Ирина Анатольевна Богданова
Жизнь как на ладони. Книга вторая

© Богданова И.А., текст, 2011

© Издательство Сибирская Благозвонница, оформление, 2011

1

Сметая всё на своём пути, по улицам Петрограда текла огромная толпа народа. Она была столь велика, что казалась единым существом, поглощающим всё пространство вокруг себя.

«Хлеба! Хлеба!!» – катилось из одного её конца в другой, постепенно превращаясь в слова «Долой войну!».

– Царя на плаху! – поёживаясь от декабрьского холода, выкрикнул тощий студентик в распахнутой не по погоде шинели. – Да здравствует тысяча девятьсот семнадцатый год!

– Царя на плаху! – дружно подхватили разгорячённые мужики в овчинных зипунах, только что ограбившие бакалейную лавку на углу Загородного проспекта. – Ура! Да здравствует революция!

– Знаешь, мне страшно смотреть на произошедшее с людьми буквально за месяц, – сказал молодой врач Тимофей Петров-Мокеев своему сводному брату – князю Всеволоду Езерскому.

Он недоумённо поднял светлые брови, отчего его открытое лицо с чуть курносым носом сделалось обиженным, как у несправедливо наказанного ребёнка.

Штабс-капитан Езерский пожал плечами:

– Они обмануты, и, кроме того, новое правительство большевиков разрешило безнаказанно грабить. Не все могут устоять против такого соблазна. Смотри, – он указал на двух крестьянок в кружевных летних шляпках, надетых поверх грубых платков домашней вязки.

– Грустно это. Грустно и больно, – отозвался Тимофей. – Особенно мне, деревенскому мальчишке, знающему трудовой люд с самой лучшей стороны.

Он прислонился к стене дома, пропуская мимо себя возбуждённых невиданной свободой людей. Они шли с радостными лицами, раскрасневшиеся от чувства единства с толпой, с шальным видом голося революционный гимн «Варшавянку».

– Боже мой, – подумал вслух Тимофей, – у меня такое ощущение, что они идут прямиком в преисподнюю.

Он вспомнил летний день девятьсот четвёртого года, когда он, десятилетний мальчишка Тимошка, вот так же стоял около стены этого дома, весело глядя на просветлённые лица окружающих.

То была совсем другая толпа – искрящаяся весельем и радостью.

– Ты знаешь, – Тимофей повернулся к князю Всеволоду, – я был на этом месте с отцом, когда узнал о рождении наследника. Все ликовали, а один крошечный мальчик с деревянной лошадкой в руке горько плакал. Он напророчил нам, что царевич никогда не вырастет. Тогда это показалось невероятным, а нынче я не могу отделаться от мысли, что предсказание малыша недалеко от истины: великого государства больше нет, Царская семья под арестом, по квартирам с грабежами ходят революционные матросы и красногвардейцы.

– Пойдём. На нас уже обращают внимание, – Всеволод дёрнул брата за рукав и показал глазами на двух вооружённых солдат, недобро перешёптывавшихся между собой.

– Да, да, поспешим. Сегодня больница снова будет переполнена ранеными и покалеченными на революционных митингах.

Недавно окончивший Военно-медицинскую академию доктор Петров-Мокеев работал младшим врачом в захудалой больнице святого Пантелеимона на Нарвской стороне города. Это был, пожалуй, самый беспокойный район Петрограда, густо застроенный большими заводами и маленькими мастерскими ремесленников.

До Октябрьского переворота, ровно в шесть часов утра, над Нарвской заставой начинали плыть звуки заводских гудков, скликавшие рабочих к станкам. Первым подавал голос Путиловский завод, ему вторила фабрика «Треугольник», снабжавшая всю страну резиновыми галошами, и завершал этот гимн труду Вагоностроительный завод инженера Рештке, именовавшийся в народе «Вагонмаш».

– Тимка, я не отпущу тебя одного, – заявил князь Езерский, – твоя грудь не украшена табличкой с надписью «доктор», а вид ты имеешь вполне буржуйский. Пальто чистое, на голове шляпа, даже шарф на шее имеется, что уж совсем не подобает истинному сыну русской революции. Сам знаешь, господ нынче не жалуют.

– Если мы в состоянии шутить – значит, не всё потеряно, – ответил Тимофей, благодарно взглянув на мрачное лицо Всеволода, прикрытое поднятым воротником шинели с погонами капитана артиллерийской бригады.

Перед выходом друзей из дома домоправительница тётя Сима слезно умоляла разрешить ей спороть проклятые погоны от греха подальше, но Всеволод, упрямо мотнув головой, категорически запретил заводить разговор на эту тему.

Увязая в сугробах, издали похожих на гигантские диванные подушки в давно не стиранных наволочках, молодые люди повернули в Фонарный переулок, зиявший заколоченными окнами в первых этажах.

– Тишина, как в покойницкой, – заметил Тимофей, оглядывая пустынную мостовую, – представить трудно, что на соседней улице бесчинствует толпа.

– Такова особенность Петербурга, – хмыкнул князь, – дома съедают звуки.

– Если бы только звуки… – Тимофей запахнул сбившийся шарф и только собрался немного пофилософствовать, как вдруг его внимание привлёк негромкий щелчок, похожий на звук лопнувшей от мороза стеклянной банки.

Князь Езерский резко прибавил ходу:

– Слышишь? Стреляют… А мы безоружны.

Тимофей подумал, что выстрелы в охваченной революционным восстанием столице стали делом настолько обыденным, что никто даже и не пытается бежать и выяснять, в чём дело. Городовых нет. Сыскная полиция разогнана. Решением Временного правительства из тюрем на волю выпущено десять тысяч грабителей и убийц, которые беспрепятственно разгуливают по улицам города, распугивая мирных граждан, а в народе ходят слухи о страшных преступлениях кровавых банд.

«Слава Богу, что не состоялась свадьба, намеченная на начало ноября», – подумал Тимофей. За месяц до этих событий его невесте Зиночке пришлось уехать в Швецию к своим родителям.

Мысль о том, что Зиночка в безопасности, придавала молодому врачу сил. Иначе всё было бы слишком трагично. И так приходится ежеминутно опасаться за жизнь приёмного отца – доктора Мокеева и любимой мачехи, княгини Ольги Александровны Езерской.

Хорошо, что рядом брат и лучший друг Сева. Сколько лет они уже вместе? Почти тринадцать, с самого детства.

Тимофей перекинул в другую руку докторский саквояж и прислушался.

Выстрелы продолжали звучать, и вдруг из-за угла красного кирпичного дома послышался протяжный женский крик, исполненный такого ужаса, что молодые люди, не раздумывая ни секунды, бросились на помощь. Кричала девушка, совсем ребёнок. Вжавшись в груду поломанных ящиков, остановившимися от страха глазами она смотрела на огромного детину с наганом, беспорядочно палящим поверх её головы.

– Ступай вперёд, или убью!

– Нет! Не пойду!

Барышня отчаянно мотнула головой с растрёпанными прядями светло-русых волос и перекрестилась, смиряясь со своей страшной участью.

– Тварь, – бандит поддёрнул зипун, чтоб не мешал прицеливаться, и, наслаждаясь испугом жертвы, помахал пистолетом из стороны в сторону: – Ты сама выбрала свою судьбу.

Выстрелить он не успел. Сцепив руки в замок, Всеволод с размаху ударил преступника по загривку. Не издав ни звука, детина колодой рухнул на ледяной асфальт двора-колодца, раскинув в стороны ноги в новеньких бурках.

Тимофей бросился к девушке:

– Жива?

Она шевельнула рукой, медленно поднеся её ко лбу.

– Вроде жива.

– Быстрее, преступник скоро очнётся, – поторопил их Всеволод.

Он твёрдо взял барышню за локоть и коротко спросил Тимофея:

– К тебе в больницу?

– Конечно. Пойдёмте с нами, – обратился Тимофей к незнакомке, – я доктор. Проверю, нет ли у вас травмы. А потом мой брат проводит вас до дому.

Девушка попыталась робко улыбнуться, несмотря на то, что её била нервная дрожь:

– Спасибо, пан Тимофей.

– Крыся? – чуть не споткнувшись от неожиданности, Тимофей с изумлением узнал в незнакомке свою подругу детства польку Кристину Липскую, дочь сапожника из Варшавы.

– Так. Крыся, – она приноровилась к размашистому шагу мужчин, стараясь на ходу застегнуть рваненькое пальтецо, распахивавшееся при каждом движении. – Я сразу вас узнала.

– Это мой сводный брат Всеволод, – представил князя Езерского Тимофей.

– Дзякуе, ясновельможный пан Всеволод.

Девушка взглянула на князя с таким восхищением, что тот смешался. Крыся чуть улыбнулась его замешательству, убрав с лица выбившийся локон, и сразу стала видна неяркая, но изысканная красота юной польки: прямой нос, красивый изгиб тёмных бровей над ясными глазами цвета грозового неба, чётко очерченный рот. Нижняя губа девушки была разбита в кровь.

К больнице подошли в молчании. Торопливо миновали полутёмный приёмный покой, заполненный стонущими больными. Некоторые из них устроились прямо на полу, привалясь спинами к грязным стенам, а те, кто не мог самостоятельно сидеть, были стащены единственным оставшимся в отделении санитаром к дверям малой операционной. В ноздри набивался кислый запах мокрого меха старых полушубков и сладковато-спёртый дух человеческого тела, перемешанный с ядрёным ароматом махорки-самосада.

Проведя гостей через узенький коридорчик, Тимофей открыл входную дверь с врезным английским замком:

– Мой кабинет.

Он ввел гостей в крошечную каморку, обставленную массивной старомодной мебелью. Здесь царили чистота и покой. Бунтующий город остался далеко позади, а здесь, казалось, с поворотом исцарапанного ключа открывается дверь в милое, давно исчезнувшее прошлое.

Скинув с плеч намокшее пальто, Тимофей по-хозяйски достал из ящика стола несколько высушенных ломтей ржаного хлеба, представляя, как обрадуются угощению гости:

– Я попрошу санитарку принести кипяток. Сева, поухаживай за Крысей: посидите, отдохните, поговорите. А я – работать. Видели, что творится в приёмном покое?

Оставив друзей в кабинете, он торопливо сбежал вниз по лестнице, прикидывая в уме примерное количество пациентов. Хорошо бы их сперва рассортировать по тяжести заболеваний, иначе некоторые из них могут не дожить до рассвета.

Сестра милосердия нетерпеливо указала на истекавшего кровью матроса в простреленной насквозь тельняшке:

– Доктор, этого в первую очередь!

Раненый натужно дышал, закатывая к потолку белки глаз.

Пока доктор перевязывал моряка, за спиной захрипел дед; кинулся к нему – принялась кричать толстая баба с раздавленными на революционном митинге ногами. Через час работы спину у Тимофея ломило так, словно он разгрузил баржу с углём, очень хотелось пить, но не было времени добежать до бачка с кипячёной водой, стоявшего в углу на треногом табурете.

Порой Тимофею казалось, что он остался последним врачом на всём белом свете. «Наверное, то же самое чувствовал на фронте Всеволод, когда остался единственным командиром батареи на весь полк», – думал он, вправляя путиловскому рабочему вывихнутую на большевистской демонстрации челюсть.

– В следующий раз молчи, – в сердцах прикрикнул он на путиловца, страдальчески закивавшего головой в знак согласия.

То, что серый зимний день за окном плавно перетёк в непроглядные сумерки, Тимофей обнаружил лишь взглянув на часы, пожалованные ему самим императором. Они представляли собой серебряную луковицу с крышкой, украшенной державным символом – выгравированным на ней двуглавым орлом.

Сейчас, когда государь с семьёй был под арестом, часы стали особенно дороги Тимофею, храня в себе память о великом человеке, державшем их в руках. С мелодичным звуком крышка часов мягко защёлкнулась, прикрывая циферблат с золотыми стрелками. Такие же часы были пожалованы и Всеволоду с Зинаидой, от одной мысли о которой у доктора тревожно защемило сердце: «Как она там, в Швеции, моя Зиночка?»

Он сам месяц назад отвёз её в очаровательный городок Вестерос, что неподалёку от столичного Стокгольма, куда незадолго до переворота Зинин отец господин Арефьев был послан на завод «Хугсварна» представителем от Департамента судостроительной промышленности. Предполагалось, что Зина погостит там недельку-другую, а накануне венчания вернётся с родителями и слепоглухонемой сестрой Танюшей обратно в Петербург. Кто мог предположить, что в России начнётся такая вакханалия? Никто.

– Тима, мы с Кристиной отдохнули, попили чаю и уходим, – вывел его из задумчивости спокойный голос Всеволода, – оставайся в больнице, пока не рассветёт. Не подвергай себя ненужной опасности.

– Хорошо, – согласился с братом доктор, мимолётно подумав, что он и не смог бы пойти домой, даже если бы очень захотел. Работы было – непочатый край, а с улицы несли всё новых и новых раненых.

Как на войне.

2

После тяжёлой смены Тимофей шёл домой совсем без сил, словно всю ночь не у операционного стола простоял, а мешки с песком ворочал. «Люди не мешки, – задумчиво прошептал он и вздохнул. – С мешками было бы куда проще: принёс – скинул, принёс – скинул. А с людьми, да ещё с больными, надо поговорить, успокоить, уврачевать боль, а уж потом уложить на приготовленную койку. Хотя какая там койка. Мест не хватает даже на полу».

Полдень, а кажется, будто полночь, – настолько всё кругом мрачно и темно. В конце ноября всегда заволакивало темнотой большой город на берегу Финского залива, как будто сама природа хотела указать людям их скромное место в мироздании, но если до революции столица великой империи сияла множеством огней, то сейчас люди смертельно боялись увидеть ночью свет в окне дома. Он указывал на то, что в квартире идёт обыск.

У дверей булочной змеёй вилась длинная очередь голодных людей, переминающихся на морозе с ноги на ногу.

– Расходитесь, граждане. Хлеба не будет! – оправдываясь, кричал булочник Семён, надеясь на всеобщее сочувствие и понимание.

– Не будет?! Мироед! – в ответ народ угрожающе зашевелился, и пекарь с испугом спрятался за дверь.

Тимофей знал, что спастись Семёну не удастся, что толпа, загудев, ворвётся в магазин в поисках хлеба и в голодной ярости примется крушить прилавки и бить зеркальные стёкла витрин.

– Доброго здоровьица, господин доктор, – прошелестел за спиной тихий женский голос. Подняв голову, Тимофей натолкнулся взглядом на смущённое лицо Моти, соседской прислуги.

– Господин доктор, вы уж меня извините за плохую новость… – на этих словах сердце Тимофея ухнуло куда-то вниз и остановилось. – В вашу квартиру новых жильцов вселили.

«И только-то! Слава тебе, Господи, все домашние живы!» – Тимофей с облегчением почувствовал, что сердце вернулось на место, и нетерпеливо спросил:

– Каких жильцов?

– Мужика и бабу. Видать, из городской бедноты. За версту ясно, что прощелыги: рожи перекошены, одежонка с чужого плеча. Одно слово – мазурики. У меня на них нюх, как у собаки, – округлив глаза, доложила Мотя и выразительно всхлипнула. – В нашу квартиру тоже товарищей вселили. В комнату барина. Извозчика с женой и одну козу. Мы её в гардеробную определили. Козу-то.

– То есть как – козу? Какую козу? – не понял Тимофей.

– Обыкновенную козу. С рогами. Говорят, удойная. Они её, козу, к вешалке привязали. Блеет – жуть. Видать, ей гардеробная не нравится… Или вешалка.

– Мне бы вешалка тоже не понравилась, – пробормотал Тимофей, прибавляя шаг. «Надо посмотреть, что случилось дома: может быть, родители нуждаются в помощи?»

В этот день двор большого доходного дома на Измайловском проспекте напоминал вавилонское столпотворение. С первого взгляда понять, что здесь происходит, не было никакой возможности: истошно ревели дети, кричали женщины, ругались мужики, из распахнутых окон летели вещи. Это напомнило Тимофею пожар в доме купца Пызина, на который он в детстве бегал поглазеть. Только на пожаре люди, затаив дыхание, ждали законной помощи от царской пожарной службы, а здесь творилось одобряемое новой властью беззаконие.

Переступив через лежащий на боку пуфик, обитый розовым шёлком, Тимофей остановился посреди двора и прислушался.

– Тимофей Николаевич! Подойдите ко мне! – пожилая вдова акцизного чиновника, укутанная в пушистый оренбургский платок, подавала ему знаки приблизиться.

Он подошёл.

– Добрый день, Вероника Ароновна.

– Да уж какой добрый, господин Петров-Мокеев, – обречённо махнув рукой, дама утёрла слёзы, и Тимофей обратил внимание на её потухшие глаза с покрасневшими от слёз белками. – Хочу вас предупредить, увидите в своей квартире посторонних, не смейте возмущаться. Генерал Мишин не пожелал пускать в свою квартиру оборванцев, и комиссар его застрелил.

Сообщение Вероники Ароновны звучало невероятно. Генералу Мишину недавно исполнилось семьдесят лет, и все знакомые почитали его за безобидного чудака, любившего к месту и не к месту вспоминать Русско-турецкую кампанию.

– Застрелили генерала?

– Именно так, голубчик! – энергично закивала головой соседка. – Вы уж там поаккуратнее с жилтоварищами. Потерпите. Наверняка это безобразие скоро закончится. Государь вернёт себе власть, и всё наладится. Вот увидите.

Она уткнула лицо в лисью муфту и зарыдала.

Перепрыгивая высокую лестницу через три ступени, Тимофей бросился домой, чуть не натолкнувшись на широко распахнутую дверь своей квартиры, подпёртую аккуратно сколоченным ящиком с надписью «Лучшие итальянские макароны».

Отодвинув преграду, он занёс ногу через порог, но резко остановился от грубого окрика, донёсшегося из длинного коридора:

– Куда лезешь? Осади назад! Квартира занята! Уплотняем буржуев по ордеру на вселение.

Уставив руки в боки, навстречу Тимофею шагнула дородная плосколицая баба с косящими в разные стороны глазами. Видимо, по случаю переезда, она приоделась в расшитую белым шёлком новенькую блузку, украденную из витрины магазина модного платья мадам Жаннет, и тонкую шерстяную юбку, из-под которой выглядывали голенища растоптанных кирзовых сапог со сверкавшими галошами.

– Дарья Матвеевна, пропустите, это наш сын, – твёрдо сказал появившийся за спиной новой жилички Пётр Сергеевич. Всегда живое и мягкое, лицо отца словно окаменело, что случалось лишь в минуты тяжёлых переживаний.

«Милый папа», – от любви и жалости к отцу у Тимофея сдавило горло, а руки непроизвольно сжались в кулаки.

Он готов был немедленно взять вещи этой захватчицы и выбросить их из окна, с удовольствием наблюдая, как от удара об асфальт вдребезги разбился бы ящик из-под макарон, набитый посудой и тряпками.

«Как посмели эти люди бесцеремонно ворваться в чужую квартиру? Да ещё вот так, нагло, по-хозяйски, ни на кого не обращая внимания!»

Собрав всю свою волю, Тимофей постарался перебороть первый порыв гнева, памятуя о своей ответственности за родителей. «Смирение – вот лучшая добродетель», – три раза повторил он в уме как заклинание, и только после этого мрачно переступил порог, едва не сбив на пол трёхрожковую вешалку для пальто.

Баба посторонилась, подозрительно оглядев Тимофея с головы до ног левым глазом. Правый при этом смотрел куда-то в потолок.

– Дарья Матвеевна с мужем будут жить в нашей гостиной, – напряжённым голосом оповестил отец, поспешно увлекая Тимофея в спальню, пока тот не успел раскрыть рот.

Ольга Александровна и тётя Сима сидели рядком на широкой кровати, стоящей вдоль стены, и подавленно молчали.

– Тима, ты один? Где Всеволод? Вы же вчера вместе ушли! – заволновалась княгиня, с испугом понимая, что Тимофей явился один. Её милое лицо мертвенно побледнело и стало похожим на желтоватую восковую маску.

– Не знаю, – не подумав брякнул он и осёкся: вот дурак! Теперь Ольга Александровна будет с ума сходить. Сняв пальто, он неуклюже попытался исправить положение и оправдать Всеволода: – Сева пошёл провожать девушку. Кристину Липскую. Очень красивую. Папа, ты помнишь Крысю – дочку сапожника из Варшавы? Её отец женился на Марии, сестре милосердия из лазарета.

– Конечно, помню.

– Мы встретили Кристину на улице, и Всеволод вызвался её проводить. Он у нас записной кавалер, – бодро сказал Тимофей, придав голосу ироническую беспечность.

По чуть порозовевшим щекам Ольги Александровны он понял, что уловка сработала, матери всегда верят в лучшее, но провести тётю Симу ему никогда не удавалось.

– Пойду прогуляюсь, – решительно поднялась тётя Сима, – сил нет тут сидеть. Новости послушаю, с людьми потолкую, а если повезёт, то перехвачу Севушку на улице. Как бы беды не вышло. Он у нас горячий. А вы сидите, Ольга Александровна, и не вздумайте выходить из квартиры. Знатной барыне нынче лучше поберечься.

– Горюшко-горе… – причитая, домоправительница выбрала из кучи одежды, вынесенной из соседней комнаты, плюшевый жакет на ватине, не глядя сунула руки в рукава и, накинув полушалок, выскочила из комнаты.

В комнате повисло тяжёлое молчание.

– Мне странно думать, что вместе с нами будут жить посторонние люди, пользоваться нашей ванной, нашей кухней, спать на наших диванах и есть за нашим столом. Но я привыкну к этой мысли, – прервала тишину Ольга Александровна, – в конце концов, новые соседи такие же люди, как и мы. И если они считают себя вправе сюда вселиться, значит, так тому и быть.

Тяготы быта не должны иметь для нас значения. Лишь бы вы, мои дорогие, были живы и здоровы. Правда?

Ожидая ответа, она просительно посмотрела в глаза приёмного сына, надеясь хоть немного примирить его с новыми обстоятельствами.

Тимофей подсёл к Ольге Александровне и нежно обнял её хрупкие плечи:

– Правда. К соседям привыкнем. Люди и хуже нас живут, а Сева скоро придёт, не тревожьтесь.

– Оленька, всё уладится. Потерпи, пожалуйста, – поддержал его отец. – Хочешь, уедем за границу? В Швецию, к Арефьевым?

Ольга Александровна решительно подняла голову:

– Нет. Я не в силах бежать из России. Андрей бы меня не понял.

Его сиятельство князь Андрей Езерский, отец Всеволода, погиб в первые месяцы Русско-японской войны. Тимофей помнил, с каким огромным мужеством княгиня перенесла гибель мужа и разорение семьи. Не сломалась, не сдалась, а на последние деньги организовала лазарет для раненых воинов и до конца войны работала там, ведя дела с изумительной энергией и профессионализмом.

В те тяжёлые военные дни очень кстати подвернулся драгоценный подарок купчихи Досифеи Никандровны Рассоловой, презентованный Тимофею, которого тогда все называли Тимошкой. На вырученные от продажи ценностей деньги лазарет просуществовал несколько месяцев. Подарок был необычный – пуговицы, усыпанные драгоценными камнями.

Тимофей так и не узнал, кому они были проданы. Аукционный брокер известил его, что покупатель пожелал остаться неизвестным. Впрочем, на вопрос, где находится одна пуговка из необычной коллекции, Тимофей мог бы ответить, даже если его разбудили бы среди ночи. Её он подарил на день Ангела своей будущей невесте Зиночке Арефьевой. Пуговка та была маленькая, кругленькая, как монетка, с коричневым камешком внутри, горящим на свету золотыми искорками. А по ободку пуговки шла выгравированная надпись, различимая только в лупу. Она гласила: «Где лад, там и клад». «В нашей семье лад, – подумал Тимофей, бережно укутывая шалью спину Ольги Александровны, – а всё остальное – суета сует. Только бы Сева вернулся. Только бы вернулся».

Тимофей так сосредоточился на этой мысли, что даже вздрогнул, услышав весёлый голос Всеволода:

– Какое прекрасное зимнее утро!

– Действительно, прекрасное, – немедленно отозвался Тимофей, исподтишка показывая Севе кулак и радостно осознавая, что на этот раз пронесло, а значит, вся семья в сборе, и папа уже не будет озабоченно хмуриться, а Ольга Александровна – неподвижно стоять у окна, сжимая до боли в пальцах край подоконника.

– Сева, где ты был? – прошипел Тимофей на ухо князю, когда тот, не обращая внимания на новых соседей, шумно отфыркиваясь, умывался из медного кувшина на кухне.

Всеволод стряхнул с волос мокрые брызги, улыбнулся и еле слышно, таинственно ответил:

– Я примкнул к заговорщикам.

От неожиданности Тимофей чуть не выронил из рук полотенце. Секретные заговоры, заброшенные замки, похищенные дамы – для него это было чем-то из области романтических книг. Правда, одну необычную тайну он тоже знал. Это была тайна подземного хода в особняке Езерских. Но её разгадка оказалась прозаичной и даже забавной – подземный ход вёл из библиотеки в садовую ротонду и был сделан только потому, что старый князь иногда желал отдохнуть в одиночестве от сварливой супруги.

– Эй, барин, скажи, где тут у вас сподручнее бочонок с квашеной капустой поставить, – бесцеремонно окликнула Тимофея новая жиличка, с размаху хлопнув его рукой по плечу. – А то, гляжу, квартирку нам выделили паршивенькую, без кладовой.

Она изучающе походила взад-вперёд по чистенькой кухоньке, постучала костяшками пальцев по столам, пробуя их на крепость, и недовольно поморщилась:

– Надо было верхнюю квартиру брать, ту, в которой генералишку укокошили. Там куда как лучше, просторнее, плита пошире. – Она захихикала, сморщивая в трубочку тонкие губы.

– Пошла вон, – брезгливо сказал Всеволод. Он отстранил Тимофея рукой и, нагнув голову, сделал шаг по направлению к бабе.

Она взвизгнула:

– Помогите! Буржуй жизни лишает.

Глядя на перекошенное лицо соседки, Тимофей понял, что если он сейчас не вмешается, то произойдёт непоправимое, о чём придётся жалеть всю оставшуюся жизнь.

– Не обращайте на него внимания, – быстро сказал он, заслоняя собой брата, – Всеволод Андреевич недавно с фронта, тяжело ранен, сейчас в горячке.

– Ну-ну, – отпрыгнула в сторону жиличка и сузила глаза, – ну-ну. Посмотрим, кто тут у вас в горячке.

Она шарахнулась в дверь, сбив с ног тётю Симу, и Тимофей услышал, как с грохотом закрылась дверь в их бывшую гостиную.

– Зря ты так опрометчиво поступаешь, – укоризненно посмотрел он на Всеволода. – Ты что, хочешь, чтоб тебя убили на глазах у матери, как генерала Мишина?

– Ты прав, – жёстко ответил Сева, – меня убьют, но в другом месте.

Эти слова как плёткой хлестнули по лицу Тимофея, заставив дыхание на миг остановиться.

– Сева, родной, – сказал он как можно убедительнее, – ты пойми, вокруг нас сейчас так много горя и жестокости, страна стоит по колено в слезах и крови, и умереть для нас – это самое лёгкое. Мы должны постараться выжить, чтобы по мере сил помогать другим. А там уж – как Бог даст.

– Ты счастливый, – князь пододвинул ногой стул и присел на сиденье, уронив на колени подрагивавшие от бессильной ярости руки, – у тебя есть твёрдость и смирение. А у меня нет.

– Ты говорил, что примкнул к заговорщикам, – напомнил ему Тимофей, – расскажи.

– Ах да, – Всеволод снова вскочил и прошёлся по кухне. – Меня эта баба-соседка совершенно выбила из колеи. – Он потёр лоб рукой. – Ну, слушай….

Езерский стал говорить так тихо, что Тимофей больше догадывался, чем слышал, о чём идёт речь.

– Крыся познакомила меня со своими друзьями. Такими же, как и я, недавно вернувшимися с фронта офицерами. Они собирают группу для перехода в Белую армию к генералу Деникину, маршрут уже разработан, и группа ждёт последнего сигнала. Крыся у них связная. Вчера она как раз шла с запиской к командиру группы полковнику Егорову. Добровольцам сложно собраться вместе, потому что большевики развернули на офицеров настоящую охоту. Но, перед тем как уйти, необходимо раздобыть себе оружие и составить вооружённое подразделение.

– Это очень опасно, – сказал Тимофей, – но я тебя понимаю. Только прошу – долечись. Твоя рана ещё не полностью зажила.

– Не бойся, отряд ещё не собрался. Мне поручено разыскать знакомых офицеров и предложить им примкнуть к нам.

Тимофей смотрел на названого брата, и в его голове хаотично мелькали мысли, словно злая метель, бушевавшая в эту минуту над городом. Он страстно желал присоединиться к защитникам Отечества и в то же время ясно сознавал, что не имеет права оставить свою больницу и родителей. Будущее представлялось ему холодной тёмной полыньёй, в которой, словно запоздалые осенние листья, кружатся людские судьбы. Кого-то затянет под лёд, а кто-то выплывет. Ясно ему было только одно: он не может уйти из дома вдвоём с Всеволодом. Родители этого не переживут.

– Я не вправе уйти с тобой на войну, но, оставшись, я буду помогать людям всем, чем смогу, – пообещал Тимофей, сознавая, что с этой минуты их жизнь висит на волоске.

3

С каждым днём жизнь в Петрограде становилась всё суровее, а к началу тысяча девятьсот восемнадцатого года наступил настоящий голод.

Хлебная норма, выдававшаяся на руки, составляла двести граммов в день. Невозможно было представить, что пару лет назад этот голодный, обветшавший город был блестящей европейской столицей, удивлявшей приезжих изобилием лавок и магазинов с крикливыми вывесками «Поставщик императорского двора».

Тимофей поднял воротник пальто, на ходу отряхнув шапку от крупных снежных хлопьев, и миновал прежде роскошный ресторан «Квисисана», о котором напоминала лишь покосившаяся вывеска да лакированная дверь с напрочь оторванной ручкой.

Мальчишкой он бегал этой дорогой в особняк Езерских на встречу с его сиятельством князем Всеволодом Андреевичем, ныне просто гражданином республики Советов, а теперь идёт с тайным поручением к актрисе Рассоловой, племяннице его любимой наставницы Досифеи Никандровны.

– Гражданин, предъяви документы! – как черти из табакерки, выскочили из-за угла двое матросов с красными повязками на рукавах.

Тимофей остановился и, не споря, протянул патрулю паспорт.

– Буржуй?

Один из матросов, мордатый парень в чёрном башлыке, щёлкнув затвором винтовки, презрительно плюнул ему под ноги, едва не попав слюной на ботинок.

– Врач в Пантелеимоновской больнице.

– А не врёшь? Покажи сумку.

– Смотрите.

– И правда, доктор, – разочарованно протянул матрос, разглядывая лежащий сверху стетоскоп, и милостиво разрешил: – Живи. Успеем расстрелять.

Патруль пошёл дальше, а Тимофей облегчённо перевёл дух. Если бы они поворошили инструменты в кожаном саквояже, то наверняка наткнулись бы на плотный пакет с документами, где тщательно отмечен круг лиц, желающих выехать на помощь государю и знающих Тобольск – городок, в котором большевики прячут Его Величество. Кроме того, под свёрнутыми в трубочку бинтами лежало письмо для передачи императору Николаю Александровичу со строками поэта Сергея Бехтеева.

Тимофей выучил их наизусть и часто повторял про себя как молитву:

Боже, Царя сохрани
В ссылке, в изгнанье, вдали,
Боже, продли его дни,
Боже, продли!

Дай ему силы сносить
Холод и голод тюрьмы;
Дай ему власть победить
Полчища тьмы!

Да не утратит он сам
Веру в мятежный народ;
Да воссияет он нам
В мраке невзгод.

О томящемся в ссылке самодержце Тимофей думал как о близком человеке, таком же родном и любимом, как отец, брат, невеста Зиночка. Он так истосковался по Зине, что от дум о ней начинала болеть голова. Сотни раз Тимофей в мельчайших подробностях вспоминал её глаза, солнечные каштановые волосы, рассыпавшиеся от лёгкого дуновения ветерка, нежные руки с тонкими пальцами. Такими тонкими, что в ювелирном магазине едва смогли подобрать для неё обручальное колечко с мелким бриллиантиком. «Как она там, моя ласточка? Почта не работает, весточку не послать и не получить. Наверное, с ума сходит, жив ли я. А я с ума схожу по ней».

Рядом звонко хлопнула дверь, и из подъезда, озираясь, вышел закутанный в бобровую шубу старик. Он встретился глазами с Тимофеем и грустно спросил:

– Патруль ушёл?

– Ушёл.

– Слава Богу. Видите ли, сударь, я следил за господами краснофлотцами через окно в парадной, – доверчиво сказал он Тимофею. – Моя жена очень больна, а я даже не рискую пойти к аптекарю. Боюсь, убьют за шубу, будь она неладна. Кто тогда поможет моей Вере Ивановне? А другой одежды у меня, увы, нет.

Он так жалобно развёл руками, что доктор не выдержал:

– Что с вашей супругой? Я врач.

– Неужели? – до слёз обрадовался старик. – Не иначе, вас мне Бог послал.

Он съёжился и извиняющимся тоном представился:

– Рябов Осип Савельевич. Тайный советник. Теперь бывший. Знаете ли, даже упоминать об этом боюсь. Но вы ведь меня не выдадите, правда? Умоляю, господин доктор, не откажите в любезности осмотреть мою жену.

До квартиры господина Рябова пришлось подниматься на ощупь, скользя ногами по высоким обледенелым ступеням.

– Сюда, попрошу сюда, – Рябов ввёл Тимофея в полутёмную спальню с холодным спертым воздухом, указав на высохшую женщину, укрытую грудой одеял.

– Верочка, представь, господин доктор согласился тебя осмотреть!

У госпожи тайной советницы оказалось воспаление лёгких. Тимофей присел около кровати женщины, с горечью осознавая своё бессилие:

– Боюсь, вам будет нелегко найти нужное лекарство.

Он сразу понял это, оглядев дочиста ограбленную квартиру стариков, в которой по иронии судьбы сохранилась лишь весьма ценная бобровая шуба.

– Я порекомендую вам народное средство. Его нетрудно сделать самостоятельно.

Он быстро написал на клочке бумаги рецепт луковой микстуры и ушёл, провожаемый униженными поклонами бывшего тайного советника, имевшего по табелю о рангах генеральский чин.

Улица встретила пронзительным ветром и полной, хоть глаз выколи, темнотой. «Тьма – это хорошо, никто не проследит», – решил Тимофей, пробираясь сквозь наметённые сугробы снега, который при новой власти никто не убирал.

Память вновь перебросила мостик в очаровательный шведский городок Вестерос, к любимой Зиночке. Он отвёз её туда в сентябре, когда осень уже вовсю буйствовала в садах и парках, посыпая кроны деревьев оранжево-жёлтой крупой увядания. Всего два часа езды на поезде от туманного современного Стокгольма, и прямо с вокзала оказываешься окружённым спокойной провинциальной жизнью, сразу отмечая, насколько непохожи на русские избы крашеные деревянные домики с белыми скамеечками у дорожек и затейливыми клумбами.

Арефьевы обрадовались ему как сыну. Да и как иначе: они знали его с десяти лет. Нина Павловна и Юрий Львович были большими друзьями его отца, самыми близкими людьми, которым доктор Пётр Сергеевич Мокеев доверил воспитание своего приёмыша-сироты из деревни Соколовка.

«Скоро увидимся, не грусти», – сказал он Зине при расставании на перроне вокзала, до последней секунды не решаясь выпустить её руку из своей…

Как легко и уверенно говорились такие слова всего полгода назад. А нынче, утром уходя из дому, ни один человек в городе не уверен, что вернётся назад живым и здоровым.

Тимофей прошёл по узкой улочке, вплотную застроенной четырёхэтажными домами, в тёмном городе выглядевшими, как сожжённые корабли на рейде. Прохожих не было, лишь на повороте к Миллионной улице, торкнувшись лицом в застывшую грязь на обочине, ворочался мальчик лет восьми.

Тимофей нагнулся:

– Вставай, замёрзнешь. Тебе помочь?

На него глянули осоловевшие глаза, и мальчик захрипел.

Господи! Присмотревшись к ребёнку, доктор с содроганием понял, что тот смертельно пьян.

Смертельно! Это слово было ключевым. Тимофей постарался поставить парнишку на ноги, но тот всё время сползал вниз, стукаясь головой о гранит мостовой, проглядывавший между снежными валунами. Оставить мальчика тут – верная гибель для него. Тимофей поставил саквояж на землю, взвалил свою находку на спину и, то и дело спотыкаясь, побрёл к знаменитой актрисе бывшего Императорского театра.

Неожиданно для этого времени суток ему то и дело стали попадаться на пути пошатывающиеся фигуры подвыпивших прохожих. У горящего костра на другом конце переулка двое мужчин горланили песню, вскоре к ним присоединились женские голоса. Игнорируя в ритм, над ночным городом поплыла какофония звуков, больше напоминавшая невнятный рёв животных, нежели человеческую речь.

Тротуар и проезжая часть улицы были усеяны телами людей настолько плотно, что Тимофею пришлось переступать через них, как через брёвна на лесозаготовках.

Вот и давно знакомый дом. Когда-то вход охранял бравый швейцар, важный, как государственный сановник высшего ранга. Теперь здесь нет никого, кроме двух бродячих собак, отощавших за зиму. Прежде сиявшая мрамором лестница была усеяна окурками от самокруток и затоптана тысячами ног.

Лёгкий с виду мальчик весил пуда три и давил на плечи, как мешок с картошкой. Отдуваясь от тяжести обмякшего тела ребёнка, Тимофей поднялся на третий этаж.

– К госпоже Рассоловой, – объяснил он, видя изумление открывшей дверь горничной.

– Ходют тут всякие, – недружелюбно проронила она, подчиняясь старой привычке отваживать от хозяйки нежелательных поклонников, и тут же скрылась в длинном тёмном коридоре.

– Кто здесь? – госпожа Евгения, освещённая тусклым отблеском единственной свечи, была, как всегда, прекрасна. Даже, пожалуй, лучше, чем обычно, потому что с её лица исчез ореол неприступности. Сейчас, укутанная в деревенский платок, она казалась нежной и беззащитной.

– Это я, Тимофей Петров-Мокеев. Вас предупреждали о моём визите. – Тимофей осторожно положил свою ношу у дверей и поцеловал женщине руку.

– Тимошка, – она чуть слышно засмеялась, мимолётно коснувшись губами его щеки. – Сколько лет, сколько зим…

– Ровно тринадцать, – отозвался он, помня о своём визите сюда за шкатулкой с подарком Досифеи Никандровны.

– Кто это с тобой?

– Пьяный ребёнок. Я подобрал его на улице. Если вы позволите, госпожа Рассолова, я окажу ему помощь, а то он умрёт.

Говоря это, Тимофей проворно скинул с себя одежду и опустился на одно колено к бездыханному телу мальчика.

– Мне необходимо много тёплой воды. Куда его можно положить?

– Отнесём в кабинет, там будет удобнее всего.

Закинув за спину края платка, Евгения взяла мальчика за ноги, и они вдвоём понесли его в боковую комнату.

– Ума не приложу, где он мог так напиться, – вполголоса заметил Тимофей. – Неужели родители за ним не смотрят?

Актриса горько усмехнулась:

– Сразу видно, что ты, Тимоша, редко бываешь в городе. Иначе бы знал, что красногвардейцы с матросами на днях разорили винные подвалы Зимнего дворца. То, что тут творилось, неописуемо! Вино текло рекой вдоль улицы. Мужики ложились на землю и лакали его из луж, как собаки. Невесть откуда взявшиеся бабы черпали плошками грязную жижу, наполняя ею принесённые с собой вёдра. Крики, драки, стоны, песни…

– Вот в чём дело! – доктор, не прекращая разговора, раздевал ребёнка. – А я в толк не могу взять, что за веселье у вас в квартале? Пир во время чумы.

– Именно так, – вздохнула актриса и перекрестилась на образ Богоматери, – если Господь не сжалится над Россией… – Она не договорила, бессильно опустившись на гнутый венский стул.

– Госпожа Рассолова, я пришёл к вам как курьер. Меня попросили передать вам пакет.

– Тише!

Упреждающе поднеся палец к губам, Евгения прикрыла дверь и подошла к Тимофею совсем близко, обдавая его ароматом восхитительных духов, сохранившихся с прежних времён.

Тимофей перешёл на шёпот:

– Мне необходимо отдать вам письмо для передачи государю. Ведь вы собираетесь в Тобольск, верно?

Она кивнула.

– Кроме письма, вам следует отнести документы по указанному адресу. Запомните его, – он достал из кармана клочок бумаги и протянул даме. – Это весьма опасно.

– Где наша не пропадала, – махнула рукой актриса, – мы, сибиряки, не привыкли от опасности бегать, как зайцы по полю. А государя надобно спасать.

Ребёнок на кушетке зашевелился и залопотал трудноразличимую абракадабру.

– Он говорит по-фински, – определила Евгения Рассолова. – Знаешь что, Тимошка, оставь мальчика мне. Я присмотрю за ним.

– Вы великая женщина, – восхищенно сказал Тимофей, с надеждой смотря на её осунувшееся лицо. Чуть помолчав, он не удержался от вопроса, ради ответа на который преодолел бы не один десяток километров. – Доходят ли слухи о Досифее Никандровне?

Евгения сокрушённо подняла брови:

– Про тётю Досю ни слуху ни духу. Да и откуда? Почтамт не работает. Но ты знаешь, предполагаю, что им с Прохором Игнатьевичем лучше, чем нам. В деревнях люди как жили, так и живут. Новая власть до них ещё не добралась, а в заморшанские леса и подавно. Голода там нет – у всех свои огороды, скотина, куры. Надобно быть совсем лентяем, чтоб в хлебородный год в деревне пухнуть от бескормицы.

– Пожалуй.

Тимофей поднялся и с благодарностью поклонился:

– Госпожа Евгения, не знаю, удастся ли ещё раз свидеться, но храни вас Господь во все дни.

– Прощай, Тимошка.

На улице его охватили мрак и омерзение. Кругом валялись пьяные, у Невы стреляли, а вдалеке раздавались слова коммунистического гимна: «Весь мир насилья мы разрушим».

«Разрушили, – сказал сам себе доктор Мокеев, – то ли ещё будет».

4

Тимофей шёл домой и думал, что власть, спаивающая детей, убивающая их родителей и разоряющая церкви, долго не продержится. Он миновал Казанский собор, высившийся посреди Невского проспекта чёрной громадой. Между колоннами собора был натянут транспарант с яркой надписью «Вся власть Советам!».

В последние дни горожане часто слышали этот лозунг, с энтузиазмом выкликаемый тысячами глоток. Первое время после революции он будоражил многие прогрессивные умы столичной интеллигенции, представители которой возбуждённо доказывали друг другу необходимость обновления государственного строя. В общественных собраниях и институтских залах ежедневно происходили многочисленные диспуты, где ораторы с пеной у рта вещали о том, какое блистательное будущее ожидает Россию после свержения самодержавия. Один новоявленный политик договорился до того, что посоветовал вместо опытных министров у руля империи поставить кухарок и именно им вверить судьбу нации! Но, похоже, умные люди в России уже начинают понимать всю опасность Октябрьского переворота.

Тимофей вспомнил, как вчера, проходя мимо особняка прима-балерины Матильды Кшесинской, на балконе он увидел плюгавого господинчика в расстёгнутом пальтишке с кепкой в руке, выступавшего перед восторженной толпой горожан. Со стороны казалось, что людская масса на небольшой круглой площади пузырится, как масло на сковороде: она то скапливалась вместе, то размыкалась в стороны, рассыпаясь на отдельные брызги, с тем чтобы снова соединиться в крике, подчиняясь руке вождя. Брызгая слюной и заметно картавя, оратор призывал народ к кровавому террору, обещая убийцам всякие блага в будущем обществе.

– Мы должны со всей беспощадностью, подобно сказочным богатырям, рубить головы гидре контрреволюции, расчищая дорогу к обществу равенства и братства! – звучало над площадью.

– Верно говорит товарищ, – поддержал оратора господин в котелке, по виду учитель. – Необходимо с кровью вырвать сердце у старого мира и изменить существующую форму правления по американскому образцу. Вы согласны, молодой человек? – требовательно спросил он Тимофея.

– Нет.

Раздвигая людское море, Тимофей пробрался к выходу, едва не сбив с ног пожилую усталую работницу с плетёной кошёлкой в руке.

– Извините.

Женщина молча подвинулась, недобро метнув взгляд на стоявших рядом мужчин в чёрных ватниках.

– Ишь, разорался, немецкий шпион. Пришлёпнуть бы его, как собачью вошь, да мараться не хочется, – негромко сказал своему товарищу пожилой рабочий с усами.

– Поди, прихлопни, – возразил другой, – его знаешь как охраняют, да и околпаченные людишки в клочки разорвут.

Он кивнул на возбуждённую толпу, время от времени выкрикивавшую: «Ура товарищу Ленину!», «Да здравствует мировая революция!»

– Фабрики – рабочим, земля – крестьянам, хлеб – голодным, мир – народам, власть – Советам, – войдя в раж, сулил народу господинчик на балконе, энергично рассекая рукой воздух.

– Слышишь, соловьём разливается, – мастеровой сурово покачал головой и дёрнул себя за седой ус, – а народишко слушает да радуется, надеется на лучшее, а того не понимает, что скоро вся Русь-матушка кровушкой умоется. Такие речи даже слушать грех.

Старый рабочий был прав. То, что сумел разобрать Тимофей, было чудовищно:

– Необходимо произвести беспощадный массовый террор против кулаков, попов и буржуев; безжалостно расстреливая контрреволюционные элементы на месте, сомнительных запереть в концентрационный лагерь вне города.

Привстав на цыпочки, Тимофей поверх голов посмотрел на Ульянова-Ленина, топчущегося на балкончике, стараясь увидеть на его лице черты кровожадного монстра. Лицо как лицо. Невыразительное, помятое, очень подвижное, с рыжеватой трёпаной бородкой. Когда говорит, морщит лоб, к которому сбегает большая лысина. «Надо же, – удивился Тимофей, – оказывается, дьявол может принимать человеческое обличье».

В том, что человек на балконе является порождением сил зла, Тимофей не сомневался ни минуты. К счастью, там, на продуваемой балтийским ветром мостовой, он был не одинок в своём мнении. Кроме него и двух рабочих, ликование революционной толпы разделяли отнюдь не все. Несогласных было видно сразу. Они не кричали, не подпрыгивали в такт словам оратора, а скорбно перешёптывались между собой, силясь понять, в чём заключается власть над толпой этого ничем не примечательного вождя народных масс.

– Всё, что есть у буржуев, – награблено у трудового народа. Мы отнимем у них их богатства и отдадим их вам! – выкрикнул трибун.

– Тьфу… слушать тошно, – рабочий развернулся и раздражённо стал выбираться из толпы.

– И вы уходите, барин, поберегитесь, – предостерёг он Тимофея, видимо, почувствовав в нём такого же несогласного, – беда в нашем Отечестве. Ох, и беда.

«Беда, кругом беда», – хрустели шаги по заметённой снегом мостовой.

Каждый раз на подходе к дому сердце тревожно замирало: что с семьёй? Как родные пережили ещё один голодный и страшный день?

– Барин, барин, подь сюда, – донёсся шёпот из подворотни, и чья-то рука поманила Тимофея из-за обитой железом двери бывшей привратницкой.

Молодой человек заколебался. С одной стороны, раз люди зовут, то, может быть, нуждаются в помощи или совете, а с другой – по городу ходят упорные слухи о грабителях, заманивающих прохожих. Народ судачит, что каждое утро на Марсовом поле находят трупы раздетых и убитых.

– Не бойся, барин, – подхлестнул его тот же шёпоток, – дело скажу.

Тимофей окинул взглядом окрестность. Кругом не было ни души, в окнах дома – ни огонька. Как хорошо было раньше, до бунта: у входа во двор всегда стоял бессменный дворник в белом фартуке со свистком на шее. Чуть заметит непорядок – сразу в свисток, и через несколько минут со всех сторон, поправляя шашки на боку, к нему сбегутся городовые и околоточные. А нынче…

«Волков бояться – в лес не ходить», – Тимофей круто развернулся и шагнул в указанном направлении.

Его встретила давящая на уши тишина и сырое тепло застоявшегося воздуха.

– Сюда. Сюда.

Колеблющийся в отдалении огонёк лучинки говорил о том, что в подвале, заставленном лопатами и вениками, есть люди.

– Мир вам, – громко поздоровался Тимофей, вглядываясь в три неподвижно сидящие фигуры. Все молчали. Было слышно только свистящее дыхание одного из них. – Зачем звали?

Чтобы лучше видеть, Тимофей взял со стола горящую лучинку, воткнутую в пустую бутыль, и поднял повыше. Световой круг разошёлся по сторонам, осветив три пары блестящих глаз, сверкавших из намотанных на головах тряпок, и доктор понял, что перед ним дети.

«Похоже, мальчики, – определил он. – Хотя, кто его знает?»

– Дяденька барин, – сказал паренёк, сидевший в середине. – Я тебя давно приметил. Ты – доктор. Домой не ходи. Там красногвардейцы орудуют. Офицеров ищут.

«Сева!» – Тимофей почувствовал, как у него похолодели кончики пальцев. Он перехватил саквояж и рванулся к двери: бежать, спасти!

– Дяденька лекарь! – детский выкрик остановил его на полпути. – Погоди! Пропадёшь!

Тимофей оглянулся, с благодарностью махнул рукой и выскочил на обжигающий холод заледенелого двора-колодца.

Дом, где жили родители, стоял за перекрёстком. Его каменная громада встретила Тимофея полной темнотой. Огонь горел лишь в окнах Мокеевых. Это был плохой знак. Входная дверь, подпёртая сбитым на сторону ковриком тёти Симы, жалобно поскрипывала на сквозняке, приоткрывая тёмный вход в квартиру, охваченную напряжённой тишиной.

– Сева? Где Сева? – с порога выпалил Тимофей, предчувствуя, каков будет ответ.

– Увели Севу, – безжизненно выговорила Ольга Александровна, глядя на него сухими глазами. – Русские князья часто умирали на плахе.

– Нет! Сева не должен погибнуть! – выкрикнул Тимофей. – Я спасу его.

– Тима, остановись, – услышал он голоса отца и тёти Симы, – ты ничем не сможешь ему помочь сейчас, только сам погибнешь. Нам необходимо обратиться к властям.

– К каким властям, папа? К бандитам?

Тимофей увидел, как от его вопроса Пётр Сергеевич опустил глаза, не найдя, что ответить, и взял за руку Ольгу Александровну:

– Не надо отчаиваться, ещё не всё потеряно.

Тётя Сима схватила Тимофея за отвороты пальто и горячо зашептала, то и дело косясь на закрытую дверь их бывшей гостиной:

– Это новые жильцы донесли, я точно знаю. Змеища Дашка давно на Севушку зуб имела. Сразу его, голубчика, невзлюбила. Чтоб ей пусто было.

– Тётя Сима! Не оговаривай людей понапрасну, – обрезал Тимофей, не переставая думать о том, что же нужно предпринять немедленно.

Он немного постоял в прихожей, мучительно подбирая слова, чтобы успокоить родных. Не нашёлся что сказать, схватил шапку и метнулся на улицу в надежде отыскать следы арестованного брата.

У перекрёстка, вздымая столбом белую пыль, мела метель. «Куда идти? – Тимофей остановился на распутье трёх улиц, прикидывая, в какую сторону мог повести Всеволода большевистский патруль. Спросить было не у кого. – Скорее всего, Севу увели по направлению к центру».

Тимофей выбрал дорогу, ведущую к тюрьме на Шпалерной улице. Народ говорил, что большинство арестованных держат именно там, тем более что вдали слышались какие-то звуки, похожие на хруст сапог по замёрзшему снегу.

Туда! Быстрее!

Тимофей прибавил шагу, постепенно переходя на бег. Звук шагов приближался. Пульс в висках заколотился в ожидании: неужели они? Точно. Это были они. Четыре матроса и один красноармеец, все со штыками наперевес, вели перед собой высокого офицера с непокрытой головой. Стройную фигуру князя Езерского, с присущей ему неуловимой грацией хорошего танцора, Тимофей узнал бы за десять километров. Сева шёл как на прогулке, непринуждённо подняв подбородок и засунув руки в карманы.

– Стойте! – на бегу выкрикнул Тимофей, забегая вперед патруля. – Вы не того арестовали! Это не преступник, а боевой офицер! Он награждён золотым Георгиевским крестом за личную храбрость в бою. И, кроме того, он ранен, я его врач!

Хотя надежды на то, что его слова возымеют воздействие и Севу отпустят, было немного, но всё же стоило попытаться. Кто знает? Тимофей увидел, как пожилой красноармеец заколебался и, опустив штык, уважительно пробурчал:

– Георгием награждён? – Солдат нерешительно посмотрел на других конвоиров. – Георгий дорогого стоит.

– Не заговаривай зубы, – грубо оборвал Тимофея один из матросов и штыком оттолкнул его в сторону. – Сказано пустить офицерьё в расход – значит, пустим. Революционный военный совет лучше понимает большевицкую правду.

Второй матрос, для шику опоясанный крест-накрест пулемётными лентами, исподлобья взглянул на командира и напомнил:

– Товарищ Брякин, неужто здесь стрелять будем? Нам велено доставить офицеришку живым.

– Разговорчики! – рявкнул тот, которого назвали Брякиным. – Не твоего ума дело пререкаться со старшим конвоиром!

Для верности он щёлкнул затвором и наставил оружие в упор на Тимофея.

– Убирайся вон, а шевельнёшься – убьем твоего дружка на месте.

Как во сне Тимофей увидел, что Всеволод бросился на охранников, рванулся князю на помощь, грянул выстрел, и он провалился в чёрную полынью забытья.

5

Очнулся Тимофей оттого, что его куда-то волокли по снегу, и голова то и дело билась о твёрдую наледь мостовой.

При очередном толчке он открыл глаза, как в перевёрнутом зеркале видя трёх человек, точнее, маленьких человечков, дружно тянувших его за ноги.

Припомнив свой рывок к Всеволоду, перекошенное яростью лицо матроса, выстрел и беспамятство, Тимофей решил, что бредит.

Но увиденное оказалось явью: одна из фигур обернулась, и детский голос обрадованно спросил:

– Дяденька, ты живой?

– Живой, – прохрипел Тимофей, заметив струйки крови, текущей из рукава пальто, – слава Богу, живой.

Человечек снова обернулся, и Тимофей понял, что это ребёнок из подвала, предостерегавший его накануне.

– Тяжёлый, – сказал другой детский голосок, обращаясь к кому-то.

Несмотря на боль и тошноту, Тимофею стало неловко, что его тащат дети. Он попытался помогать ногами, но тело не слушалось его.

– Ты уж лучше лежи, дяденька доктор, не ерепенься, – запыхавшись, сказал старший ребёнок. – Мы знаем, где ты живёшь. До самого дома тебя доставим.

– Спасибо.

По лестнице Тимофей карабкался сам, оставляя на каменных ступеньках вязкие пятна крови.

Спасители лишь поддерживали его за спину, чтобы он не упал.

– Здесь? – парнишка показал на дверь квартиры Мокеевых.

Тимофей прикрыл глаза в знак согласия, указав пальцем на звонок. Но звонить не пришлось, дверь распахнулась сама собой, и Ольга Александровна с тётей Симой кинулись его поднимать. Снизу на помощь бежал Пётр Сергеевич, давно разыскивавший его на улице.

– Сюда, кладите на кушетку. Так. Хорошо.

Голос отца звучал спокойно и деловито, вселяя в душу Тимофея твёрдую уверенность в защите от всех бед этого мира: отец рядом, он заступится и спасёт. Молодой человек почувствовал, как с него снимают пальто; мелькнули ножницы, разрезавшие рукав, и в его руку легко вошла игла шприца с лекарством.

– Всё хорошо. Рана чистая. Пуля не задела кость. До свадьбы заживёт.

«До свадьбы? – удивлённо подумал Тимофей. – Действительно, ведь скоро моя свадьба». Он поискал глазами лицо невесты Зиночки, не нашёл его и, обессиленный от потери крови, заснул глубоким сном.

– Тимошка, айда купаться! – смеясь, кричала ему растрёпанная босоногая девчушка в рваном сарафанчике.

Тимошка узнал свою деревенскую подружку Любку, дочку пастуха, и улыбнулся в ответ:

– Не могу, дед Илья учит меня косить!

Он посмотрел на траву и вместо зелёной осоки увидел змей, обвивающих его ноги.

– Не бойся, Тимка, ты всю жизнь проживёшь со змеёй на груди, – Тимошка вдруг увидел вместо Любки маленькую старушонку в смешной шляпке, украшенной чучелом птицы, и потрогал на шее медальон с чашей, обвитой змеёй. Медальон передал ему доктор Мокеев перед тем, как отправить сына в гимназию.

– Досифея Никандровна, откуда ты взялась?

– Угадай!

Бабка запрыгала на одной ножке, как маленькая девочка, и замахала платочком.

– Скоро в России будет столько слёз, что никаких платков не хватит. Но ты не бойся, твоя доброта всегда будет спасать тебя. Только не забывай, что у тебя есть моя пуговица и кинжал. Не забывай!

Она ещё раз покрутилась вокруг себя и незаметно превратилась в Зиночку Арефьеву, его дорогую невесту.

– Пуговица Досифеи Никандровны у меня, – сказала Зина, – я всегда ношу её с той поры, как ты подарил её мне.

Она расстегнула воротничок и показала пришитую к нижней блузе пуговку.

– Видишь?

– Вижу…

Тимофей открыл глаза и встретился взглядом с отцом.

– Очнулся? Как себя чувствуешь?

Доктор Мокеев сосчитал его пульс и удовлетворённо вздохнул:

– Ранение лёгкое. Пулю я достал. Теперь необходимо хорошее питание и гигиена. Серафима ушла на рынок поменять вещи на сахар.

– Где дети? Меня принесли дети, – вспомнил Тимофей.

Отец неопределённо пожал плечами:

– Право, не знаю. Мы были так заняты твоим ранением, что не успели заметить, куда они исчезли.

Тимофей приподнялся на подушках:

– Мне необходимо их найти. Их и Всеволода.

Пётр Сергеевич потемнел лицом и приложил палец к губам:

– Тсс. При Оленьке ни слова. Она сама не своя от тревоги за Севочку. Всю ночь за вас молилась, с колен не вставала.

Пётр Сергеевич помолчал, глядя в окно на начинавшее светлеть небо.

Сколько таких рассветов видел Тимофей с тех пор, как его, круглого сироту, усыновил овдовевший доктор Мокеев. Иногда они были радостные и ясные, иногда зарождавшийся день сулил тревоги и неприятности, но ещё никогда ни один рассвет не представлялся таким мрачным и безысходным, как сегодня.

На вошедшую с чаем Ольгу Александровну было страшно смотреть. Такое выражение безысходности на её лице Тимофей видел лишь однажды – в тот день, когда газеты известили всех о гибели князя Езерского. «Погибнуть в бою – честь для русского князя», – сказала она тогда, услышав о потере мужа.

«Папа прав, молчание сейчас благо для неё. Когда нет известий, остаётся вера и надежда», – мысленно согласился Тимофей с Петром Сергеевичем. Он с благодарностью отхлебнул горячий чай, отметив, что тёте Симе удалось раздобыть сахара. Сладкое подкрепило упавшие силы.

Покачиваясь, Тимофей встал и пошёл в ванну, чтоб умыться. Из-за двери ванной комнаты шёл неприятный запах и раздавались странные звуки, словно кто-то сморкался и плакал. Здоровой рукой Тимофей распахнул дверь, и ему прямо в ноги грязным пятачком ткнулся упитанный поросёнок с упругим колечком розового хвостика.

– Что это? – недоумённо оглянулся в поисках ответа сбитый с толку Тимофей.

– Нечего месту зря пустовать, – выплыла из гостиной соседка Дарья. Подбоченясь увесистым кулаком, она вызывающе посмотрела на бывшего хозяина квартиры. – Здеся порося жить будет. Морду можно и в кухне ополоснуть, там тоже есть раковина.

Любовно скосив глазом на похрюкивающего питомца, женщина заявила тоном, не допускающим возражений:

– Мы теперь в стране хозяева, рабочий класс. Кого хотим, того в дом и приводим.

«Порося – это не самое худшее, что может случиться», – равнодушно подумал Тимофей, морщась от боли в раненом плече. Любое движение давалось ему с трудом, но голова не кружилась, температура не поднималась, и это укрепляло в мысли, что уже завтра он сможет пуститься на поиски Всеволода.

Когда прозвучал негромкий звонок в дверь, Тимофей уже сидел в комнате, слушая новости, которые взахлёб рассказывала тётя Сима.

– Ваше сиятельство, примите мои искренние приветствия, – надтреснуто прозвучал из коридора до боли знакомый голос, и в комнату вошёл грузный господин в коричневом пальто с барашковым воротником. Его грушевидный нос, покрасневший на морозе, в тепле постепенно приобретал желтоватый оттенок, поэтому казалось, что с приходом гостя в комнате меняется освещение.

– Аполлон Сидорович! – княгиня Ольга Александровна сделала шаг навстречу старому библиотекарю, много лет проработавшему у них в особняке, и замерла, вопросительно глядя на неожиданного визитёра. – Чем обязаны вашему посещению?

– Позвольте вашу ручку, – библиотекарь-гигант стянул запорошенную снегом шапку, отчего его лысина блеснула в огромном стенном зеркале с резной рамой, и припал к руке княгини.

– Я поспешил к вам с новостью. Уж не знаю, хорошая она для вас или плохая. В наше время это трудно предугадать.

Он сделал паузу, переводя смущённый взгляд с одного лица на другое и пожимая руки всем, сидящим в комнате.

– Не томите, – поторопила его Ольга Александровна.

– Ах да.

Аполлон Сидорович неловко потоптался, сопя опустился на гнутый стул, скрипнувший под его весом, и выпалил:

– Я только что имел счастье видеть его сиятельство князя Всеволода Андреевича.

– Жив? – вскрикнула Ольга Александровна и перекрестилась.

– Жив. И даже здоров, – подтвердил библиотекарь. – Только, уж извините, синяк под глазом.

– Жив наш Севушка, – эхом откликнулась тётя Сима и, подскочив к Тимофею, чмокнула его в нос, пребольно задев за плечо, – слышишь, Тимка?

– Жив… – Пётр Сергеевич отвернулся и стал смотреть в окно, чтобы жена не заметила его слёз.

Довольный произведённым эффектом, Аполлон Сидорович принял свободную позу и облегчённо вытер лысину дамским кружевным носовым платочком, понимающе обведя глазами убитое горем семейство:

– Его сиятельство в особняке князей Езерских. В вашем бывшем особняке, Ольга Александровна, – поправился он. – Возможно, вы не знаете, но сейчас там размещается Революционный военный совет, а подвал переоборудован под тюрьму. Туда князя и заключили господа социалисты. Такие, знаете, решительные товарищи в кожаных пальто и с револьверами на боку. В то время когда к подвалу привели Всеволода Андреевича, я получил приказ очистить библиотеку и экстренно паковал наиболее редкие книги, – он сделал паузу и обеспокоенно продолжил. – Надеюсь, вы понимаете, что я никак не мог бросить ценные экземпляры на произвол судьбы?

Аполлон Сидорович заволновался, покраснел и сжал кулачищи:

– Вы не представляете, на моих глазах, – он ткнул пальцем в переносицу, – революционные матросы разорвали на самокрутки прижизненное издание поэта Тредиаковского. Вообразите! Заворачивать вонючий табак-самосад в листы, помнящие прикосновения пальцев государыни Елизаветы Петровны! Лучше бы я ослеп!

Библиотекарь с силой обхватил голову руками, словно намереваясь раздавить её, как арбуз.

– Матросы не нашли ничего лучшего, как «утешить» меня, объяснив, что выбрали самую старую книгу. Им невдомёк, что именно старые книги и представляют наибольшую ценность. О времена! О нравы!

Ольга Александровна потеребила хранителя книг за плечо, требуя ответа:

– Аполлон Сидорович, вы говорили про князя.

– Ах да.

Мужчина завозился на стуле, поджал под себя ноги, заметив, что с его башмаков уже натекла изрядная лужица, и виновато поморщился.

– Батюшка, ты всю душу вымотал, толкуй скорее, что с Севушкой, – не выдержала тётя Сима.

– Пакую я книги, нос не высовываю, – снова принялся рассказывать библиотекарь, – вдруг дверь приоткрывается, и в щёлку я вижу, как по коридору матросы ведут его сиятельство. Всеволод Андреевич растрёпан, шинель разорвана, но вид несломленный, смотрит бесстрашно и, я бы охарактеризовал, презрительно. «В расход офицерика?» – спросил конвойный у молодой комиссарши, прикомандированной к Реввоенсовету. «В кутузку. Под особый замок. Арестованного пока не трогать, – скомандовала она. – Библиотекаря с книгами из библиотеки выкинуть. Там будет комната допросов. Буржуйские книги раздать трудовому народу для протапливания печей, а этого хмыря, – она показала на меня, – выгнать на улицу и больше не пускать. Увижу поблизости – сама расстреляю». Я как это услышал, давай скорей выносить самые ценные издания. Всю ночь работал, а утром поспешил к вам – поведать о сыне. – Библиотекарь внимательно посмотрел на княгиню, ожидая её одобрения.

– Огромное спасибо, любезный Аполлон Сидорович, – искренне поблагодарила его Ольга Александровна. – Вы подарили нам хоть маленькую, но надежду на благоприятный исход.

– Погодите, погодите! – вскричал Тимофей, едва не потеряв сознание от резкой боли в раненом плече. – Вы сказали, в библиотеке будет комната для допросов?

– Именно так, сударь, – подтвердил библиотекарь.

Тимофей с порозовевшими щеками приподнялся на кушетке и, ликуя, пояснил окружающим причину своей радости:

– Вы помните, что в библиотеку ведёт подземный ход из ротонды? Я проникну по нему и спасу Всеволода.

– Тимошенька! – княгиня стиснула пальцы, и её дыхание стало прерывистым. – Я даже не знаю, что сказать, но ты должен отбросить эту мысль. Мы не выдержим потери обоих детей.

– Ничего не получится, – отрицательно покачал головой Аполлон Сидорович, – перед тем как уйти, я заблокировал рычаг потайной двери. Теперь её невозможно открыть из библиотеки.

– Как? – ахнули хором Тимофей и Ольга Александровна.

Аполлон Сидорович пожал широкими плечами и уныло повесил нос:

– Я не хотел, чтоб захватчики знали тайны особняка и пользовались ими.

Он постучал себя кулаком по лбу:

– Балда! Балда! Балда!

– Погодите, господин библиотекарь, – перебил его стенания Тимофей, – лучше растолкуйте, каким образом можно вновь заставить работать секретную дверь.

– Весьма несложно, справится даже ребёнок, – охотно откликнулся Аполлон Сидорович, – необходимо всего лишь войти в помещение над библиотекой, там ванная комната, которую заняла комиссарша, – он покосился на княгиню, стыдливо покраснев, – и переставить местами два фальшивых крана с разноцветными ручками.

– И всё?

– И всё, – утвердительно хлопнул себя по коленке Аполлон Сидорович и выразительно округлил глаза, – никаких проблем.

– Кроме одной: как проникнуть в помещение второго этажа – в дамскую ванную комнату, – возразил Тимофей и задумался, вспоминая расположение комнат в особняке князей Езерских.

Он хорошо знал каждый его закоулочек, каждую кладовочку, потому что своими руками вместе с отцом и князьями Езерскими переделывал жилые покои под лазарет для раненых во время Русско-японской войны. Правда, вскоре после войны овдовевшая княгиня со Всеволодом переехали в квартиру доктора Мокеева, а особняк продали богатому золотопромышленнику Мухину, но, по слухам, тот не перестраивал апартаменты, гордясь их старинным аристократическим прошлым.

Тимофей подтянул к себе клочок бумаги и принялся набрасывать по памяти план особняка Езерских. Его карандаш быстро скользил по бумаге, с каждым штрихом укрепляя надежду на освобождение Всеволода.

Остаётся только придумать, как разблокировать потайную дверь!

6

Если бы не рана в плече, при каждом движении дающая о себе знать, Тимофей немедленно побежал бы в бывший особняк Езерских. Мысль о Всеволоде перебивала все остальные думы, чем бы он ни пробовал заниматься. В эти дни, находясь в неведении о судьбе Севы, отец и сын Мокеевы в полной мере оценили мужество Ольги Александровны: она никому не жаловалась, не рыдала, не терзала вопросами.

– Молчит, ровно каменная, только глаза запали, – переживала за княгиню тётя Сима, – хоть бы поплакала, стало бы легче.

Тимофей знал, что сразу же после визита Аполлона Сидоровича Пётр Сергеевич и Ольга Александровна ходили в Революционный комитет хлопотать за штабс-капитана Езерского, но их дальше ворот не пустили.

– С родителями пособников врага у нас разговор короткий, – язвительно ответил им вышедший на порог известный всему городу комиссар Урицкий, славившийся особо жёсткой позицией в отношении петербургской интеллигенции.

Секретарь датского посольства на прошлой неделе рассказывал Ольге Александровне, как за столиком ресторана Урицкий во всеуслышание хвастался, что за один день подписал двадцать три смертных приговора и лично наблюдал за их исполнением.

«Надо готовить Севе побег», – твердо и окончательно решил Тимофей. Больше всего его занимал вопрос, как попасть в особняк и разблокировать поворотный механизм, тем более что, по словам библиотекаря, он находится в ванной комнате, принадлежащей женщине.

Переодеться дамой? Он представил себя в тёти-Симиной плюшевой жакетке и пуховом платке. Глупо.

Нарядиться рабочим или матросом? Это, конечно, можно, но Аполлон Сидорович говорил, что в Революционный совет вход по специальным пропускам, которые называются мандаты. Но даже если он легально проникнет в особняк, напичканный вооружённой охраной, то вряд ли сможет вызволить брата из темницы – днём там слишком много народа. Нет! Надо действовать тайно, ночью. Прокрасться в подвал и вывести заключённых через подземный ход в садовую ротонду. А там перемахнуть через забор, и – поминай как звали.

Тимофей пристроил ноющую руку на подушку и прикрыл глаза, припоминая далёкий летний день своего детства, когда он, улизнув через подземный ход в парк Езерских, высматривал на дереве шуструю белку. На миг он даже ощутил порыв тёплого ветра с речушки Фонтанки, пахнувшей тиной и рыбой.

Белку он тогда так и не увидел, а вместо неё лицом к лицу столкнулся с соседской девчонкой Клавой, перелезшей через забор, чтобы разбрасывать в лазарете революционные прокламации. Что же она ему сказала? «Когда мы, революционеры, придём к власти, то царя расстреляем, попов разгоним, а всех господ в тюрьмы пересажаем, и твоего папашу не забудем». Очень злая была девчонка. Всё время травила маленькую Крысю, жившую во флигеле напротив. Нашла над кем измываться. Над малышкой, ни слова не говорившей по-русски…

– Тимочка, к тебе гостья, – заглянула в его комнату Ольга Александровна.

– Пусть войдёт. – Тимофей спешно одёрнул рубаху и сел прямо. Странно, ведь он никого не ждал.

Тихо приоткрылась дверь, и в луче света на пороге появилась барышня, прекрасная, как неземное творение искусного скульптора.

– Крыся!

– Так. День добрый. – Она стянула с рук тонкие перчатки и в волнении стиснула руки, явно не зная, с чего начать: – Пан Тимофей, я… – она смешалась, – мы договорились встретиться с паном Всеволодом, а он не пришёл в условленное место. Я волнуюсь. – Она закусила губу и часто заморгала, собираясь заплакать.

«Только этого ещё не хватало», – подумал Тимофей. Он усадил девушку на стул и серьёзно взглянул ей в глаза.

– Крысенька, не буду скрывать, произошло страшное событие. Сева арестован.

Кристинины пальцы задрожали так сильно, что она была вынуждена спрятать их в растрёпанную муфту.

– Но он жив. Надеюсь, что жив, – поправился он, – его видел один знакомый.

– Если офицера арестовали, то это конец, – побелевшими губами прошептала гостья, – большевики боятся кадровых военных царской армии и сразу их расстреливают. – Она закрыла лицо руками, но не заплакала, а только прерывисто задышала, сдерживая рыдания.

– Я спасу Севу, верь мне, – Тимофей легонько опустил руку на плечо девушке. – Мне бы только проникнуть в особняк Езерских, где его держат.

– Я помогу, – Кристина опустила руки, в сильном волнении глядя на Тимофея, – умоляю, пан Тимофей, дозвольте мне быть с вами.

Секунду Тимофей поколебался. Страшно было подвергать юную девушку смертельной опасности.

– Умоляю, – повторила она, почувствовав, что он сомневается.

И Тимофей решился. В конце концов, никто, кроме особы женского пола, не сможет разблокировать рычаг в подземный ход.

– Хорошо.

Он достал чертёж особняка и прикинул, как лучше действовать, чтобы не подвергать свою помощницу ненужному риску.

– Смотри, Кристина… – он указал на помещение ванной комнаты, – тебе необходимо попасть сюда и поменять местами вот эти два крана.

– А вода из них не потечёт? – деловито спросила Кристина, сбрасывая пальто на спинку стула.

– Нет. Это не настоящие краны, а часть механизма потайной двери, которая расположена внизу.

Девушка понятливо кивнула:

– Прекрасно.

Возможность действовать ради спасения князя Езерского придала ей новые силы. Бледные щёки загорелись румянцем, руки уже не дрожали, а голос звучал звонко и уверенно.

– Я скажу, что пришла наниматься на работу машинисткой, – предложила Кристина, – новой власти наверняка нужны образованные люди, а я, действительно, очень быстро печатаю на пишущей машинке. К тому же, мой отец всего лишь сапожник. Значит, я из рабочих, своя. И меня никто не заподозрит.

Тимофей был готов расцеловать девушку за находчивость.

– Умница!

Крыся потупилась:

– Я жизнь отдам ради вашей семьи, – она чуть помолчала и добавила: – Я всегда помню про «молочного ангела» и про куклу.

Теперь пришёл черёд краснеть Тимофею, потому что ангелом, носившим крошечной больной Крысе парное молочко по утрам, был именно он, а свою лучшую куклу-барышню ей подарила на Рождество Зиночка. Хорошее было время: светлое, радостное…

Девушка решительно поднялась, застегнула пальто и сказала так, как сообщают о походе в лавку или к ближайшей подруге:

– Я пошла в Реввоенсовет. Постараюсь немедленно выполнить поручение. Значит, мне необходимо узнать, в каком подвале держат пана Всеволода, и поменять местами два крана, – уточнила она напоследок, для верности сверившись с планом особняка.

Тимофей проводил её до двери:

– Крыся… Храни тебя Бог. Чуть стемнеет, я тоже подойду к особняку. Перелезу через забор в сад, попробую пробраться в ротонду и расчистить путь для побега.

А про себя с иронией подумал: «Потом останется всего ничего – раздобыть ключи от тюремной камеры и уничтожить вооружённую охрану».

7

В середине дня на двери большого доходного дома на Измайловском проспекте появилось объявление, вызвавшее большие пересуды среди его обитателей.

Старательно выведенное крупным детским почерком, оно гласило:

Инструкция для новых жильцов:

– Кур, свиней, кроликов и коз в квартире не держать.

– Паркет в печке не жечь.

– На лестнице дрова не рубить.

– В ватерклозет отходы не выбрасывать.

Домовый комитет.

– Щас, на-кось, выкуси! – подчёркнуто громко провозгласила новая соседка Мокеевых Дарья и продемонстрировала всему двору ядрёный кукиш с обкусанным ногтем большого пальца. – Как держала порося в ванной, так и буду. Мне домовый комитет не указ. Он нам сала не насолит и грудинки не накоптит.

– Дело говоришь, – поддержала её жиличка из генеральской квартиры. – Это всё буржуйские выдумки. Мы люди простые, неучёные, нам ихние выкрутасы ни к чему. «Дрова на лестнице не рубить», – по слогам перечитала она указание, презрительно фыркнув. – Мой дом – хочу и рублю!

Ни слова не говоря, Тимофей прошёл между беседующими соседками, провожаемый недобрыми взглядами в спину, и повернул в запорошённый снегом узкий проулок. Именно там находился подвал, в котором он впервые встретил спасших его детей.

Из приоткрывшейся форточки стрельчатого окна пахнуло терпким запахом кислой капусты, и Тимофей подумал, что с приходом революции изменился не только облик великой столицы, но и её запахи. Раньше по центральным улицам Петербурга растекались ароматы крепкого кофе и индийского чая, распахнутые двери булочных манили тёплым духом свежей выпечки, прогуливающиеся дамы благоухали модными духами «Любимый букет императрицы», в квартирах пахло земляничным мылом и ладаном, а отнюдь не поросятами и куриным помётом…

При дневном свете дверь в привратницкую оказалась совсем крошечной, Тимофей даже удивился, что накануне смог войти в неё не пригибаясь. Он три раза постучал. Ответа не было.

«Жаль, что не застал, – подумал он, – надо обязательно разыскать этих ребят и узнать, почему они живут одни в подвале». Хотя особо удивляться не приходилось. До него дошли слухи, что приют, в котором работала его Зиночка, с приходом большевиков перестал существовать. Бог знает, куда разбрелись по миру никому не нужные девочки-сироты. Вероятно, так же, как эти дети, скитаются по подворотням, питаясь подаянием.

Кто-кто, а Тимофей хорошо помнил, что такое сиротская долюшка. С лихвой хлебнул недетского горя, когда его родителей в один день на погост снесли. Не встреться на пути испуганного мальчонки Тимошки Пётр Сергеевич, может быть, сгинул бы он без следа, как песчинка, смытая дождём с придорожного камня…

Ещё раз безуспешно толкнув дверь привратницкой, Тимофей поспешил дальше, подсчитывая на ходу, сколько времени остаётся до сумерек, с наступлением которых он был обязан быть у Реввоенсовета.

Теперь его путь лежал на толкучий рынок, где Тимофей задумал купить пистолет. Тот, который был у Всеволода, краснофлотцы забрали при беглом обыске. Одно плохо: что делать с пистолетом и как стрелять, Тимофей не знал, в Медико-хирургической академии этому не учили. «Эх, сколько раз Сева предлагал мне научиться стрелять, а мне было всё недосуг», – пожалел он с поздним раскаянием, стараясь вспомнить, как правильно взводить курок.

Мимо него по своим делам спешили озабоченные пешеходы. Тимофей обратил внимание, что в нынешнем году люди не смотрят друг другу в лицо, словно боясь разочарования. Он почувствовал сильный толчок в раненое плечо и, моментально покрывшись потом от резкой боли, стиснув зубы, подумал, что перебраться через забор к ротонде в парке будет непросто.

«Как там Крыся?» – эта мысль терзала Тимофея похлеще любой боли. Он понимал, что в случае провала отважной девушке не будет никакой пощады – жалости большевики не знали. Всю осень город с ужасом обсуждал, как жестоко революционные каратели расправились с мальчиками-юнкерами, защищавшими во время мятежа Зимний дворец.

Сенная площадь, густо забитая народом, встретила колокольным звоном. Тимофей перекрестился, усмотрев в этом добрый знак, и стал боком проталкиваться через разношёрстную толпу покупателей и продавцов, стекающихся сюда со всех концов большого города.

Рынок, многолюдный и в прежние годы, после революции превратился в бурлящее людское варево, смешавшее в своём водовороте все слои населения.

– Сапоги покупайте, почти неношенные, – охрипшим голосом выводил мужичок, похожий на бывшего дворника, – задёшево отдам.

– Сударь, обратите внимание сюда, – деликатно тронула Тимофея за рукав дама под вуалью, – подарите своей жене изысканную брошь. Поменяю на мешок муки, – она протянула руку со сверкнувшей на солнце драгоценностью и робко улыбнулась.

– Увы, мадам, – Тимофей стал пробираться дальше, постоянно отбиваясь от продавцов, тащивших на рынок нужные и ненужные вещи.

Раздумывая, он остановился около великолепного набора хирургических инструментов.

– Осталось от покойного мужа, он был военным медиком, – увидев его заинтересованность, пояснила сухонькая старушка в беличьей шляпке.

Не в силах отойти от остро заточенных скальпелей и расширителей, боковым зрением Тимофей увидел в руках у мужика сверкнувшее воронёной сталью дуло пистолета.

– Извините, в другой раз, – он с сожалением оставил даму с инструментами и кинулся за продавцом в дублёном тулупе: – Сударь, сударь, постойте.

Мужчина остановился, выжидающе глядя на покупателя:

– Вы мне?

– Вам, – облегчённо выдохнул Тимофей, приступая к торгу.

– Стрелять умеешь? – продавец, не стесняясь народа, выудил из-за пазухи длинноствольный револьвер с перламутровой рукояткой и показал, куда вставлять пули. – Сам-то кто?

– Доктор, – коротко сказал Тимофей.

– Ну, доктор так доктор. Докторам оружие тоже не помеха, – дрогнув небритой щекой, одобрил покупку мужик. – Бывай, доктор, – он засунул в карман полученные от Тимофея золотые червонцы и моментально исчез среди шумной толпы.

Едва дождавшись сумерек, Тимофей отправился к Реввоенсовету. Пистолет заметно оттягивал карман, и Тимофею казалось, что все прохожие смотрят только на перекосившуюся книзу полу его бушлата.

Дорога была знакома до мельчайших подробностей. Именно здесь он впервые увидел Севу Езерского – худенького мальчишку, сбежавшего от своего гувернёра мистера Найтли. Суровый англичанин заставлял юного князя просыпаться в шесть часов утра, обливал холодной водой и сажал заучивать сонеты Шекспира. Где-то сейчас этот долговязый мистер со всегда унылым, неподвижным лицом? Он оказался самым верным из всех слуг князей Езерских, не оставив должности даже после разорения Ольги Александровны. Найтли уехал из России лишь тогда, когда Сева поступил в Михайловское артиллерийское училище, оставив на память о себе добрые воспоминания и безупречный английский язык своих воспитанников – Всеволода и Тимофея. Храни его Господь!

Хруст снега из-за угла указал на приближающийся патруль. Тимофей прибавил шагу. В его планы совершенно не входило объяснение с красноармейцами.

– Проверить бы документы у господинчика, – услышал он за спиной, но не обернулся, стараясь идти как можно непринуждённей.

– Пусть идёт, – возразил другой голос, надсадно зашедшись в тяжёлом кашле. – У всех встречных-поперечных не проверишь.

– И то верно.

Звуки шагов и хруст снега переместились в противоположном направлении. Пронесло…

Тимофей сжал в карманах кулаки и подумал, что если его сейчас убьют, то Зина в спокойной Швеции может даже и не узнать об этом. Вероятно, так лучше. Потоскует немного, да и забудет о былой любви, убедившись, что их разлука послана злым роком и ничем более…

Вот и парковая решётка на высоком гранитном цоколе. Чуть дальше, в сторону набережной, на ней должна быть одна сломанная верхушка. Княгиня всё сетовала, что никак не доходят руки заказать кузнецу недостающую деталь. Тимофей приблизился вплотную к ограде, оглянулся и, прижимаясь к ней всем телом, стал подтягиваться на руках. Плечо пронзила дикая боль, и лоб моментально покрылся испариной от слабости и дурноты. «Ничего, ничего, надо потерпеть», – он опёрся коленом о цоколь, напрягся…

– Руки вверх! Не шевелись, пристрелю, – сказал женский голос, и в спину Тимофея жёстко уткнулось дуло винтовки.

Кровь прилила к лицу, а рука непроизвольно скользнула к карману с револьвером.

– Не балуй! – крикнула женщина и произнесла в сторону, обращаясь к сопровождающему. – Котов, скрути ему руки.

Щёлкнула пряжка, и запястья туго обвил кожаный ремень.

«Всё пропало, какой я дурак, даже не выждал время, не проверил прохожих», – сжал от обиды зубы Тимофей, коря себя за неосторожность. О себе он совершенно не думал, в одно мгновение мысленно представив горе родителей.

«Помирать, так с музыкой», – вспомнил Тимофей присказку своего деда Ильи и напряг мускулы, собираясь повернуться и достойно встретить смерть, но в вое ветра, несущегося с залива, он вдруг услышал неясные звуки, сложившиеся в мозгу в чёткие слова: «Раньше смерти не умирай». Подставив лицо под леденящие струи воздуха, он вдохнул полной грудью и решительно сжал губы:

«И то правда. Покорюсь судьбе, а там видно будет».

8

– Иди вперёд, контра.

Дуло винтовки-трёхлинейки жёстко толкало в спину, причиняя боль в забинтованной руке. Тимофей понял, что бежать бессмысленно. Пришлось подчиниться. Он чуть оступился, наступив ногой на снежный комок, затем выпрямился, мимоходом заметив, что весь двор особняка Езерских забит солдатами, которые грелись у большого костра, разведённого на месте английской клумбы – гордости прежней хозяйки дома.

– Здравия желаю, товарищ Ермакова, кого ведёшь? – поинтересовался у его конвоирши вооружённый часовой в потрёпанной шинели со споротыми погонами.

– Контру поймала. Хотел через забор перелезть, хорошо, Котов помог скрутить, – сквозь зубы процедила женщина и снова провела винтовкой по Тимофеевой спине. – Поворачивай, мироед.

Он свернул с дорожки и переступил через знакомый порог бывшего особняка князей Езерских.

В детстве он переступал его сотни раз. В этих стенах прошло его отрочество, здесь был устроен лазарет для раненых воинов, но с тех пор, как Ольга Александровна продала строение, Мокеевым не довелось здесь побывать.

Его мачеха, княгиня Езерская, очень тяжело переживала продажу фамильного особняка. Порой Тимофею казалось, что вместе с родовым гнездом она продала и частицу себя самой. Переживания женщины понять было несложно: сюда она пришла молодой хозяйкой, здесь стала матерью, оплакала погибшего мужа и достойно, как от руки Божией, приняла своё разорение. Такое не вычеркнешь из жизни и не забудешь…

Скользя взглядом по просторному вестибюлю, Тимофей бессознательно отмечал изменения, произошедшие в доме за последние годы: цвет стен из голубого превратился в нежно-фиолетовый, стало больше позолоты на потолке, в нише появился камин, облицованный уральским камнем. Зато часы, отсчитавшие особняку немало счастливых зим и лет, остались прежние. Он бросил взгляд на циферблат: ровно десять часов вечера. «Представляю, как будут сходить с ума родные».

– Теперь налево.

«Значит, в библиотеку, – понял Тимофей, – этот коридор ведёт только туда».

При Езерских на полу была длинная ковровая дорожка, красная с зелёным бордюром, он пару раз падал на ней, а теперь кругом топорщился мокрый от следов ног вздыбленный паркет, расковырянный штыками. Не поскользнуться бы.

Насчёт маршрута своего пути он оказался прав: двое часовых, нещадно дымя самокрутками, стояли именно у двери в библиотеку.

Невидимая Тимофею комиссарша втолкнула его в книгохранилище, полмесяца назад бывшее нераздельной вотчиной Аполлона Сидоровича – хранителя мудрости, как любил себя именовать библиотекарь. Если бы Аполлону Сидоровичу довелось попасть сюда сегодня, он наверняка лишился бы разума, настолько ужасающим было разорение, которое предстало перед Тимофеевым взором. Полки, ранее плотно уставленные бесценными книгами, ныне были нещадно разграблены, в воздухе стоял густой запах махорки и дёгтя, а у жарко натопленной изразцовой печи валялась беспорядочная груда толстых томов, которыми так гордился Аполлон Сидорович.

– Встать у стены, – скомандовала Тимофею революционерка, резко развернувшись к нему лицом.

Конечно! Он уже видел эту женщину, и не раз, потому что перед ним стояла Клава, дочка белошвейки Ермаковой – девчонка из двора его детства. Та самая, что разносила прокламации, била стёкла в буржуйских квартирах и обзывала «пшечкой» четырёхлетнюю польскую девочку Крысю.

Крепкую фигуру большевички ладно облегало кожаное пальто с огромной кобурой на боку. Из кобуры торчала рукоятка пистолета. Короткие волосы слегка выбивались из-под красной косынки, романтично припорошенной снегом.

Тимофей удивился, увидев, как похорошело за прошедшие годы её и прежде красивое смуглое лицо с ровно очерченными бровями и тонким, презрительно изогнутым ртом. Клавдия его тоже узнала и, щёлкнув замком кобуры, иронично прищурилась:

– Вот и встретились на узенькой дорожке, господин хороший. На чьей стороне оказалась правда?

Тимофею не хотелось вступать с ней в беседу, и он невозмутимо молчал, спокойно глядя прямо в глаза Клавдии. Его упорство привело её в неистовство. Рывком скинув пальто, Ермакова приоткрыла дверь в коридор и скомандовала охраннику:

– Обыскать арестованного и прислать ко мне машинистку для допроса.

Солдат, беспрекословно подчиняясь, привычным движением скользнул руками по карманам пальто Тимофея, вытащил пистолет и бросил его на стол.

– Гад! Мятеж, небось, хотел поднять против мировой революции и её вождей товарищей Ленина и Троцкого, – он злобно ударил Тимофея кулаком в скулу и с надеждой взглянул на начальницу: – Товарищ Клавдия, разреши, я эту контру сам в расход пущу.

– Погоди, товарищ Егор, – комиссарша удовлетворенно облизнулась, словно сытая кошка у миски со сметаной, и устроилась в любимом кресле Аполлона Сидоровича, – мы не бандиты с большой дороги, а Революционный комитет. Должны с него снять показания по всей форме, составить протокол, а уж потом и приговор выносить. Где там новая машинистка бегает? Хромает у нас дисциплинка…

При словах «новая машинистка» шестым чувством Тимофей понял, что речь идёт о Кристине. В груди стало горячо от бешено стучавшего сердца. Он старался смотреть в пол, не представляя, какова будет их внезапная встреча.

Дверь с шумом распахнулась, и дюжий матрос, крякнув от натуги, втащил в комнату отливавшую чёрным лаком пишущую машинку «Олимпия».

– Куда аппарат?

– Туда, – Клава пальцем указала на письменный стол, где на специальной подставке яркой медной шишечкой выделялась крышка чернильницы – ручка для открытия потайной двери.

«Интересно, успела ли Крыся разблокировать поворотный механизм, расположенный в комнате наверху»? – мелькнула и тут же исчезла короткая мысль, потому что следом за матросом в библиотеку, неслышно ступая, вошла Крыся.

– Товарищ Маша, где тебя носит? – обратилась к ней комиссарша.

«Маша? Почему Клавдия назвала Кристину Машей? – не сразу понял Тимофей, но потом до него дошло, что Крыся разумно назвалась чужим именем. – Раз Клава без тени сомнения зовёт новую машинистку Машей, значит, она не помнит Крысю – маленькую польку, жившую с ними в одном дворе».

Боясь встретиться с Кристиной глазами, Тимофей поднял голову: девушка равнодушно скользнула по нему взглядом, не изменяя выражения лица, уселась за пишущую машинку и ловко вставила в неё лист бумаги:

– Я готова.

– Пиши!

Клавдия заложила ногу на ногу и принялась диктовать:

– Протокол допроса контрреволюционного элемента, арестованного в момент преступления.

Кристины пальцы запорхали над клавиатурой, и в комнате раздался оглушительный треск, напоминающий стук града по железной крыше. Печатала Кристина мастерски.

Сопровождающий матрос с восхищением взглянул на «пишбарышню» и поскрёб в затылке:

– Ну и ловка! Хороший кадр я тебе привёл, товарищ Ермакова!

– Фамилия! – рявкнула Клава, обращаясь к задержанному.

– Тимофей Николаевич Петров-Мокеев. Врач. Сейчас безработный, – не моргнув глазом соврал Тимофей. Хоть и не любил он кривить душой, но уж лучше ложь во спасение, чем обыски и аресты в родной больнице.

Комиссарша скривилась, словно надкусила лимонную дольку:

– Доктор. В папашу, значит… Что делал здесь?

Тимофей замялся, не зная, что ответить. Сказать, что искал брата, значило только усугубить и без того непростое положение князя Езерского. Снова соврать? Но что?

Неожиданно выручил матрос:

– Над чем тут голову ломать, товарищ Клава? Вся округа знает, что к нам в Реввоенсовет завезли сахар с Пызинского склада. Вот он и лез поживиться. Гнилой народишко эти буржуйские сынки. Нет в них рабочей сознательности.

Клава выразительно хмыкнула, но ничего не сказала.

«Интересно, успела ли Крыся разблокировать дверь? – думал про себя Тимофей, механически отвечая на вопросы следовательши. – Сейчас бы оттолкнуть охрану, прыгнуть к столу да повернуть чернильницу, скрыться за плавно отъехавшим в сторону книжным шкафом за спиной у Клавдии. А потом найти Севу, схватить Крысю в охапку – и дай Бог ноги…»

Он перехватил мимолётный взгляд Кристины. Девушка едва заметно мотнула головой из стороны в сторону, как бы сгоняя с лица непослушную прядь пушистых волос, и Тимофей понял, что разблокировать механизм она ещё не успела.

– Доктор, говоришь… – задумалась Клава. – Ну что ж, – она постучала ногтем по рукоятке пистолета, – у меня есть для вас, господин доктор, революционный сюрприз.

Она встала и отдала приказание матросу, немедленно вставшему перед ней навытяжку:

– Посадите его в пятую камеру. – Напоследок не удержалась и по-девчоночьи хихикнула, на миг превратившись в прежнюю бесшабашную заводилу с Большой Мещанской улицы: – К интересному соседу.

«Ну и хорошо, – обрадовался словам Клавдии Тимофей, – сейчас увижу Севу». Он бросил прощальный взгляд на Кристину. «Вдвоём, нет, втроём с Крысей мы обязательно найдём выход».

Под конвоем красноармейцев он уверенно прошагал знакомым лабиринтом лестниц в глухой подвал со множеством дверей – при князьях Езерских здесь были разного рода кладовые и хранилища – и подошёл к двери, с цифрой пять, написанной мелом.

– Сюда, – буркнул конвоир, – лицом к стене.

Он отодвинул массивную щеколду и втолкнул Тимофея в очень тёмное помещение с тонкой полоской света, едва просачивавшегося через узкую щель под потолком.

В первые мгновения темнота не позволила рассмотреть предметы, но когда глаза чуть попривыкли, он смог разглядеть неподвижную человеческую фигуру, скорчившуюся на каких-то тряпках прямо на каменном полу.

– Сева! – бросился к узнику Тимофей.

Человек поднял голову, и молодой доктор, отропев от неожиданности, увидел устремлённые на него глаза Аполлона Сидоровича.

– Аполлон Сидорович, вы?

Голос Тимофея предательски дрогнул, выдавая душевное смятение. Такого сюрприза, обещанного шутницей-комиссаршей, он никак не ожидал.

– Увы, мой друг, я, – шевельнулся на своём ложе библиотекарь, – не выдержал, пошёл посмотреть, как книги и князюшка. И вот я здесь, в узилище, так сказать…

– А где Всеволод? – отчаянным шёпотом спросил Тимофей, пытаясь унять тревогу за брата.

– Я не знаю, где его сиятельство, – также едва слышно ответил Аполлон Сидорович, – но недавно здесь кто-то очень громко кричал нечеловеческим голосом, – он помолчал и таинственно добавил: – Я предполагаю, что тут ходит призрак старого князя.

– Только этого ещё не хватало, – оторопело произнёс Тимофей, с опаской подумав, что Аполлон Сидорович, очевидно, не выдержал заключения и сошёл с ума. Опыта обращения с умалишёнными у него почти не было, если не считать короткой практики в Доме призрения убогих, и как лечить душевные болезни, Тимофей представлял себе лишь в общих чертах.

Он попытался аккуратно прощупать почву, определяя степень помешательства.

– Вы уверены насчёт призрака?

Но вдруг, словно в подтверждение слов старика, сквозь запертую дверь, постепенно нарастая, послышались странные звуки:

– У-у-у-у, у-у-у…

– Слышите, Тимофей? Это не может быть человек, – дрожащим голосом выговорил библиотекарь.

Узники прислушались к то затихающим, то усиливающимся нечленораздельным воплям, нагнетающим в и без того мрачном подвале мысли о чём-то сверхъестественном, неподвластном человеческому разуму. Когда завывания затихли, раздалось ритмичное постукивание в стену: «тук, тук, тук-тук».

Аполлон Сидорович встрепенулся, схватив Тимофея за руку, и торжествующе произнёс:

– Ну, что я говорил? Точно призрак!

9

Первая ночь в заключении прошла спокойно. Призрак больше не появлялся, трубный глас не слышался, а охрана не заглядывала.

Тимофей свернулся калачиком на выделенном ему Аполлоном Сидоровичем старом домотканом половике и попытался уснуть, чтобы хоть немного восстановить силы, которые могли скоро ему пригодиться. Уснуть не удавалось, так как в памяти раз за разом возникали незабвенные образы близких людей.

Больше всех терзала Тимофея тревога за жизнь Всеволода и за здоровье родителей. Он понимал, что они сейчас тоже не спят, а, возможно, даже мечутся в поисках детей по тёмному и опасному городу.

Весь вчерашний день Ольга Александровна простояла на набережной напротив особняка, не отрывая глаз от огромных окон своего бывшего дома. Конечно, она понимала, что её желание хоть мельком увидеть Всеволода слишком несбыточно, но в глубине души искоркой тлела надежда. А вдруг… Вдруг его проведут по двору, и тогда можно будет убедиться, что её единственный сын ещё жив. Пусть избитый, искалеченный, голодный, – но живой.

Тимофей пошевелился, устраиваясь поудобнее. От лежания на холодном твёрдом полу снова заныло раненое плечо.

Темнота в камере стала совершенно непроницаемой. Тимофей не мог рассмотреть свои пальцы, даже поднеся их к самому носу. «Такая же тьма сейчас над Россией, – философски подумал он, впадая в лёгкую дремоту, – но рассвет будет. Обязательно будет». Чуть успокаивала мысль о Зинаиде. Стабильная обстоятельная Швеция – это тебе не революционный Петроград, где человеческая жизнь стоит дешевле коробка спичек.

Наверное, его любимая сейчас спокойно нежится в тёплой комнате под мерное тиканье настенных часов с кукушкой. Утром выпьет свежего кофе с белой булкой, намазанной тонким слоем мармелада, чуть взгрустнёт о разлуке с женихом и сядет заниматься с Танюшей, которая очень полюбила читать книги для слепых, написанные с помощью специальной азбуки господина Брайля.

Крутясь с боку на бок на истёртом коврике, Тимофей не мог даже предположить, что в ту самую минуту, когда он вспомнил о невесте, она, закутанная в толстую овчиную шубу, предупредительно предложенную ей капитаном, вышла на палубу из каюты небольшого пароходишки, нещадно коптящего небо Балтики чёрными клубами дыма.

Это был первый весенний рейс из Стокгольма в Хельсингфорс, и пассажиров набилось порядочно. Но волна шла высокая, а качка была так сильна, что большинство путешественников предпочитали не вставать с узких парусиновых коек, мысленно вознося молитвы ко всем святым угодникам, каких только они могли вспомнить.

– Не боитесь? – по-русски спросил её высокий представительный швед, видя как девушка цепляется рукой за обледенелый канат, накрученный на огромную палубную катушку.

– Нет, – Зина покачала головой и прикрыла шерстяным платком лицо от леденящего ветра, оставив лишь щёлочку для глаз, – бояться – не боюсь, но спать не могу. Тревожно на душе, муторно.

С того момента, как она проводила своего Тима на поезд, идущий из Вестероса в Стокгольм, тревога за жениха стала её привычным состоянием.

Русскую революцию Арефьевы приняли неоднозначно – слишком измучена была войной великая страна. Сначала надеялись на перемены к лучшему, памятуя о конституционной монархии в Швеции, потом разуверились в новой власти. С невыразимым ужасом пережили отречение государя и его арест.

Доходили слухи о хаосе в стране, беженцы рассказывали про казни без суда и следствия и разгул бандитизма. Нина Павловна потеряла аппетит и беспрерывно плакала, Юрий Львович ходил мрачнее тучи, а чуткая к чужому горю спепоглухонемая Танюша, любившая Тимофея как родного брата, металась между ними в тщетных усилиях успокоить близких.

Трогая Зину ладошками за щёки, Танюша приближала к ней своё лицо и сочувственно мычала, пытаясь выговорить имя Тима, которое в её устах звучало, как «Ыма».

После нескольких месяцев неизвестности и тягостного ожидания известий с родины, Зинаида наконец решилась. Она дождалась, когда вся семья соберётся на вечерний ужин, и ровным голосом, как об окончательном и бесповоротном решении, сообщила, что на следующей неделе отправляется в Петроград.

То был незабываемый вечер. За окном мела предвесенняя шведская метель, бросая в окна пригоршни прозрачного снега, уютно потрескивала печурка, наполняя комнату ровным сухим теплом, а на столе горела привезённая из Санкт-Петербурга любимая лампа зелёного стекла.

«Я сижу с ними за одним столом последний раз в жизни», – пророчески думала Зиночка, переводя глаза с одного близкого человека на другого и стараясь запомнить каждую чёрточку, каждую морщинку на их красивых, любимых и невероятно постаревших за последнее время лицах.

У мамы, недавно начавшей стремительно худеть, запали щёки, а сбитый с толку последними событиями папа выглядел таким невыразимо трогательным и беззащитным, что от жалости и нежности к нему у Зины наворачивались слёзы.

Ветер с моря снова дохнул морозом, заставив девушку прищуриться. На ресницах налип снег, и они стали колючими. Палубу качнуло. Вокруг, сколько видит глаз, угрожающе колыхались чёрные волны. Они с хлюпаньем били о борт, заставляя судёнышко опасно подрагивать.

– Что они делают? – спросила Зина собеседника, указав на группу мужчин, сосредоточенно колотивших ломиками по палубе.

– Скалывают наледь, – объяснил швед, – в этих водах самая большая беда для зимнего судоходства – не ледостав на море, а обледенение судов. Тяжёлый лёд на судне может за одни сутки погубить корабль, своим весом увлекая его на дно.

– Вы хорошо говорите по-русски, – сделала спутнику комплимент Зина.

– У меня в России жена, Аннушка, и дочь. А у вас там кто?

Девушка поднесла руку к груди, ощутив на груди подвешенную на цепочке пуговицу из коллекции Досифеи Никандровны – подарок Тимофея.

– Жених.

Мужчина понимающе кивнул головой:

– Помогай вам Бог…

«…Помогай Бог Зиночке пережить нашу разлуку».

Через щель в потолке Тимофей заметил, что наступило утро. В начале марта в северных широтах светает рано. Он привычно сунул руку в карман, чтобы посмотреть на часы, но вспомнил, что на всякий случай оставил их дома.

Рядом беспечно посапывал Аполлон Сидорович. «Словно в спальне на кровати», – позавидовал Тимофей, глядя на вольно раскинувшегося на коврике библиотекаря, и поёжился: в подвале было довольно прохладно.

Бесшумно ступая, чтоб не разбудить сокамерника, он измерил шагами тесное помещение. Четыре шага поперёк и пять шагов вдоль, крашеные зелёные стены, у пола изъеденные жёлтым грибком, над головой низкий потолок, до которого нетрудно дотянуться рукой.

С час Тимофей просидел на полу, прислушиваясь к каждому шороху, потом сделал гимнастику, чтоб хоть немного согреться, и постарался добраться до закрытой толстым стеклом и решёткой щёлки в фундаменте.

– Бесполезно, – раздался за спиной бас проснувшегося библиотекаря, – я уже пытался.

Оба услышали, как лязгнул замок на двери, и красноармеец поставил на пол котелок с кашей и двумя воткнутыми ложками.

– Как на приёме у библиотекаря великого князя Константина Константиновича, – грустно пошутил Аполлон Сидорович, памятуя об изысканных угощениях в Константиновском дворце. Он пододвинул незамысловатую еду к Тимофею.

Вдвоём они мгновенно управились со сваренной на воде пшёнкой и принялись обдумывать своё положение.

– Старый я болван, – сетовал Аполлон Сидорович, дочиста облизывая погнутую об дно котелка ложку, – мало того, что заблокировал потайной ход, – а мы по нему могли бы выбраться наружу, – так ещё и отправился прямой дорогой в пасть к большевистскому Вельзевулу и вас с собой потащил. – Он шевельнул огромными ступнями, обутыми в крепкие старомодные башмаки, и уныло опустил лысую голову.

Тимофей порывистым жестом остановил его самокритичные излияния:

– Господин библиотекарь, я пришёл не за вами, а за Всеволодом и без него не уйду, так что не корите себя понапрасну.

Немного раздумав, Тимофей решил не посвящать хранителя в их с Крысей заговор. Мало ли что… Так будет лучше.

До середины дня заключённые сидели прижавшись спина к спине и почти не разговаривали, думая каждый о своём. Тимофей переживал за родителей и мечтал о Зиночке, а Аполлон Сидорович горевал об утраченной библиотеке Езерских, начало которой было положено в благословенные времена государыни Елизаветы Петровны.

– Вы представляете, Тимофей Николаевич, – время от времени начинал стенать библиотекарь, и его лысина немедленно краснела, а грушевидный нос желтел, – они бросили в костёр прижизненное собрание сочинений Оноре де Бальзака! Великого Бальзака. Я понимаю, господа революционеры желают читать труды господина Маркса и этого, как его… – он щёлкнул пальцами, – Ленина! Читайте на здоровье! Но зачем жечь произведения великих литераторов? О-о-о-о, почему я не бросился в пламя и не сгорел вместе с книгами?

– Аполлон Сидорович, вся Россия горит, посмотрите вокруг, – увещевал Тимофей безутешного хранителя.

– Да, да, – ненадолго соглашался тот, но вскоре вспоминал ещё о каком-нибудь утраченном раритете, и всё начиналось сначала.

– Странно, но, похоже, о нас забыли, – констатировал Тимофей, когда полоска неба в потолочной щели приняла тёмно-синий цвет, а есть и пить захотелось совершенно нестерпимо.

– Действительно, забыли. Может, оно и к лучшему.

Библиотекарь покопался в кармане и выудил оттуда два кусочка пилёного сахара, завёрнутые в салфетку.

– Из старых запасов. Я, видите ли, лакомка, – сконфуженно признался он. – Вот, предлагаю поужинать.

Тимофей с благодарностью кивнул и положил кусочек на язык, ощущая давно забытый вкус сладости.

Опять кольнула мысль о Всеволоде и Кристине. Что с ними?

– Как вы думаете, Аполлон Сидорович… – задал он вопрос библиотекарю, но договорить не успел: по подвалу разнёсся ужасающий вой, заставлявший предположить, что в подземелье разводят особую породу волков, потому что ни один, даже самый наглый, призрак никогда не смог бы издать такие невыносимо пронзительные звуки, от которых по телу побежали мурашки:

– У-у-у-у, у-у-у-у!

– Слышите?! – всполошился Аполлон Сидорович и умолк, потому что немедленно, так же, как и накануне, в стену раздался стук: тук, тук, тук-тук.

Тимофей моментально бросился на колени, прильнул ухом к холодной штукатурке и костяшками пальцев повторил ритм: тук, тук, тук-тук…

10

– Тук, тук, – прозвучало в камере номер пять с другой стороны стены.

Там тоже кто-то был. Тимофей встрепенулся от неожиданной удачи:

– Аполлон Сидорович, я установил связь с узником из соседней камеры! – возбуждённо закричал он и лихорадочно забарабанил об стену, давая о себе знать невидимому собеседнику.

– Ну-ка, ну-ка, молодой человек, позвольте мне послушать сию сладостную музыку, – тоном прежнего величественного библиотекаря из дома Езерских заявил Аполлон Сидорович, кряхтя и приваливаясь боком к стене.

Он самолично три раза стукнул в стену, дождался ответного удара и удовлетворённо улыбнулся:

– Знать бы ещё, что за человек нам отвечает, и мы могли бы сговориться о побеге.

Словно в ответ на его слова, по подвалу пронёсся уже знакомый леденящий вой, заставляющий ёжиться от непонятной тревоги, и снова стук.

На этот раз удары не были беспорядочными. Тимофей вслушался, и в его глазах появилось лукавое выражение: заключённый из шестой камеры выстукивал милую сердцу Тимофея мелодию, которую очень любила наигрывать его Зиночка: «Ах, мой милый Августин».

Определённо, сосед по тюрьме знал это.

– Всеволод! Там Всеволод! – вскрикнул Тимофей и радостно затормошил Аполлона Сидоровича. – Слышите, слышите?! Я надеюсь, это Сева! Он даёт нам знак!

То, что князь Езерский хотел сообщить им о себе, не вызывало сомнения, как и то, что именно он владел тайной непостижимого вопля.

Первым это заметил библиотекарь. Он долго сидел и слушал невероятные стоны призрака, наклоняя лысую голову то направо, то налево, а потом безапелляционно заявил:

– Это завывает его сиятельство.

– Как? – оторопел Тимофей. – Человек не может издавать столь дикие звуки.

– И тем не менее, это так. Обратите внимание, как вой перемежается со стуком.

Тимофей затаил дыхание. Действительно, звуки чередовались между собой, словно по команде: вой, стук, вой, стук.

– Поразительно, – вытер пот со лба Аполлон Сидорович, – никогда бы не мог вообразить, что князь Езерский обладает искусством пения аборигенов Африки. Может быть, это тайное знание необходимо для отпугивания врагов? – предположил он.

Тимофей задумался. Мысль о том, что его сводный брат находится совсем близко, придала ему новые силы. Он бодро поднялся на ноги и принялся мерить шагами крошечную камеру, раздумывая о дальнейших действиях.

Три метра туда, три обратно, поворот… Он провёл рукой по груди, и его сердце радостно затрепетало. Как же он мог забыть! Глупец! Ведь всё это время с ним был нож бабки Досифеи! Пусть совсем маленький, чуть больше перочинного, но всё же кинжал!

Путаясь пальцами в кожаном шнурке, Тимофей торопливо снял с шеи причудливо сделанные кожаные ножны и вытащил из них небольшой клинок размером с ладонь.

– Смотрите, Аполлон Сидорович! Это клинок Досифеи Никандровны!

– Госпожи Рассоловой? – библиотекарь бережно принял в руку изысканно выкованный кинжал с бирюзовой бусиной на конце рукоятки и поцеловал холодную сталь.

– Его держали руки моей дорогой благодетельницы, – мясистое лицо Аполлона Сидоровича приобрело нежное выражение. – Словно с ней свиделся. Когда я был маленьким, я служил мальчиком на побегушках у старого купца Рассолова. Его дочь, Досифеюшка, меня, нищего мальчишку, пригрела и в Санкт-Петербургском университете выучила…

Он с чувством утёр глаза кружевным платочком, который за время заключения приобрёл густо-серый цвет, и решительно выступил вперёд:

– Приказывайте, сударь, чем мне заняться?

– Попробуем подкопать стену.

Библиотекарь с сомнением покачал головой:

– Насколько я знаю, особняк Езерских строил очень хороший архитектор Белкин из крепостных крестьян. Старался на славу: каменщики раствор для кладки на яичном белке разводили, чтоб на века строить.

– И всё-таки попробуем благословясь, – сказал Тимофей. – Досифея Никандровна предсказала мне, что много горя будет в России, но если мы рук не сложим, силы духа не утратим, то спасёмся.

– Всё наперёд знала моя хозяйка, – с гордостью промолвил библиотекарь, снимая пальто, чтобы не мешало работать.

– Вы, господин Петров, продолбите ножом стену до землицы, а я примусь её, родимую, котелком вычёрпывать.

На том и порешили.

Не единожды за этот долгий вечер Тимофей успел выразить свою благодарность неизвестному мастеру из горного аула Кубачи за то мастерство, с которым он выковал свой кинжал. Тонкое лезвие резало сырую каменную кладку, как масло, и она осыпалась на землю рыжими кирпичными брызгами.

– Получается подкоп, получается, – в азарте шептал Аполлон Сидорович, дрожащими пальцами выгребавший из-под стены холодный рассыпчатый грунт, напополам смешанный с песком.

Перепачканные землёй, усталые, но довольные, узники смотрели на глубокий ход под кирпичной стеной, на глазах наполнявшийся желтоватой водой.

– Последнее усилие, сударь, и мы победили! – провозгласил Тимофей. Он с силой ткнул здоровой правой рукой в зияющее отверстие, по плечо утонув в каменном разломе.

Аполлон Сидорович округлившимися от любопытства глазами проследил за выражением лица сокамерника, и по озарившей лицо Тимофея улыбке понял, что их авантюра удалась на славу.

– Что там?

Тимофей счастливо зажмурился, вытащил руку, раскрыл крепко сжатый кулак и показал библиотекарю часы с выгравированным на крышке двуглавым орлом.

– Видите, это Севины часы. У нас с ним одинаковые. Государь лично преподнёс нам эти подарки за устройство лазарета во время Русско-японской войны.

Пальцы Тимофея, чуть дрогнув, нажали еле заметную кнопку, крышка часов щёлкнула, и показался циферблат.

– Сколько времени? – устало поинтересовался Аполлон Сидорович.

– Половина первого ночи.

Они посмотрели друг на друга и дружно охнули: за тяжёлой работой день пролетел, как одна минута.

«Главное, теперь мы вместе с Севой», – с облегчением вздохнул Тимофей, удовлетворённо поглядывая на небольшое чёрное отверстие. Он никак не мог оторваться от только что прорытого хода, то и дело опуская руку в прохладную землю, чтобы вновь ощутить крепкое пожатие брата. Эта ночь укрепила его уверенность в благополучном исходе и внесла в растревоженную душу малую толику покоя, столь необходимого, чтобы выжить в этой страшной неизвестности.

«И откуда только пошла распространяться по стране эта коммунистическая зараза? – рассуждал Тимофей, коротая ещё одну бессонную ночь на собачьем коврике. – Ни одна холерная или чумная эпидемия не принесла Руси столь великого разорения».

В первый раз он столкнулся с большевиками перед самой Русско-японской войной, когда революционно настроенная студентка проникла в особняк князей Езерских на концерт примы Императорского театра Евгении Рассоловой. Он иронично скривил уголки губ – тогда дело закончилось звонкой оплеухой, которую закатила возмутительнице спокойствия не растерявшаяся среди всеобщей паники примадонна.

А потом? Потом была Клавдия с прокламациями, а потом… потом – Военно-медицинская академия, его альма-матер.

Послушная память вернула его на четыре года назад, на третий курс Хирургической академии.

Как и нынче, в ту весну стоял на редкость промозглый март, когда по Академии, сначала тишком, по секрету, а вскоре во всеуслышание, стали распространяться настойчивые призывы к забастовке в поддержку Московского студенческого общества социал-демократов. Несколько самых горластых студентов были выбраны в стачечный комитет. В него вошли пятикурсники Павел Брянцев, Борис Мотовкин и Леонид Матвеев. Самым противным из них Тимофею казался Брянцев. Высокий, кудрявый, говорливый, он совался со своими советами везде, где только можно, и всем старался доказать, что его мнение самое верное и правильное. На втором курсе, собрав вокруг себя кружок «почитателей», Брянцев возомнил себя радетелем за народное благо и защитником угнетённых. И, пожалуй, однокурсники так и продолжали бы считать его таковым, если бы однажды зимой Брянцев не избил до полусмерти извозчика, отказавшегося везти его в ночной ресторан.

Тимофей отбросил со лба волосы и прислушался: в углу что-то зашуршало.

Может, крыса? Шорох прекратился, и мысли Тимофея снова вернулись к Академии.

Стачечный комитет постановил: 10 марта всем слушателям строжайше запрещено находиться в аудиториях, лабораториях или клинике. Неподчинившихся общему решению ждёт вооружённая расправа. Да-да, именно так и было указано в прокламации: «вооружённая расправа»…

Узник переменил позу и уставился в непроглядную тьму петербургской ночи.

…И всё же он пошёл на лекции. Не робел и не хвастался своей храбростью, но твёрдо знал: нельзя позволить кучке бузотёров навязывать своё мнение всей Академии. При входе в привратницкую к нему бросился добродушный швейцар Василий:

– Господин студент, зачем вы пришли? Вас застрелят. За углом стоят с револьверами!

– Это их дело. А я сегодня должен быть на лекции.

Тимофей обошёл пустое здание. Преподаватели отсутствовали напрочь. Может быть, есть кто-то в клинике?

Действительно, в больничной палате студент, как и надеялся, увидел профессора Коршунова.

– Господин профессор, я пришёл слушать лекцию о детских болезнях.

Профессор замялся, долго протирал стекло пенсне и, наконец, спросил:

– А кто-нибудь ещё пришёл?

– Нет.

– Плохо.

– Господин профессор, вы обязаны прочесть лекцию. Если вы не пойдёте, я телеграфирую министру, что профессора устраивают забастовку.

Лёгкая судорога, пробежавшая по лицу профессора Коршунова, избороздила его лоб морщинами.

– Идёмте.

Было видно, с каким трудом даётся Коршунову это решение.

Войдя в первую попавшуюся аудиторию, Тимофей уселся на ближнюю скамейку, и профессор, собрав всё своё мужество, принялся полушёпотом читать лекцию.

Прошёл час. Никого. В конце второго часа, когда профессор уже охрип, подошли два студента-первокурсника. Ещё через несколько минут – человек шесть выпускников. Лекцию профессор дочитал твёрдым голосом, по привычке помогая себе энергичными жестами.

После занятия Коршунов подозвал к себе Тимофея и долго пожимал ему руку своей холодной рукой с влажными пальцами:

– Спасибо, господин Петров-Мокеев, что настояли на лекции. Вы спасли мою честь и достоинство.

На следующий день, к удивлению Тимофея, Академия работала в обычном режиме, словно забастовки не было. Читались лекции, функционировали лаборатории и клиника, а стачечный комитет самораспустился.

Тогда Тимофей подумал, что все эти коммунистические идеи – детская блажь вроде игры в казаков-разбойников. Пошумит молодёжь, выплеснет энергию да и остепенится.

Ан нет! Революционный переворот всё же стал реальностью в наши дни…

– Тимка, ты здесь? – еле слышно раздалось из прокопанного хода.

Тимофей быстро перекатился на живот, подполз к дыре в полу и прижался щекой к холодному полу.

– Да, я тут.

Хорошо, что Аполлон Сидорович спит. Тимофей прислушался к равномерному храпу, похожему на похрюкивание соседского поросёнка в их ванной комнате.

Сейчас он обсудит с Севой, как надо действовать дальше.

11

Тимофей и Всеволод лежали вдоль стены на расстоянии вытянутой руки друг от друга, но преграда, разделявшая их, казалась непреодолимой. Разговаривать было трудно, потому что каменная кладка полуметровой толщины поглощала звуки, словно персидский ковёр в кабинете старого князя. Тимофей вспомнил, как учил разговаривать глухонемую Танюшу Арефьеву, и сложил руки рупором. Он приблизил импровизированную слуховую трубку к отверстию в земле и вполголоса поинтересовался у брата:

– Ты цел?

– Цел, но невероятно голоден, – глухо прозвучал невнятный ответ.

У Тимофея отлегло от сердца: знакомый, чуть ироничный тон князя обрадовал его. Брат здоров – уже хорошо. Он очень боялся, что Всеволода изобьют до полусмерти или покалечат, тогда его будет трудно вывести из помещения, даже если подземный ход будет беспрепятственно открыт всю ночь.

– Как ты тут оказался? – раздался вопрос из лаза.

Тимофей не сразу нашёлся что сказать. Объяснить брату, что он хотел освободить его? Тогда князь будет чувствовать себя виновным в его аресте. Соврать? Но маленький Тимошка ещё в детстве дал себе слово никого не обманывать. Он поколебался, но ответ пришёл сам собой.

– Меня заметили случайно. Подробнее потом объясню. – Он перевёл разговор на другое: – Скажи, что за ужасный вой мы слышали накануне вечером?

– Вой? – по Севиной интонации Тим понял, что брат улыбается. – Ты помнишь моего гувернёра мистера Найтли?

Ещё бы не помнить долговязого англичанина!

– Конечно, помню, – подтвердил Тимофей.

– Так вот, – оживился князь, – однажды после визита в Англию Найтли привёз из Лондона новомодную систему пожарной сигнализации, которую отец немедленно приказал установить. Она приводится в действие специальной ручкой, расположенной в стене моей камеры, и её можно включить только в подвале, а можно и во всём доме. Мне кажется, что она может оказаться нам полезной.

– А почему мне ничего не известно про эту чудо-сигнализацию? – удивился Тимофей, знавший особняк Езерских как свою собственную квартиру.

– Потому, что её включали только единожды. Этого хватило, чтобы три горничные упали в обморок, повар обварился кипятком, старший лакей разбил фарфоровую вазу, а матушка слегла с жесточайшей мигренью.

Тимофей вспомнил, какой суеверный ужас внушали ему зловещие звуки сигнализации, и вполне понял запрет княгини. Пожалуй, Всеволод прав, эта сигнализация приведёт в трепет кого угодно.

– Сева, ты не включай сигнальный механизм до поры до времени, мы вместе решим, когда его лучше применить на практике.

– Хорошо, – донёсся ответ из соседней камеры. – Ты не знаешь, как Крыся? Накануне ареста я уговорился с ней встретиться.

Севин вопрос застал Тимофея врасплох. Он невнятно промычал что-то вроде «всё нормально» и поторопился сказать, что, возможно, сегодня они кое-что разузнают про неё.

– Как сегодня? – даже сквозь стену было слышно, как напрягся голос Всеволода. – Разве у тебя есть связь с волей? Скажи правду, что с Крысей?

Тимофей промолчал, потому что совершенно не представлял, где она сейчас и что с ней.

Никто из заключённых не мог бы догадаться, что Крыся сейчас трясётся в разбитом грузовичке по пути в Петроград из пригородной деревни Соколовка, куда сотрудники Реввоенсовета были откомандированы со спецзаданием. На извилистой просёлочной дороге, пролегавшей между двух массивов сумрачного елового леса, весна совершенно не чувствовалась. Под колёсами пригнанного из Москвы грузовика, конфискованного у фабриканта Рябушинского, лежало рыхлое снежное месиво, истоптанное копытами лошадей и накатанное санными полозьями. Грузовик, натужно гудя, то и дело норовил завалиться на бок, а зачастую и вовсе застревал, угодив колёсами в очередную припорошенную снегом выбоину.

– На выход! – кричал тогда пассажирам небритый шофёр в щегольском тулупе, перетянутом портупеей, и из кузова один за другим начинали выпрыгивать иззябшие за дальнюю дорогу члены Революционного комитета.

Статная комиссарша в накинутой поверх кожанки шубе, отобранной у купчихи Громовой, переминаясь с ноги на ногу, зычно командовала:

– Налегай, товарищи! Покрепче! Товарищ Маша, не отставай!

Каждый раз, когда Кристина слышала «товарищ Маша», она на мгновение замирала, не сразу соображая, что это обращаются к ней, настолько чужим и ненастоящим казалось ей это вымышленное имя.

«Зачем я назвалась именно Машей? – думала она, толкая двумя руками кузов тяжёлого грузовика. – Надо было придумать себе другое имя. Наверняка комиссарша уже что-то заподозрила».

– Молодец сестрёнка, от души помогаешь, – похвалил её пыхтевший рядом краснофлотец, – сразу видно, наша, крестьянская косточка.

– Мой папа – сапожник, – машинально отозвалась Кристина, думая совсем о другом. Она отчаянно переживала за остававшихся в тюрьме Всеволода и Тимофея. Одна радость, что они наверняка живы.

Уезжая на усмирение взбунтовавшихся крестьян села Соколовка, уполномоченная Реввоенсовета товарищ Клава заявила, чтобы без неё заключённых не расстреливали. «Сама приведу в исполнение революционный приговор», – пообещала она подчинённым и для наглядности пригрозила огромным маузером.

В том, что комиссарша способна стрелять в людей, Крыся воочию убедилась в Соколовке. Не моргнув глазом, товарищ Клава выпалила в живот главной бунтовщице – местной портнихе Марье Петровой, не позволявшей продовольственным отрядам забирать у мужиков зерно для нужд революции.

Увидев, как истекающая кровью баба рухнула на мёрзлую землю, Крыся едва удержалась на ногах от приступа тошноты.

– В первый раз? – сочувственно спросил у неё стоявший рядом солдат из депутатов от армии.

– В первый.

– Ничего, скоро обвыкнешь.

Cлова красноармейца привели Кристину в неописуемый ужас. Всё последующее время она непроизвольно косилась на Клавдию, пытаясь понять, как может себя чувствовать человек, только что убивший другого человека.

Товарищ Клава чувствовала себя превосходно: она собрала у продуктовой лавки сельских мужиков, кивнула на специально доставленный для устрашения труп непокорной портнихи и выразительно выкрикнула в воздух хорошо поставленным голосом с лёгкой хрипотцой:

– Будете оказывать сопротивление власти Советов, с вами произойдёт то же самое. Ясно?

Мужики обречённо кивнули, а бабы увели под руки заходящуюся в рыданиях Катьку – дочку убитой Петровой. Сын жертвы, Кирьян, по счастью был в отсутствии, а то, глядишь, и его бы пристрелила недрогнувшей рукой безжалостная комиссарша.

Кристина зацепилась полой пальтишка о железную задвижку на кузове машины и чуть не соскользнула под колесо грузовика, с усилием выползавшего из ямы благодаря слаженным усилиям людей.

Вытолкав грузовичок, пассажиры снова забрались под трепещущий на ветру парусиновый навес и притиснулись друг к другу, спасаясь от холода. Путь был неблизкий.

Хотя Крысе всё время было очень страшно, она уже почти свыклась с мыслью о своём неизбежном разоблачении и гибели. «Пусть меня убьют, – обхватив руками колени, размышляла она, качаясь в ледяном кузове, – лишь бы удалось спасти Тимофея и Всеволода».

При мысли о князе Езерском её сердце начинало биться так часто, что девушке казалось, будто его стук слышат окружающие. «Как бы поскорее увидеть арестованных и сообщить им, что я поменяла краны и разблокировала механизм потайной двери?» – едва заметно шевельнула Кристина замёрзшими губами, но тут же спохватилась: не хватало ещё заговорить вслух.

Она вспомнила, как крадучись забежала в комнату товарища Клавы, якобы за инструкцией, и, улучив момент, когда та пошла переодеваться, бросилась в ванную и дрожащими руками сменила синий кран на красный, разблокировав дверь в подземный ход. Жаль, что не удалось сообщить от этом Тимофею.

На въезде в город со стороны Красного Села их остановил вооружённый патруль. Начальник патруля – пожилой коренастый красноармеец в шинели с красным бантом в петлице – опустил полосатый шлагбаум:

– Предъявите мандат.

Он бегло проверил документы у комиссара Ермаковой и осмотрел машину:

– Будьте внимательны. Постреливают.

– Спасибо, товарищ, за предупреждение, но нам уже недалеко.

Товарищ Клава лихо вскочила в кабину, отдала приказание шофёру, и в этот момент прозвучал выстрел со стороны озера. Шальная пуля, отрикошетив от стоявшего чуть поодаль дома, разорвала парусиновую ткань кузова и с жужжащим звуком толкнула Крысю в спину.

Кристина охнула, расширившимися глазами посмотрела вокруг себя и медленно повалилась на бок…

Время в тюрьме тянулось неимоверно долго, навевая философские мысли о несовершенстве человеческой природы – нестерпимо хотелось есть, пить и согреться, а мысль о чашке горячего чая вызывала резкую боль в пустом желудке. Тимофей спросил у Всеволода, который час, и нахмурился: пять вечера, а про них словно забыли. Особенно страдал от жажды грузный немолодой библиотекарь, хотя и бодрился изо всех сил.

– Как вы думаете, доктор, если я лизну влажную стену, это будет не очень опасно для здоровья? – деликатно поинтересовался он у сокамерника.

Тимофей посмотрел на его серое осунувшееся лицо, запёкшиеся от жажды губы и решительно заколотил в металлическую дверь камеры:

– Эй, кто-нибудь! Принесите нам воды!

Вместо ответа – глухая тишина, прерываемая лишь свистящим дыханием Аполлона Сидоровича.

– Я доктор и требую воды для больного! – снова принялся вызывать часового Тимофей.

Библиотекарь поднял голову, устало посмотрев на тщетные усилия молодого человека, вздохнул и приложил к стене кончик языка:

– Мне кажется, что господа революционеры решили не тратить на нас пули. Видимо, они посчитали, что уморить нас голодом и жаждой гораздо дешевле.

– Сева, что делать? – спросил у брата Тимофей, видя, что все его попытки раздобыть воды не имеют успеха.

– Хочешь, включу сирену? – предложил князь Езерский.

– Пожалуй, подождём. Оставим её как крайнее средство. Я попробую постучать минут через десять, вдруг часовой просто отлучился.

Тимофей вспомнил, что ничем не замаскировал свежевырытый лаз, и торопливо прикрыл его скатанным ковриком, на котором ютился вот уже третьи сутки. И очень своевременно: когда он через несколько минут принялся снова вызывать охранника, дверь легко отворилась. Не заходя в камеру, часовой поставил через порог ведро воды, швырнул кусок засохшего хлеба, а потом втолкнул к ним человека, который кубарем покатился по полу, чуть не сбив с ног кинувшегося к воде Аполлона Сидоровича.

Новый узник перекувырнулся через голову, вскочил, в сердцах плюнул в только что захлопнувшуюся дверь и звонко выкрикнул:

– Темнота тут у вас. Хоть глаз выколи.

Это был низкорослый худой парень с небольшими остренькими глазками, наводившими на мысль о многовековом монголо-татарском иге.

В сгустившемся сумраке замкнутого помещения новичок фертом подошёл к Аполлону Сидоровичу и с размаху хлопнул его по плечу:

– Здорово, братан! Я Васян.

Тимофей даже сквозь тьму увидел, как библиотекарь дёрнулся от неожиданности и растерянно пробасил:

– Сударь, не имею чести быть с вами знакомым.

– Да чего там, господин хороший, не тушуйся, к завтрему будем как родные, чай, в одной камере сидим.

Он поморгал глазами, приноравливаясь к потёмкам, и жизнерадостно повернулся в сторону Тимофея:

– Никак тут ещё сиделец?

Васян подполз к Тимофею и протянул ему руку, оказавшуюся неожиданно мягкой и гладкокожей.

– Васян.

– Доктор Петров-Мокеев, Тимофей Николаевич.

– Чо, правда лекарь? – обрадовался новый сосед.

– Правда.

– Вот здорово! – ликующе провозгласил Васян и многозначительно хихикнул. – Я докторов страсть как люблю. Мне однажды доктор оторванное ухо пришил. Мамка оторвала, а он пришил! Я шибко бедовым мальцом рос! Не верите? Нате, потрогайте!

Он на коленях переполз к Аполлону Сидоровичу и оттопырил своё ухо ему под нос.

– Уверяю вас, я вам верю и сочувствую, господин Васян, – шарахнулся от него библиотекарь.

– То-то же!

Васян пошарил руками вокруг себя, нащупал одну из грязных тряпок, служивших узникам подстилкой, и аккуратно расстелил её в правом углу, попутно заметив, что эти поганые революционеришки могли бы раскошелиться и на матрас.

– Жестковато тут у вас. Я при царе в московской Бутырке сиживал, там нам по два матраса выдавали! Особливо после голодовки, – он похлопал ладонью по подстилке и, сверкнув золотым зубом, панибратски кивнул Аполлону Сидоровичу: – За что сидите, папаша? Обокрали кого, или вообще того? – он выразительно провёл ладонью поперёк горла.

Библиотекарь приосанился и возмущённо уставился на сокамерника:

– Как вы могли такое предположить? Я, милостивый государь, порядочный человек, библиотекарь.

– Да ладно, – протянул Васян, – знаю я вас, порядочных, только вид делаете, что чужого не берёте. А когда никто не видит, мешками тырите. Всяк русский человек халявку любит! В своей библиотеке, небось, книжки за бесплатно читали? Ведь читали, признавайтесь.

– Читал, читаю и, надеюсь, буду читать, как всякий культурный человек, – вступил в перепалку Аполлон Сидорович. – Книги для того и писаны, молодой человек, чтобы их читать!

Тимофей услышал в голосе «книжника» боевые нотки и понял, что Аполлон Сидорович оседлал своего любимого конька, и Васяну предстоит длительная лекция о влиянии мировой литературы на историю человечества.

Тимофей потёр ноющее плечо:

– Выбраться бы отсюда.

Под рокотание оживлённого разговора сокамерников он припомнил тот день, когда узнал секрет подземного хода.

Тогда мальчик на самом деле боялся грозного Аполлона Сидоровича. При одном взгляде на могучие руки библиотекаря, всегда затянутые в белые перчатки, его пробирал священный трепет.

Как получилось, что он, осмелев, решился повернуть медную чернильницу на столе в книгохранилище? Сейчас уже и не вспомнить…

Тимофей словно наяву представил, как книжный шкаф бесшумно и плавно отъехал в сторону, приоткрыв зияющий проход в садовую ротонду.

Он вздохнул: оказаться бы сейчас в саду вместе с Севой, Кристиной и Аполлоном Сидоровичем, да так, чтоб по набережной ездили чистые ухоженные лошадки, на каждом перекрёстке стоял городовой, а по городским улицам растекался запах сдобных булок и свежесваренного кофе…

К кофе он пристрастился ещё будучи студентом – дома тётя Сима всегда варила какао со сливками, а вот самый вкусный на свете хлеб он ел в родной деревне Соколовка, когда мама поливала свежую ржаную краюшку конопляным маслом и густо посыпала крупной серой солью.

Давно нет на свете мамы, родители и дед Илья умерли от холеры, когда Тимошке только сравнялось десять лет. После этого он жил у тётки Мани Петровой, а весной, доведённый до отчаяния тёткиными придирками, сбежал из дому куда глаза глядят.

– Нет, нет, господин Васян, вы решительно не понимаете, в чём сущность поэзии Петрарки, – прервал его мысли энергичный голос Аполлона Сидоровича.

Тимофей с сочувствием взглянул на прижатого к стене Васяна, который не смел даже слово поперёк пикнуть. «Что-что, а пробудить интерес к чтению библиотекарь может у кого угодно».

С лёгкой руки Аполлона Сидоровича они с Севой зачитывались книгами о приключениях и путешествиях, открыли для себя целый мир научной фантастики француза Жюля Верна и полюбили стихи польского поэта Адама Мицкевича.

От слова «польский» сжалось сердце в мучительной тревоге за Кристину. Зря он решился принять её помощь: он не имел никакого права подвергать юную девушку смертельному риску. Дай Бог, чтобы «товарищ Маша» уже успела открыть доступ к поворотному механизму и успешно выбраться из этого революционного логова.

Если бы Кристина могла в этот момент услышать мысли Тимофея, она бы ответила, чтобы он тревожился не за неё, а постарался спасти Всеволода Езерского – самого доброго, умного и красивого человека на всём земном шаре.

Но Крыся молчала. Залитая кровью, она лежала на носилках в приёмном покое больницы святого Пантелеимона и не могла произнести ни слова. Только безмолвно смотрела, как над ней мелькают руки сестёр милосердия, расстёгивая пуговицы разорванного пулей пальтишка.

– У нас нет докторов, – с порога ответили сёстры милосердия двум краснофлотцам, доставившим Кристину в приёмный покой больницы.

– Один доктор работал двое суток без перерыва и ушёл немного поспать, а другой несколько дней назад бесследно исчез. Мы бегали к нему домой, родные ничего не знают, только плачут.

– Доктор ушёл поспать? – взревел матрос, цепляясь за кобуру. – Немедля разбудить! Вы лично будете отвечать за жизнь нашего партийного товарища Маши!

Зло сощурившись, чернявая бойкая сестрица в идеально отглаженном фартуке скользнула глазами по раненой, но покосилась на револьвер и ничего не сказала.

– Катя, разбуди Сергея Ивановича, – попросила она пробегавшую мимо санитарку.

– Поспать человеку не дадут, – недовольно отозвалась та, – остатнего доктора до смерти заездим…

Матрос резко повернулся и сплюнул себе под ноги, прямо на больничный пол. Его распирало от ярости:

– Но, но, поговорите у меня, саботажники, я всю вашу больничку к стенке поставлю!

– Что за шум?

Из кабинета, щурясь, вышел невысокий врач в тесном халате, едва прикрывавшем серые поношенные брюки.

Он растёр на левой щеке красные полосы от подушки и подошёл к носилкам:

– Раненая? Как звать?

– Товарищ Маша, – пробурчал матрос.

Врач деловито измерил Маше пульс, едва притрагиваясь, одним пальцем исследовал пулевое ранение и скомандовал:

– Несите в операционную, посмотрим, что можно сделать, но сразу предупреждаю – лекарств нет.

– Нам наплевать, что нет, – взъярился другой сопровождающий – высокий солдат с запавшими скулами под резкими полосками карих глаз, – наш комиссар товарищ Ермакова велела вам передать, что если не вылечите товарища Машу, то она расстреляет вас как контрреволюционеров.

– Милые мои, – устало проговорил доктор в спину удалявшимся краснофлотцам, – много вас тут развелось стреляльщиков. Нас уже ничем не запугаешь.

Он закрыл дверь операционной, вымыл руки и, перекрестясь, принялся обрабатывать рваную рану, вымывая из неё частицы кирпичной пыли…

«…Наверное, доктор Крылов сбился без меня с ног, – думал Тимофей сквозь дрёму и монотонное бормотание Аполлона Сидоровича, перешедшего от творчества Петрарки к произведениям итальянских философов-утопистов. – Я не представляю, как он один справляется». Короткий, тревожный сон не освежил его, лишь голова стала тяжёлой, словно чугунный котёл.

Крепко растерев пальцами уши, Тимофей прислушался к тишине за дверью. Неизвестность угнетала узников больше, чем физические страдания.

Сквозь амбразуру окна на пол медленно вползал утренний солнечный луч, обещая безоблачный день тем, кто на воле. Тимофей безучастно проследил, как луч пробежал по стене, осветив спавших на полу сокамерников, утомлённых ночной беседой. Трёхдневное сидение в камере превратило представительного Аполлона Сидоровича в обрюзгшего старика в измятом сюртуке, по уши заросшего щетиной. Проведя рукой по подбородку, Тимофей подумал, что тоже выглядит не лучшим образом.

Осторожно покосясь на Васяна, он отвалил коврик от лаза в соседнюю камеру и, стараясь заслонить отверстие своим телом, позвал Всеволода:

– Сева, ты жив?

– Жив, – донёсся до него приглушённый ответ, и почти сразу он почувствовал удар по ноге:

– Эй, доктор, признавайся, с кем гутаришь?

Тимофей оглянулся, пристально посмотрел в подвижные монгольские глаза сокамерника, безошибочно определив, что тому от силы лет двадцать, и не таясь ответил:

– С братом. Он в соседней камере.

Их беседу прервал резкий стук раскрывающейся двери, и в проёме показался кряжистый краснофлотец с широкой грудью и невероятно кривыми ногами. Переступив через порог, он брезгливо оглядел заключённых, поморщившись, словно от соприкосновения с чем-то отвратительным, и, поставив крестик в своём блокноте, резко бросил через плечо маячившему в глубине коридора конвоиру:

– Этих больше не кормить.

Деловито запихнув блокнот в нагрудный карман, безразлично пояснил:

– Вернётся товарищ Ермакова, и расстреляем.

13

Накануне дня, на который был назначен расстрел узников Реввоенсовета, к двери квартиры Мокеевых на Измайловском проспекте подошла невысокая стройная девушка. Несмотря на её модную шубку и выбивавшиеся из-под шапочки мягкие завитки каштановых волос, она не выглядела хорошенькой. Слишком бледным и усталым было её осунувшееся лицо с лихорадочно горевшими глазами.

Она поспешно поставила на лестницу баул с вещами, содрала с руки варежку, перекрестилась и дрожащими пальцами повернула ручку механического звонка.

К двери долго никто не подходил, и девушка уже начала волноваться, как наконец дверь распахнулась, и на пороге появилась закутанная в платок Ольга Александровна.

– Зина!!

Словно не веря своим глазам, княгиня обняла Зинаиду за плечи, привлекая её к себе.

– Зиночка, милая, откуда ты взялась?

– Вот. Приехала. Насовсем, – просто ответила Зина и робко улыбнулась. – А где Тимофей?

– Пойдём, не будем говорить через порог.

Ольга Александровна пропустила гостью вперёд, указывая на дверь:

– Туда.

– Что это? – шёпотом спросила Зина, в остолбенении осматривая ободранные снизу стены и криво стоявший на одной ноге поломанный столик для визиток. Она помнила эту квартиру обставленной с безупречным вкусом, отточенным в светских салонах.

– Это поросёнок погулять вырвался, – сказала Ольга Александровна, как о само собой разумеющемся.

– Поросёнок? Какой поросёнок?

– Обыкновенный поросёнок средней упитанности. Новые соседи держат. Нас уплотнили, – пояснила Ольга Александровна. – Впрочем, – добавила она, – скоро тебя вообще перестанет удивлять что-либо.

Она провела Зину в спальню, наскоро переделанную под гостиную, и засуетилась по хозяйству, собирая чайный стол.

– Устраивайся, Зиночка, – приговаривала Ольга Александровна, – с минуты на минуту придёт Сима и подаст обед, а Пётр Сергеевич на службе, у себя в больнице.

Она так старательно отводила глаза, оттягивая момент ответа на вопрос о Тимофее и подробно рассказывая о всяких ненужных мелочах, что Зина почувствовала недоброе.

– Ольга Александровна, милая, не томите, – взмолилась она, с отчаянием перебивая бесконечную речь хозяйки дома. – Что с Тимофеем? Я готова ко всему, только скажите: он жив?

Княгиня Езерская застыла у стола, переставляя с места на место заварочный чайник с липовым цветом.

Зина видела, что Ольге Александровне трудно решиться произнести плохую новость, и уже прикрыла глаза в ожидании самого страшного, как вдруг будущая свекровь оторвалась от стола, подошла к Зине и протянула ей бумагу, на которой крупными каракулями с жуткими ошибками было выведено:

Доктор с афицером жывы.

Они орестованы и сидят в турме.

– Арестованы, в тюрьме? – девушка не сразу поняла смысл загадочной записки. – Ольга Александровна, кто прислал вам записку? Что произошло с Тимой и Севой? Вы должны мне всё рассказать по порядку.

При слове «живы» мучавшая её все последние дни тревога чуть отпустила, и она смогла рассмотреть обстановку комнаты, которая за полгода её отсутствия разительно изменилась.

Бросилось в глаза, что сюда была перенесена мебель из гостиной. В атмосфере дома уже видны были признаки обнищания: на столе аккуратно подсушенный хлеб, заботливо прикрытый вышитой салфеткой, чуть тёплая печь, в углу нагромождение каких-то коробок и, главное, странный запах, проникавший через дверь. Так пахнут гнилые яблоки в осеннем саду. «Ах да, здесь же живёт поросёнок», – вспомнила Зина о новых жильцах. Она поискала глазами, куда бы повесить пальто.

Две кровати, размещённые вдоль стен, были стыдливо прикрыты бежевыми персидскими ковриками, рядом пристроен буфет, ещё на Зининой памяти купленный в Гостином дворе, в углу высокая вешалка с тем самым пиджаком, в котором Тимофей отвозил её к родителям в Швецию.

Вешая шубку, Зина коснулась пальцами потёртого на локтях твидового рукава и вдохнула еле ощутимый запах больницы и туалетной воды – до боли знакомый запах любимого.

Она расшнуровала сапожки, но снять не решилась, боясь отвлечь этим Ольгу Александровну, уже начавшую свой горький рассказ о русской революции, и присела на кончик стула.

Княгиня рассказывала спокойно, чуть подрагивающим голосом, а перед глазами Зины вставали жуткие картины бунтующего Петрограда: ревущие толпы народа, вдребезги разносившие витрины магазинов, вмёрзшие в Неву трупы людей, голод, холод, неразбериха. Арест самодержца с семьёй.

На этом месте рассказа Зине отчётливо, до последней складочки над бровями, вспомнился облик государя, которого она когда-то лицом к лицу видела на Высочайшей аудиенции. В тот год в Санкт-Петербурге стояло жаркое ветреное лето, запомнившееся звоном колоколов и осиянное радостью о новорождённом цесаревиче. Именно в то лето, сразу после визита к императору, она призналась себе, что неотёсанный деревенский мальчишка Тимка Петров ей, пожалуй, даже нравится.

Когда Ольга Александровна дошла в повествовании до ареста Всеволода и исчезновения Тимофея, Зина ощутила, что не может вымолвить ни слова. Она молча налила себе кипятка, отпила глоток и только тогда решилась спросить:

– Вы знаете, в какой тюрьме их держат? И откуда взялась эта странная записка?

Она снова взяла в руки клочок измятой бумаги и перечитала обнадёживающие строчки.

– В том-то и дело, что мы не знаем, кто передал эту записку. – Ольга Александровна на секунду сделала паузу, припоминая подробности необычайного события. – Серафима стояла в очереди за хлебом, когда почувствовала, что к ней в карман лезет чья-то рука. Она подумала, что это охотники за кошельками, и подняла крик на весь магазин. Люди рядом с ней зашумели, заставили пересчитать деньги. Сима полезла в карман, но обнаружила, что ничего не пропало, наоборот, появилось нечто новое. – Ольга Александровна разгладила пальцами листок: – Сказать по правде, если бы не эта записка, то мы сошли бы с ума. Пётр Сергеевич места себе не находит, но он всё же занят на работе, а нам с Серафимой дома в четырёх стенах совсем беда. Ты знаешь, Зина, самое поразительное, что на следующий день после Севиного ареста к нам пришёл Аполлон Сидорович.

– Библиотекарь? – непроизвольно вырвалось у Зины.

– Именно, – утвердительно кивнула головой Ольга Александровна. – Он сообщил, что Всеволода держат в карцере нашего бывшего особняка. Нынче там организован Революционный совет. Представляешь? Где находится Тимофей, мы, к сожалению точно не знаем, но, судя по записке, можем предположить, что вместе с братом. Пётр Сергеевич хлопочет. Он уже ходил к самому главарю коммунистов господину Ленину. Охарактеризовал его как пренеприятнейшего типа, но старающегося изобразить из себя народного радетеля. Вдруг поможет? Как думаешь?

Зина с сомнением пожала плечами, подумав, что если и есть надежда, то не на господина Ленина, а на Промысл Божий.

Хотя она безмерно устала в дороге, но страшная новость не сразила её, а, напротив, придала энергии. Зина разделась, умылась, кивнула хозяйке поросёнка Дарье, сообщив, что будет теперь тут жить, с безразличием посмотрела на скисшее при этом известии лицо соседки и принялась строить планы относительно освобождения Тимофея.

Зиночка настолько погрузилась в свои думы, что жизнь вокруг неё потекла по иным законам, не соприкасаясь с реальностью. Она автоматически отвечала на поцелуи тёти Симы, объятия Петра Сергеевича, рассказывала про родителей и Танюшу, ела жидкую пшёнку на воде, пила морковный чай, а в голове неустанно перебирала различные варианты действий…

– Вот что я надумала, – сказала Зина за ужином, глядя на мигающий огонёк керосиновой лампы (электричества в Петрограде не было уже давно). Я пойду в этот Реввоенсовет, обосновавшийся в вашем особняке, – она в упор посмотрела на княгиню, – и наймусь к ним на работу машинисткой. Вы знаете, в прошлом году я закончила курсы и научилась очень быстро работать на пишущей машинке. Назовусь чужим именем, всё разузнаю и скроюсь. А может быть, даже смогу помочь заключённым.

– Ни в коем случае, – категорично заявил Пётр Сергеевич. – Мы не можем подвергать такой опасности единственного оставшегося при нас ребёнка. – Он ласково, как в детстве, погладил Зину по голове и поцеловал в щёку: – Красавица ты у нас.

В словах доктора Мокеева было столько тепла и горечи одновременно, что Зина заплакала. Ведь она всю дорогу крепилась. Даже тогда, когда за проезд из Хельсингфорса в Петроград пришлось отдать все свои деньги до последней копейки и снять с шеи драгоценную подвеску, вручённую ей матушкой перед отъездом.

Она достала подаренную Тимофеем пуговку из коллекции Досифеи Никандровны и зажала в кулаке. «Где лад, там и клад», – написано на тонком золотом ободке необычной пуговицы.

«Я знаю, что я сделаю», – воскликнула про себя Зинаида, бросившись в комнату Тимофея, где ей отвели место. Порывшись в Тимофеевых вещах, она достала из шкафа тёплый шарф, подаренный ею жениху на именины, и взялась за иголку с ниткой. «Завтра, уже завтра, Тимоша обязательно узнает о моём приезде, – пела её душа с каждым стежком. – Только бы знать наверняка, в какой он тюрьме, а там я обязательно найду выход».

14

– Не хочу-у-у, – раскачивался из стороны в сторону Васян, обхватив голову руками. Ничего не выражавший взгляд монгольских глаз, казалось, навсегда застыл в одной точке, располагавшейся где-то в дальнем углу, затянутом густой серой паутиной с дохлым пауком посередине.

Уголовник выл уже вторые сутки, изрядно вымотав душу своим сокамерникам. Время от времени он принимался биться в дверь, исступлённо выкрикивая одну и ту же фразу:

– Господин комиссар, господин комиссар. Товарищ! Вы честных воров-карманников не стреляйте, мы за советскую власть стоим! Лучше буржуев пускайте в расход. Они нашу пролетарскую кровь вёдрами пьют!

Но дверь не открывалась, и Васян, обессилев, затихал, с тем чтобы через некоторое время начать всё сначала.

Замкнутое пространство камеры располагало к размышлению, заставляя Тимофея вспоминать перед казнью самые драгоценные минуты своей короткой двадцатичетырёхлетней жизни. О том неотвратимом миге, когда в его глаза заглянет дуло заряженной винтовки, он старался не думать. Мучительно болела душа за родителей и Зину, а мысль о том, что из-за него, возможно, погибла Кристина, была вообще невыносима. Он знал о чувствах Всеволода к Кристине и боялся предстоящего разговора даже накануне смерти. Они с Севой всегда угадывали мысли друг друга. Родители даже порой подсмеивались над ними – настолько мальчики были схожи в мыслях и поступках…

«…Не беспокойся за меня, – на исходе первых суток сказал брат, когда они беседовали в вечерней полутьме, лёжа вдоль стены на грязном полу. – Я не боюсь умереть». И грустно добавил: «Повидать бы Кристину…»

К вечеру второго дня дверь приоткрылась, и Васяна увели.

– Да здравствует мировая революция! – болтая ногами, орал карманник, когда два краснофлотца выволакивали его из карцера.

– Иди, иди, – пинком подбодрил Васяна один из матросов, – с тобой сама товарищ Ермакова агитацию проведёт. На всю жизнь запомнишь. – Он обернулся к остающимся в камере и быстрым движением вытащил из кармана смятый комок ткани серого цвета: – Это вам. Помните мою доброту.

Свёрток упал к ногам Тимофея, развернулся и оказался вязаным шарфом.

– Это же мой шарф, – обрадовался молодой человек, – мне его Зиночка подарила. Странно, как он оказался у матроса?

Тимофей поднёс к лицу кашне, ещё хранившее запах дома, и ощутил, как что-то царапнуло его по щеке. «Пуговица», – не поверил своим глазам Тимофей, глядя на золотой кругляшок, прочно пришитый около бахромы. Но это была действительно та пуговица, с которой никогда не расставалась его невеста.

– Это Зиночка! Аполлон Сидорович! Зина приехала! – воскликнул Тимофей, охваченный волной радости. Он бросился к лазу в соседнюю камеру, просунул руку в отверстие и заскрёб пальцами, привлекая к себе внимание Всеволода: – Сева, Сева, Зина приехала! Она даёт нам сигнал к побегу!

– Пожалуй, ты прав. Пора. Дальше тянуть некогда. Приготовьтесь, – донеслось из соседней камеры, и почти сразу по всему особняку разнёсся душераздирающий вой такой силы, что у Тимофея и Аполлона Сидоровича заложило уши.

Некоторое время они ошарашенно смотрели друг на друга, пытаясь привыкнуть к то затихающей, то нарастающей волне чудовищного звука, а потом Тимофей взял библиотекаря за руку, и они прижались к стене около двери.

Это было сделано вовремя, потому что дверь распахнулась, и туда заглянул встревоженный охранник.

Размышлять было некогда. Тимофей втащил его в камеру, вытолкнул в коридор растерявшегося Аполлона Сидоровича и задвинул тяжёлый засов, молниеносно оказавшись у камеры номер шесть.

– Выходи! – с силой рванув щеколду, он распахнул дверь, выпуская Всеволода, и они втроём помчались к выходу самым коротким путём.

На бегущих людей никто не обращал внимания; затыкая уши ладонями, члены Революционного комитета метались из одного кабинета в другой, показывая друг другу знаками, что не понимают, в чём дело.

Один солдат, крестясь, палил в потолок, но он с таким же успехом мог бы стрелять в ватное одеяло: из-за чудовищного звука пожарной сигнализации выстрелов не было слышно.

Князь обернулся и на ходу показал Тимофею два пальца. «Сирена будет звучать ещё две минуты», – понял тот.

Секунды проносились стремительно.

Тимофей увидел, как Сева расшвырял конвоиров, словно это были мешки с зерном и, пробиваясь через людскую, высадил плечом стекло. Ещё немного, и… Впереди уже была видна дверь, ведущая на набережную…

И тут руку Тимофея, сжимавшую кисть Аполлона Сидоровича, рывком потянуло книзу. Он остановился, и увидел, что библиотекарь, без сознания, лежит посреди ковра.

Раздумывать было некогда. Тимофей встал на колени, молниеносно оценил ситуацию и, легко скользнув пальцами по напрягшейся шее Аполлона Сидоровича, нажал на нужную точку, одновременно крепко ударив его кулаком в грудь, пытаясь восстановить сердечный ритм. Так. Теперь непрямой массаж сердца. Тимофей почувствовал, как под его рукой хрустнуло ребро. Ничего. Срастётся. Сейчас главное – запустить мотор, перекачивающий кровь, иначе – кислородное голодание и смерть мозга. «Сева, беги, Сева, беги», – ритмично колотилась в голове мысль в такт каждому нажатию на грудную клетку. Глаза моментально залил пот, от боли в раненом плече и слабости не хватало дыхания, но он с упорством продолжал делать своё дело, не обращая внимания на окружающее.

– Ну, давай, дыши, – приговаривал Тимофей, на секунду останавливаясь, чтобы проверить пульс.

Внезапно он заметил стоявшего рядом Всеволода.

Казалось, что в наступившей вокруг зловещей тишине пролетело не одно столетие, пока наконец врач ощутил под рукой чуть заметное шевеление. Старик задышал. Сначала с трудом, но постепенно его дыхание становилось всё ровнее и ровнее.

– Слава Богу! – обессиленно прошептал Тимофей, тут же вздрогнув от окрика охранников: «Встать! Руки за спину!». Он поднял голову и уткнулся взглядом в частокол штыков.

– Ведите их в кабинет для допросов, – сказал кто-то из толпы.

Братья переглянулись, и, не сговариваясь, нагнулись за Аполлоном Сидоровичем.

– Поддерживай с другого бока.

– Держу, не беспокойся.

Они взвалили больного на свои плечи и поволокли его в обратную сторону.

Сквозь шеренгу вооружённой охраны узников повели по длинному коридору, чуть освещённому колеблющимся светом керосиновых ламп. Красные шторы на высоких окнах и пустые рамы с вынутыми картинами придавали помещению зловещий облик логова нечистой силы, как на старинных гравюрах в готических романах. Если в библиотеке, куда их привели, оказался бы котёл с ядовитым варевом, то Тимофей, пожалуй, даже не удивился бы.

Но вместо мифической ведьмы с помелом в библиотеке восседала товарищ Ермакова. Она угрюмо метнула взгляд на троих арестованных, пренебрежительно вздёрнув подбородок кверху:

– Бежать хотели? Ну-ну. От меня ещё никто не убегал.

Комиссарша выдрала из томика Пушкина листок, разорвала его на четыре части и скрутила папиросу с вонючей махоркой.

– Сейчас покурю и расстреляю вас. Устала очень.

Эффектно отбросив назад волосы, она покачала носком сапога, задумчиво выпуская изо рта колечки дыма.

– Я требую, чтобы наш расстрел был оформлен документально, – твёрдо сказал Тимофей, – то, что вы творите, – это беззаконие.

– Беззаконие?! – взвилась товарищ Клава. От возмущения она даже привстала с кресла. – Беззаконие, это когда генеральша Мосина в шубе ходит, а я себе кацавейку справить не могу. Вот это беззаконие! Насмотрелась на вас, зажравшихся буржуев. Ненавижу! – Её глаз начал подёргиваться, а папироса в руках уже жгла пальцы.

«Типичная истеричка», – подумал Тимофей, вспоминая лекции по психиатрии. Он поправил руку сползавшего на пол Аполлона Сидоровича и под недоумённым взглядом Всеволода настойчиво повторил свою просьбу:

– Пригласите машинистку. Вы должны запротоколировать наше задержание.

– Нет у нас больше машинистки, – стукнув винтовкой об пол, оборвал его матрос у двери и в сердцах махнул бескозыркой. – Товарищ Маша сражена вражеской пулей.

– Как сражена? – хотел переспросить Тимофей, но вовремя спохватился и придержал язык, чувствуя, как от ошеломляющей новости у него потемнело в глазах. Это известие выбило его из колеи.

– Что, струсил, господин доктор, оттягиваешь время? – расценила его замешательство товарищ Ермакова. – Это правильно. Бойся пролетарского гнева. Партия нас учит, что всякий контрреволюционный элемент должен быть лишён всякой собственности и безжалостно уничтожен. В этом заключается высшая справедливость социальной революции.

– Грабь и не задумывайся, – заметил Всеволод.

– Не грабь, а бери своё! – поучительно сказала Клавдия. – Отнятое у народа правящим классом и попами. – И, повернувшись к охраннику, скомандовала: – Давай, Матвеев, зови конвой.

Бросив в печь окурок самокрутки, она нервным движением прикрутила фитиль керосиновой лампы, бросившей блик на её красивое лицо.

Краснофлотец вышел в коридор, и тут Тимофей понял, что другого момента уже не будет.

– Была не была! – Он отпустил Аполлона Сидоровича, пытавшегося встать самостоятельно, сильным толчком вышвырнул комиссаршу в коридор и закрыл дверь на замок.

– Бежим!

Но брат уже просчитал ход его мыслей и, навалив себе на спину библиотекаря, резко крутанул чернильницу. Тимофей зажмурился, боясь провала, но секретный рычаг вдруг плавно повернулся, и стеллаж послушно скользнул по стене, распахивая путь к свободе.

– Скорей!

Замок нещадно трещал под напором преследователей. Слышались пистолетные выстрелы, но их звук тут же поглотила захлопнувшаяся дверь подземного хода.

Сева закусил губу:

– Надо её чем-то заклинить.

Тимофей выхватил из кармана кинжальчик Досифеи Никандровны и подсунул его под рычаг поворотного механизма. Туннель в ротонду теперь был безопасен. Даже если преследователи знают о подземном ходе, то путь туда через парк займёт по меньшей мере минут пятнадцать-двадцать.

Мужчины потащили к выходу тяжеленного Аполлона Сидоровича. Он не сопротивлялся, только беспомощно вращал головой, не осознавая действительности.

– Вдруг они знают про ротонду? – задал Сева вопрос, беспокоивший Тимофея, и сам себе ответил: – Нет. Иначе не вели бы себя в библиотеке столь беспечно.

Они подошли к двери в беседку, привалили тушу библиотекаря к стене и отдышались.

– Ты оставайся, а я пойду на разведку, – сказал князь Езерский.

– Нет! Я пойду.

– Оставайся с больным, – по-военному отдал команду Сева. – Я – офицер, ты – врач.

Возразить на это было нечего, и Тимофей с тревогой проследил, как стройная фигура Всеволода скрылась в чуть приоткрытом проёме двери, замаскированной под арку с цветочным орнаментом.

Он обессиленно присел рядом с Аполлоном Сидоровичем и машинально пощупал его пульс. Сообщение краснофлотца о том, что Кристина убита, клином вышибло из головы все остальные мысли и чувства. Сказать по правде, Тимофей был бы даже рад, если бы в него сейчас кто-то выстрелил. А ещё лучше, если бы была возможность погибнуть вместо Крыси. Он явственно вспомнил маленькую чумазую польскую девочку, которая пряталась под скамейкой, и застонал от душевной боли.

А Всеволод? Как сказать ему о страшной потере? «Никогда не прощу себе того, что позволил Крысе ввязаться в эту авантюру, – подумал он и тотчас вспомнил, как легко, от одного прикосновения, сработала чернильница-рычаг. – Значит, Крыся успела разблокировать механизм потайной двери! Выполнила свой долг и погибла. Погибла за нас. И своей жизнью мы трое обязаны только ей. Юной девушке, почти ребёнку».

Взгляд Тимофея упёрся в бетонную стену туннеля, на которой раскачивалась паутина. «Мы живы, но какой ценой!»

Дурнота пеленой затягивала глаза и билась пульсом в висках, поэтомуТимофей совсем не удивился, когда перед ним появился образ Зиночки. Она гладила его рукой по голове и уговаривала, как маленького:

– Вставай, вставай.

«Это бред, надо собраться. Со мной больной», – приказал себе Тимофей. Но видение не растворилось. Он напряг все силы, повернул голову и увидел обращённые на него родные глаза любимой под упавшим на лоб завитком каштановых волос.

– Вставай, – сказала Зина и протянула ему руку, – Сева караулит за углом.

15

Первая весна при власти Советов выдалась грязной, мокрой и серой.

– Пришёл антихрист, добра не жди, – тайком перешёптывались обыватели, недобро провожая взглядами революционных солдат и матросов, шнырявших по всему городу в поисках добычи, словно голодные волки в бескормицу. И глаз у них был недобрый, волчий. Бывало, зыркнет краснофлотец на кого исподлобья, как штыком пырнёт: враз у говоруна от страха язык отнимается.

Ближе к вечеру народ расходился по квартирам, не забывая тщательно запереть за собой все замки. Погасив свет, всякий старался, чтобы его пристанище выглядело нежилым, авось тогда господа-товарищи не пожалуют к нему с обыском или грабежом.

Этой весной по одной из таких улиц, опустевшей раньше обычного из-за мерзкой погоды, шла странная компания. Двое худых, заросших до черноты молодых мужчин тащили под руки грузного старика, выписывавшего ногами немыслимые кренделя. Впереди них, то и дело тревожно оглядываясь, шла барышня в шубке, замотанная до бровей чёрным шерстяным платком.

– Ишь, нализались мужики, видать, винные запасы нашли, – осуждающе прошипела дворничиха Авдотьевна своей товарке – разбитной прачке из трактира на Большой Подьяческой.

Девушка в шубке распахнула дверь проходного подъезда и почти силком втолкнула туда своих спутников.

– Местные, – констатировала дворничиха, – этот ход только здешний народишко знает. – Она напряжённо нахмурила лоб. – Кто ж такие? Похоже, не первый день поддают, смотри, рожи-то как заволосатели. Чисто лешие. – Она три раза плюнула через плечо, чтоб не навлечь на себя беду из-за упоминания о нечистой силе, и отвернулась к товарке, подчёркнуто не обращая внимания на то, что из-за тощей поленницы дров к ним приближается патруль Балтфлота с винтовками наизготове.

– Эй, гражданки, людей тут не видали?

– Не видали, – ехидно протянула Авдотьевна, бесстрашно растягивая в улыбке толстые губы, – окромя вас тут некому шастать.

– И не слыхали, – подобострастно подхватила прачка слова подруги.

– Смотри, тётка, допрыгаешься у меня, – пригрозил языкастой дворничихе начальник патруля, – говори как на духу, видала господ или нет? За пособничество врагам революции знаешь что бывает?

– Это я – враг революции? – Авдотьевна с размаху бросила на землю полено, которое взяла было из поленницы, упёрла руки в боки и мощной грудью придвинулась к матросу. – Глаза твои бесстыжие! Да я вот этими руками не один пуд грязи выскребла, пока ты ещё в люльке качался. А ты меня на всю округу позоришь?!

Она сунула под нос оторопевшим морякам свои заскорузлые от работы руки, не переставая честить депутатов на чём свет стоит.

– Тьфу, язва. Пошли, ребята. Нет здесь контриков. Видать, в другую сторону сбежали, – поворотился к матросам командир. – Не миновать нам революционного нагоняя от товарища комиссара Ермаковой.

Заговорщически переглядываясь, бабы молча смотрели вслед ушедшим краснофлотцам. Наконец прачка не выдержала:

– Ох, и смелá ты, Авдотьевна. Генеральша в юбке!

– Генеральша не генеральша, а этих поганцев самозваных на дух не выношу. Да и царя-батюшку кажинный день добром поминаю. Мне на евоную коронацию от тайной советницы Дубининой рубь серебром перепало и фарфоровая кружка с орлом от мадам Миропольской. А они, депутаты эти вшивые, государя под арестом держат с невинными малыми детками. Помяни моё слово, Марья, – добром ихняя революция не закончится!

– Кажется, погони нет, – сказал Тимофей, чуть сбавляя ход, – нам необходимо дать передохнуть Аполлону Сидоровичу, постоим пару минуток.

Компания зашла под арку подворотни углового дома и остановилась, тревожно прислушиваясь к каждому звуку. Странно, но в тишине двора явственно слышалась неземная музыка, словно в небесах вызванивали хрустальные колокольчики, предвещая сказочные события.

– Посмотрите, это звонят сосульки на проводах, – шёпотом сказала Зина, запрокидывая голову к чудом уцелевшему на столбе телефонному кабелю.

Только сейчас Тимофей смог пристально взглянуть на неё, прижавшуюся к холодным кирпичам массивной стены. За время, прошедшее с их последней встречи, Зина повзрослела и похудела, взгляд больших серых глаз утратил милую детскую наивность, а движения уже не были полны обворожительного кокетства. И всё же, его невеста была прекрасна как никогда.

От счастья у Тимофея перехватило дыхание. Ему хотелось, не отрываясь, смотреть в её родное лицо, знакомое до мельчайшей чёрточки, и радоваться жизни, невзирая ни на что. Но мысль о смерти Кристины опутывала мысли и чувства чёрной пеленой, заставляя ежеминутно мучиться от сознания своей вины перед ней.

– Нам нельзя идти домой, – сказал Всеволод, и его слова эхом отразились от полукруглой стены, заставив перейти на шёпот.

Тимофей согласно кивнул, подумав, что Всеволод абсолютно прав:

– Я тоже так думаю. Клавдия наверняка пошлёт туда проверку. И, кроме того, мы не можем подвергать опасности родителей. Ты была у них, Зина? Как они?

– Держатся, – Зина придвинулась к Тимофею, положив свою руку на его ладонь, и его с ног до головы окатила волна нежности. – Они не впали в отчаяние только благодаря вашей записке. Это ведь вы попросили передать им весточку?

Тимофей со Всеволодом недоумевающе переглянулись.

– Нет. Мы даже не понимаем, о чём ты говоришь, – за двоих ответил Сева.

– Ну как же, – начала объяснять Зина, но Тимофей не дал ей договорить, приложив палец к губам.

– Все объяснения – позже. Сейчас мы обязаны принять решение о дальнейших действиях. Как бы то ни было, но долго кружить по городу мы не можем. Аполлону Сидоровичу нужен покой. Я опасаюсь, что у него может случиться разрыв сердца.

Он тревожно прислушался к тяжёлому дыханию больного, сдвинув брови, словно гимназист над трудным заданием.

– Ума не приложу, куда нам пойти, – растерянно сказала Зина. – К Петру Сергеевичу с княгиней нельзя, а нашу старую квартиру родители не сохранили…

– Пойдём вперёд, – решил Тимофей, – мир не без добрых людей. Ребёнком я вот так же шёл по лесу из Соколовки куда глаза глядят, и судьба привела меня к Петру Сергеевичу. – Он взял Зину за руку и не удержался от вопроса: – Когда ты приехала?

– Вчера.

Тимофей со Всеволодом снова подхватили свою тяжёлую ношу и побрели в сторону небольшого парка, чтобы хоть немного отсидеться на скамейке под сгущавшейся темнотой холодной промозглой ночи. Начался дождь. Мелкий весенний дождь больно сёк по лицу, проникая в лёгкие влажным холодом и пронизывая прохожих до костей.

Чёрными полосками под деревьями ещё лежал снег, который в эту зиму никто не убирал. В грязных проталинах кое-где валялись обрывки прокламаций, густо наводнивших город в первые послереволюционные дни.

– Впереди патруль, – неестественно спокойно сказала Зина, зорко разглядев, как из сумеречной дымки вырисовались три фигуры с торчащими кверху остриями штыков. Она взяла Тимофея за край пальто. – У меня есть браунинг. Папин. В нём три пули. Я буду стрелять.

– Ты – стрелять? Не смей. Тебя сразу убьют. – От страха за Зину Тимофей перешёл на крик.

– Буду, – заупрямилась она, ища глазами поддержки Всеволода.

– Дай мне оружие, – князь протянул руку и вытащил из Зининого кармана небольшой пистолет. – Я целюсь лучше вас всех и буду отстреливаться при необходимости, а ты отвечаешь за старика и невесту, – скомандовал он брату.

Патруль приближался. Беглецы увидели, как солдаты скинули с плеч винтовки.

– Господи, помилуй, – громко прошептала Зина, прощаясь с жизнью.

Помощи ждать было неоткуда, и друзья, прижавшись друг к другу, приготовились бороться за свою жизнь до последней капли крови. В том, что их ожидала расправа, сомневаться не приходилось: патрулям было дано право расстреливать сопротивляющихся на месте без суда и следствия, лишь по одному подозрению.

– Дяденька доктор, поворачивай за мной, – внезапно прозвучал за спиной Тимофея ребячий голос.

Удивлённые нежданной помощью, мужчины и Зина увидели, как, откуда ни возьмись, к вооружённым людям подбежали две детские фигурки и звонко залопотали, показывая руками в противоположном направлении.

– Туда, туда, – тянули красноармейцев ребята, – на Загородном проспекте грабят лавку! Мы сами видели!

– Дяденьки товарищи, поспешайте, магазин жуть какой богатый! По стенам свиные туши развешаны, а на полу бочка масла стоит!

– Масло, говоришь? – переспросил патрульный.

– Свиные окорока? А ты, малец, не шутишь? – подхватил его товарищ, разворачиваясь всем телом.

– Ей-ей, дяденьки солдаты, чтоб нам лопнуть на этом месте!

Вопрос продовольствия в голодном городе стоял остро, поэтому по приказу военного коменданта склады и магазины должны были охраняться в первую очередь.

Судя по тому, насколько быстро стена дождя сомкнулась за спинами красноармейцев, уловка ребят подействовала безошибочно.

– Уходят, – с облегчением выдохнула Зина и оглянулась на неизвестного спасителя за их спиной.

Это был худенький ребёнок лет десяти-одиннадцати, закутанный в рваный зипун прошлого века, явно найденный в сундуке, брошенном хозяевами.

– Дяденька доктор, я знаю здесь хорошее место, где можно спрятаться. Айда за мной!

Тимофей уже дважды видел этого паренька и слышал этот голос. Он мгновенно вспомнил троих детей, сидевших в душном подвале, а чуть позже, – тянущих его за ноги по заснеженной улице. Вспомнил кровь, заливавшую рукав, и тоненький голос: «не ерепенься, дяденька доктор».

По земле потянуло холодной позёмкой.

– Пойдёмте, а? – глаза ребёнка глядели настойчиво, и взрослые решились пойти за своим маленьким проводником. Тем более что другого выхода у них всё равно не было: голова Аполлона Сидоровича бессильно болталась из стороны в сторону, и он снова пребывал на грани жизни и смерти.

«Ангел Хранитель» в зипуне провёл их через небольшой двор, заваленный корявыми сучьями из наловленного в Неве топляка, через подвал вывел в тупичок и показал на дверь, замкнутую на увесистый амбарный замок. «Ремонт зонтов и тростей», – прочитала Зиночка на покосившейся вывеске с выцветшими буквами.

– Но здесь же закрыто на замок? Ты не ошибся?

– Не-а.

Провожатый вытащил из кармана ключ и, поковыряв в замочной скважине, важно пояснил:

– Это мой замок. Халупа давно ничейная. Кто нынче будет зонты ремонтировать? Никто! Не до зонтов народу.

Он сокрушённо взмахнул рукой и пропустил вперёд мужчин, тащивших обмякшего библиотекаря.

16

В помещении мастерской по ремонту зонтов было тесно и темно. Из углов ровными прямоугольниками выступали очертания двух длинных сундуков, крашенных синей краской. Под ногами шуршала смятая обёрточная бумага, видимо, прежде служившая упаковкой для готовых изделий.

Тимофей поискал глазами место для Аполлона Сидоровича и показал Всеволоду на широкую скамью, приспособленную бывшим хозяином под верстак:

– Клади сюда.

Они смахнули на пол многочисленные щипцы, отвёртки с деревянными ручками, длинные металлические крючки, рассыпанные по скамье винтики со шпунтиками и с облегчением перевалили бесчувственное тело библиотекаря на ровную поверхность.

Мальчишка-проводник зябко похлопал себя руками по бокам и извиняющимся тоном заметил:

– Нетоплено здесь, не замёрз бы больной барин. – Он по-хозяйски подошёл к маленькой чугунной печке и приоткрыл дверцу: – Спички есть?

– Нет, – ответила за всех Зина.

– Эх вы, господа, а спичек нет, – укоризненно попенял им мальчишка, – придётся ждать Ваньку с Силой, у них вроде были.

– Это твои братья? – поинтересовался Тимофей.

Он успел расстегнуть одежду Аполлона Сидоровича, прислонился ухом к его груди и предостерегающе поднял руку, призывая к молчанию.

– Слава Богу, состояние здоровья господина библиотекаря лучше, чем я представлял. Ему нужен хороший отдых.

Он отстранился от безжизненно лежавшего тела и повторил мальчику свой вопрос о братьях.

– Не, не братаны, – отозвался тот, закатившись в кашле. – Братьев у меня нет. И сестёр тоже. А мамка потерялась. Ушла в деревню за картошкой и не вернулась. Сила с Ванькой ко мне на Сенном рынке прибились. У Силы мамка умерла, а батька до смерти упился, когда народ винные подвалы грабил. А у Ванятки отец с войны не пришёл, бабку бандюганы убили, а мать пропала, когда он в сосунках был. Он её и не помнит. Вот парни и шатались где ни попадя. Сначала по домам побирались, в помойках шарили, а потом и подворовывать принялись. Негоже так, долго ли пропасть без присмотра. Верно?

Ребёнок осуждающе покачал головой, чутко прислушиваясь к звукам снаружи.

– Верно, – согласился Тимофей.

Беглецы сели прямо на пол, пристроившись среди хаоса разбросанных вещей, и обессиленно замолчали, наконец ощутив себя в полной безопасности.

– Хорошее местечко, спокойное, – прервал молчание Всеволод.

– Знамо дело, лучше схрона, чем здесь, во всём городе не сыскать, – немедля отозвался маленький хозяин.

Тимофей поцеловал сидящую рядом Зину в тёплую, чуть дрожащую ладошку и полушёпотом обратился к пареньку:

– Ты уже второй раз спасаешь мне жизнь, но почему? Откуда ты меня знаешь?

Ребёнок снова закашлялся, звучно высморкался и ответил:

– Ты, господин доктор, меня не помнишь, а я тебя никогда не забуду. Ты мою мамку выкупил.

– Как это «выкупил»? – изумился Тимофей, перебирая в уме эпизоды своей жизни. От таких слов он растерялся и призадумался. Да нет. Наверняка мальчик ошибается. – Ты меня с кем-то путаешь, я никогда не выкупал людей.

– Не, дяденька доктор. Ты запамятовал. Это было по осени около булочной, когда мою мамку очередь била.

– Очередь била? Женщину? Такую полную? – переспросил Тимофей, мгновенно вспомнив ясный октябрьский день, длинный хвост очереди за ржаным хлебом и толстую растрёпанную бабу, ревущую во весь голос…

То утро не задалось с самого начала. Сперва у тёти Симы подскочило кровяное давление, и она слегла с сильной головной болью, потом Тимофей, задумавшись, чуть не угодил под колёса авто, и наконец, эта история с женщиной…

– Не брала я, не брала! – истошный крик, раздававшийся из толпы народа, был таким отчаянным, что было совершенно невозможно пройти мимо.

– Что случилось? Пропустите, я доктор.

Обычно эти слова действовали на людей отрезвляюще. Но только не в этот раз.

Тимофей протиснулся между двух кухарок с корзинками, мягко отодвинул девушку в синем платке, открывшую рот от любопытства, резко оттолкнул подвыпившего сапожника и очутился в центре круга.

Представившаяся его глазам картина отталкивала своей отвратительностью: два дюжих мужика в рабочей одежде хлестали по лицу молодую женщину невероятных размеров. С каждым ударом её голова моталась то вправо, то влево, заставляя колыхаться подбородок, по которому из носа стекала тонкая струйка крови.

– Бей воровку, – подзадоривала мужиков толпа, – так ей и надо! Ишь, разожралась, как корова на чужих харчах. Совсем ворьё житья не даёт!

– У нас на прошлой неделе всё бельё с чердака унесли! – выкрикнула девушка в ситцевом платке и подпрыгнула, чтобы лучше видеть расправу.

– А у нашей барыни собачку украли. Хорошая такая собачка, беленькая, хвост метёлкой, – поддержал девушку другой женский голос.

– Бей!

Слова проклятий сливались в сплошной гул, среди которого был слышен только отчаянный крик несчастной, безостановочно причитавшей:

– Не брала я, люди добрые, не брала…

– Стойте! – закричал Тимофей, и, подскочив, закрыл собой ревущую бабу. – Не дам её бить!

– Выискался защитничек, – выкрикнула девушка, – небось они в одной шайке!

– Сейчас живо разберёмся, кто таков, – схватил Тимофея за грудки близстоящий мужик. От него резко пахло чесноком и кислыми щами.

Тимофей постарался говорить как можно спокойнее, помня опыт общения с возбуждёнными больными:

– Я доктор из Пантелеимоновской больницы. Верьте мне, эта женщина толстая не от еды. Она больна водянкой. Грешно измываться над болящими. Одумайтесь.

– Она у меня червонец слямзила, – буркнул один из нападавших, медленно остывая от гнева. Он отпустил Тимофея и теперь, набычившись и низко опустив голову, стоял, готовый в любой момент снова броситься в бой – теперь уже с доктором.

Тимофей не задумываясь сунул руку в карман, достал скомканную десятку и протянул мужику:

– Возьмите.

Тот оторопело дёрнулся:

– Мне, что ли?

– Вам. Забирайте и отпустите женщину.

Тимофей поднял голову и огляделся: он понял, что людям в толпе стало стыдно. Отводя глаза, они медленно попятились, разомкнули круг и выстроились в очередь, зорко охраняя свои места.

– Ты, того, барин, пойми.… Народ с голодухи озверел, – смущённо сказала в спину Тимофею дородная тётка в плюшевом жакете.

– Эх вы, – махнул он рукой в ответ и быстро, пока в толпе снова не вспыхнула искра ненависти, отвёл в сторону избитую бабу: – Идти можешь?

– Чего ж, могу, – она утёрла лицо рукавом и переступила слоновьими ступнями с ноги на ногу. – Меня только по морде били, кости все целы, – женщина всхлипнула, – сказали, что я деньги уворовала. А я не брала их, не брала. Вон, и Лизку мою до смерти напугали. – Она ткнула пальцем в стоявшую чуть поодаль высокую костлявую девчонку лет двенадцати, глядевшую на мать расширенными от ужаса глазами. – Ты иди, барин, иди. А я с Лизкой домой подамся. Видать, сегодня без хлебушка перебьёмся…

…В темноте мастерской было слышно, как на лавке шевельнулся Аполлон Сидорович, пробормотав что-то неразборчивое.

Тимофей напряг зрение, чтоб рассмотреть лицо сидящего напротив ребёнка, но увидел лишь белеющий нежной кожей тонкий овал.

– Послушай, но тогда, возле булочной, у той полной женщины была дочка, Лиза. Девочка, а не мальчик.

– А я и есть девочка. – Она чуть придвинулась к узкому грязному окну, завешенному газетой, и сразу стали видны ясные глаза и точёный девичий подбородок.

– Какая ты красивая, – сказала Зина, – тебе очень пойдёт пышное платье с оборкой. Ты не думай, – торопливо добавила она, заметив, как Лиза недоверчиво дёрнула плечом, – тяжёлое время пройдёт. И у тебя обязательно будут нарядные платья.

– Кажись, мальцы пришли, – прислушалась Лиза, одним шагом оказалась у двери и припала ухом к холодным доскам. Раздалось три равномерных стука, и девочка удовлетворённо откинула щеколду.

– Ушли патрули, – срываясь на фальцет, наперебой зашептали Ванька с Силой. – Они встретили матросов из Реввоенсовета и побежали кого-то искать. К Николаевскому мосту рванули. Далече отсюда.

Беглецы понимающе переглянулись.

– Спички есть? – требовательно спросила Лиза.

– Есть.

Худенький остроносый мальчик, пошарив в карманах, протянул подруге измятый коробок шведских спичек, в котором сиротливо лежала одна спичинка.

– Спасибо, Сила. Сейчас затопим.

Девчонка сноровисто собрала с полу бумагу, пошевелила дрова в набитой загодя топке и, затаив дыхание, чтоб не испортить единственную спичку, затеплила огонёк в печурке. Под умелой рукой Лизы пламя разгорелось почти мгновенно, распространяя горячий воздух от железных боков буржуйки и заставив Зину расстегнуть пуговицы тёплой шубки.

– Это ты написала записку нашим родителям? – обратился к Лизе Всеволод.

– Ага, я, – подтвердила она, распахнув жакетку. – Я вас давно выследила. Барыня, мамка ваша, уж очень убивалась. Барин-то хоть и чёрный как туча, но держится, на службу ходит, а на барыне лица не было. Сутки напролёт по городу кружила, вас высматривала. Барин её найдёт, обнимет и уговаривает, уговаривает. А она только головой мотает, молчит, не плачет. Тётка ваша старая, та сильно плакала. А барыня нет. Вот я и надумала записку им подкинуть, так, мол, и так, живы вы. А потом вот она приехала, – Лиза показала на Зину, – с её приездом барин с барыней вроде немножко повеселели. Я уж хотела новую записку отписать, а тут вы и сами объявились.

– Спасибо тебе, добрая душа, – прошептал князь и прикрыл глаза.

– Необходимо дать знать о нас Ольге Александровне и Петру Сергеевичу, – рассудительно заявила Зинаида, – я обязана пойти домой и рассказать им, что их дети живы и находятся в безопасности. И не прекословьте, – заранее пресекла она все попытки возражения. – Я приехала в Петроград открыто, меня видели соседи, к вашей тюрьме пришла тайком, без свидетелей, поэтому мне нечего опасаться.

Зиночка встрепенулась, на миг прижавшись к боку жениха. Ей хотелось бесконечно сидеть рядом с ним вот так, как сейчас. «Где лад, там и клад», – вспомнила она слова, написанные на пуговице, подаренной ей Тимофеем на тринадцатилетие. Ох, как давно это было!

Созвучно Зининым думам прозвучал тихий шёпот Тимофея:

– Как славно ты догадалась дать мне пуговицей знак, что ты приехала. – Он немного помолчал и взволнованно добавил: – Этот знак явился для нас сигналом к побегу. Я почувствовал твою поддержку и понял, что тянуть с побегом больше нельзя.

Чуть наморщив лоб, Зина задумалась:

– Как догадалась? Сама не знаю. Родители подсказали, что вас содержат в особняке князей Езерских, я пошла туда, поговорила с часовым, разузнала, что арестованных содержат в подвале, и попросила передать тебе шарф с пришитой заранее пуговицей. Вот и всё!

Зиночка не стала рассказывать жениху, как, озираясь, бежала вдоль набережной от разнузданных солдат в расстёгнутых шинелях, как, плача, умоляла сурового часового отнести жениху в тюрьму передачу и как, краснея, сунула за это в карман революционера свои серебряные часы – подарок императора.

– Надо идти к Мокеевым, иначе они сойдут с ума от беспокойства. Я сразу вернусь и принесу вам поесть, – с этими словами Зина решительно встала и, путаясь в пуговицах, принялась застёгивать беличью шубку.

– Я не могу отпустить тебя одну, – Тимофей встал рядом и положил ей на плечо руку, – я пойду с тобой.

– Сделаешь глупость и подвергнешь опасности не только себя, но и родителей. – Зина высвободилась, поцеловала его в щёку и легким шагом прошла мимо Всеволода.

– Как бы мне ни хотелось поспорить, но Зина права, – глухо сказал князь.

– Не бойтесь, дяденьки, – спасительно прозвучал из угла детский голосок Лизы, – мы с парнями пойдём с вашей барышней, нам не впервой. Так ловко проведём дворами, что ни один сторож не заметит. Дорогу знаем.

– Стойте, я напишу, какие лекарства нам пригодятся, папа соберёт нужное, – и Тимофей спешно нацарапал на подобранном с полу обрывке прокламации латинские названия. – И тебя от кашля вылечим, – благодарно посмотрел он на Лизу, – только возвращайтесь скорее. Мы будем ждать.

Когда закрылась дверь, Тимофей прислонился к косяку и перевёл дыхание, набираясь смелости. «Сейчас расскажу Севе, что Крыся погибла», – решил он про себя, дословно вспомнив брошенную краснофлотцем фразу: «Товарищ Маша сражена вражеской пулей».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.