьте Озорницей. Это имя я получила при рождении, – сказала она и притронулась к глазам стареньким носовым платочком, делая вид, что утирает набежавшую слезу.

– Очень приятно. Дорогая мадам Госпожа-Графиня-Баронесса, несмотря на то, что в некотором роде нас связывают давние отношения, я очень рад познакомиться поближе. Скажу сразу. С этого мгновения я намерен относиться к вам только как к благородной даме! Больше никогда не позволю себе запрягать вас в телегу и тем более ездить на вас верхом.

– Ладно уж, чего уж там, – слегка гоготнув и откровенно флиртуя с Шагалом, сказала лошадка.

– Нет, нет и нет! Ведь вы, дорогая мадам Госпожа-Графиня-Баронесса, сейчас находитесь в интересном положении, – произнося «в интересном положении», он пугливо сдвинул глаза в сторону ее живота.

– За столько лет я так привыкла к своему положению, что почти не замечаю его. И потом, не забывайте, господа-товарищи-граждане, я белорусская лошадка, а не какая-нибудь там арабская скакунья. Ведь я, как нечего делать, могу и в огонь сигануть, а при случае и коня на ходу застопорю. Так что садитесь на загривок и едемте в Витебск, – она стукнула копытом и опять превратилась кентавриду.

– А вот это уже по-нашему! – радостно вскричал Скрипач, резво пордбежал к Озорнице и, чтобы запрыгнуть на нее верхом, уперся рукой ей в спину.

Он уж было даже закинул ногу, как художник, не менее резво, подскочил и оттолкнул Скрипача, предварительно дав ему такой крепкий подзатыльник, что его шляпа упала на пол. При этом Шагал завопил во все горло, срываясь на фальцет:

– Ты что удумал? А ну, отойди от нее!

– Да садитесь, не стесняйтесь, – прогоготала Озорница, перебирая копытами и легонько придерживая оконце на брюхе, чтобы оно невзначай не открылось.

– Нет, и точка! Мы на вас, уважаемая мадам, не сядем! Во всяком случае, я. Лучше уж я вообще никуда не поеду! И спорить со мной бесполезно.

– Хорошо, хорошо, дело какое, – почесывая затылок, примирительно сказал музыкант и, быстро найдясь, прибавил: – Шутка! Это была небольшая шуточка. Я просто пошутил.

– Ничего себе, он пошутил. Ну ты и хитрованец. И кто тебя научил таким бездарным и глупым шуткам? Кто? Отвечай мне!

– Кто-кто, а то ты сам не догадываешься? – и он выразительно посмотрел в лицо Шагалу. Тот вытаращил на него глаза, размышляя, на кого намекает бородач. Сообразив, тут же принял недоумевающий вид.

– Кто нарисовал, тот и научил, а сам на меня еще и ругается, – сварливо пробурчал музыкант и обиженно отошел в угол мастерской.

Там он встал лицом к окну и тронул струны скрипки. Она запела так трагично, что Озорница, утираясь краем передника, начала всхлипывать. Ее плаксивое настроение передалось детенышу, и из утробы раздался горький младенческий плач. Он вызвал в художнике сильное волнение. Шагал чуть не разрыдался, еле-еле, но он смог сдержаться. Подбежал к Скрипачу и, немного заикаясь, пробормотал:

– Послушай, перестань надрывать нам сердце и извини меня, пожалуйста… За подзатыльник извини… Но ты, друг мой, сам виноват. Как это тебе пришло в голову – оседлывать почтенную даму? Этого делать негоже, тем более что она совершенно не готова к скачкам. Подумай сам, если от напряжения она возьмет и на полпути в Белоруссию примется рожать, что мы с тобой тогда делать будем, чем поможем ей?

Услышав это, Скрипач остановил игру, а Озорница прекратила слезы и, приоткрыв оконце на животе, приласкала любимицу. Та сразу перестала всхлипывать.

Между тем Шагал продолжал:

– У тебя такая длинная борода, а ты ведешь себя как озорной мальчишка! Нет, не понимаю, и кто тебя воспитывал?

– Кто-кто? Ты сам…

– Не продолжай! Сам, сам, что ты заладил? Я ещё с первого раза понял твой намек и нахожу его нетактичным, – сказал художник, но было видно, что сердится он не в заправду. Он постоял, немного подумал и привил: —Подобные замечания не делают чести мужчине, особенно если он солидный музыкант.

– Музыкант – не музыкант, это тут ни при чем, – заметил Скрипач и, чтобы прекратить ненужную перепалку, примирительно произнес: – Ладно, все в порядке, пароход пошел в другую сторону.

– Какой еще пароход? – озираясь по сторонам, удивилась Озорница.

– Тот, на котором мы проехали мимо этой темы, – ответил Скрипач и, обращаясь к Шагалу, спросил: – Ответь мне, как на духу, хочешь в Витебск или нет?

– Конечно, хочу, но почтенную даму оставь, пожалуйста, в покое.

Во время их объяснений Озорница стояла в сторонке. Ей льстило, что Шагал заступился за нее, назвав дамой. Она застенчиво опустила взгляд и во всю свою кобылячью силу неожиданно заржала. Надо заметить, что делала она это частенько и в большинстве случаев совершенно невпопад. К этому стоит напомнить, что Озорница была далеко не молода, ей было… Нет, я затрудняюсь назвать точную дату ее рождения. Припоминаю только, что художник написал картину с кобылкой чуть раньше тридцать пятого года, а может быть, тридцать четвертого. Но если рассматривать ее портрет с точки зрения лошадиной эстетики, то тут мне смело придется признаться: она красавица. У нее были широкие ноздри, полные постоянного волнения, особенно при выдохе; трепетные ушки, торчащие на самой макушке; и огромные глаза навыкате, похожие на две большие сливы, обрамленные густыми щеточками ресниц. Всю эту красоту дополняла немного встрепанная грива, которую лошадка в торжественных случаях заплетала в косы.

– Марк, успокойся. Спорить с тобой я больше не стану, на этот раз поступлю просто: попробую не верить собственным глазам. Если ты считаешь, что лошадь не кобыла, а дама, пускай будет, по-твоему, – быстро проговорил Скрипач и, несколько надувшись, демонстративно отвернулся. Подумал немного и прибавил: – Тем более не буду спорить, что, кроме так называемой дамы, у нас имеются и другие варианты для того, чтобы оказаться в Витебске. Где твои часы?

– Вот они, – и Шагал указал на запястье, на котором золотом поблескивал механический Rolex.

Обычно он носил часы, когда отправлялся куда-нибудь по делам, и никогда не надевал их во время работы, оставляя в спальне на прикроватном столике. В мастерской он привык определять время по солнцу, которое гуляло от окна к окну чуть ли не весь день. Сегодня утром, застегивая золотой ремешок на руке и выбрав любимую рубаху, он подумал: «И чего это я решил разодеться, словно праздник какой?» Не найдя ответа, достал из шкафа бархатную темно-синюю куртку, встряхнул и, сообразив, что в ней будет жарковато, повесил обратно. Снял с вешалки новую черную жилетку и накинул на себя. Ловко перебирая пальцами, застегнул ее на все пуговицы. Полюбовался на себя в зеркало. Ему показалось, что в облике чего-то не хватает.

Поразмыслив, Шагал подошел к палисандровому секретеру и откинул столешницу. Нажал внутри маленькую кнопочку, прислушался. С тихим скрипом выдвинулась потайная полка. Из ее глубины он достал небольшую шкатулочку орехового дерева, открыл. Внутри лежал пожелтевший от времени лоскут ткани, аккуратно сложенный так, что на нем были видны вышитые черным шелком буквы Р.Б. и маленький цветочек. Для художника этот лоскут был огромной ценностью, которую он скрывал от посторонних глаз и особенно от Валентины. Шагал поднес его к лицу, глубоко вдохнул старинный запах, что-то вспомнил и улыбнулся нахлынувшим чувствам. Поцеловав цветочек, он свернул лоскут так, чтобы ни букв, ни цветка не было видно, и вставил в нагрудный карман жилетки. Затем еще раз взглянул на отражение в зеркале и совершенно довольный своими действиями поднялся из спальни в мастерскую.

Так начался этот день. Сейчас же художник снял с руки Rolex и протянул Скрипачу. Тот внимательно осмотрел часы, приложил к своей руке, полюбовался и даже восхищенно присвистнул, но тут же запротестовал:

– Да не эти, а те, что с синим крылом.

– А-а, мои любимые. Вон они, – и художник указал на стену, где висела картина.

– Заводи их, – приказал Скрипач.

– Чем?

– Что за вопрос? Васильком!

Вспомнив сказочное явление кобылки, Шагал подошел к картине и дотронулся до полотна. Холст дрогнул и ожил. Стрелки на часах слегка дернулись, выдвинулись из полотна на некоторое расстояние и стали быстро двигаться по кругу, перегоняя одна другую. При этом нарисованный маятник так и остался недвижимым. Потом над стрелками сами собой прорезались глаза, похожие на блюдца. Они быстро задвигали зрачками, а те, сдвинувшись в сторону художника, стали делать ему знаки, выразительно хлопая веками.

– Здравствуйте, здравствуйте, мои дорогие часы, – умиляясь, сказал Шагал.

Часы удовлетворенно вздохнули и, помахав хозяину крылом, тоненько прочирикали:

– Тик-так, тик-так…

– Милые мои часики, подскажите, как мне оказаться в Витебске на Покровской улице?

– Тик-так, тик-так, – ответили часы.

Недоумевая, Шагал пожал плечами и вопросительно посмотрел на Скрипача. Не успел тот и рта раскрыть, как к часам подскакала Озорница и довольно грубовато потребовала:

– Хватит тут тикать-чирикать, давайте-ка ближе к делу. Быстро отвечайте на вопрос хозяина! – и она угрожающе поднесла к глазам часов свой большой кулак, очень смахивающий на копыто.

– Тик-не-так, тик-не-так, – обиженно защебетали часы.

– Вероятно, нужно перевести стрелки, – предположил Скрипач.

– Так-так, так-так, – бойко протикали часы.

Шагал ухватился двумя руками за стрелки и с силой крутанул их в правую сторону. Раздался малиновый перезвон, в часах что-то затрещало, завибрировало, и нарисованный маятник ожил. Он стал качаться из стороны в сторону, и часы тут же задвигались. Они крутили всеми своими частями, напоминая оживший трансформер. Часовые части тряслись и дергались, перестраиваясь в разные диковинные фигуры, пока не превратились в довольно большого петуха.

Глава 9. Полет Шагала на волшебном петухе

Петух выглядел очень живописно. Прежде всего, он был синего цвета с огромным, как у павлина, изумрудным хвостом. Окончания перьев хвоста заканчивались фиолетовыми пятнами с лиловыми обрамлениями. Петушиные глазки приветливо взирали на окружающих. На груди красовались все те же стрелки, что и на часах. Как выяснилось впоследствии, стрелки выполняли роль пропеллера. Крылья у петуха были не очень большие, зато сразу по два с каждой стороны. Когда он летел вперед, использовал первую пару крыльев, а если надо было дать задний ход, вторую. На одном из крыльев висела серебряная сабелька. Тело петушка опиралось на две тонкие желтые ноги, обутые в красные ботфорты с серебряными шпорами. Он встрепенулся, кукарекнул и произнес:

– Здравствуйте, дорогие господа художники, уважаемые маэстры и прекрасные кобылы! Меня зовут Петр Петрович.

– Очень приятно познакомиться, – сказал Шагал, слегка поклонился и представил присутствующих.

– Я так понимаю, что вы собрались в далекое путешествие, а если ко-ко-конкретно, в Витебск? – спросил петух, потрясывая головой и повернувшись к Шагалу правой стороной. Разговаривая, ему приходилось все время вертеть ею, так как петушиные глазки располагались по бокам головы, царственно украшенной алым гребешком.

– Да, я мечтаю об этом, – молвил художник.

– Что ж, я не против отвезти вас туда, но прежде давайте отобедаем, путь нам предстоит не близкий.

– Я сыт, – проинформировал Марк Захарович петуха и осведомился у друзей, кто и чем хотел бы закусить.

– Я вообще никогда не голоден, меня музыка питает. Как только захочу есть, поиграю на скрипке – и пожалуйста: сыт, пьян и нос в табаке, – весело сообщил Скрипач.

Озорница ответила не сразу, вначале она кокетливо передернула туфлями-копытами, потом повертелась, оправляя платье и фартук, встряхнула головой так, что волосы разлетелись по плечам непослушной гривой, и только после этого, скромно опустив глаза, тихо произнесла:

– А я… Ах, мне неловко признаться. Извините меня, достопочтенные мужчины и благородный господин петух, но я всегда хочу есть. Это моя особенность, уж очень я люблю на досуге пожевать ржаного хлебушка с солью, а когда я занята работой, то тем более не прочь закусить. Как говорила моя любимая бабушка, если во рту что-то вкусненькое, то любая, даже самая тяжелая работа спорится лучше. Так что я с удовольствием отобедаю. Предлагаю поступить так: давайте вначале съедим ваше, а потом каждый полакомится тем, что у него имеется в запасе.

Услышав в свой адрес «благородный господин», Петр Петрович удовлетворенно кукарекнул, повернулся к кобылке бочком, подмигнул левым глазом и по секрету прошептал ей на ухо:

– Уважаемая красавица, советую вам всегда и при всех обстоятельствах, отвечая на вопрос «не голодны ли вы?», держаться именно этой версии. Тогда мы с вами не пропадем, – и он весело кукарекнул. Затем петух, нарочито выпячивая грудь и подкручивая стрелки, словно усы, подошел к хозяину дома. Выразительно взглянув на него сначала одним глазом, потом другим, сообщил: – В обычные дни я на обед употребляю стеклярус, в крайнем случае, бисер, но сегодня мне надо заправиться более калорийным питанием, а если ко-ко-конкретно, жемчужин двадцать пять до полета и хотя бы десять – в конце путешествия. После дальних перелетов я обязательно должен подкрепиться жемчугом, иначе нежданно-негаданно могу опять превратиться в часы.

Возникла пауза. На лбу Шагала появилась испарина, он отер ее тыльной стороной ладони и задумался. Художник не представлял, где срочно купить или добыть иным способом жемчуг. Настроение его сникло, а тут еще петух строго прибавил:

– И запомните, для дальних полетов я употребляю только натуральный жемчуг, на искусственном мы с вами далеко не долетим. Если только до Ниццы.

Тут Шагал совсем скис, но ему подсказал Скрипач:

– Может, у вашей жены есть нитка жемчуга?

– Есть! И не одна! Как я мог забыть?! – и художник бросился вон из мастерской.

Вернулся он быстро, неся в руках длинную нитку крупного белого жемчуга и огромный кусок черного хлеба, натертого солью. Собственно, это был не кусок, а полбуханки.

Хлеб вручил Озорнице, жемчуг – Петру Петровичу. Петух пересчитал жемчужины. Их оказалось семьдесят четыре. Он разорвал нитку сабелькой и одну за другой принялся склевывать бусины. Клевал так быстро, что лошадь не успевала считать, сколько он проглотил. Следить за этим мешал хлеб, который она почти целиком запихнула в рот, и, наслаждаясь вкусом, увлеченно пыталась счесть склевываемые жемчужины. Лошадке все казалось, что петушок по ошибке проглотит больше, чем необходимо для полета. Как использовать остальные бусины, Озорница моментально сообразила, решив, что будет вполне уместно вплести оставшиеся жемчужины в ее гриву.

Когда петушок закончил свой обед, художник спрятал оставшиеся бусины в боковой карман жилетки. Озорница контролировала его действия, чтобы он случайно не обронил ни одной жемчужины. Положив оставшийся жемчуг в карман, он похлопал по нему ладонью и спросил петушка:

– Ну что теперь, вы готовы к полету?

– Не совсем. Осталось небольшое дельце. Где василек? – Шагал протянул ему цветок. – Так, друзья, все встаньте в ряд передо мной, как лист перед травой, – скомандовал он.

Художник и его спутники выполнили приказ. Петр Петрович, позвякивая шпорами, прошелся вдоль строя и глубокомысленно произнес:

– Как говорил любимый сын несправедливо убитого отца: будь или не будь? – немного подумав, петушок встрепенулся и сам себе ответил: – Будь! Подходя к каждому, он дотрагивался васильком и, как бы читая заклинание, курлыкал: – Был большой, стань маленьким.

Тут же тот, кого касался цветок, моментально уменьшался в размере. Когда все приобрели размер мальчика-с-пальчика, петух прокукарекал:

– А теперь полезайте в мой хвост и устраивайтесь между перьев.

Все устремились куда указано и расположились там не хуже, чем в бизнес-классе самолета.

– Вам ко-кок-комфортно? – спросил Петр Петрович.

– Очень, – ответили они хором.

– К полету готовы?

– Готовы! – заверещали маленькие Шагал, Озорница и Скрипач. Высунувшись из петушиного хвоста, как блошки из спины котенка, они стали махать ручками, посылая прощальные приветы героям картин, висевших на стене мастерской. Громче и активнее всех был художник, он размахивал васильком и пищал:

– До свидания, мастерская, до свидания, друзья.

Что тут началось! Холсты ожили, и все, что на них нарисовано, задвигалось, запрыгало и засвиристело на разные голоса. Так нарисованные жители провожали в дальнюю дорогу своего создателя.

Петух оттолкнулся сабелькой от пола, с места запрыгнул на подоконник, оттуда слетел на землю и двинулся по дороге к крепостной стене Сен-Поля. Добежав, потоптался немного на месте, поприседал и, четко выговаривая слова, прокричал:

– Держитесь крепче, я приступаю к взлету!

Как по взлетной полосе, он со всех ног побежал вдоль сен-польской стены, широко расставляя длинные ноги, все сильнее и сильнее ускоряясь. Наконец, Петр Петрович оттолкнулся серебряной сабелькой от земли, взмахнул всеми четырьмя крыльями и взлетел. Сабля сама собой спряталась в перьях хвоста, а его длинные ноги вытянулись вдоль туловища, как у журавля во время полета. Постепенно набирая высоту, он полетел в сторону моря. Вскоре, медленно приближаясь к горизонту, он стал почти незаметным, только гребешок торчал как красный факел, да на серебряных шпорах играло лучами солнышко.

Шагал посмотрел вниз и увидел синюю гладь и горное побережье. Море с заметной скоростью удалялось, горы становились все меньше. Наконец земля пропала, и вокруг раскинулось пространство из белых облаков. Петушок спокойно летел над бесконечной молочной гладью. От ровного полета и тихих урчащих звуков, похожих на движение шаров в боулинге до того, как они собьют кеглю, Шагал невольно задремал. Перед тем как заснуть, подумал: «Этот рокот прекрасно успокаивает. Вероятно, это катаются жемчужины в желудке Петра Петровича».

Сколько проспал, он не знал. Его разбудила пылкая мелодия. Она напомнила ему детство, когда во времена хасидских праздников к ним в дом приходили родственники и все вместе они плясали и пели. Он выглянул из петушиных перьев и увидел, как, стоя на хвосте петуха, Скрипач темпераментно выводит старинную Hava Nagila – знаменитую на весь мир песню. Ветер трепал его бороду, а он знай с жаром наяривал. Его воодушевление передалось Шагалу, и, присоединившись к музыканту, художник страстно запел:

– Давайте радоваться.

Давайте радоваться и веселиться.

Давайте петь.

Давайте петь и веселиться.

Пробудитесь, пробудитесь, братья!

Проснитесь, братья, с веселым сердцем!

Проснитесь, братья, пробудитесь, братья!

С весельем в сердце!

Услышав песню, Озорница, примостившаяся в конце хвоста, вылезла на самое широкое перо и задала такого залихватского трепака, какого на земле никто не видывал. В такт мелодии она отбивала каблуками и высоко подпрыгивала, а дочурка, настежь открыв окошко, звонко присвистывала матери. Их дуэт выглядел столь задорно, что заставил Шагала запеть еще громче. Правда, он не на шутку побаивался, что лошадка потеряет равновесие и ненароком соскользнет с неустойчивой площадки. Однако мадам Госпожа-Графиня-Баронесса, несмотря на свой почтенный возраст, оказалась ловкой танцовщицей. Как олимпийская гимнастка, выступающая на бревне, она великолепно удерживала баланс и улыбалась встречному ветру.

Так весело летели они, распространяя окрест радостное настроение. Долго ли, коротко ли продолжался их полет, об этом не стоит задумываться. Вот вдалеке показался нарисованный Витебск. Он был похож на фиолетовый шар, плывущий в голубом мерцающем пространстве. При приближении Петра Петровича к нарисованному Витебску им стали встречаться странные облака, очень похожие на героев картин Шагала. Вот мимо проплыл крылатый ангел, его сменил рогатый козлик, за ним старик в обнимку с толстой книгой, а после прямо перед глазами художника стала парить пара влюбленных, двигаясь параллельно их курсу. Марк Захарович вздрогнул, узнав в них себя и свою первую жену – прекрасную Беллу.

«Белла, сердце мое, моя любимая девочка, как мне не хватает тебя», – подумал он и невольно протянул к облачной красавице руки. Ему вспомнилось, что именно с Беллой он часто чувствовал себя, как в полете, а бывало, даже в невесомости. Когда-то давно это ощущение придавало ему ни с чем не сравнимое чувство свободы, и он творил, отпуская свои мысли и кисти в привольный полет. Во времена молодости это никогда не удивляло его, он воспринимал воздушную легкость художественного полета как обыкновенную данность. Сейчас осознал: в том, что многие герои его картин летают по небу, явное влияние особенной души любимой Беллы. Это была его последняя мысль перед тем, как петушок опустился на землю у высоченного, словно гора, забора, стоявшего на Покровской улице нарисованного Витебска.

Часть 2. В нарисованном Витебске

Ты помнишь ли меня, мой город,

Мальчишку, ветром вздутый ворот…

Река, их памяти испей-ка

И вспомни вновь юнца того,

Что на твоих сидел скамейках

И ждал призванья своего.

Марк Шагал, «Ангел над крышами»

Глава 1. Дом на Покровской улице

Между тем в нарисованном Витебске шагаловский дом существовал своей обычной жизнью. Правду сказать, смотрелся он довольно невзрачно, но к этому строение относилось невозмутимо, так как его внешность могла быстро измениться. Все зависело от обстоятельств. Сейчас он стоял и окнами, выходящими на Покровскую улицу, как глазами, наблюдал за тем, что происходит снаружи.

Округа выглядела скучновато. Где-то на окраине грустно потявкивали собаки, в канавке тоскливо картавя переквакивались лягушки, а на старой липе, что росла напротив дома, сидела поникшая ворона и время от времени истошно каркала, сетуя на свою не сложившуюся судьбу. Она была одинока и, как следствие, бездетна, от этого бедняжка чаще всего находилась не в настроении.

Откуда-то из чрева дома зазвучало нестройное пиликанье скрипки. Понимая, что это пытается играть старший сын хозяев Мовша, дом всеми своими кирпичами недовольно поморщился. Затем обреченно вздохнул, тихо пошелестел обоями и умолк. Это было еще не самое нестерпимое. Настоящая проблема начиналась тогда, когда мальчик приступал к пению.

– Узнаешь, кто так «прекрасно» играет на скрипке? – ехидно пропищав, спросил музыкант Шагала.

– Нет, а где это мы оказались?

– В нарисованном Витебске, а если ко-ко-конкретно, на твоей Покровской улице, – ответил петух и принял гордую позу.

– Неужели это она? – озираясь, спросил Шагал.

Его смущал окружающий полумрак, откровенно раздражало бездарное пиликанье, слышащееся из огромного неказистого дома, что притаился у серых кривых ворот, но главное, он никак не мог сориентироваться в этом странном пространстве. Ему казалось, что он попал в страну великанов.

– Привез туда, куда заказывали, – уточнил Петр Петрович.

– Интересно…

Петух снял ботфорты, отряхнул с них дорожную пыль и поставил у поленницы березовых дров. Легко взлетев на забор, он резво похлопал крыльями и громко прокукарекал петушиную песню. В ней он сообщил жителям, что в живописный Витебск пожаловал автор, созидатель местной флоры, фауны и людей, проживающих здесь. Затем он ловко спрыгнул с забора и выстроил путешественников в ряд. Дотрагиваясь до них васильком, он произнес заклинательные слова, и все обрели свое прежнее обличье. Но и после этого Витебск не произвел на художника должного впечатления. Пространство постепенно затягивал сгущающийся туман.

– И улица, и дом смахивают на старую, стертую от времени, театральную декорацию, – удивленно констатировал Шагал.

– Не сомневайся, это ваш дом и улица, – кукарекнул петух с березы.

– Неужели это мой дом? Да, вот уж действительно правду говорит пословица: «Ищу рукавицы, а обе за поясом».

– За что боролся, на то и напоролся, – философски заметила Озорница.

Округа не произвела на Шагала впечатления, он загрустил, в глазах показалась влага, и тут же стал накрапывать дождь. Чтобы укрыться от небесных слез, лошадка, дернув раздраженно туфлями-копытцами, попыталась найти хоть какое-нибудь пристанище, но, ничего поблизости не обнаружив, остановилась у зарослей крапивы буно разросшейся прямо под навесом. Петр Петрович ловко спрыгнул с берёзы и, размахнувшись со всей силы, саблей освободил от крапивы место для Озорницы. Кивнув ему, лошадка уныло опустила голову и заняла предложеное место.

– Милая моя, любимая Родина, здравствуй! – надрывно произнес Шагал, провел рукой по старым заборным доскам и, тяжело вздохнув, уселся на березовое бревно. Рядом с ним тут же стала образовываться лужа.

– М-да. Родина встречает нас дождем, – недовольно констатировала кобылка и, как озорной ребенок, топнула по луже. Брызги разлетелись в разные стороны и чуть не достигли Скрипача. Он еле успел отскочить, а она, ехидно улыбаясь, уточнила у него:

– И долго мы будем здесь мокнуть?

Приняв глубокомысленную позу, Скрипач рассудительно молвил: – Дождь – явление временное.

– А когда он закончится?

– Закончится своевременно, – вежливо молвин он, но увидев угрожающий взгляд Озорницы, прибавил: – Дождь льет потому, что Марк тоскует. В нарисованом городе все зависит от состояния его души.

Между тем непогода усиливалась, и лужа быстро увеличивалась. Петр Петрович, заметив, что его сапоги вот-вот поплывут, перенес их на пригорок.

– Перестаньте, ну перестаньте же разводить сырость, – вскричала Озорница и в сердцах опять топнула по луже.

Шагал сидел на березом бревнышке у забора и, печально свесив голову, молчал. Его переполняли тяжелые чувства. Однако понимая, что он возглавляет экспедицию и ему никак нельзя раскисать, художник старался не показывать друзьям своего настроения. Он изо всех сил пытался сдерживать слезы. Это ему с трудом, но удавалось. Чем больше он сдерживался, тем зримее менялось все вокруг. Густой туман таял, постепенно раскрывая Покровскую улицу. Дом все заметнее проявлялся: обозначилось небольшое крылечко с тремя ступенями и старая покрашенная дверь, ведущая внутрь дома. На углу строения проявилась водосточная труба, а три его окна даже слегка заблестели. Наконец Шагал увидел крышу, крытую оцинкованным железом, и кирпичные трубы. Теперь он узнал свой дом. Капли дождя, хотя и уменьшили свой поток, но еще гулко стучали по крыше.

Совершенно промокшая Озорница не выдержала и, обращаясь к Скрипачу, потребовала:

– Сделай так, чтобы дождь перестал, ты же здесь главный. Распорядись! – она с силой толкнула его в бок.

– Никакой я не главный. Я всего лишь хранитель, – тихо сообщил он кобылке и, обращаясь к художнику, попросил: – Марк, улыбнись, иначе дождь никогда не перестанет. Ты пойми, из-за твоего грустного настроения мы можем утонуть. Ты этого хочешь?

– Все, все. Боже мой, я в Витебске… Нет, не могу, – пытаясь сдерживаться, бормотал Марк, но его эмоции зашкаливали и рыдания прорвались вновь. Тут же стало темнеть. Буквально через пару минут откуда ни возьмись на небе появилась Луна, а за ней, как грибы из лукошка, высыпались звезды.

– Ничего не понимаю, сейчас около трех пополудни, а тут вдруг ночь настала.

– О-о! Вон Луна зевает, значит, мне давно пора почивать, – сказал Петр Петрович, взлетел на забор, поудобнее устроился и, склонив голову под крыло, задремал.

– У нас тут так. Если Марк плачет – идет дождь. Если его душа скорбит, в городе наступает ночь и будет длиться, пока маэстро не придет в себя.

– Друзья мои, сейчас я постараюсь все исправить, – сказал художник и закричал: – Э-ге-гей! Здравствуй, мой Витебск! Здравствуйте, жители нарисованного города! Привет тебе, Покровская улица! Низкий поклон и тебе, дом предков!

Тут же на противоположной от Луны стороне появилось Солнце. Его глаза радостно осмотрели нарисованный город и, посылая на землю целый сноп золотых лучей, оно рассмеялось.

– О, смотрите, смотрите, – закричала кобылка, – Солнце вышло, а Луна и звезды не исчезли, они тоже остались на небе!

– Да, явление необычное. Я бы сказал, очень редкое, слышал от здешних стариков, что такое бывает, но сам никогда не видел. Марк, вероятно, это случилось из-за твоего визита. Теперь, когда ты улыбаешься, у нас все будет в порядке, – заключил музыкант.

Округа преобразилась, стала краше и наряднее. Кривой забор приосанился, его доски подтянулись, подравнялись и встали как солдаты на параде. Лягушки заквакали громче и веселее. Если бы кто-то присмотрелся к их компании, то заметил, они не просто квакают, а выстроились в три ряда, как хор на сцене, и с удовольствием концертируют. Старая липа помолодела, ее листья зазеленели ярче. Грустная ворона, сидящая на ней, встрепенулась и оправила перья. Маленькие вороньи глазки наполнились надеждой. Она увидела, что откуда-то издалека в ее сторону летит черная птица с красным маком в клюве. В ней она узнала давнего друга и заулыбалась, открыв клюв во всю ширь. Собаки с громким лаем устремились к Шагалу, а добежав, стали лизать ему руки.

– Марк, посмотри на свой дом. Ты узнаешь его? – спросил Скрипач, сам удивляясь увиденному. – Таким красивым я его еще никогда не видел.

Шагал оглянулся на дом. Тот совершенно преобразился: окна блистали так, будто их только что промыли от старинной пыли, а кирпичи ярко краснели, словно лишь минуту назад вылезли после обжига из печи. Входная дверь распахнулась настежь, гостеприимно приглашая войти. Из дома вальяжной походкой вышла почтенная черно-белая кошка и приветливо замурлыкала:

– Пожалуйте в дом, господа, – улыбаясь на всю мордочку, она склонила голову в сторону входа. Ее пушистый хвост придерживал дверь, чтобы та случайно не захлопнулась.

Художник подбежал к дому и, ласково поглаживая его кирпичи, воскликнул:

– Мой родной, мой любимый, как я рад видеть тебя в полном здравии!

Дом ответил облегченным вздохом и приветственно пыхнул дымом сразу тремя трубами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.