Алексей Курбак
Умолчи, считая тайной

Алексей Курбак

Умолчи, считая тайной

«…Что бы при лечении – а также и без лечения – я ни увидел или ни услышал касательно жизни людской из того, что не следует когда-либо разглашать, я умолчу о том, считая подобные вещи тайной».

Клятва Гиппократа (фрагмент)

Пролог

Мужчина на берегу проводил взглядом удаляющуюся тень, посмотрел на часы. Двадцать один тридцать две, совсем стемнело. Шума мотора за прибойным рокотом уже не слышно.

– Кому нужны эти заморочки?.. – вполголоса, словно его кто-то мог подслушать, пробормотал стоящий, – По мне – сделал бы, как в прошлый раз, и никаких проблем…

Он неторопливо выкурил сигарету, достал из брючного кармана телефон, набрал номер, сказал пять слов, выслушал краткий ответ. Убрал телефон. Пора. Зачем-то дважды подбросил в руке продолговатый плоский предмет, нажал единственную кнопку. Вдали над морем полыхнуло, через минуту донесся приглушенный расстоянием грохот.

– Кушай, рыбка, птичку! – резюмировал мужчина и бросил ставший ненужным пульт дистанционного взрывателя в воду, – Кушай, птичка, рыбку.

Сел в машину и уехал. Повторно звонить необходимости нет. Дело сделано, теперь следует доложить о выполнении лично: порядок есть порядок. Но это – утром, а пока можно отдохнуть.

Глава первая

2020

Дверной звонок громом ударил по нервам, заставил вздрогнуть, как от испуга. Испуга? Чего ему бояться у себя дома? Ему – сильному, независимому, уверенному в себе взрослому мужику? Тем не менее факт остается фактом – нервы отреагировали диссонансным дребезгом.

Так – коряво, неумело – бьёт по струнам самодельный медиатор из расплющенной медной монеты в руках начинающего гитариста. В десятом-одиннадцатом они лихо лаба́ли на школьной сцене и сделали медиаторы как у лидера «Queen» Брайана Мэя. Тот использовал шестипе́нсовики. Таковых в Туле не водилось, поэтому взяли отечественные гривенники, положили на трамвайную рельсу, дождались вагона, и готово. Бренчали убого, как умели, но для своих сходило за первый сорт.

Гром грянул. Перекреститься, что ли? «К вам выехали…» – казалось бы, обычные слова, а поверить невозможно. Креститься он не стал – стоял, глядя на замолкшую телефонную трубку в руке со смесью ужаса и отвращения, как на гигантское ядовитое насекомое, готовое броситься и вцепиться в лицо смертоносными жвалами.

Когда-то, несколько лет назад он, вот так же онемев от первобытного страха, глядел на существо, сидевшее у горловины спального мешка. Оно, по-видимому, и в мыслях своих паучьих (если пауки о чём-то способны мыслить) не имело нападать на человека, а просто пришло сюда погреться дыханием. Тогда его спас Муха.

2012

Заночевать в горах, по примеру древних кочевников, тоже уговорил именно он, Генка Муханов – заводной неутомимый выдумщик. Остальные – пятеро с литературного факультета – охотно согласились на предложение будущего медика, будоражившего компанию подобно горстке дрожжей в банке варенья. Романтичности обстановки способствовал и жаркий костер, и крепкое вино, и зовущие губы подруг.

Славка с Саней догадывались о причине такого поведения друга-одноклассника. Синеглазая причина – тут как тут, чего там искать, приехала с ним же на заднем сиденье. Влюбился Муха. Втрескался, втюрился, вот и понтуется перед девчонкой, как делал бы на его месте каждый.

Для порядка проголосовали и решили единогласно – в мотель не возвращаемся, разбиваем лагерь прямо тут, на берегу «голубого озера», или, по-киргизски, «Кек-куля». Единственную палатку «товарищи» по-мужски великодушно предложили девушкам, но те тут же переиграли. Женское решение выглядело иначе: в палатке будет спать самая молодая Жанка, к ней для сугреву определяем Гену, а мы – на свежем воздухе, в двухместных утепленных овчиной спальниках.

С рассветом закинем снасти, наловим форели, испечём на углях и позавтракаем на зависть любому аристократу – такой нежной и вкусной рыбки и в Букингемском дворце не едали.

Безопасности ради, по Генкиному предложению, следовало огородить лагерь вервием из натуральной шерсти, как веками поступали те же кочевники. Все пауки, и тарантулы с каракуртами в том числе, ни за что не перейдут трёхмиллиметровую преграду, ибо инстинктивно опасаются овечьих отар. Согласно старинному преданию, беззаботные и безобидные овцы как раз для самых смертоносных представителей среднеазиатской фауны, в свою очередь, фатальны. Эти копытные, бредя толпой, без злого умысла и намерения по-скотски неумолимо топчут паучков. И те, едва почуяв бараний дух, бегут от него во всю прыть тонких членистых ножек. То же, утверждал знаток, касается и змеиного отродья.

Легковерные гуманитарии, вняв сладким речам всезнающего будущего эскулапа, обнесли ночлежную площадку канатиком и попарно улеглись в тёплые мешки. Кто знает – верёвка ли оказалась банальной синтетикой или Муха – наглым обманщиком…

Наутро, с первыми лучами солнца, Славка ощутил необоримое желание отлить. Проснулся, высунулся из спальника, стараясь не потревожить Маринку, и чуть не заорал, а потом… а потом и хотел бы крикнуть, но не смог – онемел от кошмарного зрелища: жуткое создание сидело на расстоянии ладони от его лица, пошевеливая усиками… Фаланга… Да здоровенная какая… «Пипец! – мелькнула мысль, – Они же, говорят, смертельно ядовитые… сейчас прыгнет, ужалит – в глаз, в губу – и приплыли…» А в следующую секунду чья-то рука бесстрашно цапнула паука и с мокрым шлепком размазала по голенищу бе́рца.

– Не сцы! – Генка тщательно вытер ладонь о штаны, – Я Муха, но пауков не боюсь… Да они и не ядовитые, в буквальном смысле – от укуса сольпуги никто ещё не умер. Просто у них на зубах… вернее, этих, хелицерах… челюстях, по-простому… как у всех па́дальщиков, заодно с гнильём остается трупный яд…

Успокоил, блин! Славик опрометью выскочил из мешка, забыв и о подружке, и о закономерном утреннем позыве, и о своей наготе, и минут пять до спазмов в животе блевал в хрустально-чистые озёрные воды. Спасибо, дружище!..

– Кстати, – словно не замечая его позорного поведения, продолжил спаситель, – Хоть ты у нас и боксёр, повторять трюк не рекомендую. Тут важна не сила и способ хвата, а исключительно скорость, иначе эта сволочь успеет грызануть, и тогда уж никому мало не покажется – чтоб ты знал, она и ноготь, и любую подошву способна прокусить…

Он осмотрел место, где сидела разносчица трупной отравы, подобрал и бросил в озеро плоский камень – очевидно, на нём могла остаться зараза. Во всяком случае, впечатление сложилось именно такое.

– Угу, – от невольно возникшей мысленной картины пожирания пауком откушенного пальца Славика снова замутило, – Не буду.

2020

Но теперь Мухи нет, спасти-выручить некому. Нет, не так! Спасти?.. Если бы! Все получилось с точностью до наоборот – тогда бесстрашный одноклассник спас, а сейчас его рядом нет… да какое рядом – его, судя по письму, и на белом свете уже… как он может помочь?

От двери вторично прозвучала звонко́вая трель, и пришло понимание: ни спасти, ни уберечь пропавший дружок не смог бы при всём желании. А погубить – запросто. Не помог, не выручил – наоборот, погубил. Хорошо, «погубил» – слишком сильно. Скорее – всё испортил, порушил, сломал, и не кто иной, как он сам, собственной персоной… пусть не персоной, а этим проклятым письмом… испортил окончательно и безнадёжно!

Да-а, так ведь он, сучий по́трох, не одинок в своем предательстве! С ним заодно на подлую дорожку ступил и ещё один друг, считавшийся верным и преданным навек. Будь ты проклят, службист поганый!.. Он, только он, Сашок, мог подставить, слить, послать донос стае шакалов, где сам и подвизается.

Как она сказала – только что, по телефону, чей номер суперпродвинутому депутатскому АОНу определить не удалось? «По поступившим к нам сведениям, вы располагаете информацией о совершаемом преступлении…» А откуда поступили эти самые «сведения»?! Ежу понятно, откуда – оттуда, вестимо… От лучшего, блин, друга… То-то он третьего дня, когда позвонил впервые за полгода, мямлил нечто несвязное.

– Алло!.. Алло-о! Слышите меня?

Услыхав подобное, трудно удержаться от розыгрыша. Слава и не удержался, придал голосу характерной баритональной солидности.

– Президент у аппарата. Говорите.

– Славка, ты?

– Сань, закусывать надо! Кого ты ожидал услышать по моему номеру? Путина?

– Слушай, тут такое дело… – в трубке слышалось шумное дыхание, словно разговор затеяли по ходу восхождения на Эверест или, по меньшей мере, Ленинскую гору. Последнее представлялось более вероятным – рабочее место школьного друга располагалось неподалёку от гор имени мумифицированного вождя, – Я в шоке!

– Это у тебя сокращение от слова «шоколад»? – попытался съюмори́ть областной депутат, – Тебя, органиста, шокировать – это ж надо как минимум мавзолей подорвать!

– Так тебе ничего не известно?

– Да кончай ты темнить, Сань!.. Говори, в чём дело – у меня тут люди, сессия идет, заседание…

Славик с аппетитом попивал кофеёк за просмотром новостного канала, но «товарищу из органов» знать об этом совершенно не обязательно.

– Значит, о Мухе ты не знаешь? Он тебе не писал?

Вот на этом месте шок испытал уже сам занятой заседатель. Откуда он… что ж это получается?! Выходит, наш дружочек с крылышками мной не ограничился, подстраховался таким вот скотским образом?.. Ни хера себе!.. А я же…

– Муха?.. Мне?.. Н-нет… – голос предательски дрогнул, – Писал?.. О чём?.. А что с ним?

– Ясно-понятно, – товарищ переключил тон на служебно-бесцветный, – Следовательно, ты не в курса́х. Так я и думал.

Абонент «Саня», не попрощавшись, отключился, а бывший боксёр мысленно отсчитал до восьми. Нокдаун. Попытка перезвонить успеха не принесла – Саня трубку не взял. Вот ёлки… Надо срочно, прямо сейчас, уничтожить всё – и Генкино, и своё. Немедленно! Он придвинул клавиатуру и настучал пароль. Раз уж пошло наперекосяк, рисковать нельзя – слишком много на кону. Ну-ну, уничтожить… полученное от Мухи и своё – легче лёгкого. Отправленное, тем более уже прочитанное кем-то черт знает где – увы, никак. Или не стоит так сразу отчаиваться? О чём бы ни написал один школьный друг другому школьному другу, горячку пороть ТАМ не станут. Полагается обстоятельно проверить, разобраться…

«Идти это неспешное, как у нас принято, разбирательство, будет ни шатко ни валко, и мы всё успеем. Наша медицина, бесспорно, лучшая в мире и так далее, но жене от этого не легче – её часики выходят на финальный круг циферблата, и пока даже в Кремлёвке удосужатся подобрать нужное… а кто меня пустит туда, в Кремлёвку?!.. – звоночек прозвенит, и каюк.

Ага, Кремлёвка… Больничка неплохая, спору нет, и всё же ни одного из самых-самых крутых и важных не обессмертила. И даже имей они там нужную технику и лекарства, доступные для кого положено, ничего нам не светит. Это здесь, во второсортной губернии я – бугор. А там? А там таких, как я, и за кочки не считают – прыщик на жопе государства, не более… а родня такого прыща – вообще меньше говна размазанного. В области, конечно, считаются… или делают вид. А толку? Почести, как полагается, окажут, в случае чего. Веночки кладите вон туда, цветочки тыкайте сюда, слёзки на пол не лейте – неровен час кто из скорбящих поскользнётся…

Эх, Маня-Маринка, дурочка моя любимая… Проклятый спорт! Сорвала сердце в детстве-юности, и в тридцать готовься… Не знала о врожденном пороке, не береглась, режим не соблюдала, гинеколога не послушала, родила… а Олежка – большой мальчик, четыре сто. Они у неё росли наперегонки – рос плод, росло сердце… и, как результат – получите. Бычье, блин, сердце, «тотальная дилатация» по-научному… Пересадка спасёт, а кто и где ее сделает вот так, как ей надо, чтоб жить не три, не пять и даже не считающиеся максимумом десять лет? Десять, да и рекордные пятнадцать – это же всего ничего!

Жить… жить без операции для неё означает пребывать в ожидании мучительного конца – с постоянной одышкой, отечными тумбами вместо ног, спать полусидя… Операции на сердце давно стали привычными, их делают сотнями в каждой области, от инфарктов умирают всё реже, а вот с пересадкой картинка иная. У нас, во всяком случае, иная. Да и там, по большому счету, быстро делают только за деньги – за очень большие деньги. И гарантии по сроку жизни ПОСЛЕ – такие же, как здесь. Те же три, пять, десять…»

К тому же после самой успешной операции человек с пересаженным сердцем обязан всю жизнь принимать лекарства, подавляющие иммунитет и тем самым не позволяющие организму отторгнуть чужеродную ткань. При этом неизбежно страдает защита от микробов, вирусов и прочих инфекций, и убить такого пациента способна даже его собственная кишечная палочка. Живи и бойся случайного чиха, прячься в кокон, как человек в футляре.

Но, как удалось выяснить, имеются кое-где иные подходы и иные гарантии. Деньги, разумеется, нужны и там, на первый взгляд огромные, почти нереальные… Но их найти тоже удалось. Методика операции – стандартная, всё отличие – в способе подбора органа для пересадки. Ещё недавно невозможное теперь возможно, не для всех и очень дорого, но – возможно. Ибо его, сердце, в эксклюзиве могут подобрать супер-индивидуально, по спецзаказу! Да, это пока штучный, экстраординарный товар, доступный далеко не каждому, но люди есть люди, за деньги они способны на чудеса. И тогда, при максимально достижимом совпадении антигенов, в иммунодепрессантах нужды нет совсем или она незначительна. На уровне аспирина при аритмии.

Редчайший, исключительный шанс продлить жизнь обречённому не на считанные годы, а на всё отпущенное всевышним время – существует. Методика подбора – строжайшая тайна, секрет за семью печатями. Пока наши спят в шапку, враг не дремлет и вовсю работает – мозгами, руками и скальпелем. Взяли у потенциального покойника иммунные клетки и образец тканей, поколдовали годик-два, поискали по всей планете – и получите ваше новое сердце! Хорошо, не совсем ваше, но практически идентичное вашему. Мысль о вероятном криминальном оттенке «поиска по всей планете» лучше отогнать подальше…

Выйти на контакт с нужными людьми оказалось труднее всего. Потом дело сдвинулось. Сотня тысяч евриков – и Марину самолётом свозили в госпиталь, куда-то под Лозанну, а может, под Штутгарт. Пробыла она там три дня. Сделали кучу обследований, несколько проколов – артерий, грудины, живота, просветили рентгеном, ультразвуком, магнитными резонансами. Сказали: забор прошел успешно, подбор стартовал, остаётся набраться терпения и подождать ровно три года.

Её, то есть наша задача – дожить. И, понятное дело, выплаченные деньги – только аванс. Окончательная сумма в десять раз больше и должна быть внесена на счет организации не позднее, чем за две недели до операции, иначе контракт расторгается. Если, как порой случается, наступит так называемый «срыв компенсации», по-простому амбец, следует немедленно выйти на них, благодетелей. Тогда окажут экстренную помощь, вплоть до имплантации искусственного сердца – насоса с аккумулятором в рюкзаке, или временного донорского. Они уже делали, всё проходило нормально. Не даром, естественно…

Что ж, будем ждать, жить и копить. В сущности, уже скопили. Чего это стоило – знать никому из людей не надо, а бог простит. Простит ли прокурор – отдельный разговор… Законные накопления имеются, и их, законных, хватит на многое, раньше считавшееся недостижимой роскошью, а на это важнейшее дело – маловато будет. Спонсоров искать было непросто, и давали неохотно, взамен потребуется отслужить… депутату отслужить – легче лёгкого, хоть и противно, и подсудно. Хрен с ним, сделанное сделано, осталось совсем немножко – всего семь месяцев. Маринка пока держится, спасибо кардиологам – считай безвылазно у них. Неделя дома – три в стационаре… ничего, ничего, скоро мукам конец.

Письмо из гроба перевернуло всё вверх ногами.

«Ну кто тебя, козла, просил лезть не в своё дело?! Нет, конечно, так ставить вопрос некорректно. Ему, идиоту, ничего ведь не было известно – ни о Маринке, ни обо мне, ни о деньгах… В иной, правильной, ситуации я не раздумывая дал бы ход делу. Материальчик-то взрывной, иначе не скажешь! Бомба, да не простая, а международная, мегатонная бомбища.

Но это – в обычной, правильной ситуации, где и я был обычным, ни в чем и ни в ком не заинтересованным лицом. Журналистом. Репортером, борзописцем, бумагомарателем… пусть даже не простым репортером, а редактором, как сейчас. Ей-богу, завтра же начал бы кампанию. Сразу печатать – нет, ни в коем случае. Спешка ни к чему. Такое полагается аккуратно проверить, позондировать, выехать на место, пообщаться кое с кем, с полицией в том числе… родственников разыскать, расспросить, слёз чтоб побольше… ну, а потом, хорошенько подготовившись – ба-бах! Серия статей, выступлений по телевидению, в сети… Супер!

А в ситуации нынешней, реальной я – уже не я. Блин, ну до чего же не вовремя ты, зараза чертова, влип в эту историю! Тебе-то хорошо… Господи, о чём я думаю? Хорошо ему… где – на том свете?!.. Но всё равно – ни прогибаться, ни продаваться тебе не требуется. А мне – совсем наоборот. Я уже продался, а теперь буду и прогибаться, и крутиться-вертеться, но ни словечка из написанного тобой – никому и ни за что! Ежели кто надумает устроить этим, из-под Штутгарта или Лозанны, лёгкий перепуг или крупный переполох – они могут затаиться, прикрыть на время свою лавочку, и тогда Марине – туши свет. Кто и где ей сделает пересадку? У нас? Да, может, и сделают. А гарантии – как раз те три, пять, максимум десять лет. Плюс подавление всякой сопротивляемости и боязнь ги́гнуться от банальнейшего насморка.

Вывод прост: надо молчать. Цена за мое молчание в масштабе человечества, если вдуматься, ерундовая. Копеечная, в сущности, цена – подумаешь, одно сердечко, всего одно. Мелочь. А для моей жены это – жизнь.

Как дальше пойдет – неважно, прорвёмся как-нибудь… Осталось дождаться – полгода с небольшим, а когда результат будет получен, можно и вспомнить о журналистском, как говорится, высоком долге. Самому в это вязнуть нужды нет, поручу кому-нибудь, с условием моей анонимности. Торопиться не будем…»

Так думалось еще полчаса назад, перспектива казалась ясной и безоблачной.

«Да, молчать не буду… но через семь… нет, лучше восемь-девять месяцев. А ещё лучше – через год. Марину прооперируют, выпишут, надобность в них отпадёт, и начнём. Всё путём, годик ничего не прибавит и не убавит… Нет, же, сука, нашелся ещё один правдист на мою голову, честняга, рыцарь плаща и кинжала! Так что же – отступить, сдаться? Нет, сдаваться нельзя. Сказал «Хэ», говори и «У».

«Три товарища» – так они называли себя, свою мини-команду, подражая ремарковской троице бывших фронтовиков первой мировой. С существенной разницей: ни на каком фронте никакой войны они не бывали и не собирались, учились в девятом классе заурядной средней школы, рома с коньяком и абсентом не пивали, а сходство им виделось в крепкой, бескорыстной мужской дружбе.

Славка первым прочёл книжку, посоветовал друзьям, они разделили его восторг и приняли описанное как пример настоящей жизни и настоящей дружбы. И следовали этому примеру, как могли. Конечно, таких отношений, как у тех немцев, между российскими пацанами сложиться не могло, но важен принцип – «один за всех, все за одного». Не в устаревшем сказочно-мушкетёрском варианте, а в этом, также вечно пьяном, романтичном и в то же время более суровом, жизненном.

Делить роли, приравнивая каждого из мальчишек к конкретному персонажу, не пытались. И, наверное, правильно. Славик, естественно, не отказался бы играть Отто – самого сильного и решительного, к тому же любителя бокса, как и он сам. Одновременно ему нравился и романтичный разгильдяй Ленц, и удостоенный любви красавицы Роберт. У последнего смущал жуткий алкоголизм, странно сочетавшийся с фантастической толерантностью к спиртному – та, напротив, привлекала. Саня относился к героям-антифашистам аналогично, а скрытный Генка – чёрт его знает как.

Пожалуй, роль Отто Кестера Генке подошла бы больше. Ведь это он серьёзнее всех увлекался техникой, с его подачи мужская половина класса поголовно записалась в мотоклуб. Ездить на двухколёсных тарахтелках научились все, но лучше всех – он, Муха. Свой мопед, в отличие от более обеспеченных друзей, ему не светил, поэтому и забросил моторные занятия первым тоже Муха. И покуривать втихаря первым начал он, и на гитаре играть. И здесь общие поначалу интересы вскоре разошлись – Славка предпочитал классический рок, Саня – металлику, Генка – бардов, особо выделяя архаичного Высоцкого: «Друг, оставь покурить…» Да, ему следовало стать вожаком. Мешала лень и ещё кое-что – в отличие от товарищей, Муханов рос без отца, а это обязывает.

В общем, немчуре́ подражали не шибко и обходились без детализации. К тому же на смену устаревшим кумирам со временем подоспели другие, а вот коллективное прозвище – осталось. Осталось и их товарищество, и взаимовыручка, и бескорыстная готовность мчаться по зову друга за тридевять земель. Так они и оказались там, на горном озерце – по зову Сашки Бугри́ма, получившего приглашение от дядьки с края света.

2012

Ошский горец, урождённый туляк, жил в нынешнем Кыргызстане практически всю жизнь. Остался в солнечной Советской Киргизии после демобилизации из рядов несокрушимой и легендарной, женился, обзавёлся детишками, зачинал там в перестроечные годы комсомольско-коммерческую деятельность и преуспел. Словно предвидя грядущие погромы и гонения, принял мусульманство, сменил имя, став своим среди чужих. Здесь помогло и пробившееся невесть откуда генетическое наследие монголо-татарского ига: смуглолицый, черноволосый, узкоглазый Жора мог свободно потеряться в толпе азиатов – хоть узбеков, хоть вьетнамцев.

Теперь аксакал, по его собственным скромным оценкам, владел небольшим капитальцем – не более двух процентов всего в республике. Племяша, единственного отпрыска младшей сестрёнки, любил и постоянно звал к себе – пожить по-человечески, подышать по-настоящему чистым воздухом, покушать настоящей горной форели, дынь, винограда и прочего, в изобилии произрастающего в богатейшей Ферганской долине. Одному ехать скучно, со стариком болтать не о чем? Так зови с собой друзей, девушку – хоть сто человек! Всех примем, обласкаем, никого не обидим. От него требовалось лишь согласиться и определить время, всё остальное – от авиабилетов до удочек – брал на себя щедрый дядюшка.

Саня, к тому времени студент-филолог четвертого курса, позвал не сто, ограничился двумя парнями и тремя подружками. Одним из ребят оказался, естественно, Славка, другим – Муха, а девушки, все три, учились в Санином универе. Одноклассник Вячеслав был ещё и однокурсником и тоже собирался стать журналистом. Один Генка оказался среди них, грамотеев, чуждым словесности человеком. Он обучался медицине, и не в столичном регионе, а в Самаре, причём достиг выпускного, шестого курса. Почему не поступал в здешний мединститут, а попёрся к чёрту на кулички – подробно не объяснил никому, ограничился туманной фразой «Пожелание спонсора».

Спонсорская ли подмога сказалась либо врождённые таланты абитуриента, неизвестно, однако, когда Славка с Санькой дружно подали документы на журфак МГУ и столь же дружно срезались, уже зачисленный в студенты Муха только пожал плечами: «не по топору, мужики, вы себе деревце выбрали». Два товарища житейской мудрости не вняли и через год повторили попытку с тем же успехом. Итого два года псу под хвост – Славка прессовал вёдра и гондоны на заводе резино-технических изделий, а Саня грузил пряники на кондитерской фабрике с толстовским названием «Ясная поляна». Лишь на третий год, обозлённые и успевшие набить мозоли, плюнули на столицу и опять же дружно явились в свой родной областной университет, куда и были приняты.

Там, как оказалось, вполне сносно готовили будущих акул пера, а в группе на фоне вчерашних школьников и школьниц товарищи смотрелись мужественными ветеранами. Особенно пригодилось это в отношении вчерашних школьниц, чем они не преминули воспользоваться – и в банально-ловеласном смысле, и в ином, менее романтичном, но более прагматичном. Старшие и опытные без зазрения совести использовали младших и неопытных как опору в нелёгком пути к магистерским мантиям. В науке, как утверждал когда-то Ломоносов, широких столбовых дорог немного, а карабкаться по её каменистым тропам Саньке со Славкой было сподручнее, опираясь не только на свои, но и на чужие знания.

Неформальным лидером курса автоматически сделался рослый, плечистый и коммуникабельный Славик; Саня держался в тени друга, довольствуясь ролью оруженосца. И в женском вопросе определились успешно, избежав ненужной конкуренции – спортивному Славке понравилась одна, Сашке – другая. Высокая, резкая Марина увлекалась спортом, имела первые разряды по гимнастике и плаванию; пухленькая и медлительная Инесса – классической музыкой. Ничего общего.

Третьей в комнате университетского общежития с ними жила глазастая худенькая тихоня. Её, Жанку Веснину́, и позвали с собой в горы, посулив массу изумительных впечатлений и приятных знакомств. В качестве самого приятного подразумевалась встреча с их давним другом Мухой. Инна и Маринка Гену уже знали: он довольно регулярно навещал мать, попутно встречаясь с одноклассниками. А Жанне Славка прожужжал уши, на все лады расписывая наполовину выдуманные достоинства третьего товарища.

Генкиным ушам тоже досталась изрядная порция жужжания и лапши. Ему в ходе похода предстояло познакомиться с удивительной девушкой. «Спортсменка, комсомолка, просто красавица» – так хором, с придыханием и южным акцентом, охарактеризовали соседку подруг по общаге Славка с Саней. Заинтриговали.

– Муха, мамой клянусь, – пропел Славик уже соло, – Вылитая кавказская пленница!

Поехать решили на неделю, пятеро вернулись в намеченный срок, одна – на третий день. Муханов хотел остаться ровно до десятого августа или навсегда, и остался бы, будь у него деньги и не будь необходимости оканчивать ВУЗ. Денег не было, до диплома оставался год, и пришлось уехать, «оставляя в горах, по Высоцкому, своё сердце». Оно, сердце, оказалось разбито. Попутно разбитым оказался и лоб, и две бутылки вина, на руках и коленях образовались синяки и ссадины. К счастью, дорогущий чужой мотоцикл перенёс унизительное падение на ровном месте без особенных последствий для его железного организма. Причиной послужил смертельный выстрел из двустволки чёрных глаз.

2020

Главный редактор главной городской газеты, самый молодой депутат областной Думы, влиятельный и представительный человек, на цыпочках подошел к входной двери, глянул в глазок. Из-за дубовой филёнки прозвучал уверенный мужской голос:

– Вячеслав Викторович, мы знаем: вы дома. Откройте, пожалуйста. Нужно поговорить.

Он хотел было тихонечко отойти, сделать вид: никого дома нет, пришедшие ошиблись адресом… а может, он крепко спит и не слышал звонка? Мгновением позже сообразил: ага, спишь, не слышал… а по телефону, домашнему, между прочим, кто с ними… пускай не с этими, а с их коллегами, кто минуту назад говорил? И финальную фразу: «Наши сотрудники к вам выехали» не услышать не мог. Делать нечего, придётся открыть.

– Кто вы?

– Мои имя и фамилия вам ни о чём не скажут, поэтому начну с должности…

Пришедших «поговорить» было двое. Довольно высокая стройная блондинка, в темно-лиловом брючном костюме, приблизительно от тридцати до сорока лет, обворожительно улыбнулась. Мужчина средних лет, среднего роста, среднего телосложения, одетый неброско и обыденно – в серый плащ поверх серого же костюма, серую шляпу и черные туфли, не улыбался. В его левой руке был небольшой серый кейс, правая скрывалась за отворотом плаща.

«У него же там пистолет!.. – с ужасом догадался Горновицкий… – Баба чисто для маскировки! А я стою тут перед ними в дурацком халате, и бронежилета под ним нет…»

Но серый достал и предъявил раскрытую красную книжечку.

– По должности я – старший оперуполномоченный Федеральной службы безопасности, зовут меня Лев Андреевич, фамилия Горбунов. А моя спутница нездешняя. С вашего позволения, Вэл, – носитель шляпы слегка поклонился даме, удостоился ответного кивка и продолжил, – Мадам Валери Прежон – сотрудник Международной организации уголовной полиции. Вам эта организация наверняка известна под названием Интерпол. Мы войдём?

Хозяин оторопело посторонился, и интернациональная полицейская пара вошла. Уверенно, словно был здесь не впервые, незваный мужик проследовал в кабинет, хозяин покорно поплёлся следом. Мадам неслышно замыкала шествие. В мозгах постукивало.

«Вот суки… а почему консьерж, он же охранник, их впустил без спросу?.. Тебе непонятно? Такая корочка куда хочешь позволяет войти, а попытайся остановить – самого выпрут, охнуть не успеешь… Интерпол?.. Какого хера?! Международная, блин, уголовка!.. Сзади идёт, волчица французская – следит, как бы я чего не учудил… вдруг у меня самого ствол наготове… Идёт, сечёт, и только ры́пнусь – вырубит, как пить дать. Их, небось, натаскивают почище любых террористов…»

Горбунов сел к столу, мадам расположилась в кресле и вновь показала депутату безупречные зубы. Эфэсбэшник снял шляпу, положил на столешницу перед собой, отодвинув клавиатуру. Извлек из кейса чистый лист бумаги и поместил по соседству со шляпой, хозяйской авторучкой крупно написал в левом верхнем углу сегодняшнюю дату. Обвёл кружком.

– Вас, конечно, интересует цель нашего визита, – его голос звучал ровно, без малейшего нажима. Обычный профессиональный тон, как теперь принято, «ничего личного». Невольно возникала мысль о «плохом» полицейском – роль «хорошего» явно отводилась волчице, – Или уже знаете?.. Вам о них всё известно, и вы решили промолчать?.. Не лучшее решение, смею вас уверить.

Редактор, опытный журналист, поднаторевший в расспросах людей и человечков самого разного пошиба, стоял столбом посреди своего – СВОЕГО, блядь!.. кабинета и молчал, чувствуя себя хуже некуда. Дураком он себя чувствовал, и это ещё мягко сказано. Но одно дело чувствовать и совсем другое – позволить кому бы то ни было записать его в эти самые дураки.

«Не-ет уж, дудки! Со мной у вас, господа международные полисмены, этот дешёвый трюк не пройдет! Раз уж зашли – сидите, сколько угодно. Воровать вы не станете, а решитесь на обыск без понятых и хозяина – ради бога. Ни фига не найдёте, а о беззаконии сами же пожалеете. Наручники на себя надеть я вам не позволю, будете пушками трясти – трясите, стрелять не отважитесь, не те времена. А я сейчас соберусь по-быстрому, даже бриться не буду, и – к себе, в редакцию. Или, ещё лучше – в зал заседаний. А там вам меня так просто не взять!»

– Да вы садитесь, Вячеслав, – дружелюбно и чисто по-русски сказала француженка, – И не волнуйтесь, на работу вам спешить не нужно, ни в газету, ни в администрацию. Мы об этом позаботились.

Слава Горновицкий в юности занимался боксом, выступал в среднем весе, не раз бил морды противникам и бывал бит сам, к ударам ему было не привыкать. Он ожидал от вторгшейся парочки чего угодно – давления, попыток шантажа, угроз, но не такого.

Лёгкий запах духов, мягкий женский голос, простые слова… Не волнуйтесь, вы более не член комитета по социальной политике и не редактор, тем паче главный. Спешить вам отныне некуда, интерпол об этом позаботился. Довершило эффект предложение «садитесь». Наш человек, слыша такое из уст следователя, или кто она там по чину, невольно ощущает себя уже наполовину за решёткой.

Ноги сделались ватными. Депутат, не в силах отвести взгляда от серой шляпы посреди его письменного стола, наугад попятился и рухнул на диван. Нокаут… Где там ре́фери и секундант с белым полотенцем?

Будь поединок реальным, ситуация могла выглядеть так: полотенце висит на канатах, судья в ринге закончил отсчёт секунд. Противник, стараясь не замечать бараньих глаз нокаутированного, с улыбкой протянул руку, помог подняться с помоста.

– Знаете, Вячеслав Викторович, я примерно такого поведения от вас и ожидал. С ходу сдавать своих сотрудников, способных ребят – это как-то не по-нашему, правда?.. Но, поверьте, им ничего серьёзного не грозит.

«Сотрудников?!.. Так эта интербригада – не по мою душу явилась?.. И звонок – не в связи с Мухиным письмом?.. Тогда, выходит, и Саня Генкой интересовался совсем по другому поводу?..»

– Простите, Лев Андреевич… – где-то в воображении побеждённый взял протянутую руку, встал на ноги, ответно улыбнулся. Реальная улыбка вышла несколько натянутой, – Последнее время замотался вконец, да и с женой…

– Да-да, я в курсе. Как она?

«Та-ак… Убрать с фэйса виноватую мину!.. Жена – очень кстати, отмаз железный… Сочувствует серый – это хорошо, значит, ты для него пока не вошь арестантская, а человек… Держим, держим фасон… Ты удивлён, не более. Сотрудники?.. Не ты, им нужен не ты – это главное. А способные ребята – кто?.. Не спеши, сейчас всё сами скажут…»

– Спасибо медицине, держимся. А кто из моих архаровцев на этот раз проштрафился? – «на этот раз… как будто эфэсбэшники в газете – регулярные гости…» – Я ведь сейчас в редакции, как говорится, наездами, мог и упустить чего-то…

– Давайте послушаем Интерпол. Валери, ваш выход, прошу.

– …История эта началась около года назад. Молодые красивые русские туристы, парень и девушка, назвавшиеся «Иван» и «Марья», две недели провели во Франции… И затеяли там некую комбинацию, я бы назвала – аферу…

«Ах, стервецы!.. То-то у них добрых полгода такие хитрые рожи… Иван да Марья, значицца. Ну-ну…»

– …Они посещали множество игорных и питейных заведений от Лазурного берега с Марселем до Парижа, Гавра и Кале. И везде заводили скользкие разговоры на тему возможных поставок оружия и патронов из России. Как и следовало ожидать, вскоре попали в поле зрения наших компетентных органов, но брать за филейные места их сразу не стали, ограничились сопровождением. Узнали, кто они и откуда, выяснили – провинциальные журналисты. Решили: развлекаются ребятишки, ищут сюжетик погорячее. Простительно. Их настоящие имена…

– Мне известны их настоящие имена и фамилии. Продолжайте, пожалуйста.

«Вот как?.. Простительно?!.. не знаю, право, какие стандарты поведения в ходу у вашей пишущей братии, а у нас такое не прощается… Через голову редактора – через МОЮ голову – лезть в заграничный криминал… бо́шки поотрываю!.. Развлекаются они, сюжетик ищут… да… хочется нам чего-то горяченького, посенсационней, а вокруг тоска и серость – тогда сенсацию мы сами себе придумаем или создадим. Методика не новая, проверенная и результативная. Провокация называется. Убить мало…»

– …Но – кто бы мог подумать?.. дилетанты нечаянно вышли на контакт с одной из серьёзных террористических групп!.. Те по глупости повелись, эти вернулись сюда, и началось нечто подобное шпионской радиоигре времён Второй мировой. Всю переписку мы, конечно же, отслеживаем. Никаких реальных автоматов-пулемётов у них нет – это фантазия, розыгрыш с последующим разоблачением. Фейк. Наша организация давно вела гаврских мерзавцев, захват и ликвидация – дело считанных недель. Но, судя по некоторым признакам, ваши, гм, шалуны планируют повторный визит. Этого допустить нельзя ни в коем случае – их жизнь окажется в опасности…

«Да, мадам-сеньора, вы, к сожалению, совершенно правы. За такие фейки и у нас могут по сусалам надавать, а у них – камень на шею, и в Сену. Впрочем, в Гавре и Ла-Манш под боком… Хотя по мне – назвался груздём – полезай, куда скажут… Этого дурня, Стаса – пёс с ним, жрите на здоровье, а Кирку жалко. Не допустим, будьте покойнички. На запад собрались ребятки?.. сколько там километриков?.. тысячи три?.. Вот и поедете ровно на три, плюс-минус сто-двести… только на восток. Там, в Омске-Томске, тоже достопримечательностей полно, сюжетов хватает. И уж там ваша драгоценная жизнь будет в по-олной безопасности…»

– …Но это не конец нашей истории. Будь всё так просто, я бы и не увидела ни разу в жизни ни Москву, ни ваш прекрасный город. Один из преступников едет сюда. И хочет встретиться с этими идиотами. Рандеву назначено на завтра. Брать его сейчас нежелательно – наша операция пока не подготовлена. Поэтому у нас к вам просьба – предоставить вашим беспечным героям время и свободу передвижения. Послезавтра можете их уволить, премировать, кремировать или пустить на котлеты, а завтра – пусть съездят в столицу.

– Понятно. Их заявления о краткосрочном отпуске я третьего дня порвал в клочки. Погорячился, значит?..

– Да, – снова подключился к разговору серошляпый чекист, – Мы будем признательны…

– Если партия скажет: «надо»…

– Спасибо за понимание. И, самое главное: ни в коем случае не дайте им знать о нашем разговоре. Именно поэтому не вы у нас, а мы здесь, понимаете?.. они – мальчишка и девчонка, играют в свои детские игры, а он – матёрый волк, опытный физиономист. Если они узнают о нашей осведомлённости – гарантированно проколются, и тогда под угрозой уже операция французских коллег. Могу я на вас положиться?..

Редактор, сохраняя серьёзное выражение лица, мысленно развил последнюю фразу.

«Могу я на вас положиться?» – спрашивает клиент у проститутки, а дама в ответ жеманно: «Ой, да пожалуйста, мущина, милости прошу. Плати́те вперёд и располагайтесь, как вам удобно…»

Озвучил, естественно, иную версию:

– Всё будет в норме, не сомневайтесь. Я слыву человеком настроения – сегодня сатрап, завтра рубаха-парень. Они ничего не заподозрят.

«Они, мальчишка и девчонка, не заподозрят. Котлеты из них мне не нужны, увольнять тоже не буду. Кремировать?.. А что, это идея… Выгнать взашей – проще всего, но нафига мне мученики? А вот пожизненные рабы, обязанные доброму шефу, то бишь мне, возможностью и дальше заниматься любимой работой… – ведь могу, имею полное право и благословение органов послезавтра же послать на все четыре стороны с волчьими билетами… Такие мне пригодятся.

И сценарий окончания редакционной планёрки, она же подведение итогов за неделю, скажем, в будущую пятницу, готов. Все идут к двери с чувством исполненного долга и в предвкушении выходных, а я вслед негромко так произношу сакраментальное мюллеровское: «А вас, месье Иванченко и вас, мадемуазель Маринина, я попрошу остаться…» А с папками шалунишек поговорю отдельно, уже в думской приёмной: «Расскажите, будьте так добры, откуда у ваших беспечных деток сведения о строго секретном количественном и качественном ассортименте нашего орденоносного оружейного завода?..»

Отблагодарить меня, доброго и милостивого, Кира и Стасик смогут примерно через годик. Их услуги пригодятся для подготовки и взрыва Мухиной «бомбы» – сотрудники они действительно способные, сетевую версию газеты продвигают неплохо. Будет им сенсация. В память, как говорится, о моём друге, «не вернувшемся из боя…»

Уходили гости так же, как вошли: разговор кончился, они встали и без церемоний пошли к выходу, не дожидаясь хозяина. Так выходят из собственного жилья. Серый уверенно открыл нужный замок, безошибочно выбрав из трёх, пропустил даму, приподнял шляпу. Всё.

Редактор-депутат, закрыв дверь на этот раз на все три запора, испытал облегчение, сравнимое с утренним подходом к унитазу.

«Всё… а я уже готов был признаваться в… А в чём мне, собственно, признаваться?.. Ничего противозаконного не совершал и не собираюсь… Где деньги взял и у кого – к компетенции ФСБ не относится, а здоровье моей жены – моё личное дело. И её, разумеется. Ишь ты, в курсе он… всё-то вы, ребята в сером, знаете, до всего вам надо докопаться… Да-а, ещё минута, и шапка на мне загорелась бы синим пламенем. Слава богу, беседовали не в их застенке, сидел не на казённом скрипучем стуле, а на своём диване, без шапки… дрожи в поджилках они, надеюсь, не разглядели. Молчание, говоришь, не лучшее решение?.. Время покажет.»

Но Саниного шока визит дамы в лиловом и джентльмена в сером не объяснил. Друг прозрачно намекает: с их общим товарищем нелады, причём весьма серьёзные. Сам Муха пишет о том же, открытым текстом: «Меня ты больше не увидишь…»

«Но это он написал – мне, в завершение текста о крупных нехоро́шестях, и коль уж вляпался в столь неприглядные делишки, то удивляться летальному, как говорится, прогнозу не приходится. За куда меньшие секреты душат и топят сплошь и рядом, вешая на грудь такого посвящённого табличку «он слишком много знал».

А если наш крылатый одноклассник умудрился наступить одной ногой одновременно в две кучи дерьма, а другой к тому же на грабли – прогнозы строить и вовсе глупо. Тут впору молебен заказывать. Или венок.»

Депутат решительно набрал номер «рыцаря плаща и кинжала».

Фортуна двух товарищей при всей её капризности улыбнулась обоим. Славка ещё на втором курсе начал публиковать заметки и очерки в городской прессе, а к окончанию ВУЗа имел все шансы поступить в штат основной региональной газеты. И своего шанса не упустил. Рос стремительно, использовал малейшие лазейки – и вот результат: в тридцать лет – главный. Попутно вступил в правильную партию, и там смог зарекомендовать, оправдать… второй результат: депутат. Дума пока местная, но ведь и возраст – по меркам политиков юный.

А Саня избрал другой маршрут. Об отце своего лучшего друга Славка знал мало – как выяснилось однажды, вообще ничего. Имя-отчество – да, знал. Где живут Бугримы – знал. И даже номер машины – знал, и на их даче, именуемой «коттеджем», бывал. А вот где и кем работает Санин папа – нет, не знал. Саня на эту тему не говорил, умудрялся обходить все годы знакомства. Да и он, скорее всего, тоже знал далеко не всё.

И когда Сашок, окончив университет, куда-то пропал, Славка решил: подался на вольные хлеба – Север, Восток, Запад… мало ли. А через три года оказалось: никакого Севера – живёт и работает в столице Родины, служит на не самой значительной должности, но в одном из самых значительных ведомств. Друг взял кинжал, накинул плащ и пошёл в бойцы невидимого фронта. Яблочко, как говорится, от яблоньки…

2012

Вообще-то вставать ни свет ни заря в Генкины планы не входило. Он, наоборот, с удовольствием повалялся бы ещё в теплой палатке на мягкой кошме, предаваясь любовным утехам с новой знакомой. А вышло по-другому: робкая с виду девчушка-синеглазка оказалась сущим кремнём. Вино на неё, что ли, не подействовало? На его пылкие поцелуи и объятия отвечала вроде бы адекватно, позволила методично пропальпировать все выпуклости и впадины молодого тела, а едва подошёл к последнему рубежу – упёрлась, как ослица. Напрасно шептал стихи и прочий вздор – результат оказался уныло-прозаичен: ни фига у него не прокатило.

«Нет повести печальнее на свете, – переиначил отвергнутый шекспировскую фразу, – Она со мной пошла, легла и не дала».

Взбудораженный никому не нужной эрекцией горе-Ромео сдуру как был, нагишом, сиганул в озеро и тут же выскочил обратно. Совсем забыл – приехав, щупали водичку и убедились: не иначе, где-то на дне припрятан айсберг.

Вот поэтому он и сидел у вялого костерка одетый и злой. Сценарий для кошмарной сценки с паучком сложился как бы сам собой. Светало, и неподалёку обнаружилось мелкое шевеление – еле-еле ползущая по причине утреннего холода фаланга. Решение пришло мгновенно: Муха расщепил прутик, импровизированной рогатиной аккуратно прижал хищницу, стараясь не слишком повредить. Зверюга, однако, сдаваться без боя не спешила – тут же круто изогнулась и вонзила в деревяшку мощные челюсти. Ух ты… а ведь была мысль нежно взять ее за талию, как жука или бабочку! Так и без пальца недолго остаться…

– Грызи, грызи… Хорошие у тебя зубки. Ну-с, пожалуйте к стоматологу…

Он придавил добычу посильнее, убедился: не насмерть. Маникюрными ножничками из походного несессера ампутировал жвалы. И отнес полудохлое беззубое страшилище под изголовье спальника к Славке с Мариной. А чтобы пу́гало до срока не сбежало, прилепил задние ножки к плоскому камушку хлебным мякишем.

Эту парочку, естественно, выбрал не случайно – сами виноваты. Инна и Санька ночью не усердствовали, тихонько повозились чуток, и всё, а спортивная команда – совсем наоборот. Ну, надо же и совесть иметь! Боксёр с гимнасткой разошлись не на шутку, их стоны и охи-вздохи, способные вызвать камнепад, пробудили в невезучем Мухе вполне объяснимую чёрную зависть. Жаль, Славик проснулся первым. Выпученные от страха глаза друга и разинутый в беззвучном вопле рот – это, конечно, здо́рово, но послушать Манькин визг было бы куда приятнее…

«Вот так и рождаются легенды и былины, от древности до наших дней, – констатировал автор, постановщик и исполнитель трюка, – Впечатлительный литератор при любом удобном случае расскажет всем и каждому, как на его глазах отважный герой голыми руками схватил и умертвил огромного ядовитого паука. Во-от такущую фалангу, представляете?!.. Ну, не ядовитую, но все равно весьма и весьма опасную. Зубы у неё – ого-го!.. Трупным ядом пропитаны, а сила в них просто неимоверная – верблюду копыто прокусывает, недаром их «верблюжьими пауками» там, в Азии, называют… Не исключено, и рассказик настрочи́т, опубликует в факультетском самиздате, а то и в журнал либо газету пошлёт. Гонорары огребёт. И ведь это будет чистая правда!»

Геройские подвиги – одно, а амурные фиаско – совсем другое. К счастью, терпеть сочувственные взгляды более удачливых в любви товарищей не пришлось. Не успел Славка опустошить желудок, как в багажнике квадроцикла заверещал аварийный радиотелефон, и из мешков высунулись три любопытных носа. Мобильная связь в горах надёжностью не отличается, и дядя Жаркынбай, когда-то Георгий, он же Жора, дал им взамен бесполезных со́товиков этот, массивный обрезиненный чабанский аппарат. Голый боксёр ойкнул и скачками умчался за палатку.

– Сашок? – проскрипело из железного кирпича, – Извини, что так рано дёргаю, но у нас беда. То есть не у нас, а у твоей подруги.

– Это не Саша, а я, Гена. А что случилось?

– Час назад позвонили на один из ваших телефонов. Сказали, Веснины, отец и мать, попали в аварию. Ей надо вернуться в Тулу. Я сейчас пришлю машину – вы ведь не в мотеле, а на озере, как я понимаю? Билли найдет, он там всё знает. Ты минут через сорок в костер зелени брось, дымок пойдёт…

– Не надо машины, дядь Жор. Я её сам привезу, так быстрее будет.

Глава вторая

2012

Экспедиция с самого начала шла как по маслу, благо в компании все, за исключением Муханова, уже знали друг друга неплохо. Ему окончательно вписываться пришлось на ходу, то бишь на лету – догнал остальных уже в Домодедово. Славка с Саней пожали руку, Инна и Марина обняли и чмокнули в щёчку, а единственная незнакомая просто с улыбкой кивнула.

– Привет! Я – Жанна. А вы… ты – значит, и есть тот самый Муха?

– Значит, я и есть. А ещё я – Гена.

Вот и всё знакомство. У него хватило ума не лезть из кожи вон, не пытаться умничать и острить по поводу и без, иначе говоря, не повторять ошибки, свойственные всем стремящимся понравиться, независимо от пола, возраста и уровня интеллекта. Но и буку изображать не стал. Повёл себя, словно со старой знакомой, хотя на язык просилось нечто предельно банальное, вроде «Ваши трёхдюймовые глазки…» Ибо девушка, предназначенная в его спутницы на ближайшую неделю, оказалась очень красивой, и особенно хороши были действительно глаза – небесно-синие, обрамлённые густыми ресницами, при этом не глупые. Видимо, он всё-таки на время потерял контроль над лицом, что не миновало внимания одноклассников.

– Видал? – повёл бровями Слава, – Наш горе-людоед… а?..

– Ага, – поддержал Саня, – Точно!

«Неправильный ты, Муха, людоед! – оценили однажды друзья его отношение к женскому полу, – Мы на ножки смотрим, сиськи замечаем, попку. А тебе глаза подавай!»

Надо сказать, супер-качеством указанных анатомических образований Жанна похвастаться не могла – обычная девчонка, ничего особенного. Но и не совсем плоская. А глаза… да-а, тут Генка влип, как могла бы вляпаться настоящая муха в гипотетическое варенье из фиалок. Или из незабудок.

Сам аксакал, его жена, двое сыновей и три дочери, многочисленная челядь и как могло показаться, все без исключения обитатели Ферганы были несказанно рады гостям. Для проживания хозяева предложили на выбор – шикарный отель либо этаж в дядином особняке. Следуя законам гостеприимства, естественно, выбрали этаж. И дали маху…

Кто же мог знать заранее о маниакальной приверженности тётушки или, по-киргизски, «эжеке» Жазгуль, к некоторым национальным обычаям? Среди многих в целом невинных нюансов оказалась главная загвоздка: гостей разного пола, не состоящих в браке, ни в коем случае не полагается размещать на ночь в одной спальне! Более того – даже на одной половине дома! И посмеивающихся девушек увели на другую сторону того же этажа, отделённую от мужской тонкой, но прочной стеной, причем без двери – её ушлые товарищи без труда как-нибудь открыли бы. Но двери не было, балконов тоже, а вход в заветную комнатку – со двора, по отдельной лестнице, мимо женской же части первого этажа, где чутко спит хранительница традиций… Облом, где никак не ждали!

Санькины намеки: типа, девушки уже не маленькие, а нам они вообще приходятся вроде «колукту» (невестами), результата не возымели. Ну, что ж, тем слаще ожидался собственно горный поход. Ехать решили на небольшое озерцо в сотне километров от города – считай рядом, в то же время безлюдно, рыбно и чисто. Маршрут предельно простой, на полпути группу будут ждать в мотеле с символическим названием «Ашууга жол», или «Путь к перевалу». Там предполагалась краткая остановка на обед, затем – поездка на само озеро, дорогу покажут, а ночёвка – снова в мотеле.

– Дальше не забирайтесь, – посоветовал многоопытный родственник, – И с дороги без пешей разведки лучше не съезжать. В горах всё обманчиво, навернуться можно практически на ровном месте. Хотя их, ровных, у нас и не бывает…

Снарядили друзей великолепно. Правда, трёх двухместных квадроциклов раздобыть одним махом не получилось, но Генка и не хотел садиться на несуразную, с его точки зрения, колымагу – он предпочитал мотоцикл. Спросил, какие есть, и заимел в полное распоряжение мечту – мощный, неприхотливый чо́ппер «Урал-Волк». Новая знакомая приятно удивила – послушно уселась позади, выказав полное доверие к рулевому, и в пути время от времени прижималась к спине упругой грудью. Начало впечатляло. Естественно, тут же возникли закономерные мысли о продолжении… Продолжения, увы, не случилось, и Муха запоздало пожалел о своем же предложении насчет озёрного ночлега: как знать, в мотельном номере де́вица-упрямица могла оказаться сговорчивей… Да и бог с ним – не до того теперь.

Она выслушала новости спокойно. Без слёз и истерик собралась, бросила в озеро монетку и попросила Генку не гнать. Смысла никакого, не хватало ещё кувыркнуться самим. Через два часа в траурно притихшем доме неприятности прояснились. Младшая сестра толком ничего не сказала – только самое главное: родители в больнице, живы, но состояние тяжёлое. Надо возвращаться. В аэропорт их отвёз старший из Санькиных кузенов со странным именем Билли, и по дороге, на заднем сиденье лимузина, она наконец расплакалась. Муха не лез с утешениями, молча предоставил жилетку. У стойки регистрации Жанна взяла его за руку, подняла припухшие от слёз и все равно симпатичные глазки:

– Ты сильно обиделся?

– Я?.. На что я, по- твоему, должен обижаться?

– И не обижайся. Понимаешь, ты мне на самом деле нравишься. Очень.

– Очень рад… – собрался было съязвить Муха, но она перебила:

– Перестань юродствовать!

Ну и даёт девчоночка! Таким тоном с ним ещё никто не разговаривал. Вот так тихоня-недотрога!

– Я и не думал…

– Дослушай, ладно? Нравишься, не смейся. И я хочу быть с тобой!

– Тогда почему…

– Говорю же – дослушай. Хочу быть с тобой, и буду, не сомневайся. Но – не девочкой на ночь-другую в палатке, а женой. Ты же не против?

Крепко поцеловала в губы и, забрав из рук остолбеневшего Генки свою сумку, пошла на посадку.

«Ушла, улетела… И, похоже, на все сто уверена в заведомо положительной реакции. Иной вариант, кроме второго, для тебя неприемлем, и точка. А не подумала: ухажёр-то надеялся как раз на первый вариант… ну, может, не на одну-две ночи, а и посерьёзнее… в смысле, три и больше?.. И потерял дар речи не от сочного чмока и не от заманчивого предложения, замаскированного под риторический вопрос. Ну да, я не против первой части, где сказано «буду твоей» – кто бы возражал!.. А вот касательно «женой» – уж извини, милая, мы так не договаривались!.. во всяком случае, пока…»

Ответа она ждать не стала, а зря – многое в их дальнейшей жизни могло повернуться совсем по-другому.

В здании терминала – кондиционированная прохлада, в машине – тоже. А на капоте можно жарить яичницу с салом. Генка не преминул сообщить водителю о своём климатическом наблюдении, но тот не понял, и тут наконец дошло: какое, на хрен, сало?!.. здесь свинина – табу! Вот болван… Тему надо менять… с переменой вышло еще хуже.

– Билли, а тебя, случаем, не в честь Клинтона назвали?

– Какого Клинтона?

– Не знаешь такого президента? Билл – это же имя американское?.. Или английское – разве нет?

Потомок русского киргиза глянул исподлобья, словно намереваясь послать невежу куда подальше, и вдруг расхохотался.

– Ну, тогда тебя – явно в честь крокодила. Разве нет?.. А я вообще-то – Билимбек…

Поговорили… Новая тема подошла лучше – оставшиеся на озере поручили попутно раздобыть хорошего вина, Билли оказался знатоком, долго расхваливал некий погребок и пообещал отвезти в нужное местечко. О Жанкиных родителях не говорили намеренно – зачем кликать беду? Поправятся – хорошо, нет – всё равно от нас ничего не зависит.

– Э-э-э, братан, погоди! – спохватился пассажир на повороте в знакомый дворик, – Ты же обещал к винишку отвезти!

– Обещал, и привёз. У нашего папы целый погреб, налью хоть бочонок. Не возьмёшь – обидится. Да оно и в самом деле отличное, вкуснее искать – только время терять. Сейчас сам выберешь…

Объемистый термоконтейнер едва вместил дюжину бутылок, груду мяса, каких-то колбасок, пирожков, зелень, килограммовый хлеб-тандыр, сырные лепёшки, овощи-фрукты и пару дынь. Возражений о невозможности столько сожрать впятером и за неделю тётушка слушать не пожелала.

Генка оседлал навьюченного «Волка» и не спеша покатил к горам, изо всех сил стараясь не думать ни о самой Жанне, ни о её предках, и особенно – о неожиданной выходке.

«Невеста, блин… Вывод напрашивается простой: девочка малость ополоумела от неприятного известия, а пройдет время – передумает. Ишь ты – хочу быть с тобой, бери замуж прям с ходу, можно сказать не глядя… Как у нее всё просто: женой готова, а так – ни-ни!.. Странная вы, я вам скажу, барышня. Кто ж костюм без примерки покупает?!»

Байк катился по пустынной знойной улочке, ездок позёвывал, поглядывал по сторонам, и тут… Будто ослеплённый атомной вспышкой, мотоциклист потерял управление, тяжелый аппарат вильнул, врезался в бордюр. Толчок выбросил Муху из седла и швырнул под ноги сидящей на автобусной остановке девушки в зеленом платье.

Незастёгнутый шлем слетел, шершавый тротуар обрадованно бросился навстречу, из глаз посыпались искры. Он оторвал голову от асфальта и убедился: нет, не почудилось. Видение никуда не исчезло, а широко раскрыло чёрные с золотистым ободком глаза. Именно о них мечтал с детства, их не раз видел во сне. Так вот ты какая, царевна-лягушка! Сердце затрепетало, облилось кровью и упало к ногам прекрасной незнакомки.

2012

Автобусом сегодня управлял не очень хороший человек. Нурширин надо было к одиннадцати приехать в школу, встретиться с классным руководителем и забрать документы.

Середина лета, педагоги в отпусках, канцелярия вовсе закрыта на все замки, и большой удачей было не само́й договариваться, а через классную, а она – ворона, провозилась с мамой в саду до последнего, и на остановку пришлось бежать, а на каблуках неудобно, она почти успела, а автобус закрыл дверь перед носом и укатил. Неужели не видел, как она бежит, спотыкаясь и рискуя упасть?.. Папа никогда бы так не сделал…

До следующего полчаса, не меньше, а Тынар Паракбаевна трубку не берет… Хотелось плакать, удерживало лишь осознание бесполезности такого глупого занятия. Слезами горю не поможешь, да и разве это горе? Не дозвонилась сразу – дозвонюсь через пять, десять, двадцать минут. Ведь встречу назначила сама учительница, значит, подождёт. Денег на такси всё равно нет.

Девушка посмотрела в конец улицы: а ну как случится чудо и оттуда появится автобус или хотя бы принц на белом коне, запряжённом в белый же кабриолет? Ничего, кроме знойного марева над разогретым асфальтом да приближающегося мотоцикла, не увидела. Села на скамью и собралась терпеливо ждать.

Трам-тарарам! Чей-то возглас, скрежет, грохот, и вот он – принц! Правда, ни коня, ни кабриолета при нем не наблюдалось – только завалившийся на бордюр огромный чёрный байк, и сам принц на особу королевских кровей явно не тянул. Его рыцарский или мотоциклетный шлем закатился под скамейку, а сверзившийся с горячего скакуна всадник некрасиво растянулся на грязном тротуаре лицом вниз.

Нурширин здорово перепугалась: а вдруг он сильно разбился? Тогда надо звонить в «Скорую», ожидать прибытия машины, оказывать помощь – искусственное дыхание, массаж сердца или что там ещё, а она же ничего такого не умеет… и в школу уж точно не успеть! Но пострадавший в помощи не нуждался.

– Так это ты? – стоя на коленях и широко улыбаясь, спросил совершенно незнакомый ей молодой мужчина с окровавленным лицом, – Вот ты какая!

– Я? Да, это я… А вы кто?

– Муха… То есть Гена. Ты выйдешь за меня замуж?

Чёрные очи распахнулись еще шире. Сумасшедших ей до сих пор видеть не случалось. А если перед ней маньяк? Серийный похититель, насильник и убийца? И вокруг никого, помощи ждать неоткуда. Надо выкручиваться самой… как там учили на уроках по безопасности жизни?.. злить его не следует, разговарийте вежливо, не выдавая своего испуга.

– Нет, сегодня не могу. Мне нужно в школу, а вечером спрошу у мамы…

Маньяк весело рассмеялся, встал на ноги, подобрал шлем, но надевать не спешил, сначала поднял мотоцикл, завёл и заглушил мотор. Вынул из кармана расческу и, глядясь в зеркало заднего вида, пригладил растрёпанные светлые с рыжино́й волосы. Вытер носовым платком кровь со щеки и лба, открыл закреплённый на багажнике кофр, заглянул внутрь.

– Минус две… ничего, им хватит, а я, так и быть, попью водички. Та-ак, осколочки – в мусорку… А винцо – пусть уж плещется. Черпать нечем.

В продолжение перечисленных действий парень не уделял по-прежнему неподвижно сидящей девушке ни малейшего внимания. Лишь закрыв контейнер и водрузив на голову шлем, снял с багажника второй такой же и снова обратился к ней. Основам психологии учился не зря – сразу понял: девчонка до смерти напугана. Побледнела, руки сжала, губу прикусила чуть не до крови… покажись поблизости прохожий – непременно заорёт.

– Не бойтесь, я не маньяк. Я студент из медицинского, здесь в гостях у одного вашего дяди, Жоры… вернее, Жоркабека, вроде. Его дом во-он там, за поворотом, больше всех. Садитесь, подвезу до вашей школы. А замуж завтра позову, утром у мамы вместе спросим. Сегодня, с такой физией, будущей тёще лучше не показываться – ни за что не согласится. Идёт?

– А откуда вы знаете, что Жаркынбай – мой дядя?!

Классная дама стояла у школьных ворот и была сильно удивлена – как пунктуальностью своей первой ученицы, так и способом прибытия. От кого от кого, а от всегда скромной и тихой Нурши́ такого не ожидала – подкатывает на заднем сиденье чёрного ревущего монстра, ведомого каким-то рыжим разбойником, в бесстыдно развевающемся платье, да вдобавок хохоча во всё горло. Ну и молодёжь пошла! Если она в родном городе себе такое позволяет, что же будет в Европе?

На обратном пути, пока Муха вёз будущую жену домой со скоростью черепахи, она ему всё рассказала. Почти всю свою жизнь, за небольшими исключениями. Рассказывать, в общем, было нечего – росла себе потихоньку, училась прилежно, маму-папу не огорчала. Она – единственный ребенок в семье младшей двоюродной сестры Санькиной тётушки, довольно поздний. До неё родилось несколько мальчиков, мать даже не говорит сколько в точности их было, а до года не дожил ни один.

– Люди болтают всякие глупости – чуть ли не проклятие какое-то на нашей семье. А мне кажется, это бывает из-за генных отклонений или несовместимости на уровне хромосом. Мне повезло, всем на радость. А папы не стало четыре года назад. Он на автобусе работал, тогда была эпидемия – обыкновенный зимний грипп, но у него пошло осложнение на лёгкие, кашель сухой, разрывающий… Таблетки не помогали, понадобились уколы, капельницы. В больницу ушёл своими ногами, а назад привезли в гробу. Сказали, у него очень редкая группа крови, и иммунитета – ты же знаешь, что это такое?.. – совсем нет. Врачи ещё удивлялись, как он дожил до такого возраста. Одна сказала, типа давно пора!.. Я тоже хочу стать врачом, и уж точно не буду так говорить никому и никогда. По-моему, это неправильно – им-то фиолетово, а родным умершего каково слышать: «Пациент умер, его, конечно, жаль… но прожил-то гора-аздо дольше, чем ему полагалось при таком хилом здоровье…»

Муха слушал, мысленно пытаясь подобрать патологию. Подбиралось плоховато. В иммунологии, получается, пробел. Напоминает синдром Бриджвуда-Ли – генетический дефект комплемента, сце́пленный с игрек-хромосомой. Если у её отца был первичный иммунодефицит, причем врождённый, то чёрствые эскулапы абсолютно правы – такие люди с самого раннего детства без лечения практически нежизнеспособны. Наследственный характер ясен из семейного анамнеза – вот и бедняги-братишки, рождённые до неё, это подтверждают. Появляется дитя на свет с виду здоровым, живёт месяц, полгода, нормально сосёт и какает, а первая же встреча с серьёзной инфекцией закономерно становится последней. Да-а, повезло тебе, малышка…

И ни с того ни с сего подумалось: «Правильно у вас тут имена придумывают. Надо же – «Сладкий лучик»… И в хромосомах ты уже разбираешься, и в генах… Далеко пойдёт девочка!»

– Вот и получилась я из всего выводка как бы выродком!.. К нам в область зимой приезжали из Швейцарии, что ли, специалисты по линии ВОЗ и ЮНЕСКО – я точно не знаю, целая команда интернациональная, из разных стран, и негритянки даже были… Нас всех, школьников средних и старших классов, обследовали, брали кровь, мочу там… и у меня, представляешь, всё в норме! Девчонкам ещё конфетки такие давали, терпкие, чтобы слизистая во рту быстрей зажила. А мальчишкам – фигушки, к ним в рот и не лазили, зато силу меряли. Наша врачиха сначала пыхтела: нечего тут соскобы всякие брать! А директор разрешил – если всё стерильно, чего опасаться? У кого находили низкий гемоглобин, тонзиллит или сколиозы – всем рекомендации дали, как лечить.

Доехали до остановки, потом и до поворота в её проулок. Он деликатно помог пассажирке слезть с «коня», но «Лучик» уходить не спешила. Ей хотелось сказать и о самом главном – этот рвущийся в женихи моторизованный принц почему-то вызывал полное доверие.

– Да, это что касается ВОЗа. О сколиозах мы и сами всё знали, у нас врачи не хуже. А которые из ЮНЕСКО – проводили всякие тесты, анкеты там – увлечения, уровни развития Це-Эн-Эс… главное было – знание языка. А у меня и́нглиш, наша англичанка говорит, как родной! И меня – одну, представляешь!.. одну из всей школы и даже области – выбрали!

– Куда – выбрали? – с чувством нарастающей тревоги поинтересовался Генка, – В «мисс Фергана»?

– Ха-ха-ха-ха-ха!.. Мисс! – юная красавица приподняла подол платья и прошлась туда-сюда, смешно пародируя по́диумное дефиле́, – И это вся твоя фантазия? А угадать с трёх раз – слабо́?

Единственный зритель молчал, не аплодировал и угадать не пытался. «Модель» сжалилась.

– Мне сказали, это будет возможность учёбы по моему́ – понимаешь, моему́!.. выбору – в любом… любом!.. из четырёх лучших университетов Германии или Швейцарии! И вся учёба будет оплачена!

Муха снял шлем и озадаченно почесал затылок. Вот те раз! Не успел найти свою царевну, а она уже собирается улететь, как дюймовочка от крота, верхом на ласточке с эмблемой «Люфтганзы» на хвосте.

– И что теперь? – перешел на шёпот несчастный рыцарь.

– Теперь – вот! – она торжествующе показала плотный конверт, – У меня билет на десятое августа до Франкфурта. Ты говоришь, скоро окончишь Самарский универ и станешь лучшим гинекологом всего Поволжья?.. А я буду учиться в Шарите́. Наверное, стану детским врачом, по болезням крови или иммунитета. Так что краснеть за жену тебе не придётся… Если, конечно, мама разрешит и ты меня дождёшься – учти, я не собираюсь пропускать учёбу из-за всяких декретов!.. Ну?.. Не передумал делать предложение руки и сердца?.. Тогда – завтра на том же месте в тот же час. Дяденьке с тётенькой привет!

Где двое счастливы, там третий лишний. А в лагере на берегу Кек-куля счастливы были все четверо – ведь с отъездом Жанны, а с нею и Генки, в распоряжении двух парочек оказалась палатка. Без неё приходилось бы искать поблизости укромные уголки, прятаться за камушки, уподобляясь горным козлам с козочками. А тут – уютный домик с тонкими, но абсолютно непрозрачными стенами!

К приезду кормильца успели науединя́ться вдоволь. Им, на первый взгляд, и привезенная еда была совершено не в радость. Тем более – всё, кроме помидоров, винограда, груш и дынь, обильно пропиталось вином. Мясным изделиям добавка особо не повредила, а пирожки и прочая выпечка в пищу не годились. Обедали и без хлеба, превратившегося в экзотическую пахучую кашу. Рыба на дастархане тоже отсутствовала. Снедь стремительно таяла – аппетита утомлённым любовью было не занимать.

– А где обещанная форель? – спросил для порядка голодный снабженец, – Я вижу, вы и удочки не раскрутили…

– Понимаешь, Гена… – начал оправдываться Саня.

– Какая форель?! – возмутилась Инка, – Она в Красной книге, вообще-то. Я лично категорически против!

– И червей у нас нет, – поставил точку Славик, – Хочешь – сам лови, сам жарь. Мы не возражаем.

– Так хвороста не осталось – вы же весь сожгли! На чём жарить прикажете? И ловят её на блесну или на пёрышко…

– Да, кстати – раз уж приехал, дров собери, чтоб на вечер и ночь хватило. У тебя ботинки покрепче, – вступила Марина, – А то Славу сегодня утром фаланга чуть насмерть не укусила. Кто тут нам втирал – якобы их верёвка остановит?! Мы все в кедах, а они верблюжью ногу прокусывают!

– Про верёвку – чистая правда, клянусь! А эта, скорее всего, где-то тут внутри кольца пряталась… И ведь не укусила же!

– Ага. А если б он её испугался, не убил кулаком и не утопил, может, сейчас лежал бездыханный! – усилила напор гимнастка, – Так что давай, работай!

Муха с укором воззрился на друга. Врун бессовестный! Вот и спасай их после этого… Слава молча пожал плечами и отвёл глаза – что поделать, таковы законы жанра. Твоего подвига никто не видел, а факт моего бегства из мешка и нудистской прогулки к озеру как-то надо было объяснять…

И Генка безропотно отправился на заготовку дров, а исполнив трудовую повинность, засобирался обратно. Ничего хорошего первая ночевка на озере ему не принесла, ничего не даст и вторая. Пущай уж наслаждаются…

– Скажи там дядьке, нас раньше послезавтра пусть не ждут, – напутствовал Саня, – А если не лень, можешь с утра еще подъехать.

– И винца, винца не забудь! – веселый Славик открыл уже третью бутылку и тормозить явно не собирался, – Передай: сомелье в восторге. Цвет, вкус, букет – сто баллов из ста возможных!

– Ты, главное, из мешка утром сразу не высовывайся, сперва в щёлочку выгляни. А вдруг её подруга из-под камушка всё видела. Они, говорят, мстительные…

Генка пару секунд полюбовался переменой настроения мнимого паукобо́рца и нажал на газ. На то же место, в тот же час отправляться в похмельно-помятом виде не подобает, и не лишним будет попросить поучаствовать в сердечном деле кое-кого еще.

– Я тебя понимаю, – дядюшка друга воспринял проблемы как родной, – И должен сказать со всей ответственностью: если ты не врёшь…

– Честное слово!

– Запомни первое правило вежливости в горах, не только у кыргызов: старших перебивать нельзя. Никогда. Даже если он или она… ну, она обычно молчит, когда говорят мужчины… Так вот, если даже он городит полную чушь, вежливо выслушай и опять же никогда не спеши эту полную чушь опровергать. Поверни разговор, дай ему самому прийти к правильному тезису, и тогда тебя будут уважать. Усвоил?

– Да. А можно…

– Пока нет. Я не договорил. Так вот: если ты не врёшь, и девчонка тебе действительно понравилась…

– Конечно!

– Ну вот, опять. Будь на моём месте не брат Сашкиной мамы, а кто-то другой, родом из этой долины – лететь тебе первым же бортом обратно в Москву…

– В Самару.

– Почему Самара? Вы же все прилетели из Москвы… ну, или из Тулы. Отсюда разница небольшая, между нами говоря. Разве ты не в одной с Саней школе учился?

– Ну да, мы одноклассники. И в Туле аэродрома нет. А учусь я в Самарском медицинском, последний курс остался. Гинекологом буду, между прочим. И диплом ожидается не простой, а красный, – чисто по привычке приврал Генка, – И научная работа…

– Гинеколог – это классно, даже не с красным. У нас любые врачи всегда в цене, а уж эти – и подавно. Но если опять перебьёшь, я, ей-богу, могу обидеться.

– Клянусь Аллахом, – подала голос молчавшая до сего момента тётушка Жазгуль.

– Не понял… – поднял брови дядюшка, – В чём ты клянёшься?

– Эх ты, мусульманин липовый… А ещё в мечеть ходишь! Какое «ей-богу»?!

– А-а-а… Вот так, Гена, и живем. Родная жена – и та норовит мордой об стол…

– Так вы пойдёте со мной завтра?

– Пойдет, пойдет. Мы, пожалуй, вдвоём сходим. Давненько я с сестрицей Гул не общалась. Заодно и поболтаем о том о сём… А насчёт девочки я тебе сама скажу: если у тебя вправду вот тут, – она показала на грудь, – Всё на месте, и от неё загорелось – бери её, не пожалеешь, Аллахом клянусь. Саня говорит, ты парень хороший, без отца рос. Значит, уже самостоятельный мужчина. Учишься хорошо, это тоже большое дело. А жены лучше, чем отсюда, нигде не найдёшь.

– Спасибо, я уже понял. И не «отсюда» а именно лучше неё… Во всяком случае, красивее. Даже удивительно – я думал, она скажет: нет, и думать забудь, у меня уже десять женихов в очереди стоят!

– Женихов… – тётушка помрачнела, поджала губы, взглянула на мужа. Тот кивнул, как бы разрешая: говори, – С женихами там негусто. Из наших, местных – её никто не захочет.

– Это почему ещё? Без отца, типа приданого нет? Вот проблему нашли…

– Нет, парень, не в приданом дело. И без отцов тут не одна она такая. Всё гораздо хуже, гораздо.

– А можно покороче?

– Она тебе не говорила, почему одна растёт?

– Говорила. Ранние детки поумирали, и что с того? Всякое бывает.

– И от чего Тологон… её отец, умер – рассказала?

– Ну да. Ничего особенного, я уже и сам сходные случаи наблюдал… то есть нам показывали. Она-то тут при чём?

– Видишь ли… ходит в наших местах старинное поверье… предание, наподобие легенды… если в семье умирают все мужчины – это означает, женщина из такого рода приносит несчастье. Беду, горе, смерть. На них знак. Не буквально, понятно – родинка там или что-то в этом духе, нет. Знак беды у них внутри.

– Какая глупость! В наше время…

– Вот поэтому мы и говорим – как хорошо, что ты приехал и увидел её. Это для нашей Нурши один-единственный шанс из тысячи! Мы в эти глупые бредни тоже не верим. Бери её, женись, живите и будьте счастливы. Уедете отсюда, а там никакие поверья вам не помеха.

– А я добавлю, – на этот раз «дядя Жора» не улыбался, – Коли надумал просто поиграть с девочкой – лучше передумай прямо сейчас. А то…

– Нет, – Генка заглянул внутрь себя и с удивлением установил: да, всё именно так, – Нет, не передумаю.

Позже, когда тётя возилась с каким-то особенным тестом для утренней самсы под названием «Коён-кулак» – озёрных отшельников кормили как на убой, Жора-Жаркынбай предался воспоминаниям.

– Я тебя, Гена, ещё кое в чём понимаю. Тогда, в наше время, в армию провожали по-особенному. И пили, как водится, гуляли вовсю. А за столом рядом с будущим солдатом полагалось сидеть его подруге. Невестой её не называли, но что-то такое подразумевалось. Во всяком случае, она как бы обязалась ждать его все два года, пока он там, в шинели, будет сапогами грязь месить. Или в бушлате три года палубу драить – это ежели повезло угодить на флот…

Жора не был исключением, и провожали его так же, как всех прочих – с песнями и пьянкой. И девушка с ним рядом сидела. И ждать обещала. А он, само собой, обещал вернуться. Служил здесь, в Ошском районе. Служил хорошо, ходил в «отличниках», как эти передовики назывались, «боевой и политической подготовки». За три месяца до окончания службы ему повезло получить отпуск и съездить на родину, в Тулу. Погулял, встретился с родными, друзьями, с ней (имя девушки Сашкин дядя не назвал ни разу). В ту встречу она на деле подтвердила свою готовность быть его верной подругой.

– Ну, ты меня понимаешь. Она, правда, уже была… то есть, видно, ждала меня не так уж предельно верно… Это неважно. Важнее другое. Я вернулся в армию, в свой полк, в Фергану. И на вокзале встретил её, десятиклассницу Жазу. И – всё. Потом мучился, ругал себя последними словами, и было за что – поступил с тульской невестой непорядочно, не по-мужски, не по-солдатски. Но сердцем прикипел к этой вот, – он кивнул в сторону кухни, – Намертво. Домой после дембеля не поехал. И ни разу ни на секунду не пожалел. Притираться к здешним людям, семье, обычаям – ох, и непросто было. Жениться на местной нашим как бы нельзя – так я это дело обошёл. Из комсомола не выходя, в мечеть сходил, в мусульмане записали – и уже всё можно. Тебе проще – заберёшь свою сладенькую к себе. А может, сам к нам подашься? Я помогу на первых порах, ей-бо… тьфу ты, всевышним клянусь!

– А она?

– Кто? А-а, тулянка… Когда я перестал писать, она тоже бросила это занятие. И вскоре вышла замуж, дочку родила как-то быстро после свадьбы, мне кореш написал… И живут себе, не ту́жат. Та девчонка, к слову сказать, копия своего отца. Мужа её. Понял?

Генка не выспался – ночью пришлось похлопотать, и с утра пораньше надо было отвезти передачу не спешившим возвращаться в лоно цивилизации туристам, а ещё успеть на свидание, оно же смотрины.

Мотор он заглушил заранее, включил нейтралку и на бивак выкатился без шума и пыли, чтобы не нарушать покой друзей с подружками. Как и предполагал, его встретило сонное царство. Из палатки доносился разнокалиберный храп – очевидно, желающих ночевать под открытым небом, рискуя на рассвете нос к носу встретиться с фалангой или гюрзой, не нашлось. Решили ночевать по принципу «в тесноте, да не в обиде». Всё шло по плану.

Муха поставил продуктовую су́мищу посреди неубранной скатерти со следами вчерашнего застолья. Дынные корки, огрызки груш, пустые бутылки и стаканы в потёках вина…

– Вот неряхи, – шёпотом возмутился снабженец, – Ну, погодите. Природа за себя постоит…

Он подкрался к палатке, достал из-за пазухи банку и высыпал содержимое в полуметре от входного полога. Теперь – лотерея. Кто встанет первым, тот и получит максимум впечатлений. Не заводя, на руках выкатил тяжелый байк за перегиб тропы и уехал. Было трудно преодолеть соблазн дождаться перфо́манса, но тогда его могут заметить, и эффект не тот. Нет, пусть обо всём расскажут сами. Так даже интереснее.

В назначенный час у остановки никто никого не ждал. А к спинке скамьи скотчем прилеплен вырванный из линованной тетрадки листок с сообщением: «I’m at home». Английские слова «Я дома» кто-то написал крупным округлым почерком, ярко-красным маркером. Подписи не было.

– Правильно, – единогласно высказалась чета «сватов», – Девушке не положено ждать парня на улице. А вдруг не придёт?

Муха, помня дядины наставления, прений по поводу местных обычаев затевать не стал. Но вопросик у него возник, и не один: во-первых, кем написано послание? Во-вторых, кому адресовано? В-третьих: если написала Нурширин, то почему по-английски? Ни о чём подобном они не договаривались… А вдруг он в этом полный лопух – в университете изучает, к примеру, немецкий или японский, а остальные ни бум-бум? И в-четвёртых: почему дядюшка и тётушка мгновенно признали как авторство, так и правоту написавшей? И наконец: если написано ею и ему, откуда он должен узнать её адрес?..

Адрес, как и ответы на все вопросы, разумеется, знали провожатые. Вчерашнюю царевну в национальной киргизской одежде было не узнать. Широченное складчатое белое платье срывало её всю, поверх – расшитая серебром малиновая безрукавка, на голове высокая конусообразная узорчатая шапка такого же колера, пышные волосы спрятаны. Кукла, да и только! На виду оставалось лишь лицо, а глаза не позволяли усомниться: это, конечно же, она.

Будущая тёща не сочла нужным наряжаться под стать дочери. Более того, встретив вошедших первыми Жаркынбая и кузину приветливой улыбкой, потенциального жениха она удостоила строгим взглядом.

К счастью, дядюшка не послушался жены, пошел в обычном светлом костюме, и ей велел «не выпендриваться». По-видимому, аксакалу не хотелось лишних пересудов – их семейный визит не останется незамеченным соседями, злые языки найдутся всегда и везде. Зачем осложнять жизнь одинокой родственнице? Поэтому Генка на их фоне не выглядел полным оборванцем.

Но матерей можно понять – легенды легендами, а все желают дочкам в мужья если не принца, то хотя бы серьёзного и в первую очередь обеспеченного человека. А этот?! Бродяга, одно слово! В довершение всех бед ссадины на физиономии и не подумали заживать, а наоборот, покрылись темными корками… Да он же ещё и драчун, хулиган! Слава Аллаху, Нурши нет восемнадцати. Знакомиться не запрещено, а на большее, рыжий, не надейся!

Полностью преодолеть скепсис так и не удалось. В этом могла помочь подробная выписка из деканата с экзаменационными оценками за пять лет учёбы, но таковой у Генки с собой не было. Эх, знать бы заранее…

Спас ситуацию аксакал – вынул из кармана коробочку и вручил девушке, маме протянул конверт. Оказалось, по традиции невесте полагается дарить золотые серьги, а её матери – своего рода выкуп. Открыв коробочку, «кукла» ожила и запрыгала вокруг гостей, погубив всю серьёзность момента. Хозяйка дома, поколебавшись, конверт взяла, но не открыла и не подобрела.

О сватовстве как таковом решили пока речь не вести: раз невеста пока не совершеннолетняя, а жених не соответствует конфессии, свадьбы не будет. Помолвка не женитьба, это дело другое, это – без проблем.

Обсуждение велось на повышенных тонах, говорили взрослые, а молодёжи следовало молчать и внимать. Любовь с первого взгляда, наверное, бывает, и не только в сказках… а жених знает о приглашении на учебу за границу?.. и всё равно просит ее руки?.. А-а, так он и сам пока не готов к женитьбе?.. Через го-од?.. Твой пример, Жаркынбай, нам не подходит. Ты тогда был молодой, глупый, но свою невесту не бросал!

– Я её не бросаю! – нарушая клятву не лезть поперёд батьки, встрял было Гена, – Ой, простите…

– Да, я был молодой, – дядюшка сделал вид, будто не слышал «жениха», – Глупый или нет – надо у людей спросить. А по сравнению с ним мои тогдашние знания вообще ни шиша не сто́ят!.. Твой будущий зять, чтоб ты знала, через год врачом будет. И не простым каким-нибудь терапевтом или глазником, а настоящим гинекологом, может, даже кандидатом наук!

Решающий аргумент сделал своё дело, и стороны ударили по рукам. Свадьба состоится будущим летом, здесь же, на родине невесты, дальнейшую жизнь молодые построят сами. Теперь не восемнадцатый век, и даже не двадцатый – некоторые вон живут на разных континентах, и как-то справляются. Совет да любовь!

– Сними с неё шекуле́, – шепнул «дядюшка».

– Что?

– Колпак, говорю, с неё сними. А потом ты имеешь полное право её поцеловать.

Муха так и сделал. А девушка, в отличие от многих своих более продвинутых сверстниц не имевшая никакого опыта в подобных делах, в процессе больно укусила Генку за губу.

Глава третья

2012

– Если хочешь, поцелуй меня…

Шёл третий день после помолвки, и на всё счастье им оставалось всего ничего, только они ещё об этом не знали – ни он, ни она.

Сюда, на знакомый озёрный бережок, Генка привез наречённую на квадроцикле – ездить на «Волке» она после его кульбита в день знакомства побаивалась. Бивачная площадка пустовала – туристы перебрались в мотель, где, с одной стороны, безопаснее, а с другой – нравы не столь строги, как у дяди с тётей.

Выдался редкий для солнечной долины пасмурный день, небо сплошь затянули клубящиеся белые облака. От воды им навстречу поднимались клубы такого же белого тумана, вызванного перепадом температур между холодной водой и влажным тёплым воздухом. И озеро кардинально переменилось. Обычно небесно-голубая, сейчас его вода стала снежно-белой.

Жених развёл костер, постелил у самой пенной границы белой воды белую же кошму, с церемонным поклоном предложил первой сесть невесте. Сегодня, по случаю поездки, на ней вместо привычного платья были узкие джинсы и столь же обтягивающая майка. Ни Саня, ни Славик Нурширин пока не видели, и Муха порадовался этому обстоятельству. Зубоскалы не упустили бы случая съязвить: «Наконец-то наш людоед исправился» – у девушки по части форм всё было в полном порядке. Перед тем как сесть она, словно входя в дом, аккуратно разулась. Маленькие розовые ступни на мохнатой овчине выглядели трогательно-беззащитно. Генке захотелось плакать.

– Если хочешь, поцелуй меня, – сказала она, а когда он с энтузиазмом обнял ее, хихикнула и добавила, – Я постараюсь не кусаться.

Прилежная и старательная в школе, суженая добросовестно относилась к любой учёбе. Такой ученице преподавать – одно удовольствие. Даже если рана от первой пробы ещё не затянулась. Жаль, набор предметов и тем строго ограничен…

– Ты бывала на этом озере раньше?

– Нет, а что?

– А другие здесь, в горах, видела?

– Сколько угодно. Их у нас много, и все разные. Это почему-то белое, как молоко, а я могу тебе показать и синие, и чёрные от глубины. Одно даже розовое есть – там дно из вулканического туфа.

– Да, это кажется белым. А нам дядя Жора сказал – оно всегда голубое, и называется поэтому так – кек-куль, «голубое». Таким и было, когда мы приехали, даже ночью, а сегодня отчего-то побелело. Может, это в нашу честь?

– Похоже на то, – Нурши прижалась к нему, потрогала ссадины на лице, опухшую нижнюю губу, – Видишь, уже заросло. Это от здешней воды. Она даже летом холодная, зато живая. Умылся – и здоров. А уж если искупаешься…

– Нет, – Генка вспомнил ощущения после первого опрометчивого броска в голубую водичку, – Как-то не хочется пока. Давай лучше порыбачим? Покажу тебе высший волжский класс!

– Да-а? Ты там осетро́в сотнями ловишь?

– Осетров не попадалось, но без улова ни разу не уходил. А в этом пруду, – бывалый рыбак небрежно мотнул головой, – Якобы полно форели. Сейчас проверим. Если хоть одна плавает – наша будет! Заодно проверим, сможешь ли ты прокормить мужа-добытчика. Умеешь рыбку жарить, без сковородки и масла?

– Не знаю, не пробовала. А на углях – умею, я же дикарка, – она лукаво прищурилась, – Если, конечно, будет чего жарить.

– Будет-будет. Ты пока посиди, я сам. Ну-с, берём наши снасти…

Телескопические спиннинги, без толку весь поход пролежавшие в багажнике, наконец пошли в ход. Генка старательно расправил удилища, открыл коробочку с блёснами.

– Та-ак, прикинем… вот эта, полегче, думаю, подойдёт тебе. Я, как учит опыт, запас пару пёрышек… орлиных нет, эти, судя по цвету, голубиные или вороньи, но мы их смажем чесночком… катушка у тебя инерционная, ее при забросе пальцем придерживают… Минуточку, вот со своим разберусь и увидишь, как это делается.

Тем временем дикарка взяла первую готовую удочку, поплевала на блесну и со свистом забросила точнёхонько на границу тумана. Генка хмыкнул, сделал заброс. Вышло похуже – переборщил, ле́са наполовину ушла словно в вату.

– Теперь ведём и ждём поклевки. Учти: торопиться ни в коем случае нельзя. Рыба не дура, она блесну должна сначала типа обнюхать…

Ученица искоса глянула на старшего коллегу и подсекла, едва её леска шевельнулась и стала натягиваться.

– Ну, что ж ты делаешь… Ни фига себе! – на берегу билась рыбина ростом с мужское предплечье.

– У тебя тоже клюёт, – напомнили мастеру блесны.

Муха дёрнул – пусто. В итоге полчаса спустя в её активе было пять штук, у него одна. На шампуры насадили две самых крупных, остальных выпустили обратно в воду – подрасти, жирка нагулять.

– Ты не удивляйся, – успокоила дикая девушка ошеломлённого бледнолицего, – Я же говорила – знаю много озёр. И речки тоже… думаешь, на экскурсии ходила?.. Рыбу ловить меня папа учил – ему очень хотелось сыновей, а вышла я. Вот мне от него вся мужская наука и досталась… А форель, ты прав, не дура. Это тебе не окунь и не щука – блесну глотать не станет, тут же выплёвывает…

В утешение посрамлённому позволили провести семинар по разведению костра, заодно зачёт по поцелуям, и искупаться ему всё-таки пришлось – ради укрощения плоти. Генка заплыл за границу тумана и оказался словно в метельной пелене – так же холодно и не черта не видать. А когда вынырнул обратно, Нурширин стояла у воды, вглядываясь в белёсую мглу. При его появлении на свет божий её лицо отразило явное облегчение, и суровое мужское сердце сжалось от нежности. «Нашёл время рекорды ставить! – обругал себя легкомысленный пловец, – Мозги на берегу забыл, что ли?» И дал зарок – никогда не заставлять свою царевну волноваться за него.

– Хочешь, расскажу одну историю? – стуча зубами, предложил купальщик, – Не про озеро, а про море?

– Хочу. Про какое море? Накройся кошмой, а то простудишься.

– А какие моря ты знаешь?

– Это экзамен?

– Нет, конечно. Средиземное море тебе, безусловно, знакомо…

– Ха-ха-ха!.. Знакомо, скажешь тоже! Знакомиться с морем надо не по книжкам, не по картинкам в компьютере. Вот когда мы поженимся, давай съездим туда, на Средиземное, а? Пожалуйста…

– Обязательно съездим. И ты сможешь убедиться: мой рассказ – не простая легенда. Слушай.

…Очень-очень много лет тому назад на берегу синего моря жил правитель неведомой нам большой, богатой и сильной страны. У него, как водится, было много-много детей…

– И жён?

– Не перебивай. Насчет жён точно не скажу – допускаю, их мог быть целый гарем. Легенда не о том.

…Самая младшая и, естественно, самая красивая дочь султана…

– Вот ты и проговорился! Никакая она не неведомая. Раз он султан, значит, дело было в Турции?

– Ну да, ты угадала. Там было дело. Туда мы и поедем.

…И, как бывает только в сказках, самая молодая и самая красивая дочь султана как-то гуляла в саду и случайно встретила бедного, но очень красивого юношу…

– Почему – только в сказках?

– А ты сама подумай – разве султан отпустит свою самую любимую дочь одну ходить и гулять где ей вздумается? У него целый дворец с огороженной и охраняемой территорией, и, предполагаю, не один. При дворцах сады, огороды, клумбы там, бассейны…

– А она, может, непослушная, и любила убегать от всей этой охраны?

– Да-да, как все дочки – капризная, непослушная, вся в маму…

– А кто была ее мама?

– Ее мать была царицей другой страны…

– Персии?

– Нет, если ты всё время будешь перебивать, я никогда и до половины не доберусь!

– Тогда Ливана. Давай назовём её… например, Эйджигюль. По-моему, это означает «королева роз». Красиво, правда?

– Правда. А потом наш султан…

– Бахтияр. Человек счастливой судьбы.

– Кто?

– Его, царя, зовут Бахтияр. Понимаешь, когда рассказываешь сказку или легенду, у слушателей должно складываться впечатление достоверности. А для этого нужно, чтобы у действующих лиц были не только чины и звания, а ещё и имена, так будет интереснее. Согласен?

– Да. Слушай дальше. Бахтияр, как настоящий завоеватель, покорил страну… молчи, а то больше ни слова не скажу!.. и взял её властительницу, эту твою Эйжингулию, себе в жёны. Она, как полагается пленнице, для приличия поплакала недельку, голодовку объявила. Со временем смирилась…

– Потому что ей дали ананас.

– Ананас?.. Зачем?

– Ты же говоришь – она отказывалась от еды. А от ананаса ни одна женщина ни за что не откажется! И еще он вызывает аппетит. Так султан её и обманул.

– Учту. Итак, после ананаса она смирилась и родила ему нашу…

– Мериэ́м!

– Какая Мериэм?

– Мериэм – по-арабски «непокорная». Или «упрямая», как раз подходит для младшей принцессы. А её парня зовут Акши́н – «смелый»… Всё, больше не расскажешь?

– Почему не расскажу?

– Ну, ты же сказал – ещё раз перебью, и всё…

– Это тебе надо было называться Мериэм… по-моему, подходящее имечко.

– Мне и моё нравится. И я не упрямая. Поцелуй меня еще разочек, а потом дорасскажешь. Я, честное слово, не буду мешать!

Историю удалось закончить нескоро. Ничего из ряда вон в ней не содержалось – тривиальный миф, сказочка.

Жили-были парень с девушкой, не знали друг друга, а потом судьба свела их, и возникла любовь с первого взгляда. Отец девушки, султан – неплохой, в общем, человек, не желал в зятья кого попало, и запретил им видеться. Но влюбленные не послушались, тайно встретились и тайком же обвенчались со всеми вытекающими последствиями.

Разгневанный родитель велел запереть дочь в высокой башне без окон и дверей, а юнца обезглавить. И всё-таки каким-то чудом они смогли вырваться из лап жестоких, но глупых стражников, и пустились наутёк. Погоня шла по пятам, беглецы украли рыбацкую лодку и поплыли в открытое море… (вот пример того, как во имя высоких целей творятся беззакония и народные беды. Им любовь, а семье рыбака через эти нежности – с голоду помирать?)

Стража, как и положено спецслужбе, имела гораздо бо́льшие возможности – снарядила целый корабль. И когда бедным молодожёнам, казалось, грозила неминуемая гибель, они воззвали к небу и морю, моля о защите и спасении. Вот тут-то и произошло настоящее чудо – с неба на море спустилось белое облако, а от воды поднялся не менее белый туман. Видимость пропала, корабль стражников угодил на мель, а наша молодёжь уплыла далеко-далеко. А там, далеко-далеко, им встретился остров, они вышли на берег, построили себе дом, приручили коз, развели сад с виноградом и ананасами, засеяли поле. Детей нарожали целую кучу. И жили долго и счастливо…

Сказка – ложь, да есть в ней и доля правды. Море то – Средиземное, а на его турецком побережье в предрассветные часы иногда наблюдается странное явление природы – с воды поднимается туманная дымка, сверху спускается такая же, и море становится белым, как снег. Поэтому турки и зовут средиземное для остальных море «Ак дениз» – «Белое море».

– Ой, какая красивая история! – Нурширин захлопала в ладоши, – И очень добрая, тоже хорошо. А то в таких былинах обычно половину убивают. Ты мне когда-нибудь ещё одну такую сочини, ладно? У нас будет дочка, будешь их на ночь рассказывать, только уже с именами, и ей приснятся красивые сны…

– И сыну расскажу. А этот остров и сам заслуживает того, чтобы на нём побывать. Он называется Кипр. Слыхала?

– Смеёшься? Я всё-таки школу окончила… Поехали домой, а то я уже замёрзла. Как-то холодно стало – от воды, наверно, и на тебя глядя – вон, синий совсем. А там, на твоем Кипре, у меня дядя живёт.

– Да ну?

– Ага. Мамин старший брат, дядя Казы. Здесь после развала Союза всё порушилось, и он уехал сначала в Турцию. А через несколько лет переехал туда, на остров, на турецкую половину. Мы, правда, с ним не общаемся. Живёт вроде нормально, работает в каком-то отеле чуть ли не управляющим. Несчастный человек…

– Почему несчастный?

– У него жену убили в девяностом. Он на узбечке был женат, а эти, бандиты, не разбирались особо. Попалась под горячую руку…

– Ужас какой…

– Да, страшно, говорят, было… А дядя Жаркынбай – настоящий герой. Он только с виду такой – спокойный, мягкий. А тогда организовал мужчин, они вооружились – у кого ружьё, у кого вилы… и стали дежурить, охранять нашу улицу. И два года назад тоже не пускали погромщиков этих. За это его все в городе уважают…

За мысом, скрытая каменистым гребнем от глаз помолвленных романтиков, отдыхала другая компания. Они неслышно приплыли на байдарках, огня не разводили, не шумели, рыбы не ловили, спиртного не употребляли. Только анашу. Их было десять – три боевые тройки и командир, все – активные члены группировки «Чёрный лотос».

Здесь, на тихом безлюдном озере, регулярно проводились тренировки, но сегодня дело ограничилось подведением итогов, инструктажем, детальным разбором спланированных акций. Судьба уберегла влюблённых – туман над водой глушил голоса и ни они, ни эти люди не заметили соседства. Когда квадроцикл затрещал и пополз на подъём, никто не попытался его преследовать или перехватить, да и средств для этого у банды не было – ни мотоцикла, ни даже велосипеда. Счастье улыбнулось молодым.

Присутствовал поблизости и ещё кое-кто. О нём не знали ни двое, ни десять. Он не отдыхал, не планировал и не подводил итогов – просто наблюдал и контролировал ситуацию. Своевременно занятая господствующая высота позволяла при необходимости вмешаться и принять потребные меры. Случись парню и его подруге повести себя слишком шумно, их, несомненно, заметили бы исламисты, а они – молодые, агрессивные… С мужчинами у них разговор один, предельно короткий, а с девушками – совсем, совсем другой. Да, счастье сегодня на стороне любви.

Человек в камуфляжной одежде опустил бинокль и зачехлил винтовку с оптическим прицелом. Объект едет домой, на сегодня наблюдение можно прекратить.

2012

– Значит, теперь я тебя, сладкая, увижу только под Новый год…

В последний день перед долгой разлукой будущие супруги решили никуда не ездить. Погуляли, забрались на подошву Сулайман-тоо, до вершины оставалась самая малость – метров восемьсот. Подниматься выше, лезть в пещеры и посещать музей Генка категорически отказался. Сходили на базар, к речушке. Называть знаменитую Ак-бууру «рекой» у любого, видевшего воочию Волгу, язык не повернётся – так он дипломатично объяснил свою точку зрения. Сходство всех на свете рек в одном – течение воды, как и времени, однонаправленно. Говорить о неизбежном не хочется, но никуда не денешься…

– Нет, Геночка, Нового Года у меня в этом году не будет. У них, в Европе, праздники другие, там в ходу Рождество. И новогодних каникул не бывает.

– Блин, так ты будешь там ишачить с лета до весны без передышки? А сессия?

– Придется привыкать. По-настоящему в студентки меня зачислят в октябре, а с десятого августа – полтора месяца подготовительного курса для таких, как я, приезжих. Вот выпровожу тебя, и возьмусь за немецкий. А то стыдно жить в стране и не врубаться в элементарные гутен-моргены.

– В общем, правильно, – Муха тяжело вздохнул, – Станешь полиглотом, особенно на моём фоне. Опять же, больше зубришь – меньше по дискотекам с танцульками шаришься, меньше дури в голове…

– Ты на что это намекаешь? – Нурширин ткнула его кулаком в бок, – Это, как я понимаю, ревность?

– Есть такая поговорка: «Кто не ревнует, тот не любит». Я, безусловно, человек современный и всё такое, но…

– Понятно. Собственник.

– Нет, я в хорошем смысле! – попытался оправдаться жених, но его снова ткнули, побольнее.

– А мне как быть? Та девушка… как её зовут?.. Джаннин?..

– Жанна. Без «Д».

– Угу, пусть без «Д». Ты же с не́й сюда приехал, так?.. И на Кек-куль с нею ездил, нет?.. Ночевали там… А если бы у неё с родителями всё было в порядке – то и меня бы никогда не увидел, правильно?.. Кстати, как они?

Она смотрела в упор, твёрдо и требовательно. Шутками не пахло, пахло порохом. Еще не жена, а уже сатана…

– Инка ей звонила, сказала, живы. Раз так – поправятся.

– Слава Богу. Я серьёзно – есть же и такая поговорка: «На чужом горе своего счастья не построишь». У киргизов говорят: «Боз уйду́ кулге́ кою́ш» – «на пепелище юрту не ставят». У англичан – не знаю. А ещё лучшая ученица! – она не по-детски горько усмехнулась, – Ты её… у вас с ней была… любовь?

– Да какая там любовь…

– Так, разок-другой?

Чёрные глаза жгли углями, и Муха поёжился. Н-да, влип… Он собирался рассказать всё по порядку, но нежный пальчик лег на губы, приказывая молчать. Молчим.

– Ты же обязательно спросишь, не сейчас, так вечером, на прощание, люблю ли я тебя. Я лучше сразу скажу: нет. Пока – нет. У нас с тобой любви как таковой, в физическом смысле… – она чуть запнулась, – секса, я имею в виду, ведь и не было.

– У меня и с ней, если хочешь знать…

– Не хочу. Я не о ней и вообще не об этом. Тебе двадцать четыре, а мне…

– Три.

– Что-о?

– Мне не двадцать четыре года, а двадцать три.

– Хорошо. А мне – семнадцать. С хвостиком. Да, ты умный и опытный, и в этих делах тоже. А я пока ничего не знаю, не умею… я хочу сказать – знаю, конечно, не на Луне живём, но чисто теоретически, а ты уже успел попрактиковаться…

– Да не так чтобы… – краснея, зачем-то начал снова оправдываться Муха, – Я же не Казанова какой-то…

– А чего не знаешь, о том судить не берись – этой поговорки, возможно, ещё не придумали, а мне она нравится. И ещё. Вот везде говорят и пишут – продажная любовь, то да сё… А я думаю: разве можно любовь… не секс, а такое, как у меня… как у нас с тобой… разве можно купить за деньги?

Генка посмотрел на нее внимательнее и увидел нечто новое. Нет, внешне она осталась той же – те же пухлые губы, те же сейчас вопросительно поднятые брови, тот же чистый лоб, тонкий нос, те же бездонные глаза… изменилось общее выражение. Перед ним стояла не девочка-подросток, а женщина, человек со своим взглядом на непростую даже для многих взрослых проблему и своим мнением. Она задала вопрос и как будто ждёт ответа, а сама уже знает его, и этот ответ – «нет».

«Да, купить можно, – мог бы ответить он, опытный и умный, – Мне ли не знать!.. Можно купить объятия и поцелуи, возбуждающие прикосновения и ласки, фрикции и даже оргазмы. А такое… такое – нет! Ты, сладкое моё солнышко, тысячу раз права. Всё продажное и покупное – подделка, и купивший её никогда не получит миллионной доли истинного чувства… А что до умения… это ты-то ничего не умеешь?.. ты даже в рыбалке меня, как шкета, за пояс заткнула, на трёх языках шпаришь, и с юртой, не сомневаюсь, разберёшься на раз…» Он промолчал.

– Так вот. Я – твоя. Раз мама приняла от дяди Жаркынбая твой калым и разрешила мне взять серьги… ты, между прочим, так и не сказал – как они мне?.. идут? – она отвела волосы с ушей и кокетливо повернулась вправо-влево, – Твоя будущая жена. А через год… нет в феврале, когда приеду на каникулы, ты начнёшь меня учить уже настоящей любви. Не отвертишься!

На этом полагалось быть паузе со слезами и последующими заверениями, обещаниями и клятвами. Пауза не состоялась – будущая жена решительно поднялась со скамейки и зашагала по направлению к дому. Будущий учитель настоящей любви покорно пошёл рядом. Его как ни в чём не бывало взяли под руку. О, женщины…

«Откуда она узнала о Жанке?.. а глупее вопроса придумать не мог?.. Дядя-тётя, Билли с братом – исключаются. А три сестры?.. Сколько им?.. самой младшей – пятнадцать, не больше. Здесь же на улице и взрослые, и дети, особенно девчонки – все друг друга знают… а тут такое событие – сватовство приезжего без пяти минут гинеколога к вчерашней школьнице! Вот и ответ…»

– А ещё, – дабы не терять связи с аудиторией, преподаватель должен время от времени менять направление беседы, – А ещё я научу тебя летать.

– А ты умеешь? Как птицы?.. Или… ха-ха-ха!.. как мухи?

– Увидишь. Тебе понравится, обещаю. И про Кипр сказку расскажу. Басню, вернее. Только я её наизусть не помню.

– Басню сам сочинил?

– Не-а. Я по этой части не спец. И о белом море – не я придумал, от деда слыхал, он на уроках географии для любой части света свою историю подбирал. А эта и вовсе старинная, ее ещё до нашей эры один римский поэт сочинил. Секст Турпилий его звали.

– Турпилий?.. Не слышала. Гомер… нет, он грек… римские – Овидий, Вергилий… Ювенал… еще Аврелий?

– Я тоже.

– Что – тоже? Тоже поэт? – хихикнула эрудированная отличница.

– Этих тоже слышал… – уклончиво пояснил «умный и опытный», – А Турпилия этого, если б не басня, и не близко…

– А басню откуда взял?

– О-о, это отдельная эпопея. Я её и переводил сам…

У ворот небогатого домика их возвращения ожидала хозяйка. А невидимо следовавший весь день за парочкой человек ещё четверть часа понаблюдал, поговорил с кем-то по мобильной связи и сел в подъехавшую машину. Автомобиль простоит на этой улочке до утра. Завтра его сменит другой, затем снова вернется первый… уникальная выпускница не останется без охраны до самого отъезда к своему необыкновенному будущему.

На сей раз Гулбайра не казалась суровой – поздоровалась уважительно, улыбнулась. Муха, после секундного колебания (вдруг здесь такое недопустимо?..), поцеловал руку будущей тёщи, а дочь повисла у неё на шее.

– Устала, мам? Что-то ты рано со второй смены сегодня. Как твой рогатый, не трудно ему, в такую жару?

– А ты как думаешь? Вот будет у тебя машина, покрутись на ней весь день, тогда поймёшь. И троллейбус – та же машина, только не коптит. Жарко ему, и трудно, не без этого. Но людей-то возить надо… А раньше сегодня – не из-за жары. Наши мужчины опять бастовать надумали, потому и раньше.

Генке с поклоном указали на диванчик у низенького стола.

– Садитесь, доктор. Выпьем чаю.

«Доктор» открыл было рот и едва успел поймать себя за язык. Отказываться от такого приглашения нельзя ни в коем случае – прямое оскорбление.

– Я жалею только об одном, – усадив Муху на почетное место, будущая тёща что-то быстро сказала дочери по-киргизски.

Невеста проворно принесла кипящий самовар, кувшинчик молока, блюдо с маленькими шарообразными пирожочками, две пиалы. Сама вышла – ей, оказывается, сидеть с ним за одним столом не положено.

– Я жалею об одном – что ты не можешь забрать её прямо сейчас. Забрать, увезти к себе, запереть на сто замко́в… Как я не хочу, чтоб она ехала туда!

– Мама! – воскликнули с кухни.

– Нурши́, иди в комнату! Подслушивать нехорошо, – она дождалась выполнения приказа, –. Не хочу, а возражать, не пустить – не имею права. Здесь ей учеба, да ещё такая, не светит. Школьные оценки ничего не значат. Денег у меня нет, просить не хочу – даже у Жаркынбая. Он даст, но – не возьму. Без мужа не отдать… Ешь хошан. Или не нравятся?

– Спасибо, очень вкусно, – «пора бы остановиться – проглотил уже штук пять. Или шесть…»

– Ты у мамы один?

– Нет, сестричка еще, – «ма-аленькая такая. Лет тридцати…»

– Материнского благословения на женитьбу спрашивать не будешь?

– Она разрешит, – «как только очнётся после обморока».

– Да, ты взрослый, сам вправе решать. А кем был твой отец?

«Ага. Справки обо мне уже навели – в первый раз об этом не упоминалось».

– Который?

– Как это – который? Разве у человека может быть несколько отцов?

Гена подавил тяжёлый вздох.

«Может, ещё как может… Как бы и не соврать, и лишней правды не сказать?.. Первого по счёту, героически, а с равной вероятностью, глупо погибшего военного, живьём не видел ни разу. То есть видеть-то видел, из пелёнок… а толку?.. и фотографий его, биологического предка, мать не сохранила принципиально. Додумалась же!.. О приёмном… или правильнее говорить «приня́вший»?.. хорошо, остановимся на «усыновивший». Как ни называй – о нём лучше промолчать. Этот деятель жениховой репутации призовых очков не принесёт: чего хорошего ждать от пасынка арестанта-уголовника?.. Эх, папы, папы… и почему я не возник, как Венера, из какой-нибудь пены?.. не морской – так хоть для бритья?»

– Понимаете…

– Называй меня просто Гулбайра. У нас отчество при обращении к старшим не обязательно.

– Видите ли, Гулбайра… Настоящего своего отца я не помню – он был военным, офицером, и погиб, когда мне не исполнилось и года.

– Бедный мальчик!

– Нет, я по нему не страдал – у детей…

– Я не о тебе, а о нём. Если тебе не было года, то получается, и он умер совсем молоденьким!

– Да-да, наверное… – «о старшей на семь лет сестричке, пожалуй, не будем… тогда погибнет уже не мальчик, жалости поубавится к нему, а следовательно, и ко мне…» – Да, а второй, отчим… как бы вам объяснить… мама с ним развелась. Он меня и маму…

– Кажется, понимаю. У нас это бывает редко – отцы, даже неродные, не бьют ни жён, ни детей. Бедный мальчик…

«Уф-ф!.. Вот и врать не пришлось. Она, умница, всё додумала сама. А пирожки у неё вкусные, не хуже тётушкиных!.. как называются?.. шерхан?.. надо запомнить… Ну как ей объяснишь – не бил Валерик ни маму, ни меня, только кинул конкретно. И человек-то он, в сущности неплохой, одна беда – невезучий до ужаса…»

– Значит, ты поэтому такой…

– Какой?

– Твои друзья рассказывали Жаркынбаю – ты самостоятельный, решительный, независимый. Крепкий.… Даже странно – сыновья без отцов часто, наоборот, берут от мамы женские качества – мягкими растут, слюнтяями. А ты – будто у какого-то сильного, настоящего мужчины учился жизни.

«А она в самом деле умница! Комплимент – отличный ключик к сердцу любой женщины, и особенно мужчины, если верить доценту Воронцовой… И где у них тут баб медицинской психологии учат?..»

– Думаю, сказалось влияние деда, – «какого именно – ей знать ни к чему», – Он как раз такой – сильный, независимый… был.

– Тоже военный?

– Нет, педагог. Но жил в деревне… райцентре, знал и умел много чего, а я несколько лет фактически прожил у него, учился в его школе. Вот, видимо, и перенял кое-что.

– И правильно. Значит, моя дочь не ошиблась. Она, когда ты свозил её в школу, так и сказала: «Мама, он очень хороший!» Скоро уезжаешь?

– Завтра в девять самолёт, в аэропорт поедем к семи.

– Провожать она не пойдёт.

– Я знаю.

– Не обижайся, – она понизила голос, – Знаешь, я хочу тебя попросить…

– Если смогу… – «блин, опять я лезу…» – Извините, пожалуйста…

– Сможешь. Она говорит, зимой приедет на недельку, на каникулы. Тогда будет уже совершеннолетней. Я не хочу пышной свадьбы, да и ни к чему это. А прошу – сделай так, чтобы она вернулась насовсем как можно раньше. Понимаешь?

Генка удивленно кивнул. «Неужели угадал?»

– Вижу, понимаешь. Забеременеет – вернётся, никуда не денется. У меня сердце не на месте… Нечего ей там делать так долго – целых семь лет учиться, а дальше – кто знает, сколько ещё?.. Обещаешь?

Он не ответил ни «да», ни «нет». Идея изначально бредовая, но…

«А почему ты, дорогая тёща, не спрашиваешь: мне, самостоятельному и независимому, столь ранее дитя – надо?!.. Мудр дядюшка, не зря его тут уважают… Слышишь чушь – не спеши возражать».

Пришло на ум и кое-что ещё, уже своё: жизнь зятя – сплошной компромисс. Отказать в столь деликатной материнской просьбе означало бы с ходу, еще до свадьбы, нажить если не врага, то и не союзника на всю оставшуюся семейную жизнь. Зятю положено снова кивнуть, а там, раз уж старшая высказалась, можно изложить и свои соображения.

– Мне кажется… точнее, я почти уверен – она и так там долго не продержится. Нет, я понимаю, она умница, и в школе отличница… но в ВУЗах, особенно тамошних, требования совсем другие – на порядок выше, даже круче. Эти, немцы и англичане… они к нашим, как бы мы ни старались, относятся свысока. А она гордая, я вижу. Быть на третьих ролях – не для неё. Поэтому, как только столкнётся с таким отношением, вам или мне скажет. Скрывать обиды она ведь не умеет?

– Да, ты прав. Гордячка, а от меня ничего не таит.

– И мы с вами мигом переведём нашу студентку сюда… я имею в виду не Ош, конечно – ко мне, в Самару. Перевод – не поступление, гораздо проще. Так что не переживайте, вернём мы её.

– Спасибо, сынок… – женщина подалась к нему через стол и поцеловала в щёку, – Будем надеяться. А насчёт трудностей всяких, отношений… Ты еще толком её не узнал, а я – знаю. Кто-то, может, и сдастся, сломается, захочет убежать, а она – справится. Но ты в учёбе понимаешь больше, авось выйдет и по-твоему. Видит Бог, я хочу ей только добра!

– Я тоже. А провожать меня ей и не нужно.

«И снова «Уф!», теперь с облегчением. Экзамен на зятя выдержал, а провожалки нам и в самом деле ни к чему. Всё сказано, решено, калым уплачен, серёжки подошли… интересно, сколько там по итогу «Жорик» отвалил?.. у неё не спросишь… придётся же отдавать… бог… тьфу ты, Аллах с ним, опосля разберёмся. А зимнее поручение тёщи выполню, уж это – кровь из носу! Но – по-своему…»

– Ты знаешь, я передумала, – царевна на прощание, не обнимая, не целуя, крепко прижалась к нему, – Не «нет», а «да».

– Да – что?

– Я тебя всё-таки люблю.

Пошмыгала спрятанным в его подмышке носом, подняла полные слёз глаза.

– Если б ты знал, как мне жалко маму! И ехать очень страшно, честное слово. Но ведь такой случай – он выпадает один раз в жизни, правда?

«Если бы! – хотелось ему возразить, – Если б так, этакий зигзаг удачи выпадал бы каждому, пусть через одного, и счастливчику оставалось лишь не проворонить момент, чтобы поймать удачу за хвост. Так нет же! Такое если и бывает, то меньше раза на миллион. И упускать – нельзя. Глупо не воспользоваться шансом проскочить из пешек в дамки. Вот только какого чёрта этот чудесный, этот поганый джек-пот выпал именно тебе?!»

2012

Озёрная компания в полном составе оккупировала террасу и пила чай с такими же, как на столе у Гулбайры, кругляшиками. Муху встретили без восторга. Славик сделал большие глаза:

– Ну, чувак, ты тогда вовремя свалил! Там у нас такое было!

– Не понял… когда свалил?.. где было? Снежный человек на огонёк заглянул?

– Говори толком, а то он не въедет, – вмешался Саня, – Ты же знаешь, мы два дня, ну и ночи, само собой, в мотеле жили – тут потусуемся, потешим старых, и опять туда. Дядя Жора разрешил, так и им спокойнее, а сегодня вот утром приехали, хотели рассказать, а ты уже урыл куда-то…

– Короче, слушай, – снова начал Слава, – Спим мы себе в палатке…

– Всей толпой?

– Ну да… В тесноте, как говорится, да не в обиде…

– А на воле без меня – засцали?

Ответом был дружный возмущённый рёв. Никто ничего не боялся, но осторожность, как выяснилось, лишней не бывает. Ранним утром он, Генка… за жратву спасибо, конечно… тихарём припёр провизию, а сам укатил и не пожелал остаться даже на совместный завтрак. А они такого страху натерпелись!

– На вас там напали, что ли? Бандиты? А я никого не видел… Надо было позвонить, дядь Жор мигом решил бы вопрос…

– Да какие, на хрен, бандиты! Хуже! Но тебе спасибо.

– За что? – «ё-моё, неужели засветился?»

– Помнишь, ты мне намедни намекнул, напоследок: они, типа, мстительные?

– И ты поверил? Это ж я для прикола!

– Ага, прикол вышел что надо. А я, как обычно, встал раньше всех, хотел было сразу вылезать, а потом вспомнил твои слова и выглянул, в щёлочку… За это и спасибо – как говорится, предупрежден – значит, вооружен.

– Ну-у?..

– А там, – продолжила рассказ Марина, – Чёрные вдовы сидят!

– Какие вдовы? Бабы пришли?

Четверо за столом как-то нерадостно рассмеялись. Нить повествования опять вернулась к Славику.

– Тёмный ты, Геша, мужик, хоть и доктор! Про каракурта слыхал?

– Так он же встречается в пустынях…

– Может, и в пустынях встречается, а к нам пожаловало штук сто!

– Нет, – умерил друга Саша, – Меньше. Сотни, по-моему, не было. Но за пятьдесят набежало, я отвечаю.

Их-то, толпу кровожадных каракуртов, и увидел в щёлку собравшийся по нужде боксёр. Поднимать тревогу и будить мирно спящих подружек счёл излишним, растолкал одного Саню. Тот тоже глянул, убедился в реальности грозного нашествия, они совместно обдумали план действий…

– Саня молодец, допёр, как с ними разобраться.

– Топтали фауну, садисты? – деловито уточнил Гена.

– Да ты что! У нас же подошвы тонкие – прокусят, и писец. Мы палатку сзади проре́зали, выбрались потихоньку. У него на ква́дрике баллончик был газовый, костер разжигать, типа огнемёта в миниатюре. Ну, мы и устроили им аутодафе́ – выжгли на фиг. Вот такие дела…

– Интересно… какого рожна эти пауки на тебя, Славка, лезут?

– Почему это – на меня? – Слава встал из-за стола, внимательно осмотрел свои штаны, футболку, повернулся спиной к Марине. Та проверила заднюю полусферу, кивнула: «чисто».

– А на кого? То к спальнику пришли, то к палатке… Спал бы на улице – по-другому могло выйти… Принять удар на себя – это круто!

– Гад ты, Гена, – заступилась за милого друга Маринка, – А если бы укусили?.. А почему лезут… возможно, от него запах какой-то особенный. Мы не слышим, а они реагируют… Всё, Славка, на природе ты больше никогда в жизни ночевать не будешь. Я прослежу.

Инна столь категорично не высказывалась, молча поглаживала своего героя-огнемётчика по мужественному плечу.

«Ай, как славно… похоже, не я один отсюда женатым уеду. А Сашкина огненная идея – просто класс! Стали бы топтать, давить – могли и допереть, в чём дело. Красочка на подошвах – чем не улика?»

А дело было вот в чём. В ночь перед сватовством Муха не выспался отнюдь не из-за любовного томления. Вооружившись самодельным сачком из капронового следка и куска проволоки, он битый час лазил с фонариком по саду и собирал паучков. Попадались разные, преобладали крестовики – от малышей с таблетку аспирина до трёхсантиметро́вых гигантов.

Пойманных аккуратно покрасил обувным кремом в радикально чёрный цвет, всем без исключения подре́зал конечности. Справедливости ради надо отметить: ни сотни, ни полусотни не набралось – ровно тридцать четыре особи. В качестве временного жилища потомкам Ара́хны послужила обычная литровая стеклянная банка. И – в холодильник. Спал урывками – важно было не допустить замерзания узников, ведь с трупами шоу не сработает. На время пути обложил банку льдом. Было трудно, но чего не сделаешь для развлечения друзей! Им там, поди, скучно, без анимации… Хлебом туристов снабжают регулярно, а зрелища?..

Загримированные ночные охотники, как и планировал дрессировщик, не расползлись – тихо-мирно сидели, где освободил, по-паучьи чихали и кашляли от простуды, вяло пошевеливая культяпками лап в ожидании зрителей. Успех премьерного спектакля превзошёл все ожидания – сложилась будущая семья и, даст бог, не одна!

2012

Влюблённому, обручённому и разлучённому по логике вещей в прежние, доэлектронные времена следовало страдать, печально вздыхать и непрерывно строчить письма. Во времена нынешние – посылать эсэмэски, звуковые письма, звонить и ждать звонков от предмета страсти, скорбно вздыхая и так далее.

У студента-медика Геннадия Муханова на подобные глупости не было ни времени, ни сил. По приезде в Тулу он проводил друзей, собиравшихся отметить возвращение с горних высей в девчачьей комнате. Горячего желания срочно увидеться с Жанной Муха не испытывал, в то же время водить за нос девушку тоже не хотел. Она сама недвусмысленно заявила: «Хочу быть с тобой!», и он, как джентльмен, да и просто воспитанный человек, должен сообщить – место занято.

Комната оказалась пустой. Инка набрала номер и прояснила обстановку: соседку в ближайшую неделю не ждём – она днюет и ночует в больнице, а оттуда ездит в сельский отчий дом, где на её попечении младшая сестрёнка. Мамино-папино состояние внушает оптимизм, они из реанимации переместились в эксклюзивную семейную палату, пока лежат, но к середине осени смогут ходить на своих двоих. В крайнем случае – на костылях.

– Слушай, пленник пами́рский, – дав отбой, Инна неприя́зненно глянула на Муханова, – Может, не будешь спешить?

– Куда спешить? – не понял Генка, – И почему – памирский? Мы, вообще-то, на Тянь-Шане были.

– Не врубаешься? Объясняю: она о твоих аульных ходках-похождениях ни хрена не знает. И если узнает, то – не от меня.

– И не от меня, – поддержала Марина, – Мужики, вы как? Не проболтаетесь?

– Могила! – первым поклялся Саня.

– Мамой клянусь! – завершил сговор Славка, – А давайте по пивку пройдёмся? Сушит чего-то, а заодно отметим конец похода и скрепи́м, как говорится, наш святой союз?

– Погоди ты со своим пивом! – Инка снова тяжело посмотрела на «ходока», – И ты молчи! Ей с предками неизвестно сколько валандаться, говно из-под них выгребать, малу́ю пасти, а тут ещё ты с этой горной козой…

– Почему козой?

– Ну, с коровой…

– Знаете, – насупился Генка, – Я, по-моему, не давал повода, чтоб вот так на меня наезжать! А она вообще ни при чём. Хорошая девчонка, сирота, между прочим. А ты сразу – коза, корова…

– Ладно, замнём для ясности! – примирила спорщиков Марина, – Славик прав – сбрызнем и успокоимся. Девчонка, конечно, неплохая, раз у тебя от неё крыша набекрень съехала. Но и Инка права – Жанку обижать не нужно. Вот она – уж точно ни при чём, так что ей – ни слова. Наладится со стариками, она отойдёт, тогда и скажешь. Если не опомнишься к тому времени. Но лучше бы тебе опомниться

На том и порешили. К пивку добавилось заботливо уложенное тётушкой в Санин баул винцо, потом пивко повторили… Генкин мобильник сдох, шнур от зарядки подломился, и телефон без толку пролежал всю гулянку. Он уже у двери взглянул на тёмный экранчик и махнул рукой: не напрягать же возбуждённую обсуждением походных приключений компашку ради минутного «Мама, я скоро буду…» Два товарища как-то автоматически остались ночевать якобы «на свободной Жанниной койке», а Муха отправился домой.

Славка вышел с ним в коридор, придержал за рукав.

– Мух, ты пойми, девки не с дури лютуют. И не за Жанку, а, как бы тебе втолковать… из-за неё, понятно, тоже… короче, лопухом не будь!.. Она, ошская твоя, она кто?.. Ну, была б хоть вон Жоранбека Санькиного дочка, так нет же! Она ему вообще седьмая вода, как говорится… Он крутой, такими делами ворочает – Кремль отдыхает! А у неё мамка троликом рулит… Тебе это надо?

– И что?

– А то. Учишь тебя, учишь… Жанетта наша девочка скромная, в общаге, как лохушка, тусуется. А папашка её – полрайона подмял, и маман не последняя в банковских делах. Понял? Других из такой мясорубки давно б зарыли на́хер, а их тянут. И вытянут, будь спок!.. В общем, давай, думай, да не задумывайся. Валентине Антоновне поклон.

Генка вежливо кивнул. «Мало я вас, ребятки, пугал, гонору так и не убавилось. И бедных паучков зря извёл: надо было лучше змеиное шоу организовать. Ведь как просто – изловил пару-тройку у́жиков, пятнышки жёлтые тем же гуталином замазал, спинки под гюрзу́ расписал, и готова страшилка! А с полозом и того проще – он и так узорчатый, ничего рисовать не надо. Накормить ползучих до отвала, и будут они как миленькие лежать под палаточной дверью, хвостиками покручивать. Это было бы что-то! Эх, продешевил с анимацией…»

– Учту.

Пожал потную дружескую руку и понёс маме весть о главном в своей молодой жизни событии – огорошить родную и тут же бежать либо в магазин за шампанским, либо в аптеку, за валерьянкой. Она ни о чём не подозревает, ждет сына из горной прогулки живым, здоровым и холостым, а он ей – «Здрассте!.. Ваш сын, мамаш, более не ваш, он отныне ваш, мамаш, лишь наполовину…»

Домофон на подъездной двери мигал зелёным огоньком, приглашая всех кому не лень. С дверью в квартиру вышло наоборот – на звонок никто не открыл, ключ по закону подлости затерялся где-то среди несвежих шмоток, и Генка минут десять копался в набитой сумке, чертыхаясь и подпрыгивая от нетерпения. Повёлся на призыв «пройтись по пивку», а теперь хоть ароматизируй подъезд!

Родное гнездо встретило пустотой и непривычной затхлостью. Чертовщина какая-то…

– Мама!.. Мам, ты дома?

Тишина. Никого. Не бывает худа без добра – зато туалет заведомо свободен! И всё-таки, куда она подевалась?.. После общения с унитазом не лишним будет вымыть руки. В ванной Муха, глянув сперва в зеркало на свою красную от ошского солнца и тульского пива рожу с беле́синами на месте едва заживших ссадин, опустил глаза и обомлел. На белом эмалевом фоне раковины умывальника отчетливо виднелись следы небрежно замытых пятен крови.

Домашний телефон сестры ответил не вдруг. Первый вызов абонента «Васька» был отклонён, вторая попытка тоже вышла безответной. Очевидно, сестричка всерьёз занята. Чем может заниматься в одиннадцать с половиной вечера молодая, незамужняя и «во всех смыслах свободная дама», как она сама себя называет? Чем-чем… Этим, самым…

Её «сценический псевдоним» Генка узнал случайно: однажды, еще в одиннадцатом классе, на последних весенних каникулах решил: а давай-ка сюрпризом наведаю! Адрес узнал от матери и прямо с вокзала, специально не позвонив, заехал. Нашёл не сразу, в оснащённый домофоном подъезд удачно зашёл на хвосте у какой-то нагруженной двумя здоровенными клетчатыми сумками бабы. Помог тётке подволочь поклажу к лифту, убедился: ему в кабинке места не осталось, и ножками поднялся на четвёртый этаж. Василиса его визиту как будто не обрадовалась.

– Генчик?!.. Вот блин!.. Какими судьбами?

Он пожал плечами, типа: вы нас не ждали, а мы припёрлись! Отдал переданный матерью свежайший безразмерный тульский пряник, хотел разуться, но она махнула рукой – проходи так, погода сухая.

– Прости, братишка, у меня сегодня напряг. Тебе придётся погулять. Посиди минутку, что-нибудь придумаем, – и закрылась в ванной.

Гена обошёл квартиру, поражаясь непривычному дизайну. Планировка примитивная, примерно как в их тульской двушке: одна комната попросторнее, другая размерами скорее напоминает чулан, разве что с окошком… А вот отделка и мебель – ничего общего. В маленькой, проектом отведенной под спальню, зеркальные встроенные шкафы во все стены, небольшой диванчик. На столике серебристый поднос, на нём пузатая бутылка с яркой этикеткой, два бокала, горка конфет.

Собственно спальня – наоборот, в большей комнате, у них именуемой «залом». Шикарное лежбище, плазменный экран в полстены, музыкальный центр, вместительные кресла под стать ложу. Низкий стол с набросанными яркими журналами, пол застлан толстенным белым ковром… И не жалко ей по нему – в ботинках?

В кухне всё сияет нержавейкой, стильно и явно очень дорого. Генка подивился на невиданную барную стойку с узкими табуретами, высокий, под два метра, холодильник. Внутрь заглядывать постеснялся, вернулся в зал-спальню, присел на краешек обширной, застеленной чёрным атласом кровати. Здесь его внимание привлекло кое-что странное. В приоткрытой шуфлядке прикроватной тумбочки виднелись сдвоенные кожаные кольца. Наручники?.. Или вериги какие-то…

В раздумьях он чисто машинально снял трубку зашелестевшего телефона.

– Черри? – протянул мужской голос с отчётливым южным акцентом.

– Вы ошиблись номером, – ответил незваный гость, положил трубку и спустя буквально секунду получил жизненный урок.

– Кто тебя просил хватать телефон?!

– Ничего я не хватал. Ошибка, наверно. Там какой-то чучмек…

– Запомни, Генуся, раз и навсегда: ко мне без предупреждения не ходить, это – раз!

– Вась, ты что?!..

– Хрен на рождество! – вызверилась сестра, – Яйца на пасху!

Красивое лицо любимой, обожаемой сестрички исказила гримаса – во сне приснится, не проснёшься.

– У меня в доме, – она очертила рукой размашистый круг, охватывающий абсолютно всё, – Ничего не трогать! Это – два!

Вырвала из любопытных рук «вериги», швырнула обратно в тумбочку.

– И три. Говори, зачем пришёл, и вали. Мне некогда.

– А я думал…

– Индюк думал, да в суп попал!

Телефон снова еле слышно зачирикал. Хозяйка сделала страшные глаза, прижала палец к губам: «Молчи!» Взяла трубку, отошла к балкону.

– Хэлло… Да, я, – теперь её голос неузнаваемо изменился. Злости, жёсткости как не бывало. Сплошная карамель, – Когда?.. Нет, никого… Ты же знаешь, здесь только я… Да, конечно. Всегда. Жду.

Повернулась и указала брату на дверь.

– Катись. И не вздумай тут вынюхивать.

– А…

Василиса проводила до двери, достала из стенного шкафа сумочку, порылась в ней, вложила в его ладонь несколько купюр.

– Пошляйся по белокаменной, в кафешке посиди. Ни в чём себе не отказывай.

Генка поглядел на деньги в руке. Ни фига́ себе!

– Я тебе сама позвоню, пересечёмся… Ой, у тебя ж мобилы нет?.. Скоро купим. Подходи сюда, во двор, через три часа, не раньше. Давай-давай, мне еще рожу в порядок надо привести.

Первым порывом было плюнуть, бросить «зелёные» под дверь и рвануть на вокзал, чтобы первой же электричкой вернуться в Тулу. Минутой позже пришло другое.

В кафе не пошел, шляться по пыльным улицам столичной окраины глупо. Не в мавзолей же идти! Генка пересёк двор, прошелся вдоль фасада дома напротив. На дверях трёх подъездов – электронные домофоны, на одном – архаичный кодовый замок. Прижал самые вытертые кнопки, в замке щёлкнуло, и сезам открылся. Из окна лестничной площадки се́стрин подъезд виден наискосок. Сойдёт. Его совесть была чиста – ему запретили нюхать, а не смотреть.

Долго ждать не понадобилось. Не прошло и четверти часа, как во двор въехал солидный чёрный «бумер». Водитель по-хозяйски уверенно отомкнул и опустил блокиратор, закрывающий самое лучшее парковочное место прямо у подъезда. Поставил машину. Но хозяином, оказывается, был вовсе не он – из правой задней дверцы неспешно выбрался объёмистый седовласый мужчина. Вразвалку прошел к двери, что-то коротко сказал в домофон, дверь открылась, толстяк вошел.

Смотреть дальше необходимости не было, но Муха смотрел. Смотрел два с половиной часа, пока толстый не уехал. Тогда он снова перешёл двор и оседлал поднятый при отъезде шофёром «бэхи» барьер.

Василиса вышла, как и обещала, через три часа и пять минут. Без следов макияжа на лице, волосы казались влажными, будто она только что из душа.

– Давно ждёшь?

– И много ключей от этого замочка? – вместо ответа показал Муха на железяку у себя между ног.

Сестра криво ухмыльнулась, хмыкнула, покачала головой.

– Узнаю братца. Оттуда подглядывал? – последовал кивок в сторону Мухиной засады, – День на день не приходится, знаешь ли. Поехали.

Она вынула из сумочки брелок, нажала кнопку и указала не спешившему вставать брату на мигающую аварийными огоньками «Ладу».

– Садись, не дури. Не маленький уже.

– А очередь шум не поднимет? Или у тебя пересменка?

Вопросы повисли в воздухе.

– Сейчас заскочим в «Связной», подберёшь себе трубу. На первый раз я бы рекомендовала…

– Не надо. Подвези к метро, я на вокзал. И бабки мне твои блядские не нужны, – Генка сунул зелёные банкноты в «бардачок», повернулся к сестре, –Так, значит, тот звонок – никакая не ошибка? И тот дед-мамед…

– Он не Мамед, я его зову Иса. Во всяком случае, так представился. И не дед он, нормальный мужчина.

– Нормальный… нормальные мужчины с жёнами живут. А почему «черри»? Вишенкой тебя окрестили?.. Аппетитненько, что и говорить!

– Нет, Генуся, ничего фруктового.

Василиса вырулила из двора, проехала с километр, прижала машину к обочине, выключила зажигание.

– На вокзал отвезу, пара часов у меня есть. Но ты, видимо, хочешь кой-чего прояснить? Насколько я помню, электричек полно, торопиться тебе некуда. Хотя, ежли что, до маршрутки подброшу.

Сестра закурила, предложила Генке. Он отрицательно мотнул головой. Курить, конечно, уже пробовал, просто от неё брать не хотел. Да и сигареты какие-то странные – длинные, тонкие, как шариковые стержни, чёрные, дым шоколадный на вкус… Сладкая гадость.

– Ну-с, давай по порядку. «Черри» тебя зацепила… Твоя фамилия как?.. Не бойся, с памятью у меня порядок. Мухановы мы по Валерику нашему распрекрасному… А я вернула себе первую, Черёмухина. Вот отсюда и «вишенка». Псевдоним у меня не блядский, как и деньги… да и вообще – со смыслом понятий тебе надо бы разобраться, поясню чуть позже. Училась я хорошо и после школы хотела идти в экономику, как мамка. Это Муханов, козёл, меня сбил. Или совратил, так даже точнее.

– Так это он?!.. Ах, скотина… – во всём, стало быть, вина подлеца-отчима? Извращенец-педофил жил с ними, маскировался столько лет? Жаль, не достать его сейчас…– Ну, гад… Неужели он тебя и… это самое… Я хочу сказать… у тебя с ним – тоже?!

– Ой, не могу!.. – она расхохоталась, подавилась дымом, выбросила сигарету в окно и оставила стекло опущенным, – Пускай проветрится, раз ты не куришь. Мститель ты мой… Зорро средней полосы. С ним… да если б он на меня хоть глянул разок, не то что коснулся – задавила бы на́хер. Он же хиляк, не в отца пошёл. А как сбил, совратил… – наверное, не по злобе́, а наоборот, напел дуре-малолетке: «Тебе, Василиска, не мозги сушить надо и не мозолём крохи добывать. С твоей фигуркой да личиком – прямая дорога в шоу-бизнес. Конкурсы моделей на каждом шагу, у меня всё схвачено, свои люди, то да сё…» Я и повелась, дурилка. Ну да, свёл с продюсерами, помогли на первых порах. На конкурсах ниже третьего места не брала, фотки – ты навряд ли помнишь – даже в ящике мелькали. Тогда и «черри» появилась. Один фотограф спросил, типа под какой фамилией тебя подавать, я и вспомнила прирождённую. Сначала «черёмухой» звали, потом сократилось… Позже, как он сел, перемена пригодилась – с его фамилией да отчеством мне так ни за что не подняться… Я же теперь не Валерьевна, а Евгеньевна. А первое место – там по совсем другим критериям дают. Дай, кому надо, и тебе дадут. Вот с этого, Гену́сь, и началось.

– Так можно ж было остановиться, когда поднялась, – Генке стало до слёз жалко растлённую какими-то уродами, заблудшую Ваську, – Опускаться зачем?.. Разве обязательно сразу – на панель?!

– Ну, на панели как таковой я ни дня не провела, бог миловал. Такие как я, братец – своего рода элита…

– Цвет нации, да? Как первые женщины-трактористки? На центральной площади нашего губернского центра повесят твой портрет в стиле «ню» кисти… чьей-нибудь кисти, найдётся богомаз. Твой личный фотограф расстарается, в конце концов. И подпись: ими гордится страна!.. В школе старшеклассницам будут зачитывать твою биографию, приводить в пример для подражания… И нам с мамой не стыдиться сестры и дочки надо, а хвастаться?

Элитная дама посмеялась, снова закурила.

– Потерпишь мой дымок? Они низконикотиновые, не вредные. Фантазия у тебя что надо!.. По сочинениям, небось, одни пятёрки? Хвастаться тут нечем, согласна. Кстати, о маме… Ты вот распинаешься, а я, может, в нашей семейке не первая по такой дорожке иду?.. О ней, мамочке нашей, всё-всё знаешь? Ты пока непорочен, в силу младости, но это поправимо. А она?.. Уверен в её праве кинуть в меня камушком?

Муха ошеломлённо затих. Мама… О маме он знал совсем немного, но и в числе немногого попадались довольно-таки щекотливые нюансы. А в ехидном вопросе с ядовитой подоплёкой звучало ясно слышимое утверждение: до причисления к лику святых родительнице далековато.

– Молчишь… тогда послушай. И посмотри вот сюда, в зеркальце. На меня и на себя. Сходство видишь?..

Чего-чего, а сходства во внешности старшей сестры и младшего брата не было ни на грош. Она – белокожая кареглазая брюнетка, у него глаза серые, сам рыжеватый, конопатый.

– Мамашка у нас беляночка, папка твой рыжий, как и ты. А я – сам видишь.

– Рыжий? А ты откуда знаешь? А-а, кажется, понял… И почему – мой папка, а не наш? Мы с тобой что, не в одной семье родились?

– Откуда знаю, ты уже догнал – в семь лет память как у взрослого. Он у меня как живой перед глазами. И тебе могу показать.

– Где показать? На кладбище?.. Так это надо в Германию ехать!

– Да какое кладбище! Я у наших, ну, маминых, пращуров его фотку подтибрила, когда мучилась на передержке там, в Осташкове. Эти бумажные души мне обрадовались, как дети – думали, я в их глухомани заодно с ними буду от счастья до потолка прыгать. Разогналась, ага… Я, хоть и малышня была, их моментом раскусила – им, совкам, от жизни ничего не надо, – она дурашливо напела строчку из «Песни о тревожной молодости»: – «Жила бы страна родная, и нету других забот…» И матушку такой хотели воспитать, да не на ту напали. Она, как школу окончила, тут же ноги в руки, и в Питер, экономику постигать. Вот там меня и нагуляла.

– Постой. Как – нагуляла?.. Мама говорила, она за него, молодого лейтенанта, сразу после своего техникума вышла. Там же, в Ленинграде. Оба зелёные были, он после кадетки погоны нацепил, и сразу на ней женился, так?

– Ага, так. Почти. Встретил он её действительно там, воспылал, женился и увёз под Смоленск в свой гарнизон, где ровно через три месяца после свадьбы родилась я. Врубаешься?

– Значит, ты…

– Вот именно. Сестра я тебе точненько наполовину – по ней, родной. А в кого я такая, – она подёргала себя за смоляно-чёрные кудри, приподняла кончик тонкого, с горбинкой, носа, – Знает одна она да ещё Бог, которого нет. Да и она знает, если помнит. Я, чтоб ты не сомневался, у неё спрашивала. Отшутилась, кокетка хре́нова! Ночью, говорит, темно, вот ты и вышла под ночную масть…

– Ты хочешь сказать, наша мама… Она тоже, как ты сейчас, была… проституткой?.. Моя мама – шлюха?!

Василиса поморщилась, прикурила новую сигарету от окурка догоревшей, глянула на часы.

– Нет, милый братик. Не люблю этих словечек… Но, раз тебе так хочется, будем называть так. Перехожу к понятиям. Итак: проститутка – это я. А она – пошлая блядь. Потаскуха. Гулящая. Она всю жизнь светит передком налево-направо чисто из удовольствия или ещё спортивного интереса. А я – зарабатываю себе на жизнь. На неплохую, заметь, жизнь. Чувствуешь разницу?

Мухе вдруг стало зябко, он обхватил себя за плечи, пытаясь унять дрожь. Не помогло. Сестра курила, с кончика сигареты струился шоколадный дымок, а ему почудилось: в салоне присутствует другой запах. Это было заведомо невозможно – ведь, садясь в машину, он ощутил лёгкий, чуть терпкий аромат духов. Да и дым… но сейчас от сидящей рядом женщины пахну́ло мужским по́том, разогретыми гениталиями, сальными волосами жирного старика и – чем-то противным, скользким, липким… Спермой от неё пахло, вот чем.

– Ишь, как тебя проняло! Вообще-то начинала я в точности как она когда-то, из интереса и для кайфа. Ты, должно быть, думал, будто на тех мисс-конкурсах твоя невинная сестрёнка пряталась от похотливых дядек, как овечка какая-нибудь: «Ой, мужчина, отойдите, не смейте, я не такая…» Не-ет, Генчик, я свой школьный аттестат зрелости получала уже с головы до ног зрелой и всесторонне аттестованной. А тогда просто не знала, кому и как по делу дать. Никто меня не принуждал, нож у горла не держал, наркотой не опаивал. Сама, всё сама… На вокзал, говоришь? Поехали на вокзал.

Вела машину она уверенно, умело, аккуратно перестраивалась из ряда в ряд.

– Эй, а чего это ты такой весь из себя правильный-принципиальный? – старшая сестра по матери внимательно присмотрелась к младшему брату в зеркало заднего вида, – Неужели до сих пор мальчик-целочка?!.. Ой, он ещё и краснеет… Угадала?.. Конечно, угадала… Слушай, а давай я тебе помогу с этим делом, а?..

Дама, не снижая скорости движения, протянула руку и погладила Генку по голове. Он вытаращил глаза, отшатнулся, больно стукнувшись затылком о стойку.

– А-ха-ха-ха-ха!.. Да не дёргайся ты! Не лично, ясное дело!.. Есть у меня девочка знакомая, как раз для тебя. Скажу ей, обиходит в лучшем виде. А станешь мужиком – на о-очень многие вещи по-другому посмотришь, поверь моему слову… Ты не бойся, она славная, чистая, в смысле СПИДа и прочего. Рыженькая, кстати, везде… Вот мы и приехали. Деньги забери. Себе не хочешь – маме отдай. За пряник. Так сказа́ть девочке?

– Спасибо, обойдусь как-нибудь. Привет Исе́. И рыжей твоей.

Он, с горящими огнём щеками и ушами, рванулся из машины, забыв отстегнуть ремень. Василиса со смехом отцепила торопыгу, напоследок ласково щёлкнула по носу. И в момент касания брат снова ощутил исходящий от её кожи запах – тонкий парфюм, ничего больше. Да, с воображением у нас всё в порядке. С сочинениями тоже.

За пряник… да тут тонны таких печатно-глазированных маловато будет! Интересно, а мама знает, чем на самом деле зарабатывает на неплохую жизнь её дочь, успешная и высокооплачиваемая сотрудница ателье модной одежды?

Помогать они мне будут… При мысли о само́й возможности такой помощи щедрое на пакости воображение тут же в подробностях нарисовало «везде рыженькую» девушку. На одежду воображения не хватило. Особенно тщательно выписанным оказалось как раз это «везде». Фигура «помощницы» – точь-в-точь как у сестры, а лицом она почему-то очень смахивала на противную характером, но привлекательную наружно одноклассницу, задаваку Симку Мильнер. Только та – не рыжая, а каштановая, во всяком случае на голове.

А ты сама сестричка, оказываешь такую помощь застенчивым скромникам вроде меня? Обихаживаешь, наставляешь? Посвящаешь в мужчины, даёшь путёвку в половую жизнь?.. Многим несмелым помогла обрести уверенность в себе? Или в тебе… Сколько их, поначалу робких, прошло через твою чёрную постель?.. Ведь это тоже часть доходной работы, способ снискания хлеба насущного. А у той, твоей рыженькой, братик есть?.. Старший или младшенький, как у тебя? Ему ты лично помогала?.. И перед тем он краснел, а она рассказывала о тебе, нахваливала: и славная ты, и чистая… чёрненькая везде.

До поезда оставалось полчаса, он успел сбегать в обменник и магазин, купил бутылку водки, пачку сигарет, кусок колбасы. Продавщица в винно-водочном отделе окинула встрёпанного румяного парнишку скептическим взглядом, собираясь отшить явно несовершеннолетнего. Муха предвосхитил вопрос о паспорте и, пользуясь безлюдьем, выложил на прилавок тройную цену. Ассигнации исчезли, паспорт не понадобился; выгодная для одной из сторон сделка состоялась.

Вагон экспресса на три четверти пустовал, можно прилечь покемарить, можно ходить по проходу хоть на руках. В удобном мягком кресле тут же потянуло в сон. Генка воровато огляделся, достал из рюкзачка припас. Отвинтил крышку, хотел отпить из горлышка – не смог. Откусил колбасы, прожевал, проглотил, попытался снова. Нет. Не идёт. Да ну её…Завинтил непочатую поллитровку, катнул по полу под кресло. Она, побулькав, выкатилась обратно. Намёк понял.

И третья попытка не удалась – попав в рот, жгучая жидкость вызвала спазм глотки, от рвотного позыва глаза за́стило слезами. А может, и не от этого, а по совсем другой причине?.. Он встал, сходил в туалет и оставил сорокаградусную там. Не идёт ему – пойдёт кому-то другому, умеющему не краснеть и не плакать по пустякам. Вернулся на своё место и, едва сев, провалился в сон.

Это был не сон – тяжёлое, мутное наваждение. Они с сестрой никуда не уезжали.

Она, увидев «полуродного» брата сидящим на парковочном блокираторе, загадочно улыбается, берёт за руку, ведёт в подъезд, впускает в квартиру. Там, ни слова не говоря, раздевает его догола, раздевается сама, и снова за руку, как когда-то водила еле-еле научившегося ходить малыша Генусю, подводит к чёрной кровати.

Ложится, притягивает к себе. Её нагота слепи́т. Безупречны линии шеи, плеч, бёдер… вздымаются на вдохе словно вылепленные античным скульптором алебастровые полушария с крупными вишнями сосков. Так вот откуда твоё новое имя!.. «Я – черри!» – будто шепчет одна налита́я пороком ягода, ей страстно вто́рит другая. Взгляд магнитом тянет к миниатюрной впадине пупка и ниже – к мелко завито́му тёмному треугольнику лона.

Прелюдия и начало обряда посвящения в мужчины куда-то потерялись из памяти. Зато отчётливо сохранились упругая прохлада грудей в ладонях, его дилетантские торопливые толчки, её ритмичные встречные качания. «Ещё… ещё… ещё!..» Чей это шёпот, переходящий в крик? Кто кричит – она или он?..

За миг до разрядки женщина, безошибочно чувствуя приближение финала, выгибается под ним всем телом. Сжимает его плечи тонкими пальцами, оставляя вдавленные следы ногтей, издаёт протяжный горлово́й стон. Дальше – тишина. Блаженство… Стыд.

Запах пота, разогретых гениталий и спермы.

Он хочет спросить: «Скажи пожалуйста, а ты так убедительно со всеми своими Иса́ми кайфуешь?.. Или это шоу – только для меня? Нечто эксклюзивно-родственное?» Хочет, но не спрашивает – просыпается.

О боже!!!.. Какой ужас!.. Скорее, бегом в сортир – избавиться от испорченных трусов… И оставленный там сосуд пригодится – огненная вода поможет пережить кошмар.

А водочка-то уже тю-тю!

Глава четвёртая

2012

Телефон сестры ответил не вдруг. Гена снова и снова набирал номер, понимая тщетность своих усилий. И когда уже отчаялся, длинные гудки сменились её голосом. Прозвучало: «Извините, я сейчас не могу ответить на ваш звонок. Перезвоните позже или оставьте сообщение после звукового сигнала». Трёхсекундная пауза, писк. Можно говорить.

– Васька, это я. Сообщи, знаешь ли чего про маму. Она, случайно, не у тебя?

На её автоответчике, вероятно, сотни сообщений, предложений и запросов – постоянные клиенты, транзито́рные пользователи, разовые посетители… Пока она прослушает, пока ответит – жизнь пройдёт. Дошло: сама мысль позвонить сестре возникла от усталости и голода, не иначе. Почему он решил, будто она должна что-то знать? Василиса – вещь в себе, до матери ей давным-давно нет никакого дела. С чего бы вдруг в женщине, выбравшей себе жизнь среди дорогих покупных вещей и дешёвых продажных чувств, пробудилась забота о маме? Есть другой путь, проще и надёжнее.

Общегородская справка больниц – учреждение востребованное в любое время суток, и дозвониться туда непросто. В конце концов удалось выяснить: пациентка Муханова госпитализирована неделю назад в областной противотуберкулёзный диспансер. О состоянии справляйтесь по телефону…

Справочные стационаров ночью не работают, а приёмные отделения справок о состоянии больных не дают. Делать нечего, ждём утра. И лучше не звонить – ехать прямо туда. А сейчас – спать, и поскорее.

Ага, спать… В пустом пузе бормочет, кишка за кишкой гоняется. Голодным особо не уснёшь. Надо перекусить, чем бог пошлёт, и на боковую. На ночь есть, конечно, вредно, и ужин следует отдавать врагу, особенно если завтрак и обед состоялись по распорядку. А если нет?

К тому же пиво, при всей его калорийности, возбуждает зверский аппетит. В общаге жрать было нечего, и дома, как с прискорбием констатировал поздний возвращенец, тоже. Холодильник, универсальный спаситель и кормилец, ожиданий и надежд не оправдал. Белый ящик стоял приоткрытым и безнадёжно пустым. Сетевой шнур заброшен внутрь, чтобы дверца не захлопнулась, выключенный агрегат не провонял и не заплесневел. Всё понятно. Отдать врагу нечего.

Кухонные шкафчики также порадовали мало. Мука есть, макароны и кру́пы есть, соль и сахар в наличии. Больше ни черта. Овсянку сварить, что ли? А мама? Чем она-то питалась?!

Муха ощутил запоздалые угрызения совести – какого хрена не позвонил раньше? Не в еде дело – просто узнать, как и чем она живёт. Посреди океана, в тундре и пустынях, даже на орбите люди находят способы связаться с родными, проявить – не заботу, так хоть внимание. А он, свинтус…

Вот тут его словно кто огрел дубиной по нетрезвой башке. Идиотина! Мама в больнице, с туберкулёзом, а ты о чем, козлёнок, думаешь?! Ку-ушать захотел, лягу́ш-путешественник? А кровь на раковине – откуда? И на полотенцах в бельевой корзине? Это уже не простой туберкулёз, а нечто похуже, пусть и той же этиологии. В наше время кровохарканье – ископаемая редкость, только в донельзя запущенных случаях, и наблюдается чаще всего у так называемых асоциальных элементов. Проще говоря – у откинувшихся зэков, получивших особо ценную палочку в бесплатное приложение к изрядным срокам.

Там, в тюремных и лагерных лазаретах, их, безусловно, лечат… лечить – одно, а вылечить – совсем другое. Для этого нужны дорогие препараты, хорошее питание, тёплый сухой климат и много чего ещё. Важно и отсутствие провоцирующих факторов – например, злоупотребления спиртным, наркотой в любой форме, а также курения. Курения, не в последнюю очередь курения. А мама курит давно, ежедневно, упорно и без всякой меры.

Кровохарканье – верный признак фиброзно-кавернозного процесса. Ёлки-палки, как же ты, родная, докатилась до жизни такой? Следы крови – налицо, пациентка Муханова в тубдиспансере, о её состоянии никто ничего не знает. Вот такие, брат, дела. А нам позвонить, не то что навестить единственного на всём белом свете родного человека недосуг. Год не видел – ерунда, махнём сперва в горы, а там видно будет. У нас, видите ли, друзья, подружки, любовь, шуточки с паучками…

Бог с ним, с ужином. Как шутят гастроэнтерологи, пропагандируя умеренность в еде: «Даже самый плохой голод лучше самого хорошего поноса». Надо спать, утро вечера мудренее.

«Интересно, а с какой стати мама выключила холодильник? Пустоту домашнего хранителя деликатесов объяснить можно – предположим, решила посидеть на диете, благо лето на дворе… вегетарианство нынче в моде. Огурчики-помидорчики, молодая картошечка с укропчиком, прочая морковка… блин, до чего же жрать хочется!.. Так он ведь не просто выключен – отмыт дочиста, стоит как новенький… Странно…»

Перед мысленным взором засыпающего поползли картинки прошлого – давнего и не очень. Валентина Муханова кашляла давно.

– А ну, поворотись-ка, сын! – мать обняла Генку, приехавшего на краткосрочную летнюю побывку, отпустила, упёрла руки в бока и продолжила басом, – Экий ты дубина вымахал!

– Не в строчку, однако! – возразил стоящий на пороге студент, – У Гоголя, по-моему, звучало что-то типа «Смешные вы, сынки, в ваших поповских рясах…» Казакам, мол, шаровары полагаются. Или не так? А потом он ещё драться к ним полез…

– Кто полез?

– Атаман этот, Тарас Бульба. Или я чего-то путаю? Старший, помнится, в ухо ему дал. Он, Остап, пошёл в папашу, шашкой любил помахать, а младший Андрюха – тот больше по бабам, полячку снял симпатичную… батя запрещал, он не послушался, а старый дурень родного сына за такую мелочь вообще замочил. Нравы, я тебе скажу, у хохлов при царе были те ещё!

– Ох-хо-хо! Бедный Гоголь… Будь живой – помер бы со смеху. А так – наверняка сейчас в гробу пару раз перевернулся!

Муханова, весело смеясь, хлопотала вокруг заметно подросшего сына, и вдруг закашлялась, повернулась спиной: «Похлопай». Хлопки не помогли, приступ длился минуты три и прошёл так же внезапно, как возник. Муха тогда не встревожился. Подумаешь, слюной поперхнулась. Бывает. Первая тревога пришла зимой.

– Мама, ты Чехова любишь?

Межсеме́стровый период, как деликатно именуют в ВУЗах короткие зимние каникулы, студент Самарского медуниверситета Геннадий Муханов всегда проводил дома, в Туле. Успевал поколобро́дить с товарищами, поправить того-сего в старой квартире – кран, дверную ручку, ножики наточить…

Как и большинство однокашников, на третьем курсе Генка мнил себя уже врачом. Диплома нет, знаний почти нет, опыта ноль без палочки – неважно. Важнее пробуждающаяся диагностическая интуиция и стремление везде найти ей применение. Среди друзей-одноклассников пациента отыскать можно, но их мало и неинтересно, подруги-одноклассницы в чистоту намерений не верят и посылают подальше. А послушать, проперкутировать (по-простому – простучать) кого-то надо… Где взять учебное пособие? Да вот же оно, пособие – ходит по квартире и кашляет.

– На Антона Палыча потянуло? Похвально. Решил восполнить пробелы по части классики, чтоб не путать Гоголя с Гегелем? Что ж, лучше поздно, чем никогда.

– Не в этом смысле. Конкретнее. «Цветы запоздалые» читала?

– Ты к чему клонишь?

– Не поняла еще? Помнишь, о чём там? И, раз уж на то пошло – зачем наш классик в Ялту ездил и от чего помер? Сознавайся: на флюорографию давно ходила?

– Кашля моего испугался? Брось. Обычный бронхит курильщика. Спать тебе мешаю, да?

Молодые спят крепко, и Мухе мамино сухое перхеканье не мешало. Его больше обеспокоил показавшийся нездоровым блеск в ее глазах, и ещё почудилось – она как будто похудела.

– И всё-таки. Давно?

– Я, Геночка, работаю, не забывай, на предприятии пищевой промышленности. Не основное производство, но и нас, счетоводов, обязывают раз в два года проверяться. Вот скоро опять пойду.

– А давай я тебя послушаю?

Послушал, постучал, ничего не выслушал и не выстучал. Верхушки материнских лёгких слушал особо тщательно. Обычное везикулярное дыхание – чуть жестковатое, если придраться. Ну да, картина банального хронического бронхита. Сделает снимок – всё и прояснится. И Муха успокоился. А она никуда не пошла.

2012

Телефонный трезвон раздался в три часа ночи. Кому чего припёрло? Охренели совсем…

– Привет, гулёна! Дрыхнешь?

– Это я – гулёна?! – «ну, Васька, погоди! Это ж надо набраться наглости – сама ведёт известно какой образ «неплохой» жизни, на звонки не отвечает, к матери ни ногой, а он – «гулёна», – Я вчера приехал, а у мамы…

– Слышь, доктор недоученный… Ты мобилу в кармане для мебели тягаешь?

– Почему – в кармане?

И недоученный с ужасом вспомнил: свой телефон он как положил в сумку при посадке в самолёт, так только вот вчера оттуда и вытащил, чтобы подзарядить в общаге. Но штатная зарядка накрылась, и теперь гаджет тихо-мирно лежит на кухонном столе, подпитывается от резервного блока. А посмотреть, при включении в розетку, нет ли чего нового, голодному страннику в напи́вленные мозги не пришло.

– Ну, не знаю. Может, ты его в портфеле носишь, для солидности. Я тебе звонила раз сто, писала. А в ответ – тишина. Ты наконец вернулся из боя?

– Из какого боя?.. А-а-а…

– Бэ-э-э. Слушай сюда. Мама в больнице, с туберкулёзом. Я её неделю назад отвезла.

– Я знаю… то есть… – «она отвезла?!.. а почему не медики?»

– Ну, раз знаешь, берись за дело. Держи меня в курсе. В шкаф глянуть не забудь, – и сестра с чувством исполненного долга отключилась.

– Есть, держать вас в курсе, товарищ генерал интимного фронта!.. – поёрничал в никуда разгульный брат и тоже бросил трубку.

Да, не соврала московская гетера. На ожившем экранчике высветились и непринятые вызовы, и эсэмэс «Позвони мне». Нашлось и голосовое сообщение.

«Генуся, привет! Мама в больнице. Не пугайся, но, если можешь, приезжай. Срочности особой нет. У неё тяжёлый туберкулёз – кашель с кровью. Я ей звоню, звоню – не отвечает. Потом говорит, типа всё в порядке, а мне показалось, совсем не так. Я и прилетела, вызвала «Скорую». Врачиха глянула, послушала, хотели её сразу ночью забирать, но я не дала, спросила куда везти, она оставила направление. Мы утром собрались по-путному, без спешки, и поехали. Я там сунула нянечкам, сёстрам, а кому ещё надо, разберёшься на месте. Наша медицина, сам знаешь, как старая телега: не подмажешь – не поедешь. Бабки я оставила в шкафу, где мамина заначка. Нижняя полка, в углу. Если потребуется чего из лекарств, уколов, таблеток – только звякни, всё найду. Держитесь там. Люблю вас. Целую. Вася».

Вот так. Ты её клянёшь последними словами – беспутная, шалава, мать забыла-забросила, а шалава, в отличие от тебя, без пяти минут врача, умеет и позаботиться, и сунуть кому надо, и лекарства нужные добудет, и любит, и целует тебя, болвана. Так-то, самостоятельный наш. Так-то, правильный брат.

«Постой… Тогда получается, не мама холодильничек опорожнила, разморозила, помыла и оставила открытым, а сестрица разлюбезная? Выходит, она предположила… Нет, ничего Васька не предполагала – не забывай, она в медицине даже не ноль, а скорее отрицательная величина. Это врачиха со «Скорой» её надоумила: маму вашу домой раньше осени не ждите, а то и зимы – с ко́ховской палочкой шутки плохи. Молодец. Разморозила, помыла и всё скоропортящееся, самое вкусное, выкинула на помойку. Молоде-ец… В смысле, не врачиха молодец, а Василиса свет Евгеньевна. Позаботилась об агрегате. А о брате кто позаботится?»

Заснуть повторно не удалось, и неудивительно – голодное урчание в Мухином животе без труда могли услышать соседи за стеной. Он смешал в кастрюльке пол-литра воды, щепотку соли и овсяные хлопья. Вместо сливочного масла заправил кашку подсолнечным. Завтрак получился на зависть обитателям Букингемского дворца и прочим англичанам – они, как известно, манку и гречку не жалуют, предпочитают «овсянку, сэр».

Серое слизистое месиво аппетита не возбуждало, но на безрыбье не выбирают. Съедобно, да, не более. Эх, рыбки бы!.. Память услужливо подсунула дымящуюся на вертеле горную форель. Всего два дня, а как низко способен пасть человек без облагораживающего влияния любимой! Как ты там, лучик? Завтра же позвоню, обязательно!.. Или послезавтра.

В противотуберкулёзном диспансере регистраторша десять минут щёлкала по клавиатуре, пожимала плечами и листала потрёпанный журнал. В конце концов озарилась догадкой, открыла на экране новую страницу. Глянула на просителя поверх очков.

– Муханова у нас уже не числится, – заметила его шок и успокоительно добавила, – Нет-нет, не волнуйтесь. Её от нас перевели, в гематологию.

Опаньки! Час от часу не легче. И туберкулёз сладкой пилюлькой не назовёшь, а там всё ещё серьёзнее. Муха в панике прикинул возможные варианты. Ничего хорошего в голову не приходило. Лейкоз всегда лейкоз.

Сестрины деньги пригодились, на такси. Взятки давать Муха не умел и не собирался, а переползать из одной больницы в другую на автобусах-трамваях – времени не напасёшься.

У дверей терапевтического корпуса навстречу попался молодой человек в знакомой униформе – такую же носят врачи у них в Самаре. На груди парня болтался бейджик: «Отделение онкогематологии. Шубник Виктор Андреевич. Врач-интерн».

Бог помогает истинно страждущим, или на ловца и зверь бежит. Едва Муха собрался подкатиться к «зверю» и попытаться хоть что-то наконец выяснить, как тот вынул из кармана сигаретную пачку, заглянул в неё, смял и с силой швырнул в урну. Сопровождавших жест отчаяния слов Генка не расслышал, но догадаться об их смысле было нетрудно. Сам не раз так выражался.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.