Ливио Сансоне
Галактика Ломброзо или Теория «человека преступного»

Livio Sansone

La Galassia Lombroso

Печатается с разрешения GIUS. LATERZA & FIGLI S.PA c/o ELKOST International Literary Agency.

В оформлении книги использованы иллюстрации Fonte: Archivio del Museo di Antropologia criminale «Cesare Lombroso», Università di Torino. Collocazione: IT SMAUT Museo Lombroso.

Эта книга переведена благодаря финансовой поддержке министерства иностранных дел и международного сотрудничества Италии

Questo libro è stato tradotto grazie a un contributo del Ministero degli Affari Esteri e della Cooperazione Internazionale italiano.

© Gius. Laterza & Figli, 2022

© M.C. Соколова, перевод, 2024

© OOO «Издательство ACT», 2024

* * *

От автора

Эта книга посвящена важнейшему вопросу истории социальных наук, в частности развитию представлений о расе, Африке, африканцах и чернокожих, а также сильному влиянию, которое идеи Чезаре Ломброзо, его теория и созданная им сеть исследователей оказали на формирование социальных наук в Латинской Америке и, в частности, в Бразилии. Это бывает со всеми, кто занимается личностями, которых прошедшее время превращает в противоречивые и спорные – меня часто спрашивают, почему Чезаре Ломброзо так меня интересует. Возможно, потому что меня, как и многих до меня, привлекают по-прежнему актуальные темы, выглядящие сегодня щекотливыми: такие как атавизмы, вырождение, физиогномика, гипноз, связь между гениальностью и безумием, тюремное искусство, татуировки, жаргон и мессианство? Конечно, но я должен пояснить, что мой интерес к Ломброзо – это последствие длинного пути, ставшего в итоге частью обширного проекта. Перед нами стояла цель изучить, как люди воспринимают расу, то есть как формируются расовые идеи, и собственно расизм, как они обращаются в неприятие Другого. Проект стремится понять и контекстную сложность, в которой зарождаются подобные идеи. Не только консервативные теоретики внесли в них вклад, но и ученые, связанные с эмансипацией подчиненных или дискриминируемых групп (например, различные еврейские теоретики), а также значительная группа социалистов и анархистов. Расистские представления, к примеру, веру в существование четырех «великих рас», в подобном смысле используют и некоторые африканские лидеры, чтобы создать новый эмансипационный дискурс освобождения от колониального расизма.

Я занимаюсь вопросами «расы» и этничности с тех самых пор, как начал формироваться как антрополог, в конце 70-х годов; я исследовал в основном вопросы этнографии, а недавно переключился на работу в архивах. Мы, антропологи, оказались к ней не готовы, это порой слегка тормозит нас и заставляет задуматься: а что мы делаем тут, в архивах, это же место историков? Однако сегодня невозможно не только изучать важные вопросы, порожденные новой этничностью, антиглобализационным неонационализмом, использованием политиками расовой теории (как новой формы популизма) для исключения Другого, но и исследовать новые способы применить этнико-расовые категории к различным меньшинствам, добивающимся уважения и гражданства. Важно не пытаться найти исторические корни и понять расовые идеи как часть всеобщего контекста, где рождаются и развиваются как большинство социальных движений, так и настоящие науки о социуме. Должен признаться, что, имея образование в области социологии и антропологии, я лучше всего перемещаюсь в пространстве в поисках сетей, потоков и путей, чем во времени в поисках корней и «традиций»: я не совсем историк. Но несмотря на это, мне просто необходимо установить профессиональный диалог с расовыми идеями и историей расизма{1}.

Мы знаем, что социальные исследования для антрополога прежде всего предполагают акт самопознания, поэтому я считаю очень важным занять позицию и с учетом моего персонального опыта. Эта книга является еще и результатом диалога между «двумя мирами»: между страной, в которой я вырос, Италией, и страной, которая меня усыновила, Бразилией. Таким образом в этом исследовании возникло измерение, которое я мог бы назвать «прустовским». Если это не возвращение к истокам, то уж наверняка перечитывание части «истории родины» в свете почти сорока лет жизни за границей. Интерес к «вопросам расы» и к Африке – континенту, противоположному во многом Европе и служившему для реализации этого интереса – возник у меня одновременно с интересом к миру. «Раса» и Африка стали частью моей социализации в детстве, еще до того, как мне начали их преподавать – плохо – в средней школе. Несмотря на то, что в классическом школьном образовании Африка отсутствует, она присутствует во внешкольной жизни, в наших ощущениях, проявляется, хотя весьма приблизительно и редко индивидуализировано, вне авторских атрибуций, в музыке, танце, прикладном искусстве, в дизайне аэропортов. В моем случае «воспоминания об Африке» концентрировались вокруг нескольких тем: Абебе Бикила[1] на Олимпиаде в Риме в 1960 году, резня в Кинду[2], Моиз Чомбе[3] (во второй половине 60-х имя «Чомбе» в нашем доме стало эквивалентом «подлого предателя») и Патрис Лумумба[4], сыновья африканских дипломатов, с которыми я играл на улице в Париоли, фильм «Битва за Алжир» (Джилло Понтекорво, 1966 г.), на съемках которого работал мой отец – у нас дома некоторое время жил алжирский беженец (Али Лагель, следы которого я, к сожалению, потерял), потом путешествия в Мали и Уганду к отцу, который долгие годы там жил и работал; огромное количество всяких африканских штук в коллекции отца и его жены, нетрадиционные и как правило положительные отзывы отца о Муамаре Каддафи, Иди Амине и, прежде всего, Тома Санкара[5].

Таким образом, мой интерес к расовым теориям, их истории и актуальности, а также к влиянию Африки на воображение и органы чувств, имеет почти такой же возраст, что и я сам. Однако это не единственная причина того, что исследования, легшие в основу этой книги, имеют нечто общее с «Поисками потерянного времени» Пруста. Для меня оно стало возвращением в Италию и к итальянскому языку после почти сорока лет жизни и исследований за границей. Год в Италии с моими детьми-подростками – моим будущим – и в контакте с отцом и дядей – моим прошлым – вполне закономерно подвел меня к конфликту между памятью и ожиданиями, который в свою очередь влияет на сегодняшние исследования и формирование воспоминаний о прошлом. Многие полагают, что для исследований, и в особенности для написания книги, лучше всего пребывать в одиночестве и изоляции. А в моем случае все было ровно наоборот. Я пытался писать в те моменты, когда прошлое (отец) и будущее (дети) оставляли меня в покое.

Моя собственная жизнь тоже повлияла на выбор объекта для исследований: я читал обо всем, но не все. Мне пришлось столкнуться с историей и огромным историографическим наследием времен итальянского национально-освободительного движения и либерализма в Италии, изучить развивающееся направление по пересмотру колониальной истории и дебаты о характере, происхождении и структуре итальянского населения, не забывая при этом и о проблемах южных территорий. Впервые за последние 20 лет я почувствовал себя, как в годы, когда писал диссертацию, когда не знал, куда слать запросы и был потрясен обширностью научных знаний. Пришлось стать, хоть это и невозможно на самом деле, специалистом в самых разных областях, затронутых книгой: физической и культурной антропологии, криминологии, истории науки и прежде всего медицины, психиатрии, «политических науках» и истории расовых идей и расизма. Однако оно того стоило. Приключение могло стать еще более опасным, если бы не сотрудничество и щедрая помощь Сильвано Монтальдо и Кристины Чилли из Музея Ломброзо Туринского университета; Карлотты Сорба и Анналисы Фризина из Университета Падуи; Гайи Джулиани, Татьяны Петрович, Франческо Помпео, Микелы Фусаски; коллег из библиотеки Современной истории в Риме (особенно Розанны де Лонги); Вито Латтанци из Музея Пигорини в Риме; Марии Грации Росселли и Моники Заваттаро из Музея этнологии и антропологии Университета Флоренции; Дженнифер Коминс из Библиотеки редких книг и рукописей Колумбийского университета. Особую благодарность я должен принести сотрудникам архива Вьёссе во Флоренции и Национальной библиотеки, а также архивов Academia Brasileira de Letras и Casa Rui Barbosa в Рио-де-Жанейро, Centro de Estudos Brasileiros университета в Сан-Паулу. Книга вряд ли бы появилась на свет без соучастия и поддержки Питера Вонка, Марко Д’Эрамо, Марины Форти, Микеле Бураккьо, Мари Деку, Джона Коллинза и Роберто Травальи, без неоценимой помощи Джованни Карлетти и многих других сотрудников издательства Laterza. Я бесконечно благодарен бразильскому фонду Capes за стипендию, предоставленную мне в 2014 году и Научно-исследовательскому совету Бразилии (CNPq).

Должен добавить, что, помимо необходимости знакомства с кучей разных областей знаний, относительно новых для меня, мне пришлось не без труда возвращаться к искусству создания текстов на итальянском, который за столько лет из материнского языка стал «языком мачехи». Матрица поисков, претендовавшая на международный размах и затрагивавшая относительно долгий период истории, потребовала воистину филигранных усилий. Тем не менее я надеюсь, что читатели, открывая вместе со мной новые мостики, связи и пути, которые я постарался показать в этой книге, простят мне мелкие огрехи. Я уверен, что книга не состоялась бы без бесконечного терпения моей спутницы жизни, Суэли, и моих детей, Джулио и Педро, которые, я надеюсь, простят мне все те часы, когда я вынужден был отказываться от отцовских обязанностей. Я благодарен моим друзьям, старым, и тем, которых я имел счастье встретить или открыть заново в течение этого года, проведенного в Италии, и всех коллег, открывших мне дверь и бросивших мне мостик. Эту книгу я посвящаю братьям Альфонсо и Агостино Сансоне, моему дяде и моему отцу.

Введение. По следам Нины Родригеса

Эта книга своим появлением во многом обязана Раймундо Нине Родригесу, родоначальнику афро-бразильских исследований. Он умер в Париже в 1906 году, в возрасте всего 46-ти лет, во время своего первого заграничного путешествия. Вместе с коллегой-психиатром (к тому же чернокожим) Хулиано Морейра они собирались встретиться с Чезаре Ломброзо (далее ЧЛ) в Турине по случаю VI Международного конгресса антропологов-криминалистов, на котором праздновалось пятидесятилетие научной деятельности итальянского ученого{2}. Тело Нины было забальзамировано парижскими коллегами (возможно и самим Александром Лакассанем[6] в Лионе) – так было принято в те времена среди ученых-позитивистов[7] – и переправлено в Баию. Но в Сальвадоре тело, вместо того чтобы быть пожертвованным для медицинских исследований, как того желал сам покойный, было захоронено по требованию семьи. Коллеги по Медицинской школе тоже не проявили особого энтузиазма, получив забальзамированный труп блестящего профессора, выдающегося участника дискуссий и коллекционера талисманов и магических аксессуаров{3}. Медик, этнограф, позитивист, метис, расист (последнее, возможно, malgré lui[8]), да еще и оган{4}.

Как раз в течение поиска переписки между ним и Ломброзо и зародился мой интерес к ЧЛ, его идеям, его сети, настоящей международной галактике, необычному переосмыслению социальных и расовых проблем и даже к его эклектизму. На мой взгляд Нина, как и ЧЛ, был этаким пионером, если можно его так назвать, Дон Кихотом социальной медицины, дисциплины на полпути между социальными науками и «чистой» медициной – он считал себя ближе к первому, чем ко второму. Переписка до сих пор не найдена, но в двух случаях я видел цитаты из нее: в биографии ЧЛ, написанной его дочерью Джиной, – там Нина указан в качестве контактного лица, пропагандировавшего в Бразилии новые идеи в тюрьмах, приютах, в системе уголовных наказаний, и даже упоминается как «адвокат» (1921; 211), и в первой знаменитой книге Фернандо Ортиса Los negros brujos, первое издание которой вышло в Мадриде и датировано 1906 годом. В период между 1902 и 1905 годами Ортис[9] регулярно посещал студию ЧЛ в Турине, и, согласно нескольким надежным источникам, именно там ознакомился с работой L’animisme fétichiste, опубликованной Ниной на французском для распространения в Европе. Рукопись приобрел не только ЧЛ, но еще и Марсель Мосс[10], сделавший ее тщательный и доброжелательный обзор (Mauss 1901). Усилия Нины Родригеса увенчались успехом – в номере от 1895 года журнала Archivio di Psichiatria, Scienze Penali ed Antropologia Criminale (далее AP), основанного ЧЛ еще в 1880 году, есть целых три ссылки на его труды: краткое содержание L’animisme fétichiste на французском, рецензия ЧЛ на его книгу и еще одна статья. В № 16 за 1986 год опубликованы еще две ссылки на него: во французской статье Nègres criminels au Brésil и рецензия на Les races humaines, написанная самим ЧЛ{5}. Венцом признания для первой опубликованной Ниной книги As collectividades anormaes{6} стал пролог, отредактированный ЧЛ.

Как и многие создатели новых дисциплин или новых исследовательских направлений в науке, фигура Нины Родригеса была окружена мифами и анекдотами. О нем даже были написаны романы, такие как «Жубиаба» Жорже Амаду. Рассказывают, что он, возможно, сотрудничал со своим современником Мануэлем Кверино, чернокожим самоучкой-этнографом{7} и с важными ключевыми информаторами, такими, как африканец Мартиньяно до Бонфим, бабалао{8} и почетным президентом II Афро-бразильского конгресса в Сальвадоре в 1937 году (Carneiro e Couto Ferraz 1940). Нину называют «самым главным пропагандистом теории Позитивистской школы криминологии в Латинской Америке» (эта фраза часто встречается в Koch-Ammassari 1992 и повторяется многими другими авторами{9}). Нина Родригес стал героем интересной и важной интеллектуальной биографии (Corrêa 1996).

Кроме того, существуют еще и рассказы тех, кого мне нравится называть «весталками архивов» (их часто ассоциируют с «преторианцами мысли») – они больше века сохраняли живую (ну, может, слегка забальзамированную) память о Нине в Медицинской школе Байи, так же как о Паоло Монтегацца[11] (далее ПМ) во Флоренции и о ЧЛ в Турине, хотя, конечно, больше в воображении, чем в виде конкретных документов. По словам Ламартина де Андраде Лимы в книге Roteiro de Nina Rodrigues (1980), Нина умер внезапно после посещения Лакассаня в Лионе и ЧЛ в Турине. Однако никаких следов переписки Нины{10} не найдено, к тому же сегодня известно, что, к огромному сожалению, Нине не удалось встретиться лично с маэстро ЧЛ, хотя он этого страстно желал.

Двигаясь по следам Нины, частично благодаря интуиции, но в основном по счастливой случайности{11}, мне удалось обнаружить некоторые фрагменты и множество деталей того, что я назвал бы галактикой: международной сети, центром которой была студия ЧЛ, и которая создала вдобавок несколько суб-центров сетей его последователей или эпигонов. Мощная сеть была развернута во многих европейских странах (в первую очередь во Франции, Германии и Голландии, но также и в Португалии, Испании, России, Англии и других), она добралась и до Австралии, Индии, США, и наиболее плотной была в Южной Америке. Лишь часть, скорее всего меньшая, этих людей знала ЧЛ лично, видела его студию и знаменитый музей-лабораторию. Основная часть знала мэтра существенно меньше, но использовала его в научных баталиях, часто интерпретируя и порой упрощая его идеи для разных контекстов. На самом деле, вполне реально доказать, что, по крайней мере до повторного открытия Грамши в 70-х годах, ЧЛ был самым цитируемым итальянским автором в Латинской Америке, до такой степени, что вплоть до сегодняшнего дня, как мы увидим далее, в его честь вручались различные премии в области юриспруденции и т. н. «полициологии». Пришлось ждать до 80-х годов, чтобы Латинская Америка начала массово цитировать и других итальянских авторов: Карло Гинзбурга, Умберто Эко, Тони Негри, Джанни Ваттимо и Джованни Арриги[12]. Ни одного антрополога. Тем не менее, еще в 2002 году, во время моей лекции в магистратуре по правам человека в Рио-де-Жанейро, один из слушателей назвал ЧЛ «маэстро», к моему огромному изумлению! Таким образом, существует еще в мире место, где термин «ломброзианский» активно используется и по сей день – это Латинская Америка, несмотря на важные исследования ДНК и популяризацию генетики, занявшей в современном мире место физиогномики. Речь идет, на самом деле, о терминологии, напоминающей о слове «кафкианский»: похоже, что читать и знать Кафку не обязательно, чтобы претворять его в жизнь. Нечто подобное происходит и с именами Феллини и Грамши[13], используемыми вне всякого соответствия взглядам их носителей. Можно сказать, что ЧЛ пополнил список авторов, важных для расизма и расистов – в него входят также Чарльз Дарвин, Жозеф-Артур де Гобино и Герберт Спенсер[14], их часто цитируют и упоминают, вдобавок порой вовсе не к месту, но практически не читают. Вдобавок ЧЛ, названный в бразильской прессе в начале века характерологом, физиономистом и психопатологом, стал не только самым цитируемым за пределами страны итальянским интеллектуалом (несомненно, самым цитируемым среди своих современников), но и являл образец воздействия итальянского интеллектуального климата и политики. Я не собираюсь ни восхвалять его, ни заниматься историческим ревизионизмом: ЧЛ был и остается весьма противоречивой личностью. Говоря попроще, я совершил попытку проследить детальную историю расовых идей у ЧЛ и их последствий в Латинской Америке, уделив особое внимание двум аспектам: как они менялись – да и должны были меняться – в пространстве и времени, на протяжении жизни даже одного исследователя; как и до какой степени важны взаимосвязи и контакты, национальные и не только, совместно прожитые истории (Siegel 2009) и межличностные связи в построении и поддержании научной парадигмы (Adam Kuper, цитируется по Matos 2013).

В открытых каналах того, что я называю Галактикой Ломброзо – совокупности международных конгрессов, конференций, журналов, ксерокопий, газет, книг, музеев, путешествий, переписки, посылок, – циркулировали идеи, проекты, изображения и артефакты (черепа, ножи, амулеты, кости, кусочки кожи, музыкальные инструменты, маски, мумии, полицейские документы, письма из тюрем и приютов, произведения так называемого тюремного искусства и т. д.). Благодаря этой сети сформировался взаимообмен не то чтобы между равными – поскольку в конкретном случае с Бразилией развитость институций в научной жизни была намного скромнее, чем в Италии – но между исследователями, интересующимися жизнью Другого. Порой они выслушивали его, а порой превращали обмен мнениями в диалог слепого с глухим. Подтверждение гипотез было важнее, чем новые открытия: латинская Америка искала нечто в Южной Европе, а Европа – в Латинской Америке. Таким образом, это было очень сложное и даже неоднозначное понимание, которое никогда не превращалось в примитивное поглощение латиноамериканскими интеллектуалами всего, что бы не поступало из Италии. Это был международный обмен, в котором понятия были глобальными, но их трактовка – локальной. В книге я постарался показать, какими сложными бывают подобные взаимодействия, поскольку это важно, чтобы понимать, как формируются социальные науки в Латинской Америке.

Работы о восприятии европейского позитивизма породили настоящую традицию в истории социальных наук в Латинской Америке. Даже его урезанная версия в виде того, что многие называли ломброзианством, породила огромное количество исследований. Некоторые из этих трудов, как, например, работа Фернандо де Азеведо[15] (1939) по истории социологической мысли в Бразилии, стали слегка уже устаревшей классикой, в то время как другие, более сфокусированные на ломброзианстве, особенно важны для объективной реконструкции антропологической истории в Латинской Америке. На трех самых важных интерпретациях идей Ломброзо в Бразилии (Нина Родригес), на Кубе (Фернандо Ортис) и в Аргентине (Хосе Инженьерос) мы сосредоточимся чуть дальше. Кроме того, существуют еще два труда, посвященных транзиту идей между Италией и Южной Америкой в эпоху позитивизма – их я буду часто цитировать: Barbano et al. 1992 и Varejão 2005. Моя собственная точка зрения, однако, отличается, поскольку я предпочитаю сосредотачивать внимание на социальных условиях, в которых протекал транзит знаний и обмен идеями как таковой. Несмотря на ограничения, наложенные скудной документацией по сравнению с объемом, важностью, продолжительностью взаимоотношений Галактики Ломброзо и Латинской Америки, я постараюсь показать повседневную, социо-антропологическую картину этого взаимодействия. Как оно протекало, кто оплачивал расходы, каковы были ожидания приезжих и приглашавших, что говорили и о чем умалчивали обе стороны, как об этом писала современная пресса и научные издания, каковы были правила и привычки научно-академической среды того времени, что еще путешествовало между континентами помимо людей (артефакты, изображения, иногда человеческие останки, карты и расписания, материалы и методы исследований и каталогизации и т. д.) – эти и подобные вопросы получат ответы в книге.

Я считаю, что подобное антропологическое внимание к деталям полезно для выявления в том числе и связей между этим обменом и различными повестками, определяющими геополитику знаний. На перекрестке науки и народной культуры, начиная с различных точек зрения и способов действия, формируется новое научное транснациональное сообщество, под эгидой того, что Эрик Хобсбаум[16] определил как «эпоху империй». Все это на самом деле создало некую моральную географию, которая определила идеальные места для проведения исследований и получения впечатлений и ощущений (сильных), перемещаемых в иные места. Они подходили не только для описания, обработки и публикации результатов исследований, проведенных в иных местах, но и для разработки теорий или схем интерпретации универсального значения. Если Галактику Ломброзо можно интерпретировать как метафору эпохи, то есть Италии периода, продлившегося от битвы при Седане[17] (1870) до убийства эрцгерцога Франца Фердинанда в Сараево[18] (1914), то создание и развитие межнациональных обменов из студии ЧЛ в Турине – яркий пример того, как воспринималось и функционировало то, что представляли «новой наукой».

Мы увидим, что Латинская Америка была вполне представлена и в сети, и во взглядах многих последователей позитивистской школы, а также и в первых достижениях итальянской антропологии. Оба отца этой научной дисциплины, и одновременно вдохновителя ее первых и основных парадигм, Паоло Монтегацца и Чезаре Ломброзо, включали Латинскую Америку в свои цели и поддерживали с ней серьезные контакты. Прежде всего, лично ПМ. Потом, гораздо глубже, ЧЛ, который, хотя сам так никогда и не совершил путешествия в эти земли, тем не менее заставил отправиться туда многие умы и стимулировал, прямо или косвенно, многие социально-инженерные проекты. Роль Латинской Америки в создании позитивистской антропологической школы и итальянской антропологии в целом, в период с 1880 до конца 20-х годов прошлого века, так и не получила должного внимания со стороны историков антропологии{12}. Возможно, это связано с тем, что когда социальные науки формировались и институализировались в Италии, после второй мировой войны, звезда Южной Америки, в силу ряда факторов, которые мы увидим далее, уже закатилась, и она стала постепенно превращаться в континент на орбите Запада, в Латинскую Америку.

В последние годы, прежде всего по случаю различных симпозиумов, организованных в 2009 году по случаю столетия со дня смерти ЧЛ, были опубликованы многочисленные книги, анализирующие феномен Ломброзо в Италии и посвященные сети контактов, созданных Галактикой Ломброзо в разных странах, в том числе и неевропейских. Сильвано Монтальдо, неутомимый куратор и инноватор Музея Ломброзо в Университете Турина, редактировал лично и принимал участие в создании важных научных работ. Уважаемая Делия Фриджесси написала ряд монументальных, высокого качества статей, так же, как и Мэри Гибсон (2004). Таким образом, вокруг феномена Ломброзо сложилось серьезное научное сообщество. Однако Латинская Америка, пусть и за редкими исключениями (особенно Каймари и Варежао), столь важная для консолидации международной известности ЧЛ и сохранения знаний, остается в стороне от новых интерпретаций его исследований. Я постараюсь заполнить, хотя бы частично, этот пробел.

Книга состоит из четырех глав. В первой я кратко описываю контекст, в котором действовала Галактика Ломброзо, и перехожу к социокультурной атмосфере, в которой проходили научные дебаты по расовым вопросам, как в Италии, так и в других странах. В дебатах использовались три повторяющихся и взаимосвязанных термина: вырождение, социальные проблемы, раса. Во второй главе я погружаюсь в историю функционирования Галактики Ломброзо, ее твердого ядра и международной сети, которая оказалась весьма важной. Третья глава рассказывает о путешествиях трех членов Галактики в латинскую Америку – Гульельмо Ферреро, Джины Ломброзо и Энрико Ферри[19]. Эти путешествия можно интерпретировать как метафору типологии контакта между Италией и Южной Америкой. В четвертой и последней главе мы увидим, что произошло в Латинской Америке с ломброзианством после смерти самого Ломброзо. Завершат книгу краткие выводы о важности исследований Ломброзо, о новой интерпретации его идей и о формировании социальных наук в Латинской Америке.

Расовые вопросы в конце XIX века

В конце XIX века в Италии, как и в других европейских странах социальные проблемы определялись как проблемы враждующих классов. Их следовало контролировать и регулировать в рамках политики и функционирования капиталистического производства – во Франции и в Англии фокус внимания смещался в основном на городской пролетариат и люмпен-пролетариат, в Италии – скорее на сельское население. Зарождавшиеся движения, выступавшие в защиту угнетенных слоев общества, рассматривали социальный вопрос, наоборот, как проблему справедливости и включения масс в распределение приносимых прогрессом благ. Все ясно видели на повестке дня социализм, кто как проблему, а кто-то как ее решение: никто не оставался к нему равнодушен.

Вырождение и раса

В трудах ЧЛ, постоянно грешившего приблизительностью и теоретической эклектикой, постепенно дифференцируются три термина, поначалу выступавшие как синонимы: атавизм (который к концу последнего периода определился как биологические черты примитивного в нас), вырождение (термин, по сути обозначающий некое уменьшение численности популяции, использовавшийся для описания социальных ситуаций, но в последние годы сместившийся в сторону моральных аспектов) и декаданс. Уже к концу XIX века, приветствовав предложения молодого Ферреро[20] (Frigessi 2003: 359), ЧЛ расширил понятие атавизма, ушел от синонима отсталости некой определенной популяции. Последний из трех терминов, декаданс, ЧЛ и с самого начала не очень активно использовал, а потом прекратил вовсе: он был в свое время в моде, но относился к античным цивилизациям или «расам». Популярности спора о вырождении в Италии – а также во Франции и Англии – росла, поэтому интересно процитировать Даниэля Пика, который показал, как в середине XIX века развивалась научная мысль: «тотальный сдвиг от понятия вырождения индивидуума […] к биомедицинской концепции толпы и массовой цивилизации, как символов регресса; ‘индивидуум’ был переосмыслен в связи с комплексом эволюционных, расовых и природных сил, которые, как утверждается сегодня, составляли или ограничивали условия его существования. Институциональное упрочение социалистических идей среди политических европейских партий и рост давления со стороны последователей всеобщего избирательного права должны были заставить признать толпу как социо-политическую реальность, превосходящую сумму отдельных индивидуумов, составлявших ее» (1989: 222). Годы с 1880 по 1914 стали поворотными в переходе от древних моделей заболеваемости и смертности, вызванных инфекционными заболеваниями, скудным питанием и тяжким трудом к современному комплексу функциональных расстройств, заболеваний вирусной природы и нарушений работы стареющего организма. В эти годы было выявлено или изобретено множество болезней, связанных якобы с истерией и сексуальностью, особенно женской. Тогда же в Европе формируется особая роль женщины-домохозяйки и пары (соответственно, и нуклеарной семьи). Как писал Макс Нордау[21] в классическом труде Entartung, «мы находимся в самой гуще целой серии тяжелых ментальных эпидемий; нечто типа чумы, созданной вырождением и истерией» (Pick 1989: 537). Пик пишет:

Самым низким уровнем был известный сектор для населения и одновременно место назначения всех индивидуумов в тот момент, когда они вынуждены смешиваться с толпой […]. Войти в толпу означало выродиться, вернуться, быть отброшенным в некую доиндивидуальность, в низший общий знаменатель толпы предков – в мир опасных инстинктов и примитивных воспоминаний. Город, демократия, социализм – все это казалось, так или иначе, иллюзией, или питало иллюзию способности индивидуума выжить в толпе без ущерба для себя […]. В «страхе перед толпой» или тревожной бдительностью относительно «опасных классов» нет ничего нового, однако в конце XIX века совершили уникальную попытку создать позитивистское направление науки (дистиллят из психологии, биологии, расовой антропологии) об основных и метаисторических особенностях толпы (как места исчезновения классовых различий) и ее взаимоотношениях с «цивилизацией» (там же: 223–224).

Позднее Симонацци, в истории концепции вырождения в различных контекстах и периодах рубежа XIX–XX веков, показал, что Италия стала одной из стран, оказавшихся наиболее восприимчивыми к теории вырождения Мореля[22]. Это было связано как с традиционным трепетным уважением к французской психиатрии, так и с тем фактом, что в те годы Италия все еще находилась в поиске собственной культурной идентичности, способной интенсифицировать процесс формирования политического единства (Simonazzi 2013: 84). Тем не менее, идея о том, что преступник якобы психически и физически ненормален, «отмечен особыми атавистическими чертами, и исследование преступлений может быть преобразовано в позитивную науку, способную дать возможности распознания преступников по физиогномике» (там же: 92) не была прерогативой или специфической особенностью итальянцев.

Если литературный и коммерческий успех монстров и вампиров, как, к примеру, в случае Брэма Стокера, был следствием великого беспокойства из-за вырождения индивидуального и коллективного, казалось, присущего именно этой эпохе (Forman 2016), то и с политикой происходило то же самое:

В политике крайне левые взгляды и социализм присвоили диагнозы теоретиков вырождения, сделав их своими, как в случаях Энгельса, первого Сореля, того же Жореса, в то время как евгеника, улучшение расы и общества могли быть задействованы как в расовой теории Ваше де Лапужа[23], так и в представлениях борцов за социализм, например, Бернарда Шоу, фабианцев[24] и немецких социал-демократов. Тем временем и французская пресса типа La Revue socialiste (Социалистический журнал), и даже воинственные еженедельные листки Le prolétaire (Пролетарий) и Le parti ouvrier (Рабочая партия) распространяли в конце XIX – начале XX веков теорию вырождения (Gervasoni 1997: 1095).

Таким образом вырождение стало вопросом, на который пытались ответить как правые, так и левые, от Мореля до Ницше, и даже Золя в романе «Дитя человеческое», а чуть позднее и Фрейд{13}. Ницше считал себя самого вырожденцем и воспринимал успехи и достижения как доказательства преодоления собственной посредственности. Для всех них эволюция вовсе не ассоциировалась с прогрессом. Существовал так же и важный фактор, связанный с войной – он способствовал оживлению споров. Уже со времен франко-прусской войны 1870 года, французская и английская пропаганда пестрела обвинениями в преступных деяниях в адрес немцев, как представителей расы насильников{14}, что и стало антропологическим доказательством их вырождения{15}.

Как я уже упоминал, беспокойство по поводу вырождения шло рука об руку с общественным интересом к миру тайн. Тайна, колдовство, жизнь после смерти или даже появление «материалистической теории духов» были весьма характерными увлечениями того времени. ЧЛ был их ярким представителем и ловким специалистом, в силу междисциплинарных интересов, включавших позитивизм и спиритизм, ортодоксальную медицину и альтернативные практики, науку и суеверия, клинику и театр (Pick 1989: 149). В дальнейшем мы увидим, что его многозадачность, а также «всеядность» человека, поглощающего теории и данные из самых разных источников, очень поспособствовали его популярности в Латинской Америке. Можно назвать его этаким «полиграфом», то есть персонажем, способным писать и воздействовать самыми разными способами, в разных стилях и на самых разных уровнях.

Вторая половина XIX века, как четко показала Клара Галлини (Clara Gallini, 1983), стала временем развития различных синкретических движений, прежде всего в трех направлениях: позитивизм-духовность (в том числе и медиумизм, спиритизм, магнетизм и магия), село-город (и народные культы, к примеру методы народной медицины и борьба со сглазом) и Запад-первобытность. В самом позитивизме царили два духа: научный и спиритуал-философский, и один из них преобладал, в зависимости от контекста. Вдобавок, даже на протяжении жизни одного ученого, как например ЧЛ, по мере развития научной карьеры, вначале был главным первый дух, а потом второй. Кажется, что и позитивистов, так называемых великих хирургов бытия, одолевала, в противовес всем их утверждениям, сильная тяга к колдовству – как если бы две крайности, рациональность и мир чудес, контактировали друг с другом. Можно сказать, что для ЧЛ спиритизм / эзотеризм в науке был чем-то похожим на масонство в политике. Коллективные психозы и психопатии в те времена были темой исследований и обсуждения в средствах массовой информации. Поэтому не случайно, что в 1896 году журнал АР представил читателям, помимо нового раздела про гомеопатию, специальную рубрику о медиумах. В ней постоянно задавался вопрос, являлись ли обсуждаемые феномены результатом деятельности шарлатанов или все-таки проводников сверхъестественных сил. На самом деле в те годы некоторые ученые интересовались сверхъестественным. Среди них один из лучших учеников ЧЛ, Сальваторе Оттоленги[25], который в 1900 году провел исследование магнетизма, знаменитой «подверженности лунатизму». Он выделил два типа магнетизма: люди, убежденные в его существовании, способные иногда лечить некоторые болезни, создавая поле эмпатии между больным и врачевателем; и множество шарлатанов. К этому же выводу пришел и Альфредо Ничефоро, опубликовавший в журнале Archivi далеко не единственную статью. Однако ЧЛ, тем не менее, разубедить не удалось – он был очарован и не стремился проводить эмпирические исследования{16}.

Магнетизм был связан и с харизмой, поэтому в 1880 году ЧЛ написал материал о Дэвиде Лаццаретти[26], мессианском лидере религиозной общины Амиата, выходце из карабинеров, последователе бразильского миссии Антониу Конселейру[27], убитого вместе с тысячами последователей в Канудосе (Баия) в 1987 году – одного из объектов изучения Нины Родригеса, несомненно вдохновленного анализом ЧЛ. Лаццаретте, вероятно, галлюцинировал, был «теоманом» (т. е. у него был комплекс бога), мономаньяком (последователем одной-единственной идеи) и страдал психическим расстройством. По мнению ЧЛ, а также согласно выводам статьи Серджи (Sergi, 1889), эндемический (т. е. местный) психоз – мотор многих революций. Сципион Сигеле[28], вдохновленный трудами Тарда[29], написал в 1891 году статью «Преступная толпа». Работа весьма любопытная: она выходит за рамки экономических мотивов, свойственных методам редуктивного анализа социалистов.

При этом она развивает опасные идеи, поскольку отказывает массовым движениям в самостоятельности, связывая их поведение исключительно с т. н. моральным самозаражением: якобы толпа, как женщина, управляется экстремальными эмоциями, и «способна на любые крайности, скорее только на крайности и способна, замечательна готовностью к самопожертвованию, пугает часто яростью, но при этом никогда или почти никогда не способна сдерживать эмоциональные порывы» (из письма Сигеле к Тарду, в Gallini 1983: 305).

Клара Галлини[30] утверждает, и весьма аргументировано, что успехи сеансов магнетизма, как массового зрелища, утратили привлекательность с появлением кинематографа. Новая технология сразу получила монопольное право на производство чудес (там же: 117){17}. И если кинематограф стал замечательной альтернативой для толпы, то фрейдистский поворот, сделавший упор на психике индивида, дал альтернативное объяснение массовым патологиям. Но интерес к магнетизму на этом не угас. Впечатления от сеансов магнетизма повлияли годы спустя и на размышления Макса Вебера о харизме, тексты Томаса Манна о воздействии фашизма на толпу (новелла «Марио и волшебник», 1930) и даже на некоторые выводы Муссолини о «магнетической власти» (Sarfatti, Dux, 1926){18}.

Девятнадцатый век был долгим. Он ознаменовался не только поисками новых колдовских чар или новых коллективных увлечений, вроде поисков новой чистоты (Reinheit) тел, пищи и отношений с природой{19}, но стал и веком создания новых великих дискурсов, таких, как нация и национализм – дискурса, призванного выйти за границы Gemeinschaft, самого ограниченного из сообществ (Smith 1998; Gellner 2006; Hobsbawm 1991). Параллельно с этим распространялись изображения «других» людей, в значительной части прирост характеризовался консолидацией колониальных империй. Он развивался тремя разными путями: в цирках и особых человеческих «зоопарках»; распространение знаний об иной культуре в прессе; искусство с большой буквы – и его потребление. Этому способствовали как знаменитые международные выставки и мероприятия, так и ставшие более многочисленными и масштабными национальные выставки, вдохновленные увеличением количества и возможностей визуальных средств, которые стояли у истоков новой визуальной культуры. Это был период зарождения подлинной страсти к коллекционированию и демонстрации всего, что могло иметь отношение как к примитивным людям из далеких заморских стран, так и к таким же существам среди нас, опасным и лишенным цивилизованности.

Начнем с цирка: «Площадное зрелище традиционно служило местом общения: артисты (сказители, акробаты, разные шарлатаны) издавна странствовали по разным местам […]. В конце века мир начал осваивать новые современные монопольные тенденции, мелкие компании оказались в кризисе (порой относительном) […], освобождая место немецким и американским представителям индустрии развлечений, и способствуя тем самым созданию представлений об экономической и культурной мощи определенных ‘сильных’ наций» (Gallini 1998: 532). Экзотическая атмосфера нарисовала сказочный фон, экзотические персонажи во плоти или в воображении стали героями различных соревнований и игр на ловкость. Дикарь, как правило темнокожий, африканец или ацтек, рассказывал публике ужасные случаи из дикарской жизни и о том, как его пленили (там же: 534). Хотя нам кажется – и должно казаться – что эстетическое удовольствие должно быть более невинным и менее безобразно расистским, этот мир породил крупных импресарио в области экзотики и примитива, например, знаменитую немецкую компанию Hagenbeck, которая, от импорта диких животных перешла к импорту аборигенов и создавала «негритянские деревни» (там же: 535; Sordi 1980). Человеческие зоопарки получили невероятное распространение, подготовив почву для новой визуальной культуры, к описанию особенностей, к которым я сейчас и перейду.

Развитие коммуникационных технологий – часть построения более широких, чем в прошлом, дискурсов и (национальных) нарративов. Нани напоминает нам, что наиболее важные термины в деле создания Другого, неотъемлемой части любого национального нарратива – это клише и стереотип (Nani 2006: 31). Национализм, как и колониализм, являющийся расширенной версией первого в отношении далекого Другого, развивались благодаря новым технологическим возможностям коммуникаций, популяризации новых методов фотографии и графических техник. Этому способствовало активное взаимодействие антропологии и фотографии, в особенности в Италии; ПМ и ЧЛ были важными членами Итальянской фотографической ассоциации. Другой легко перебрался из рабочего дневника этнографа на почтовые открытки – весьма популярный тогда способ общения, представляющий большой интерес для любого современного исследователя расизма и расистской культуры той эпохи{20}. ЧЛ получил от друзей и поклонников множество подобных открыток, хранящихся сегодня в архиве Музея Ломброзо.

Открытки из почты Ломброзо с изображениями различных расовых групп, опубликованные Ассошиэйтед Пресс. Источник: Архив Музея криминальной антропологии «Чезаре Ломброзо» Туринского университета. Местонахождение: IT SMAUT Музей Ломброзо.

Другим мощным двигателем была реклама, проникавшая на рынок повсюду, где только было можно, и внедрявшая экзотику в массовое потребление того времени. Объем рекламы рос вместе с распространением полиграфии, ежедневных и еженедельных газет и журналов, публиковавших все больше картинок, среди которых количество цветных тоже постоянно росло. Значительная часть этих иллюстраций изображала Другого – как жителей колоний, так и собственных граждан из «опасных» слоев (Nani 2006). Выходили также и книги о путешествиях и приключениях, обретавшие все большую популярность, и пополнявшие семейные библиотеки не только высшего, но и среднего класса. Салгари[31] был не только хорошим знакомым ЧЛ, вдохновлялся его трудами, но и сам вдохновлял яркими образами дикарей – подобную смесь притягательного и отвратительного можно встретить также у Киплинга и Конрада (они, в свою очередь, воздействовали на Фрейда и его венский кружок) (Torgovnick 1990: 201).

Мир высокого искусства тоже менялся. Появление стиля модерн, известного сегодня также как Ар-нуво или Югендстиль, вызвало серьезные перемены в мире искусства, потребления искусства на Западе. Стиль проникает во все области художественного творчества – в архитектуру, изобразительное искусство, искусство гравировки, мебель, музыку, ювелирные изделия, моду и т. д. Изменения принесли два серьезных новшества. Во-первых, стиль ознаменовал конец увлечения прогрессом и позитивизмом и возврат к естественности, интерес к экзотике, особенно восточной, и теософии. Во-вторых, характер потребления искусства тоже изменился – впервые предметы, символизировавшие «хороший вкус» и стиль среднего класса, стало возможно купить и выставить прямо дома. Эти произведения и объекты также выставлялись на крупных выставках, определяли архитектурный стиль. Модерн достиг апогея, скорее всего, во время Всемирной выставки современного декоративного искусства в Турине в 1902 году{21}.

Большие и малые выставки характеризовали не только вторую половину XIX века и начало века XX, но и знаменовали собой момент катарсиса и синтеза нового. В точности как это уже произошло с цирками и человеческими зоопарками, на выставках совершался двойной процесс. Галлини писала о «двойном регистре контроля и пробуждения желания, исключения и включения. Двойной регистр сценического пробуждения фантастического ‘чуда’ и ‘научное’ объяснение с познавательным, педагогическим результатом» (Gallini 1998: 531).

Можно утверждать, что аналогичная полярность была присуща и выставочным объектам в целом, в том числе и в музеях того времени, и многих научным коллекциям, рассказывавшим о человеческих расах и типах.

Новая визуальная культура, включавшая в себя и некоторые сенсорные формы, как подчеркивал Эрнест Геллнер[32] (2006), была необходима для возникновения и проявления национализма, как феномена, следующего за созданием нации. Хотя часто националистическая риторика высокомерно провозглашает националиста создателем нации (или заявки на нее). Национализм, в современном понимании, является продуктом прогресса{22}, и, сказали бы мы сегодня, модерна. Он предполагает обмен смыслами, в том числе и риторический, между элитами и массами, создание концепции народа и народной атрибутики, как чего-то, что стоит передачи следующим поколениям и всяческой демонстрации. Популярность Ломброзо в Италии и за рубежом, его этнографическое любопытство были одновременно и причинами, и результатом, определяемыми новой визуальной культурой.

Все эти новшества стали частью великого формирования нации, процесса обретения ею лица, поиска образа. Как в Южной Америке, так и в Италии, создание страны не было равносильно созданию итальянцев, бразильцев, кубинцев или аргентинцев, как людей, расы и/или народа. Требовалось создать некий образ нации, ее ритуалы, вдохновленные примерами наций, воспринимавшихся как победившие и доминирующие – таким образом, нужен был объект для подражания. Как в Италии, так и в Южной Америке люди перешли от вопроса «кто мы», от народа, заслуживающего независимости, к поиску ответа «кто они». А они – опасные классы, интеллектуальные элиты, не признававшие себя частью существующего народа и мечтавшие о народе, сформированном по-другому и только поэтому лучшем. В Бразилии, как утверждает Мариза Корреа[33] (1996: 53), «прежде чем быть осознанной в терминах культуры и экономики, нация была осознана в терминах расы».

В Италии стремились объединить народ, превратить его в нечто лучшее, в инструмент прогресса, которого хотели достичь, и, в конечном счете, консенсуса по поводу власти.

Операция проходила, если можно так сказать, по направлению снаружи внутрь, прежде всего по линии Север-Юг, но и по направлению наружу, по линии Запад-примитив/архаика/экзотика. В этом смысле было бы полезно интерпретировать социальный вопрос вместе с вопросом глобального Юга, вопрос эмиграции совместно с колониальным. Социальное напряжение в стране, попытки его интерпретировать{23}, проистекали из взаимодействия четырех проблем. Однако, наряду с относительно внутренними движениями, существуют и важные международные воздействия, и динамические факторы, определяющие исходный контекст. Нас не должно удивлять, что

История Италии периода образования и консолидации единого государства, мало отличалась от истории иных западных стран […], и характеризовалась присущей идеологии и практике расизма ненавистью к внутренним врагам (хулиганы и «дегенераты»; «преступники» и девианты); выделением народных представителей, от которых следовало добиться подчиненности (женщины, южане, плебс и «опасные классы») и поиском внешних врагов. Постепенно недругами стали немцы, с октябрьской большевистской революции славяне, чаще всего русские; «монголоиды»; африканцы, потенциальные враги, в зависимости от степени возмущения и признания собственной «естественной» второсортности и необходимости высшего руководства. Наконец, пагубным синтезом всех этих представлений относительно евреев: врагов одновременно внутренних и внешних, воплощения современности и вечного прошлого; народа примитивного и гипер-цивилизованного, нации иностранной и космополитичной, знаменосцев социализма и плутократии (Burgio 1998: 10).

И еще:

Именно непроницаемость, косность расистского сознания позволяет расизму без особых трудностей сосуществовать с парадоксом, лежащим в его основе, и который иначе бросался бы в глаза. Эта «теория» должна сочетать фиксизм («расовые» отличия следует воспринимать как «естественные» и, таким образом, неизменные во времени, не ставить под сомнение их практическую и идеологическую эффективность) и одновременно динамику (конфигурация понятия «раса» должно меняться в зависимости от социальной, экономической, культурной и политической географии отдельных сообществ, чтобы расистская идеология не стала окончательным анахронизмом) (там же: 19).

Как в Бразилии, так и в Италии были и есть обширные области, отстающие в развитии, что позволяет делать интересные сравнения. В Италии проблемы юга страны буквально раздирали страну и служили главной темой дебатов о национальной культуре. В период между 1897 и 1898 годами появились три классических текста, послуживших аргументами про и контра для представлений о якобы неполноценности «южной расы» по сравнению с «нордической расой» или «англосаксонской расой» (ср. Teti 2013): «Преступность на Сардинии» / La delinquenza di Sardegna Альфредо Ничефоро, «Во имя проклятой расы» / Per la razza maledetta медика Наполеоне Коладжанни, «О южном вопросе» / Sulla questione meridionale Гаэтано Сальвемини[34]. На самом деле, южный вопрос и проблема «отставания» северо-востока Бразилии отражают расовую географию всего мира. В обеих странах публиковалась научная литература, целью которой стало описание Юга или Северо-востока как единой проблемной «отсталой» области, сохранявшей иерархические отношения феодального типа. Также она отличалась от горизонтальных отношений, сложившихся, по мнению Роберта Патнэма[35], в позднем Средневековье в коммунах северной и центральной Италии (см. Morris 1999: 11–30){24}. В обеих странах на рубеже XIX и XX веков, в период, примерно совпадающий со временем Первой Бразильской республики (1889–1930), развивались иерархические модели под эгидой позитивизма и универсалистской теории политического участия. Сопровождалось это, тем не менее, открытием новых форм социального лифта, предоставившего в Италии новые пространства для угнетаемых религиозных меньшинств, таких, как евреи и евангелисты. Данный период также продвигал социалистические идеалы. В Италии они выглядяли куда значительнее, чем в Бразилии – вместе с возникновением нового и все более многочисленного класса городской буржуазии, появления у него новых привычек и потребностей, порой сочетающихся с левыми идеями и определенными симпатиями к социализму, таких, как новая, уже упомянутая выше, визуальная культура. Сформировалась молодая итальянская нация. Не отрицая специфический контекст, следует выделить некоторые моменты ее совпадения и даже сходства со странами Южной Америки. В самый интересный для нас период истории (1890–1920) национальные элиты этих стран все еще руководствовались расовой идеей. Для них именно она определяла, какая часть популяции должна бы соответствовать лозунгу «Порядок и прогресс»[36] и воплощать модернизационные меры. Согласно идее, прогресс был закодирован в типе людей, как правило европеоидов, а отставание зависело от индейского или африканского фенотипа в остальной, как правило, большей части населения.

В Италии изменения происходили быстро, начиная с первых годов XX века, по мере индустриализации. Проблема опасных классов, то есть социальные вопросы, породили интерес к относительно новым отклонениям от одобряемого поведения: бандитизму, безумию, гениальности, кретинизму, истерии, алкоголизму и т. д. Это породило споры в общественном пространстве (связанные с аналогичными спорами по сходным темам в иных странах), подпитывавшиеся сформировавшимся в эту эпоху (после Рисорджименто[37]) пессимизмом в отношении нации, государства и правительства (особенно сильным у таких авторов, как ПМ). То был даже двойной пессимизм – как по отношению к способности государства эффективно работать, так и по отношению к качеству населения. Не удивительно, что вопрос волновал и латиноамериканские элиты, тоже озабоченные подобными темами: они испытывали сомнения в том, что вверенный им народ соответствовал чаянием великих мыслителей современности.

Дебаты вокруг кризиса латинской расы и утверждение немцев в качестве наиболее эффективных, но при этом и наиболее жестоких представителей человечества, восходит к тяжелому поражению французских войск от прусской армии в 1870 году. Спор о деградации латинской расы начался во Франции (Quatrefages 1871), но быстро переместился и на территорию Италии, где вполне адаптировался к местному после-реформенному контексту. Спорили литераторы, в дискуссию вступили еще и видные интеллектуалы, такие как Наполеоне Коладжанни (в 1903 году как раз вышла его книга «Низшие и высшие расы, или латиняне и англосаксы») и Джузеппе Серджи (у него вышла книга «Закат латинской расы», в 1900 году) – вдобавок оба они были с Юга Италии{25}. Серджи, как и некоторые другие, выделял в Италии две популяции: одну родом с севера, вторую – с юга, назвав их соответственно лангобардами и средиземноморцами. По его мнению, для них были характерны и разные типы поведения: южане были якобы склонны к «дионисийству», а северяне следовали заветам Аполлона, что делало их вроде как ближе к ариям и могло служить основой для расового превосходства{26}.

Таким образом, существовала довольно тесная связь между южным вопросом и представлениями о «диких народах», стимулируемых еще и новыми итальянскими колониальными амбициями. Дискуссия особо активно развернулась на Берлинской конференции, куда Италия отправила двух важных наблюдателей – одним из них стал антрополог ПМ, вернувшийся буквально околдованным потенциальными возможностями, которые могли бы предоставить Италии колонии (Filesi 1985). Конференция закрепила новую расовую географию мира и соответствующую «геополитику знаний». Англия и Гринвич или Франция и Париж должны были бы оказаться в центре разумного и мудрого мира, в то время как остальные страны сдвигались бы постепенно к периферии. Даже внутри Европы предполагалось создать иерархию в направлении на юг и на восток, в сторону «уменьшения степени развития». Заниматься наукой, особенно социальными дисциплинами, в Италии означало переместиться в среду, отличную от той, что сформировалась в странах «большой науки». Молодые европейские нации, и Италия в их числе, особенно остро ощущали подчиненное по отношению к Великим Нациям{27} положение – и это стало позднее одним из важнейших условий возникновения националистической пропаганды. Со временем она превратилась в риторику Муссолини, выступавшего против «провалившихся плутократий». Обладание колониями и подчиненным населением, таким образом, было важнейшим признаком Великой Нации и неотъемлемой частью дискурса. Согласно решению Берлинской конференции, колониализм в период империй означал непременное обладание колониями{28}. Это напоминает абсурдный критерий, необходимый для получения гражданства в период рабовладельческого режима в Бразилии. Чтобы стать гражданином, свободы было мало – нужно было иметь рабов, которые освобождали бы тебя, помимо прочего, от утомительного ручного труда.

Итак, можно утверждать, что рассматриваемое построение «итальянскости» в течение трех центральных десятилетий вполне доказывает тот факт, что идея нации и национальности, даже если она кажется кому-то единственной и неповторимой, как правило создается на основе транзита транснациональных идей, поскольку они в значительной степени являются копией друг друга. Можно сказать словами Валлерштайна (Wallerstein, 1990), что все национализмы, пытающиеся утверждать исключительность какой-либо нации, определенно стремятся быть практически неотличимыми друг от друга. Путешествия и глобализация способствуют, тем не менее, тому, что идеи обретают новые и уникальные черты, поскольку в любом месте взаимодействуют с историей. Исследование местной трактовки всеобщих идей, как в этой области знаний, так и в других, не решает все проблемы, но расширяет область их применения и делает вопрос о местных особенностях и предрассудках более разнообразным и универсальным. Что же касается проблем расы, этнической идентичности и национализма, то можно сказать, что они представляют собой ту часть социальных идей, которые наиболее активно путешествуют и пересекают национальные границы. Их чаще других цитируют, копируют и клонируют, несмотря на то, что считают, по определению, уникальной характеристикой, подчеркивающей превосходство национального контекста.

Теперь мы подходим уже к непосредственно расовому вопросу, к дебатам о превосходстве одних рас и неполноценности, врожденной или преходящей, других.

Значительная часть представителей позитивистской антропологии утверждала существование вполне измеримой разницы между человеческими группами, называемыми ими расами. Они настаивали на концепции «типа», основанного на морфологии внешности. Идея положила начало физической антропологии Брока и Топинара[38] […]. Верно и то, что конец века выковал инструмент для будущей расистской идеологии: понятие «вырождения», которое распространялось активно с французской территории в направлении Германии и Италии. Противопоставление эволюции и вырождения – самая типичная антиномия позитивистской мысли (Villa 1998: 408).

Эта идеология – продукт специфического знания. Она сама продуцировала как специфическое, так и энциклопедическое знание. Вместе с созданием комплекса знаний, который конголезский философ Валентин Мудимбе (1988) назвал «колониальной библиотекой», собраний книг и письменных отчетов исследователей, служащих колоний, миссионеров и путешественников-естествоиспытателей, имевших дело с Другим и работавших в сфере управления или контроля за Другим в Африке, создавалась также и расовая, скорее даже трансатлантическая, библиотека. В Италии она сохранялась в зачаточном состоянии, находилась только в начале формирования. В Южной Америке ситуация была похожей. Все читали Бакля, Гобино, Геккеля, Лакассаня, Лебона, Тарда, Спенсера, Лапужа, Катрефажа, Гумпловича[39] и того же ЧЛ. В Бразилии самыми распространенными иностранными языками были французский, испанский и итальянский. В то время английский в Италии был известен мало. Когда речь шла о чтении научной литературы на других языках, как правило, имели в виду немецкий и французский. И ЧЛ, и ПМ родились в Ломбардо-Венецианской области и получили образование на немецком. Французский был языком межнационального общения, вдобавок, в случае ЧЛ, Турин был ближайшим к Франции итальянским городом, причем не только географически. И Дарвин, и Спенсер, пользовавшиеся популярностью после перевода на французский, скорее всего без их ведома, способствовали распространению в Италии английской социальной и научной мысли.

Известно, что понятие расы очистили от пыли и трансформировали в эпоху индустриализации или модернизации, а также во время колонизации на протяжении всего XIX века. Колонизации вынудила мир классифицировать и иерархически организовать группы населения в невиданных масштабах, что стало гигантским предприятием социальной инженерии. Как и любая социально-инженерная акция, расизм создавался на базе некой «доктрины». В нее входили позитивистская вера в прогресс, как в науку, проблема вырождения (Pick 1989; Simonazzi 2013), навязчивый поиск чистоты тела и духа (van der Laarse и др. 1998), проблемы неуправляемых, девиантных людей, опасных классов. Все эти аспекты культурной жизни и самоидентификации взаимозависимы, их невозможно отделить друг от друга – разве что только при анализе причин и мотивов. Они проявляются и на местном, и на международном уровнях, взаимодействуя с нацией, но отражая международные изменения и связи. Концепции стояли у истоков новых потребностей и интересов, например, запросов на эзотерику (Gallini 1983), романы приключений, иллюстрированные журналы – их я уже упоминал – рассказывающие об экзотических мирах. Как очень удачно заметил Даниэль Пик (Daniel Pick, 2005), популярностью пользовались романы о превращениях существ: «Франкенштейн, или Современный Прометей» Мэри Шелли, «Дракула» Брема Стокера и «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» Роберта Луиса Стивенсона.

На самом деле, всякое движение в сторону модернизации создает как набор коллективных мечтаний, так и набор страхов. Страх вырождения, расовый упадок, атавизмы, тянущие назад, и деградация цивилизации, казалось, предвещали настоящую катастрофу, которая должна была наступить вот-вот, в первую мировую войну с ее огромным количеством смертей (Pick 2005: 221). Большая часть социальных мыслителей так или иначе говорила о вырождении, как «правых» (Ницше, а позднее Ортега-и-Гассет и Освальд Шпенглер, полагавшие, что история определяется генетикой, и потому ее циклы невозможно изменить), так и «левых» (Фрейд). Это не было, как показали Пик и Симонацци, явлением, ограниченным границами Германии или комплексом теорий, послуживших впоследствии основой для нацизма (как например теория Стюарта Чемберлена), ни вообще чем-то теоретически однородным. Слабая линейность расовой мысли особенно очевидна в случае того же ЧЛ, в частности в отношении его методик. В терминологии ЧЛ постепенно смещался от термина «атавизм» к термину «вырождение», особенно когда в нем зрело разочарование в инновационной силе Рисорджименто. Можно добавить, что к концу жизни ЧЛ начал сомневаться во врожденном превосходстве белой расы, поскольку, по его мнению, она так же страдала от вырождения. Особенно мучились обе ее так называемые «подрасы», казавшиеся когда-то исключительно чистыми и изолированными.

Давайте теперь поподробнее заглянем в контекст его расовой теории. ЧЛ неизменно, порой даже излишне, цитируют в поддержку расовых идей и расизма. Активнее всего его мысли используют для оправдания расизма, как вы увидите в дальнейшем, в Южной Америке. На самом деле, здесь нужно сделать двойное пояснение. С одной стороны, в общем объеме его трудов эти вопросы занимают совсем небольшое место{29}. С другой – обвинять автора в расизме на основании того, что он в работах цитирует главных авторов расовой идеи, своих современников – это анахронизм. Он ведет к отвлечению внимания от трудностей, с которыми сталкивались такие исследователи, как ЧЛ, Нина Родригес и Фернандо Ортис (ср. Corrêa 1996: 57){30}. Это не значит, очевидно, что ЧЛ не был расистом, однако:

Будучи ученым, Ломброзо, как и многие его коллеги, разделял расовые идеи второй половины XIX века. Невольная простота, с которой он использовал расистские категории, сопровождалась стремлением к количественной точности, эпистемологической путаницей и использованием любых «фактов» для подтверждения собственных знаний, но не противоречила его опыту и не препятствовала расистским взглядам на человеческое разнообразие, составлявшим основу европейского здравого смысла той поры. Теоретические установки, взятые Ломброзо за основу для его школы, были определенно уязвимы для ошибок натурализма, несмотря на то что расизм не исчерпывал это дискурсивное пространство. Отказ от полигенизма[40] в пользу эволюционных теорий, пропасть между дарвинизмом и ламаркизмом заглушали суждения о трансформируемости всех рас (Nani 2009: 173).

То была эпоха, которую я определил бы как время «расовой непринужденности», вслед за Луиджи Кавалли-Сфорца (см. Cavalli-Sforza e Padoan 2013). Он называл ее временем «расовой религии»: ошибочной, но твердой веры в существование рас, характерной для западной мысли конца XIX века{31}. Подобной верой, до определенной степени, были увлечены даже такие серьезные антирасисты, как Вильям Дюбуа и Жан Фино, который в главном труде Le préjugé des races[41] (1906), одном из первых академических изданий, призывал выступать против международного расизма и исследовал расовый вопрос{32}. Многие интеллектуалы той эпохи были глубоко убеждены в превосходстве Европы над остальным миром, прежде всего над «цветными людьми». Поэтому совсем не стоит удивляться тому, что идеи ЧЛ использовались в том числе и для оправдания расизма.

Как того требовало его время, ЧЛ читал Гобино, бывшего иконой тех лет{33}, а также Луиса Агассиса, ставшего известным в США и в Европе на последнем этапе, благодаря трудам по полигенизму. Читал он и других специалистов по расовым исследованиям, климатологов и биологов: Катрефажа, Ратцеля и Бакля. Весьма популярным в те годы был биоэкологический детерминизм. Размышления о расе и сами расисты влились в интеллектуальный контекст новой, молодой страны, в которой, как полагали интеллектуальные элиты, население было еще в состоянии первичной плазмы. По мнению ЧЛ и его школы, народ должен был формироваться по образу и подобию туринской буржуазии. Насколько же глубоко проникли расистские убеждения в мышление ЧЛ и насколько они соответствовали настроениям эпохи? В Калабрии в 1862 году было опубликовано его первое эссе в виде брошюры. В нем присутствовали расистские нотки по отношению к южанам, которые не ограничивались калабрийским контекстом: якобы преимущественно семитское население западной Сицилии выступало более агрессивно и импульсивно, чем преимущественно греческое население Сицилии восточной. Термин «семитский», однако, в те времена он использовал совершенно нейтрально, без малейшего унижения, в отличие от будущих упоминаний. Тем не менее, на фоне поляризации между Югом и Севером, доминировал ломброзианский образ разделенной, даже несмотря на общие беды Италии, (Frigessi 2003: 362). Благодаря выводам этой книги и трудам своих коллег и учеников, Альфредо Ничефоро, Джузеппе Серджи и Сципио Сигеле, ЧЛ разработал модель Италии, поделенной между двумя большими народами – или расами – с совершенно разным поведением и психологией. «Расе темноволосой, средиземноморской, “проклятой”, беспокойной и импульсивной, склонной к слабовольному индивидуализму, противостоит светловолосая раса ариев, демонстрирующих дух сплоченности, более выраженное чувство “организованности”, социальную ответственность и способность приспосабливаться к коллективной дисциплине» (Frigessi 2003: 364). По его версии, криминальные объединения южан, такие, как мафия и каморра, были всего лишь союзами дикарей, примером варварства и плодом застарелых обострившихся тенденций.

Со временем ЧЛ изменил подход, обратив внимание на объяснение радикальных тенденций с помощью истории и экономики, исторической эксплуатации сельского населения Юга и снизив значение этнико-расового происхождения и гигиены. Как уже было сказано, подобные теории о южанах, как об отдельном биоэкологическом типе, встретили серьезное сопротивление со стороны Наполеоне Коладжане, Гаэтано Моска, Вилфредо Парето (последний назвал антропологию ЧЛ «астрологией»), а позднее и со стороны Антонио Грамши. Тот уделил позитивистской школе серьезное внимание в «Тюремных тетрадях», но, тем не менее, все ученые соглашались с утверждением, что Италию разделяли две сущностно и исторически различные группы населения. Даже для социалистических мыслителей конца XIX века, в целом разделявших биоэкологический детерминизм ЧЛ, Юг был всего лишь этакой Вандеей. Она способна только на жестокие бунты, лишенной и собственной буржуазии, и настоящего пролетариата, и потому неспособным к социалистической организации. Интересно, что подобные оценки Юга оказались схожими с мнением Энрико Ферри о готовности стран к социализму во время его путешествий в Южную Америку. Как мы убедимся позднее, он не считал регион достаточно созревшим для настоящего социалистического движения.

В 1871 году ЧЛ опубликовал брошюру «Белый человек и цветной человек», написанную просто и доступно для конференции, предназначенной для непрофессиональной публики. Приведем некоторые цитаты оттуда. Как писал автор, относительное единство происхождения не исключало «моральную» разницу между белой и цветной расами, выраженную «по меньшей мере так же ярко, как и в анатомическом плане». Чернокожие якобы отличались сниженной физической и моральной чувствительностью, в них преобладали такие качества, как сила, антропофагия, жестокость, отношение к женщинам, как к рабыням. Существовали, по его мнению, и интеллектуальные различия между расами, и это доказывал их язык, «верное и вечное зеркало человеческой мысли». Готтентоты, носящие сегодня название «кой-коин», привлекли внимание ЧЛ, как и многие их современники, и были им описаны на основании их языка как люди, аутентичные ископаемым предкам. Щелкающие согласные, характерные для языка готтентотов (эти звуки присутствуют также и в языках коса или зулу), «невозможны в европейских языках», а «Блек{34} сравнивал их с криками местных обезьян-гиббонов, уловив в них новое доказательство их родства» (Lombroso 1871: 32).

Религиозные верования в низших расах тоже считались более примитивными, поскольку религия, как язык, якобы была надежным зеркалом человека, созданного по небесному подобию. Расы якобы превращались из «негров» в «желтых» и «белых», сохраняя примитивный тип только там, где «никакие обстоятельства или никакое разнообразие климата не сказывались на них». Интересно заметить, что Бразилия появилась уже в самой первой главе, названной «Связи между расами»: «В Бразилии браки между неграми и представителями латинской расы не приводят к плохим результатам{35}. Конечно, совсем не так в Африке, где, как говорил, цитируя местную поговорку, человек более чем беспристрастный, Ливингстон: ‘Бог создал белых; не знаю, кто создал черных; но метисов создал точно дьявол’; он добавлял, что видел всего одного португальца-метиса, обладавшего отменным здоровьем» (там же: 15). В книге, весьма скудной на цитаты и библиографические ссылки, тезис ЧЛ о том, что именно в Африке следовало искать «потерянное звено» между человеком и антропоидом являлся свидетельством мировоззрения, в котором смешались Дарвин и Ламарк. Наследственность играла примерно такую же роль, как вмешательство человека. Труд основан на колониальном здравом смысле и всего нескольких опубликованных в период между 1840 и 1850 годами текстах.

Когда ЧЛ писал «Белого человека и цветного человека» и планировал первое исследование расы, ему было всего 25 лет, и он только вернулся со второй войны за независимость, где служил врачом-добровольцем (1859–1860). Люсиа Родлер, в предисловии к недавнему переизданию книги, писала: «Излагая свою идею ‘метаморфозы’ (литературный термин, встречающийся в его тексте не единожды), Ломброзо показал, что не был строгим дарвинистом. Используя выводы Ламарка, он утверждал, что человек изменяется прежде всего тогда, когда подвергшаяся изменениям внешняя среда диктует адаптацию его органических детерминант. А затем они передаются по наследству последующим поколениям» (Lucia Rodler 2012: x). Зооморфные тела и отсталые привычки могли таким образом превратиться в европейские ценности и модели симметрии и цивилизованности. ЧЛ рассуждал, аргументируя высказывания посредством физиогномики. Он полагал, что формы тела должны были бы соответствовать внутренним качествам, обладать способностью развития. Белый человек вообще получался идеальным красавцем из-за удивительной гармонии форм. ЧЛ использовал термины «раса» и «вид» не в узкоспециальном смысле, а как типологию отсталости или прогресса. Окружающая среда и климат, по его мнению, усиливали биологическое наследие, а не стирали его. Какова же была связь между преступником, выделением твердого ядра атавизма в огромной массе случайностей и расовой теорией? Девианты описаны примерно так же, как цветные люди, и не всегда ясно, если рассматривать идеи на протяжении лет, верил ли ЧЛ в возможности изменений (там же: xi). ЧЛ больше волновали время и обстоятельства в истории конкретной личности, чем долгие и анонимные процессы дарвинизма. За период между первой брошюрой и последним исследованием интересы ЧЛ сместились в сторону поиска более социальных и менее биологических причин, скорее к интересу к иной культуре, чем к культурной иерархии. Вероятно, ЧЛ осознал вырождение Запада, а не терзался из-за сомнений во врожденном превосходстве европейской расы. Как утверждает Джервазони (Gervasoni, 1997: 1101), Ломброзо «никогда не отказывался от убеждения в том, что преступные наклонности, девиация в целом, были результатом взаимодействия биологических отклонений с социальными условиями. Первые определяли серию элементов, усиливавшихся впоследствии социальной средой». Риторика вырождения в социальной среде укладывалась таким образом в три основных темы, свидетельствовавших о сложных связях социалистических и расовых идей: телесная деградация, борьба классов как конфликт между «расами» и вырождение буржуазии.

В «Этиологии убийства» ЧЛ использовал расу как фактор экологического детерминизма. Он выделял также «внутренние расы» во Франции и Италии, такие, как евреи и цыгане (здесь «раса» была эквивалентом этнической группы, или просто населения). Во введении к книге аргентинца Драго «Прирожденные преступники» (1890) ЧЛ старался объяснить, почему Школа позитивизма имела такой успех в России и Латинской Америке, и, наоборот, вызвала слабый отклик в Европе, за исключением Испании и особенно Португалии. Он показал два главных аспекта этого способа трактовать расы: 1) они не стабильны 2) способны деградировать и регенерировать.

Тот, кто хотел бы найти объяснение этого странного географического распределения новой школы, вероятно, должен обратиться к моей теории о том, как противоречиво, на первый взгляд даже парадоксально, старение расы влияет на гениальность. Чем старше раса, тем больше источников неврозов и гениальности в ней можно обнаружить, на фоне деградации. В то же самое время это и причина того, почему среди населения распространяется сопротивление против любого открытия […]. Среди чернокожих и индейцев, пока они не приобщатся к цивилизации, гораздо реже встречаются сумасшедшие. И в Северных американских штатах, больших любителях всего нового, создателей самых великих произведений, количество безумцев выше, чем на юге, где доминируют консерваторы […]. Евреи, давшие миру самое большое количество гениев по сравнению с другими, породили и невероятное количество психов […], количество сумасшедших растет вместе с цивилизованностью […]. Это соотношение между числом гениев и невротиков (почти всегда дегенератов), заставляет нас поверить, что можно объяснить противоречивый факт: народы, в массе ультраконсервативные в политике и в религии, порождают великих революционеров в разных областях человеческой деятельности […]. И у нас, в Венето, в Тоскане можно наблюдать в среде консервативной и привязанной к церкви расы, появление новаторов в науках, литературе и религии. И наоборот, народы в основном новаторские, как русские или латиноамериканцы, не могут похвастаться революционными научными или религиозными достижениями, но быстро усваивают революционные идеи и открытия других […], более старые, более консервативные расы чаще подвержены ментальным заболеваниям и проявлению у некоторых индивидуумов гениальности. Среди остальных представителей расы действуют традиции, еще больше привычек и старческое истощение, способствующие безумию и индивидуальным неврозам – все это подталкивает к стабильности […]. Наоборот, более молодые расы (не измученные эксцессами цивилизации), не обладают всеми недостатками старой расы и не имеют ничего против обновления жизни (в родственных отношениях, в мобильности и т. д.), способствующего увеличению количества невротиков и новаторов. Так новые идеи, возникшие в старой [курсив мой] Европе, вызывают у нас истерию из-за отсутствия не тех, кто их создает, а тех, кто их воплощает. Убеждения и мысли смогут в Новом Свете обнаружить тех, кто их оплодотворит и воплотит: так вдохновляющий плод виноградной лозы, первое утешение и первый грех Азиатского патриарха, возвращается измененным и улучшенным новым миром, который так долго казался чужим. Таким образом и политическая свобода – истинная и утопическая мечта или завидная цель Старого света, пускает ныне прочные корни в Северной и даже частью в Южной Америке, из которой великие европейские мыслители будут черпать новые силы для трудов, и, в конечном счете, для последнего взгляда на удовольствия ненадежной и высмеиваемой жизни (Drago 1890: xxxviii-xxxix).

Сегодня эта длинная и актуальная цитата особенно важна для эпохи массовых миграций на Американский континент, когда идеи старого и нового континентов звучат в контексте, определяемом глобализацией, новыми мигрантами, неонационализмом, популизмом и кризисом идентичности. С помощью нее ЧЛ, казалось, отсылает нас к Ницше: существуют люди и расы дионисийские, которые сходят с ума, и аполлонические, более спокойные и не такие новаторские, производящие меньше психов и меньше гениев. К тому же он, похоже, продолжает и подпитывает интеллектуальную дискуссию о миграции, колонизации и разных континентах, которая впоследствии превратится в путешествия Энрико Ферри по Южной Америке. Важно также и упоминание того «факта», что чернокожие и дикари способны цивилизоваться и таким образом превратиться в невротиков и гениев. Выходит, расы у Ломброзо были все-таки более подвижны, чем у иных авторов, его современников.

Позднее, возможно в результате некоего «созревания», ЧЛ в целой серии эссе выступил против колониализма и милитаризма (войны приносят только зло, даже победные), итальянских амбиций по поводу небольшого участка Китая и попыток захватить Эфиопию. Также он оспаривал триполитанские претензии[42], поскольку политика возбуждала воинственные настроения, которые, по его мнению, было легче спровоцировать на юге. Якобы южане более эмоциональны, чем северяне. Поражение под Адуа, по его мнению, должно было показать, что мотивированный народ выигрывает войну даже против лучше вооруженной армии. И, развивая перспективы, вдохновленные культурным релятивизмом, он уточнял, что эфиопский феодализм и власть мандаринов в Китае не подходили для итальянцев, но вполне могли сгодиться для народов, привыкших к подобному (Lombroso 1903a: 29–32).

Для цивилизации важны как расовые смешения{36}, так и обмен между культурами. Вдобавок, как считает Бульферетти (Bulferetti 1975: 386), для ЧЛ расовое многообразие было плавильным котлом цивилизации: «То же говорят и о влиянии путешествий: прививка новых эстетических форм, сотворенных как японцами и китайцами, так и такими древними расами, как кхмеры, египтяне, ацтеки, порождает новые удивительные направления в искусстве» (Lombroso 1903a: 34). В том же сборнике статей журналистов, ЧЛ утверждал, что только англосаксонская раса не испытывает отвращения к новому. Французы и немцы, изначально весьма консервативные, не испытывали отвращения к новинкам лишь благодаря славянскому и семитскому влиянию. Китай же, наоборот, развивался якобы в собственном темпе и по-своему:

Кули уже опережают наших в области эмиграции. Тот день, когда они начнут соперничать с нами еще и в промышленности, когда смогут снабдить ее рабочими руками по низкой цене, когда смогут приспособиться в иных странах, нас погубит (там же: 228).

Еще в 1889 году Ломброзо заявлял, что «этническая прививка – важнейший фактор прогресса страны» (Bulferetti 1975: 363). Например, алфавит был плодом семитско-египетского контакта; англичане, результат смешения кельтов, германцев и латинян – самый развитый народ Европы; прекрасен был город Триест, где славянская кровь смешалась с немецкой, еврейской и славянской. В статье 1906 года под названием «Новые источники эстетики», ЧЛ писал, что «самым активным элементом всего исторического прогресса является искусство смешиваться с другим народом и другим временем, несмотря на наличие или отсутствие превосходства, как определенно случилось в ситуации с маврами и византийцами [он это писал о Венеции]» (Lombroso 1906: 141).

Кроме того, ЧЛ, в отличие от Гобино, Бакля и Ницше, расы древнего происхождения казались определенно совершенными, касалось ли это населения юга Италии или китайцев. К тому же термин «раса» использовался ЧЛ в разных смыслах: физического типа, населения, национальности, и чаще всего как эквивалент народа и/или культуры, традиций и долгожителей. Например, в другой статье от 1906 года, посвященной «черной опасности» (влияние духовенства в такой светской стране, как Франция времен Дрейфуса), Ломброзо пришел к выводу, что дело Дрейфуса нанесло стране куда больший вред, чем поражение при Седане. Это выражено одной присущей ему гениальной фразой, не основанной ни на каких эмпирических данных: «своим весом духовенство обязано античному влиянию, которое друиды оказывали на галльскую культуру» (там же: 225). Для ЧЛ имело важное значение все то, что Артур Рамос говорил в 30-х годах о Нине Родригесе: замените в его текстах слово «раса» на слово «культура» и увидите отличного этнографа и наблюдателя. Это не значит, что ЧЛ не был расистом, как, впрочем, большая часть интеллектуалов его эпохи. Но, как спрашивает себя Микеле Нани (2009), каков реальный вес расы в общей картине ломброзианского дискурса? Ханс Курелла (Hans Kurella, 1911) в популярной брошюре в честь ЧЛ, опубликованной вскоре после его смерти, утверждал, что ЧЛ не был склонен к «расовой гигиене». На самом деле, в его текстах, опубликованных в журнале АР{37} действительно не так много слов «раса», «расовый» или «расист». В кратком эссе об отсутствии этнического типа у гениальных людей (AP 14, 1894, p. 132) можно увидеть некоторые из значений термина «раса» у ЧЛ (рис. 2).

Заметка, опубликованная в AP 14, 1894 г., стр. 132

На рисунке текст:

Отсутствие этнического типа у гениев (с таблицей)

В «Гениальном человеке» я уже показал, что одной из черт гения является отсутствие у него этнических черт, и это тем сильнее бросается в глаза, чем больше понимаешь, что перед тобой наиболее аутентичный представитель своей расы и своей страны, и что все привыкли видеть в них воплощение страны и порой даже эпохи.

Таким образом Лютер не воплощал немца, так же и Монтенья и Микеланджело не принадлежат к тосканскому типу, Сарду и Рише не принадлежат к типу французскому; Скиапарелли, Леонардо да Винчи, Леон Батиста Альберти не относятся к итальянцам, так же как Толстой и Достоевский не русские; в полнейшей степени это относится и к Марро.

Полезно заглянуть в таблицу, из которой видно, что ни один из современных англосаксонских гениев, как Теннисон, Карлайл, по, Брайант, Лонгфелло, Булвер, Кольридж, Дарвин, Джордж Эллиот, Беллами, Диккенс, Бернс не представляет собой типичного англичанина.

Некоторые даже напоминают латинянина Лонгфелло, Беллами, Теннисон, Кольридж. Другие похожи друг на друга: Дарвин на Брайанта, Кольридж на Бернса, Эллиот на Булвера, в то время как По очень напоминает Флобера.

Расовый дискурс ЧЛ стал еще запутаннее благодаря его отношениям с иудаизмом и сионизмом. На самом деле, благодаря статье «Антисемитизм и современная наука» риторика продолжалась с 1894 года, когда он был обвинен в предательстве, и до 1906 года, когда французский офицер был наконец оправдан. Ломброзо показывал, как антисемитизм расколол французское общество и сделался неотъемлемой частью западной философской мысли в головах многих ее представителей. Текст опубликован на итальянском в 1894 году, на немецком в 1896 и год спустя еще и на французском, и написан вскоре после дела Дрейфуса. В этой важнейшей статье, до сих пор не оцененной по достоинству из-за привычного восприятия ЧЛ как расиста{38}, он демонстрировал вполне прогрессивные убеждения по поводу евреев, свойственные борцам с расизмом, и определял антисемитизм, как атавистическую форму, возврат к архаичному, дохристианскому гневу против евреев (D’Antonio 2014). В качестве аргумента за участие в борьбе против антисемитского движения во Франции, о котором он писал еще за несколько лет до этого в книге «Политическое преступление», можно привести высказывание ЧЛ о том, что евреи представляют собой прекрасный пример важного значения, которое имели межрасовые браки, смешивание рас, встречи разных рас для эволюции и прогресса народов (Frigessi 1999: 258; D’Antonio 2001).

Для Ломброзо, который многократно объявлял себя патриотом, но выступал против «цезаризма» в политике, национализм и особенно антисемитизм ожидаемо были глупой «спесью» (по выражению, приписываемому Джамбаттиста Вико[43]). Подпитывалась она атавистическими представлениями и превосходством христиан и обладала разрушительным потенциалом (Lombroso 1894: 4–5) или, как указывалось в статье Куреллы (Kurella, 1911), эксцессом человечества. Поэтому для Ломброзо «евреи более не являлись единой расой» и были скорее ариями. Это, по его мнению, была одна из развивающихся, открыто эволюционирующих рас, такой, как англосаксы Америки. Они превращались в новую и сильную расу, отличную от тех англичан, от которых они произошли. Евреи, по его мнению, как и цыгане, находились в состоянии постоянной мутации, как и большинство рас. Однако цыгане, в силу серии экологических причин, превращались, наоборот, в расу преступников с негативной эволюцией.

Ломброзо боролся против стигматизации и за предоставление полных гражданских прав евреям в Европе. В конечном итоге он стремился стать, как еврей, в полной мере итальянцем и атеистом; ему нравилось представляться как «еврей и атеист». В дальнейшем ЧЛ сместился даже чуть заметнее в сторону сионизма – на этом надо бы остановиться подробнее. ЧЛ был если не другом, то несомненно хорошим знакомым Теодора Герцля[44], знаменитого вдохновителя международного сионизма, непосредственно с момента его переезда в Вену, личным другом Макса Нордау, а также и многих блестящих итальянских евреев. Последний приходился Герцлю кем-то вроде личного ассистента. Мать Герцля Зеффира Леви, уехала из города, чтобы обеспечить сыну более толерантную атмосферу. ЧЛ сблизился с Нордау и начал испытывать симпатию к сионизму после того, как совершил путешествие в Россию и увидел положение местных евреев: в противоположность Италии, российские евреи принадлежали к самым разным классам, многие из них жили в нищете в штетлах{39}. ЧЛ уверился, что в Италии сионизм не имел смысла, поскольку усилия его должны направляться на интеграцию, а в среде интеллектуалов, таких, как он, на ассимиляцию элит. Однако ЧЛ никогда не был религиозен. Он был антисемитом в том смысле, что не хотел быть верующим евреем. Он умер атеистом, и даже не был похоронен, а отдал свое тело на нужды науки, в коллекцию созданного им же музея. Для него, как и для Августа Бебеля[45], антикапитализм и антисионизм порождали «социализм имбецилов» (Finzi 2011: vii). Однако, несмотря на светские взгляды и атеизм, было бы слишком простым решением записать ЧЛ в группу тех, кто страдал «еврейской ненавистью к самому себе». Она была характерна, по мнению многих исследователей истории еврейского народа, для представителей европейской интеллектуальной элиты еврейского происхождения в период до Холокоста{40}. На самом деле в XX веке, ранее, итальянские евреи ощутили, что антисемитизм подтолкнул их к открытию и изучению собственной «еврейской особости» (Magris в Finzi 2011: xvi). Ломброзо же мог себе позволить роскошь этого не делать. Если бы он прожил дольше и дожил до расовых законов 1938 года, жестоко наказавших его сына Уго и многих коллег, история сложилась бы иначе.

Несмотря на сложности взаимодействия Ломброзо с расовыми вопросами, его мнение продолжают помнить и цитировать многие специалисты по социальным наукам{41}.

Дэниэл Пик (Daniel Pick, 1989: 111) считает, что это соответствует телеологическому упрощению классических антирасистских авторов, таких как Гулд, Розе и Моссе (Gould, Rose и Mosse), которые смогли выявить ужасы расизма в теориях ЧЛ. Джон Дики (John Dickie, 1999a-b) пришел примерно к тем же выводам, что и я: когда занимаешься вопросами расы и расизма, критиковать и отрицать становится куда важнее, чем пытаться понять. Как отмечает еще и Делия Фригесси (Delia Frigessi, 2003: 390–394), в подробной и деликатной критике интерпретации Моссе, печать одного из отцова научного расизма – возможно, тягчайшее обвинение теорий ЧЛ. Подавляющее большинство тех, кто это заявляет, никогда не читало его труды. Кто-то прочел пару вырванных из контекста фраз или слышал о нескольких эпизодах или узнал анекдот о знаменитой затылочной вмятине Виллеллы. Самой жесткой выглядит оценка того же Моссе, рассматривающего ЧЛ как предшественника «окончательного решения», чему не верил Фригесси: «Поскольку нацисты считали евреев такими же дегенератами, как и преступников, то определение преступности, данное Ломброзо, стало частью окончательного решения еврейского вопроса» (Mosse 1992: 94). Пик, напротив, показывает в более умеренном ключе, как методы и сферы интересов ЧЛ оказывали важное влияние на таких авторов, как Золя, Конрад, Толстой, Стокер и Нордау – последний посвятил ЧЛ классический Entartung{42}.

Следует здесь добавить, что расовый вопрос, эмиграция из Италии (особенно профессионалов и преимущественно молодых интеллектуалов), африканский вопрос и империализм – неотъемлемые части жизни и трудов не только ЧЛ, но и всех активных участников Позитивистской школы. Особый случай – история Гульельмо Ферреро (здесь и далее ГФ), который пережил глубокие изменения. В юности его интерес к Африке зародился после чудовищного разгрома итальянской армии в Адуа, в 1986 году, послужившего основой для серьезного коллективного кризиса молодежи (Raditza 1939). Он даже написал роман «Пот и кровь. Последние варвары», опубликованный в 1930 году; его действие происходило в Адуа. В те годы молодости он еще верил в расовую теорию, это отражено в параграфе «Молодая Европа» об англосаксонской расе, все еще якобы дикой, а потому не размягченной, как латиняне (Ferrero 1897). Позднее, уже в изгнании в Женеве, он стал антирасистом (см. пролог к антирасистскому манифесту, опубликованному им в 1933 году), хотя еще в 1930 году написал книгу с расистскими нотками об африканцах (Ferrero 1930). Для Ферреро, как и для многих его современников, в большинстве антифашистов, 30-е годы стали к тому же и годами перехода к антирасизму. Расовые теории в этой среде моментально вошли в кризис не только благодаря открытию гематологии и дальнейшему развитию генетики, исследовавшей биологическое значение фенотипа, но и благодаря экстремальному и безумному использованию нацистами концепции расы. Также поспособствовало как традиционное отношение к Другому, не-белому, в колониях и маргинальных классах, так и жестокое обвинение целых групп, «рас» и «подрас», считавшихся ранее неотъемлемой частью национальной буржуазии, особенно евреев. Жестокий и античеловеческий характер нацистского расизма сделал его особенно неприемлемым для этих кругов{43}. То же неприятие расизма, усиленное отказом от клятв верности фашизму, опытом изгнания и взаимодействием с расистским законодательством, ярко проявилось в 30-е годы у Марио Каррара[46] и Джины и Паолы Ломброзо, жен ГФ и того же Каррары соответственно.

Ломброзо, Африка и африканцы

Африка и африканцы, как место и тема для дискуссий, стали неотъемлемой частью размышлений Ломброзо, точно так же, как и частью социальных исканий значительной части Европы. Европейские образы «черного континента» и его обитателей влияли на форму, которую бразильские, кубинские и латиноамериканские интеллектуалы придавали «качествам» собственных народов, поскольку они в значительной степени представляли собой потомков африканцев и метисов белых с африканцами или индейцев с африканцами. Как проблема воспринимался факт, что не только внешний вид этих групп населения, но и их повседневная жизнь, привычки и психология считались африканскими по происхождению. Подобное поведение воспринималось как особенно заметное в религиозности, музыке, культурах питания и труда, уличной культуре, манере одеваться, отмечать праздники и устраивать карнавалы. Таким образом, одной из основных социальных проблем для интеллектуальных элит Бразилии в период между 1889 годом и 20-ми годами прошлого века стала чрезмерная «африканистость» городов. Их следовало бы подвергнуть «гигиенической» и «западной» обработке: удалить или сокрыть центры, которые можно было бы назвать «маленькими Афричками»{44}. Как уже упоминалось и как мы увидим позже, значительный вклад в популяризацию идей Ломброзо в этой части света внесли как его любознательность, интерес к физиогномике, мимике, чертам поведения и психики, так и эклектичное использование концепций атавизма и врожденной склонности к криминалу. Эти интересы и концепции в Бразилии быстро превратились в инструменты дискурса части интеллектуальных элит о качестве бразильского народа, несшего в себе африканские черты.

Сегодня, если уж в недавних реконструкциях жизни и творчества ЧЛ, опубликованных по случаю его столетия, в 2009 году, Латинская Америка не получила должного места, вполне ею заслуженного, то что уж говорить об африканском континенте. На самом деле мы очень мало знаем об эволюции взглядов Ломброзо на Африку. Также мало известно о том, как и в какой степени Ломброзо был согласен с типичным образом Африки, распространенном в конце XIX века; о том, насколько эти мысли воздействовали на восприятие африканцев первым поколением колонистов и/или этнографов; о том, что Джордж Стокинг определял как «этнографическая чувствительность», как непосредственно в Африке, так и в разных странах Латинской Америки.

Европейские расовые теории конца XIX – начала XX веков определялись в заметной степени спорами, возникшими вокруг Берлинской конференции (1884–1885), важной вехи расовой мысли, особенно связанной с ситуацией в Африке. Конференция определила расовую географию мира, согласно которой всякий континент или регион существовал не только во взаимодействии с другими, как макроформа коллективной идентичности, но и закрепила новую иерархию наций в соответствии с критериями прогресса, вырождения и упадка. Континенты в этой географии были соединены между собой чем-то вроде цепи зеркал. Европа существовала не только как функция Африки и Азии, с которой ощущала больше связанной направлением прогресса, но и Нового Света, противопоставлявшего себя старому (и вырождающемуся) континенту. Эти представления проецировались на географические карты, где каждому континенту соответствовала своя идеальная раса: белые в Европе, черные в Африке, желтые в Азии и индейцы в Америке. В точности, как на климатических картах – земли умеренного климата, цветом розовые или зеленые; Африка, континент с жарким климатом, выкрашена в черный или темно-коричневый; Азия – желтая, а Америка – красная. Африка виделась противоположностью прогрессу, обе Америки (и иногда Океания) казались землями будущего, местом эксперимента и новой социальной и расовой инженерии. На Севере она чем-то напоминала Англию, населенную преимущественно ариями, а на Юге более родственными землям «латинян». Новая гео-расовая иерархия создавала свой расовый габитус – чаще всего с расистским уклоном – являвшийся следствием того, что Эрик Хобсбаум (1987) назвал «веком империи», периодом, длившимся приблизительно от поражения французов при Седане до убийства австрийского эрцгерцога Фердинанда в Сараево. Берлинская конференция изменила также и поведение первых итальянских антропологов: некоторые были взволнованы и отправились в миссию в колонии (таков был случай ПМ); другие увидели в расцвете колониализма триумф британской империи и способ отвлечь внимание от национальных социальных проблем; третьи, признавая возражения, присоединились к оппозиции жестокости колониализма как такового. Ломброзо колебался между двумя этими последними группами, не без определенной доли лицемерия.

На самом деле Африка, впрямую, но прежде всего, косвенно, прочно вошла в жизнь ЧЛ. Он взрослел в период империй и пытался создать науку, созвучную времени, а еще больше – идее прогресса, он бы хотел превратить Италию в одну из Великих наций. Кроме того, его заметно мучил вопрос определения примитива, что замечательно показал Торговник (Torgovnick, 1990) – скорее как проблема, в меньшей степени как решение задач западной культуры, что задолго предвосхитило течение примитивистов первого десятилетия XX века. Согласно ЧЛ, предшественника Фрейда, примитив находился у нас внутри, в наших атавистических формах и поведении, периодически проявлялся во всех людях и особенно сильно и опасно в малочисленной группе, названной им «прирожденные преступники». Ему казалось, что континентом, на котором могло бы проживать подобное население, была Африка. ЧЛ полагал, что Южная Америка составляла часть так называемого Нового Света – будущего, которое в один прекрасный день могло наступить и для итальянцев. Континент стал бы тем, чем Австралия и Соединенные штаты были для англичан, важной частью картины мира, интерпретатором которого он так стремился быть. Если в Африке можно было найти следы прошлого, то почему бы в Америке не пытаться увидеть черты будущего человеческого вида. Сегодня мы можем прийти к заключению, что это были зеркальные отражения, и что Старый Свет не мог существовать без своей противоположности, Нового Света{45}. Также для ЧЛ интеллектуальный статус африканского и американского континентов выглядел совершенно иначе, так же, как и типы экспериментов и исследований, которые могли и должны были реализоваться на каждом из континентов{46}.

В те годы Африка, в особенности некоторые ее зоны, составляла часть международной карты, на которой вырисовывалось будущее Италии. В период с 1887 года, начиная с капитуляции итальянских отрядов в Догали, и вплоть до аннексии Ливии в 1912 году и вступления в первую мировую войну, все итальянские партии и политические группировки вынужнены занять определенную позицию по трем взаимосвязанным вопросам: население, эмиграция и колонизация или империализм. В это же время, особенно в 1911–1914 годах, многие социалисты сместились в сторону национализма, а позднее и фашизма (Rainero 1971, Proglio 2016).

Стоит посмотреть, как африканцы, названные «расой», и африканский континент как геополитический контекст, представлены в трудах ЧЛ. Интересно понаблюдать, каким образом подобное восприятие африканцев и африканского континента со стороны ЧЛ и его школы в результате повлияли на теорию колонизации и европейского доминирования в Африке. Мы убедимся в дальнейшем, что в самом начале XX века{47} они сказались не только на итальянском колониализме, но и на португальском стиле колонизации и на африканских исследованиях первого поколения ученых. ЧЛ поддерживал с Африкой сложные связи, находившиеся постоянно в состоянии развития. Первые ссылки на Африку и африканцев можно найти в брошюре «Белый человек и цветной человек», полной явно расистских формулировок. ЧЛ был знаком с историей «Готтентотской Венеры» Саарти Баартман[47] благодаря записям Кювье[48], рассказывавшего о ней в журнале АР при описании атавизма, как возврата к примитивному состоянию. В 1985 году Ломброзо вместе с Каррара опубликовали небольшое эссе о черепах абиссинских преступников (Lombroso и Carrara 1895), у которых не было никаких признаков криминального атавизма, поскольку он не проявляется у дикарей.

В следующем году в АР появилась другая статья, написанная Каррара, «Заметки к антропологии племени динка», в которой он комментировал свои замеры параметров и анатомико-психологические исследования пяти представителей племени динка. Они прибыли на Национальную выставку в Турине, куда попали в составе нескольких человеческих зоопарков, разъезжавших по Европе. Приведу цитату оттуда: «Динка можно назвать самыми черными из чернокожих […], при динамометрическом воздействии их физиономия становится весьма свирепой […], они хорошо переносят ботинки на ногах […], имеют быстрые рефлексы […], у них цепкие ступни и острые рефлексы […], пальцы у них длинные […], как у наших карманников, что характерно для болотных людей […], непропорционально длинные бедра […] как у болотных птиц [возможно среди них часто встречаются левши и они страдают плоскостопием], а та же самая леворукость и плоскостопие присущи, как мы знаем, преступникам […], что же касается интеллекта […], то многочисленные замеры показали, что у лишенных культуры черных рас наблюдается большая быстрота реакции, чем у цивилизованных рас […], их эстетика абсолютно примитивна […], хотя в украшениях присутствует некоторое тщеславие […], явная способность использовать деньги, хотя сделанный выбор выявляет тотальное отсутствие понятий ценности и полезности» (Lombroso e Carrara 1896: 9-21). Кроме того, динка якобы проявляли «неспособность к регулярной работе и импульсивность […], что лежит обычно в основе преступности […], что позволяет предположить, с большой долей уверенности, сходство между дикарями и преступниками» (там же: 23). Несмотря на расистские комментарии, Ломброзо и Каррара отметили, что в среде динка институт семьи пользовался уважением и был стабилен (там же: 22). В конце концов они пришли к выводу, с оттенком предположения, что труд может и дикаря превратить в человека: «В этих случаях атавизм выражается в инстинктивной инерции и апатии, неспособности к стабильному и плодотворному труду, импульсивности, инстинктах, органичных и врожденных, а потому неустранимых у криминальной личности, и исчезнувших в дикой природе под пытками рабства». Фундаментальной причиной обретения обществом морали была привычка к регулярной и методичной работе: самым эффективным отбором был тот, что Ферреро называл «рабочий отбор» (там же: 24). Другими словами, методичная работа, по мнению авторов, была способна улучшить расу{48}. Эти исследования показали, что ЧЛ повторял, скорее в канонической форме, методы физической антропологии своей эпохи, те, что ввели в науку и сделали практически обыденными Кювье и его последователи. Суть заключалась в том, чтобы использовать присутствие не-европейцев на выставках, в передвижных экспозициях и человеческих зоопарках для измерений и различных экспериментов{49}. ЧЛ и его страсть к коллекционированию были созвучны эпохе выставок и человеческих зоопарков. Дневник, обнаруженный совсем недавно Эммануэлем Д’Антонио в одном из архивов Израиля, показывает, что ЧЛ в 1978 году посетил Универсальную выставку в Париже, и зарисовал выставленные африканские артефакты. Он принимал участие в выставке 1884 года в Турине, а когда Католическая миссия решила в 1898 году организовать выставку своих проектов, написал письмо мэру Турина с предложением выкупить экспонаты. Увы, этого не случилось.

Изображения трех представителей племени динка, принимавших участие в Национальной выставке в Турине в 1891 году. Они были опубликованы в статье «Заметки к антропологии племени динка» (Contributo all’antropologia dei Dinka), AP 1896 г., стр. 349–363. По порядку: Ошуль, женщина 18 лет, племя Авелан; Ачкуни, мужчина 50 лет, племя Абвелан; Элоэ, женщина 25 лет, племя Бек. Источник: Архив музея криминальной антропологии «Чезаре Ломброзо», Туринский университет. Местонахождение: IT SMAUT Museo Lombroso 1040.

ЧЛ косвенно вдохновил исследования Африки, если и не по противоположным, то по находящимся в конфронтации направлениям. С одной стороны, его труды воздействовали на так называемое «поколение 1985» в Португалии, проект «аборигенов», предполагавший, в соответствии с догмой позитивистской школы, особую юриспруденцию для слабо цивилизованных народов. Это была перспектива, сильно повлиявшая на Нину Родригеса, искавшего тип законодательства, которое можно было бы внедрить среди чернокожих бразильцев после отмены рабства в 1888 году. Их инфантилизм и наивность якобы заслуживали особых юридических процедур и особого кодекса (Nina Rodrigues 1895). Повлияла она и на португальский контекст. Вероятно, португальский политик и мыслитель Антонио Энеш (1848–1901), создатель теории коренного народа, лично познакомился с ЧЛ и Энрико Ферри и, несомненно, читал их сочинения. Не впрямую Ломброзо оказал сильное влияние на развитие этнографической точности первых антропологических исследований Африки, активно использовавших физиогномику и интересовавшихся морфологией и изучением тел (татуаж, насечки на коже, специфические увечья или жесты). Значительная часть возможного влияния ЧЛ на первые исследования африканской культуры была обязана существованием активности его музея, создавшего выставочный модуль различных форм отклонений. Этот модуль был подхвачен другими музеями и выставками визуальной культуры: гравюры, объекты для украшения дома и т. п. Татуировки, выражения лиц и телесные формы стали инструментами для каталогизации Другого. Было бы важно идентифицировать в деталях, как эта визуальная культура, распространенная сначала в Италии среди разных местных культур, потом стала популярна и была взята на вооружение исследователями и составителями каталогов Африки. Говоря словами Фредерика Купера и Энн Столер, подобная визуализация стала «открытием» Африки для культуры европейских массмедиа той эпохи, побочным продуктом европейской цивилизации, отразившимся на образе социальной науки в Италии.

Эти записи и комментарии демонстрируют всю сложность и противоречивость ломброзианской мысли о «дикарях». Они связаны с пацифистским и антиколониалистским дискурсом (Girardi 2016: 41–44), для которого требуется быть «не связанным ни с кем, но другом каждому (цитата оттуда же: 119). Война, по мнению ЧЛ, была формой атавизма, милитаризм – ее «дикарским» проявлением (там же: 179–193). Ключевым годом, годом Адуа[49], стал 1896 год. ЧЛ опубликовал в издании Critica Sociale заметки с антиимпериалистическим подтекстом (в номерах от 1 июля и 16 августа), начал сотрудничать с новым изданием Avanti!, опубликовав в нем статью о психологии африканистов (30 декабря 1896 года). Как и другие социалисты, он занял позицию против любого итальянского колониализма и милитаризма и использовал все более жесткий стиль в статьях по мере поражений Италии в Догали, потом Макалле и в Адуа. В книге 1903 года «Современный момент» (Il momento attuale) ЧЛ писал о Триполитании и Китае, споря с Криспи[50] и его авторитаризмом и колониализмом: «Правда в том, что все теории, взятые за основу для колониальных завоеваний, особенно в Африке, лживы» (Lombroso 1903a: 196). Однако стоит отметить, что книга хоть и включала значительную часть его статей об Африке и колониализме, когда-то уже опубликованных в различных газетах и журналах, но далеко не все. Его «нет» по сути было изоляционистским и консервативным антиколониализмом. Такие взгляды были распространены в Италии, в значительной части под эгидой Католической церкви, то же самое наблюдалось в Португалии (Thomaz 2002) и Франции (Girardet 1987){50}. На самом деле ЧЛ поддерживал идею об абсолютной бессмысленности колониализма. Также он был против ливийской операции потому, что это означало вражду с мусульманским миром, серьезным коммерческим партнером Италии, «как во времена Венеции» (Lombroso 1903a: 250): «это еще потому уместно, что значительная часть страны, протестуя, может научить правительство правильно работать, прежде чем беда окажется непоправимой» (там же: 253). Он упрекал Италию в агрессии, безразличии к попиранию других национальных чаяний, игнорированию ненависти, которую Италия традиционно должна была испытывать к угнетателям. Это отношение, похоже, было подтверждено Джиной Ломброзо в ее биографии отца (1921: 331): «ближе к 1896 году Ломброзо, забыв про многие другие вопросы, увлекся всецело Африкой, против завоевания которой он так упорно всегда выступал».

Как и другие мыслители эпохи, как консерваторы, так и радикалы и социалисты{51}, ЧЛ выступил в защиту буров в войне против англичан в Южной Африке. Буры, по мнению Ломброзо, могли бы стать прототипом настоящей селекционной расы (Lombroso 1903a: 258), в которой выживало бы только лучшее, которая бы подтвердила, что «смешение рас и свобода в зарождающемся государстве являются величайшими производителями цивилизации» (там же: 277). «Буры имели структуру правления, соответствующую их характеру, их расе» (там же: 260). Для ЧЛ «раса» и «характер» – практически синонимы. Поддержка буров обуславливалась не только тем, что они были «новой расой метисов»{52} и стремились к республиканской форме правления, но и тем, что в значительной части являлись оппозицией принципам англичан. Последних воспринимали некой новой великой империей, стремившейся подчинить себе и латинские народы. ЧЛ, как и многие другие в те времена, испытывал сильное отвращение к Англии: «против империалистического бреда Англии не было достаточно партии: поскольку экономическое благополучие и знания высших классов противостояли любому социальному возмущению и даже не давали ощутить потребность в нем; олигархическая и монархическая структуры являются естественным союзником воинствующего империализма» (там же: 279). Кроме того, вскоре после испано-американской войны 1898 года, принесшей североамериканскую оккупацию Порто-Рико, Кубы и Филиппин, в 1906 году вместе с другими интеллектуалами «латиноязычных» стран Ломброзо выступил против нового государственного колониализма и в защиту латиноамериканской конфедерации{53}. Если в прошлом он восхищался то Великобританией, то Соединенными штатами, как примерами открытого и динамичного общества, то теперь его пугало империалистическое высокомерие.

Во многих антиколониальных статьях ЧЛ просматривается ожидание определенного культурного релятивизма. Он считал, что попытка навязать западную культуру неевропейским народам, например, китайцам или мексиканцам, несправедлива и, кроме того, не сработает. И добавлял буквально, что колониализм отказывал другим народам в том же самом, в чем так долго было отказано и самим итальянцам: в том, что сегодня назвали бы правом на самоопределение. ЧЛ был не одинок в антиколониализме, с ним чувствовало солидарность левое социалистическое движение, а правые социалисты даже задумали создать итальянские рабочие кооперативы на африканских землях. С ним согласились и выдающиеся деятели искусства того времени: к примеру, поэт Джосуэ Кардуччи, отказавшийся писать текст в честь павших в сражении при Догали итальянских бойцов для мемориальной доски в Риме. Он заявил: «Абиссинцы сражаются с завоевателями […] в несправедливой войне; и у абиссинцев есть все основания отталкивать нас, как мы отталкивали и отталкиваем австрийцев» (у Rainero 1971: 160){54}. Другим примером сопротивления стал Поликарпо Перокки[51], объявивший: «Права необходимы всем народам. Мы выросли на либеральных принципах, требуем их во всем и для всех, кожа более коричневого оттенка не может этого изменить» (там же: 164). Республиканцы и анархисты защищали право африканцев на самоопределение. Однако раздавались и голоса меньшинства (Girardi 2016). Только пятая часть депутатов выступила против военных кредитов на африканскую кампанию после поражения при Догали в 1888 году. Пресса совместно с академическим сообществом, в частности, Африканским неаполитанским союзом, выступали за колониализм и использовали цитату «ошибаются только слабые, сильные всегда правы». Социалисты, к примеру, Бовио, предлагали откровенный национал-социализм: колониальная экспансия, с их точки зрения, гарантировала бы дополнительное пространство для пролетариата и распространяла прогресс иным цивилизациям, подчиняя разные государства и нации одному властителю. Левые социалисты отвечали, что монархия существовала и в Европе, однако правота нации, в случае с эфиопами, ставилась под сомнение не поэтому. Иные, находившиеся в оппозиции, выступали против колониальных кампаний, потому что Эритрея «не стоила того», «стольких усилий», как подчеркивал Райнеро (Rainero, 1971: 177). Перед нами не просто принципиальная оппозиция{55}. В этом смысле ЧЛ сближался с крайними левыми: дело не стоило свеч, поэтому и не стоило им заниматься! Леонида Биссолати, умеренная социалистка, протестовала против установки «Надо индивидуально привыкать к отсутствию уважения к чернокожему, который такой же человек как мы, в той же степени, как Абиссиния такая же страна, как Италия» (там же: 188). Вскоре после поражения при Адуа Энрико Ферри сказал в Парламенте: «Понятие чести страны не существует в Африке, поскольку эта честь не состоит в завоевании чужих земель. Она скорее в том, чтобы снизить нищету и страдания, существующие, к сожалению, в нашей стране» (там же: 343). Подвергать сомнению легитимность колониальной авантюры приравнивалось к сомнению в правоте правительственной пропаганды. Идеология опиралась на представления о цивилизаторской миссии Италии в варварской, феодальной и вдобавок рабовладельческой Абиссинии. Отметим, что речь идет о сложном и весьма напряженном контексте. В нем категории, впоследствии развитые антропологией, присваивались без какой-либо научной основы: народ без основ государственности, африканское традиционное общество, прогресс и традиции в экономике и т. д. Карбоне (Carbone, 1972) выделил шесть версий итальянского антиколониализма. Взгляды ЧЛ можно было бы отнести к одному из самых радикальных вариантов, осуждающих зло колониализма, но не проявляющих особой чувствительности к самим африканцам.

ЧЛ очень интересовался международной политикой и весьма опасался возможной деградации США после победы над Испанией в войне 1898 года. Конфликт мог «подтолкнуть их выйти далеко за привычные горизонты к идеалам конкисты, и, в результате, к отказу от индустриальных устремлений и модернизации страны, основ счастья и богатства в пользу воинственности. История уже давно показала агрессивность источником мгновенного обогащения, моментально превращавшегося в длительную нищету и продолжительное несчастье для себя и для других» (см. Bulferetti 1975: 365). Заботила его и ситуация в Китае: ошибался тот, кто полагал, что «Китай уступал, демонстрируя недавно слабость в военном отношении, в то время как он просто отрицал милитаризм для великой цивилизации […]. Его технологическое отставание, вероятно, будет со временем преодолено, и огромные массы умных людей будут представлять, если их раздразнить, серьезную опасность» (Желтая опасность / Il pericolo giallo, in Lombroso 1903a). В этом тексте ЧЛ предположил, что вместо оккупации оружием следовало бы рекламировать эмиграцию как колонизаторское предприятие в дружественных странах: «в той же Южной Америке, если бы мы инвестировали капиталы вместе с отправкой туда наших сельскохозяйственных тружеников, мы бы основали вторую моральную Италию, как это произошло в Соединенных Штатах по отношению к Англии».

В статье «Новый Век» (1901; включена в сборник Lombroso 1903a) он писал, что величина шагов нового века растет в «геометрической прогрессии», в то время как политика остается «совершенно варварской». Во многих уголках мира продолжались жестокие войны, в том числе и среди народов, «которые мы считали куда как более цивилизованными, более миролюбивыми». Милитаристские и колониальные порывы белых людей сменяются быстрым прогрессом, почти европеизацией цветного населения, и особенно важно, что прогресс предоставляет «мощные средства сообщения […], в том числе и по воздуху […], создаются столь мощные двигатели: одного луча достаточно, чтобы осветить весь город, уголь станет ненужным даже для отопления, рабочие руки будут заменены целой серией механических устройств». ЧЛ восхвалял будущие достижения науки и возможности появления мгновенной фотографии, «оптических проекций» и микроскопа. Другими словами, возраставшее недоверие к политикам и их бессмысленной жестокости, компенсировалось верой в лучшее будущее за счет появления новых технологий. Ломброзо неизменно исповедовал веру в прогресс, в то время как его пацифизм вполне вписывался в международное движение, возглавлявшееся Ассоциацией международного примирения (Bulferetti 1975: 418 и, прежде всего, Girardi 2016). Сегодня ЧЛ предстает перед нами почти провидцем, способным в значительной степени предугадать, каким мир станет спустя столетие.

Альфредо Ничефоро, чьи позиции были близки к социализму ЧЛ, примерно в то же время опубликовал статью под говорящим названием «Колонизируем… Италию» (10 мая 1899):

«Мания колонизации усилилась настолько, что превратилась в настоящую идею фикс, которая упорно вертится в головах этих провидцев, как низкое солнце в полярных областях. Поэтому, вдобавок ко всем проблемам старой цивилизации, мы получили и все проблемы нации молодой, мгновенно образовалась толпа, аплодирующая идее […]. Я отлично понимаю, что отказ от спорта колонизации нанесет болезненную рану сердцам тех, кто мечтает о славе и более-менее рыцарских эпосах, о подвигах колонизаторов, однако рациональная часть моего мозга предполагает обратное […]. Испания, с ее утраченным частично, как и у нас, флотом, потеряла колонии, а мы хотим взвалить на себя новые? […] Я не утверждаю, что Италия должна покорно склониться и принять последнее место в списке наций – это было бы чем-то вроде каждодневного самоубийства – но уверен, что международный престиж и звание великой нации можно обрести, не вступая в опасную схватку за колонии, а наоборот, делая свою страну процветающей и богатой».

Тем не менее, в антиколониализме позитивистской школы не было вызывающих противоречий. Небольшое количество статей об Африке в журнале АР не могут служить свидетельством. К примеру, в № 14 за 1893 год под заголовком «Преступность в Абиссинии», стр. 500, можно было прочесть, что абиссинцы действительно обладали развитым умом. Преступность среди них была совсем незначительна, а ее прирост был вызван рвением карабинеров и особых судов, слишком часто выносивших смертные приговоры (в Италии эти дела имели бы совсем иные последствия). Джина Ломброзо в книге о Южной Америке хвалит чернокожих бразильцев, но немедленно впадает в расизм. Она комментирует поведение «лохматых негритят», нырявших со скал в порту Сан Висенте на Кабо Верде, чтобы поймать зубами монетки, брошенные пассажирами пароходов в море. ГФ тоже мало отличается в оценках чернокожих. В 1896 году он писал, что поражение при Адуа свидетельствовало о провале политики, но не выказывал сочувствия к абиссинцам. Точно так же он высказывался и в романе «Последние варвары», написанном в 1936 году. Освобождение Эфиопии после сражения при Адуа стало для Ферреро поводом высказать целую серию стереотипов по отношению к африканцам. Похоже, что его антифашизма, благодаря которому он оказался в изгнании, оказалось недостаточно, чтобы изменить его расистские установки{56}.

Таким образом, ЧЛ и его последователи показали, что в те времена вполне возможно было соединять в одной голове существование иерархии рас, согласно которой белые люди намного более продвинутые, и борьбу против колониализма. ЧЛ утверждал, что эта иерархия реальная, но полагал одновременно, что все расы способны совершенствоваться, что «варвары» или люди с цветной кожей могут европеизироваться, и что это на самом деле уже происходило. Он верил, что некоторые колонизированные народы однажды сбросят власть, которой подчинялись в его эпоху. В 1903 году ЧЛ опубликовал эссе «Опасный желтый» в книге «Актуальный момент» / Il momento attuale, направленной против военной экспедиции в Китай. Там он писал: «Китайцы вырастут и выбросят нас за борт». На самом деле, колониализм, как и социализм, не оставили равнодушным никого в Европе: они воспринимались одними как проблема, а другими – как решение.

Как соединить ЧЛ из «Белого человека и цветного человека» и ЧЛ яростного антиколониалиста? На самом деле большого противоречия между ними не было. В те времена не только социализм и эволюционизм могли существовать рука об руку (с обильными ссылками не только на Дарвина, но и на Спенсера, получившего прозвище эволюционистского Маркса, согласно многократным заверениям Турати[52] в журнале «Социальная критика» / Critica Sociale), но и социализм не исключал веру в существование не только разных рас, но и эволюционной иерархии среди них. ЧЛ был подлинным вождем подобных учений: в трудах он упоминал как прошлое, в лице таких авторов, как Кювье, так и будущее, в лице авторов, которые сыграют важную роль в формировании психоанализа Фрейда, таких, как Крафт-Эбинг[53] и многие другие. Стоит добавить, что в период между 1890 и 1920 годами идея расы циркулировала не только между разными берегами Атлантики, но и в среде социалистов и реакционеров, сионистов и их противников. Этот феномен был замечательно описан в исследовании Иоханнеса Бюргерса (Johannes Burgers), посвященном циркуляции идей между двумя интеллектуалами противоположных взглядов, Макса Нордау и самого радикального американского теоретика расизма Мэдисон Грант:

В этой статье, анализируя их интеллектуальное родство, я исследую, до которой степени трансатлантический расовый дискурс начала XX века охватывал самых разных авторов, порой бессознательно придерживавшихся достаточно похожих взглядов на расу, но преследовавших при этом диаметрально разные цели […]. Я считаю, что в течение этого периода интеллектуальное опыление расовыми теориями привело к созданию значимого совпадения идей, отнюдь не случайного. Упрощение расовых теорий в начале XX века, сведение их к двум разным лагерям расистов и нерасистов представляет собой концептуальную ошибку, пусть даже и видимые различия не столь велики на первый взгляд (Burgers 2011: 120).

После смерти ЧЛ его последователи, под влиянием колониализма и других течений, выбрали разные пути. Энрико Ферри, писавший антивоенные тексты для социалистического ежедневника Avanti! и управлявший им столь яростно, что на него даже писали жалобы представители военно-морского флота, радикально изменил свои взгляды. Как и другие социалисты, уже в 1913 году он приветствовал аннексию Ливии Итальянским королевством. После Первой мировой войны стал фашистом. Гульельмо Ферреро и его дочери, сохранявшие относительную близость к радикалам и социалистам, осудили колониализм прежде всего как высшее проявление жестокости фашизма. Тем не менее, как и многие антифашисты своего времени, они не выказывали особой международной солидарности с колонизированными народами.

Галактика Ломброзо как домашний научный центр

То, что я называю Галактикой Ломброзо, обладало «твердым» ядром, в центре которого находились две его дочери: Джина и Паола. Обе вышли замуж за сотрудников отца. Джина – за ГФ, который вместе с ЧЛ написал книгу «Преступница», опубликованную впервые в 1893 году. Паола – за Марио Каррара, физиолога, управлявшего изданием АР и музеем после смерти ЧЛ в 1909 году, вплоть до увольнения в 1932 году, когда он отказался присягнуть на верность фашизму. Паола помогала Джине составлять биографию отца, но была, по сравнению с Джиной, менее увлечена публицистикой. Она предпочитала сочинять весьма популярные рассказы для детей и основала новый детский журнал Il Corriere dei Piccoli («Курьер для маленьких»), где и публиковалась под псевдонимом «тетя Мария». Паоло приговорили к трем месяцам заключения при авторитарном правлении Криспи за статью, которую сочли экстремистской. Приговор был заменен чем-то вроде домашнего ареста благодаря активности семейства Ломброзо, собравшего петиции в защиту не только от социалистов, но и от Гаэтано Моска[54] и членов королевской семьи. Это свидетельствует о том, что семья и Галактика были достаточно прочны. Тесную связь с ними поддерживали два верных соратника, тоже из журнала: юрист Энрико Ферри и врач Сальваторе Оттоленги. Чуть подальше держались Раффаэле Гарофало, неаполитанец благородных кровей, политический консерватор – позднее он отказался от этой дружбы, чтобы погрузиться в политику, – и сицилиец Ничефоро, социалист. Сципио Сигеле, психиатр-позитивист Энрико Морселли и Джузеппе Серджи тоже регулярно публиковались в издании.

Их всех объединяла итальянская позитивистская антропологическая школа{57}. ГФ был интеллектуалом высшей пробы: он защитил диплом в юриспруденции, потом занимался историей, а под конец – политической философией. Он писал в самых разных жанрах: научно-академические статьи, журналистские опусы и литературные произведения. ГФ поддерживал важные контакты с выдающимися деятелями науки, среди которых был Жорж Сорель – с ним его познакомил еще ЧЛ во время обсуждения вопроса цезаризма, казавшегося особенно распространенным среди представителей латинской расы (Simonetti 1972). Подвергался ГФ критике и со стороны безжалостного Грамши за «лорианизм»[55] и за участие в том, что сегодня определяется как «социализм для профессоров» (то есть социализм академического типа, никак не связанный с борьбой классов). Эта критика, впрочем, относилась ко всей позитивистской школе. Быстрый анализ сети контактов и обществ, которые посещал ГФ, показывает, на самом деле, как в те годы осуществлялось постоянное взаимодействие между правыми и левыми интеллектуалами. Хорошим примером может послужить его искренняя дружба с Гаэтано Моска, с которым он поддерживал тесное общение (Mongardini 1980){58}. В конечном итоге это все был довольно узкий круг, для которого классовые различия стали наиболее эффективным повседневным фильтром для определения политических пристрастий: «Росселли и Ферреро-Ломброзо представляют собой, несомненно, ‘культурную аристократию’, современных полиглотов. Эта элита основана прежде всего на силе образованных женщин, которые в период фашизма смогли объединить вокруг себя большую группу беженцев. Им удалось сформировать международную сеть помощи задолго до расовых законов, вступивших в силу осенью 1938 года» (Calloni e Cedroni 1997: 26). «Ферреро – последний представитель величия и декаданса века девятнадцатого среди живущих […]. Изучая гибель античной цивилизации, Ферреро сравнивал III и XX века, как два похожих момента в истории Европы, когда старые принципы удержания власти потерпели неудачу и были разрушены» (Raditza 1939: 13). Его наиболее успешной книгой стала «Величие и упадок Рима», изданная в пяти томах в период между 1902 и 1907 годами. Она повлияла на таких писателей, как Джозеф Конрад и Джеймс Джойс, и, как мы увидим в дальнейшем, позволила организовать серию конференций во Франции, Южной Америке и в Соединенных Штатах:

Ферреро видел мир на марше, на вершине пирамиды, в разгар триумфа количественного принципа. Когда он казался непобедимым, надежным и устойчивым, как гранитная скала, когда жизнь сияла кристальной уверенностью в безопасном будущем. Тем не менее, сразу по возвращении из Америки, где современная цивилизация достигла самых передовых высот; в Париже, в Лондоне и в Берлине, откуда в новый мир посылались надежды на блестящую победу, Феррера, одинокий в своей интуиции, обнаружил слабость опор, на которых держалась цивилизация самого европейского из веков (Raditza 1939: 15–16).

То был настоящий расцвет европейской культуры! Ферреро четырежды выдвигался номинантом на Нобелевскую премию по литературе. В 1924 году его кандидатура была представлена Бразильской Академией литературы (Academia Brasileira de Letras) от имени Карлоса Магальяйнша де Азередо, посла Бразилии при Святом Престоле. В 1926 году он почти получил ее, однако победила Грация Деледда[56]. Недаром Муссолини никогда не ограничивал его в правах и не пытался арестовать, опасаясь общественного резонанса, хотя за ним постоянно следили. Когда ГФ решил отправиться в изгнание, он смог получить визу благодаря вмешательству короля Бельгии. И все тот же Муссолини, более того, объявил себя страстным почитателем книг Ферреро.

Основанный маэстро, музей играл центральную роль в Галактике Ломброзо. Поэтому нам необходима краткая преамбула о музеях Другого в Италии. По сравнению с иными странами, начавшими кампанию по организации Всемирных выставок еще в 1851 году (например, Лондон), Италия плелась в конце. Ее единственная универсальная выставка была проведена только в 1911 году в Турине, по случаю пятидесятилетия Королевства (Labanca 1992: 35). К примеру, музеи войны, распространившиеся в Великобритании и Франции сразу после Первой мировой войны, в Италии почти не встречались – там работало всего лишь несколько музеев оружия. В целом, интеллектуальная жизнь отражала создание единого государства и новых столиц (Турин, Флоренция, и, наконец, Рим). В Италии усилия были куда слабее сконцентрированы, сильнее рассеивались, как в области музеев, так и выставок: похоже, таковы были последствия традиций жизни городов-государств, в отличие от большинства давно централизованных европейских стран{59}.

Задержка развития сказывалась не только на организации музеев, но и в целом на создании антропологии как науки. Журналы и ассоциации антропологов оставались маленькими и слабыми, ресурсы их были ограничены. По-прежнему полезно и интересно изучать редакционные комитеты и издательства. Журнал «Архив антропологии и этнологии», основанный ПМ в 1871 году, приглашал в редакционный совет многих крупных иностранных ученых. Технологию лично проверил ПМ, когда в 1871 году создавал и укреплял Итальянское Общество антропологии и этнологии. В него вошли многие известные персонажи (Дарвин, Брока, Катрефаж, Бертильон) наряду с менее известными, но отнюдь не менее профессиональными. В связи с этим интерес представляет случай с Его Величеством Педру II, императором Бразилии и страстным посетителем восточных обществ (он интересовался санскритом) и флорентийскими антропологами (Lowndes 2009).

Вскоре, в 1880 году, вышел созданный ЧЛ журнал АР, в редколлегии которого, наоборот, было намного меньше иностранных членов, но он демонстрировал открытость иностранным публикациям, прежде всего рецензиям, хроникам конгрессов, материалам ассоциаций и иностранных журналов. В 1912 году Ахилл Лориа основал в Риме журнал Lares, претендовавший на новый центр мысли в этой области, и впоследствии названный в честь изучаемой дисциплины «демоэтноантропологическим». Одним из самых старых был журнал «Архив исследований народных традиций» / Archivio per lo Studio delle Tradizioni Popolari, основанный Джузеппе Питре в 1880 году в Палермо. Это издание имело репутацию скорее местного, специализировавшегося скорее на фольклоре, чем на антропологии, но вкладывало в международные контакты, стремясь завоевать широкую популярность, порой больше, чем многие престижные журналы, такие, как журнал Лориа в Риме. Издатели стремились показать, что региональный сицилианский проект, который они представляли, включал и универсальные проблемы, интересовавшие разные страны (Cirese 1996).

Письмо Его Величества Педру II, императора Бразилии, Паоло Мантегацца, по поводу вручения главной награды империи, Ордена Розы. Источник: Переписка Паоло Мантегацца / Paolo Mantegazza, № 4253 A и B, бумажный архив Музея антропологии, SMA, Флорентийский университет.

Некоторые издания выступали и от имени музеев. Конкуренция, существовавшая между журналами, не затронула немногочисленные музеи, посвященные в той или иной мере демоэтноантропологической тематике или формированию новых наций, а позднее, еще и колониям и колониализму. Первые можно рассматривать, согласно выражению компаративиста и антрополога Бенуа де Л’Эстуаля (2007), как музеи «других», а вторые, как музеи «нас самих». Колониальные музеи и выставки, даже и в Италии, где они развивались относительно слабо, представляют собой как музеи других, так и музеи нас самих: что значит быть итальянцем и из чего состоит душа нации. Как на Севере, так и в центральной Италии спустя два-три десятилетия после объединения страны, была открыта целая серия музеев, посвященных истории Рисорджименто. Совсем не случайно то, что в 1911 году на Юге был основан только один такой музей, в Палермо, в честь пятидесятилетия Тысячи{60}, благодаря усилиям историка Альфонсо Сансоне (Baioni 1994: 178–185; Brancato 1975: 23){61}. Кроме того, по сравнению с Германией Францией и Англией (вспомним Имперский Военный музей в Лондоне), в Италии почти не было военных музеев: пожалуй, только Музей Роверето (Baioni 1994: 173), который был скорее музеем павших с несколькими колониальными залами (Labanca 1992: 123–142). То же самое «отставание» наблюдалось среди непосредственно колониальных музеев: «то ли из-за национального чувства уважения к культурным ценностям других людей, то ли из-за коллективного безразличия и небрежности, итальянцы выглядят неудачниками среди народов-колониалистов, меньше всех попользовавшимися положением властителей, чтобы обогатить свои этнографические музеи честным и не очень путями» (Vittorio Grottanelli цитируется по тому же изданию: 48). Что касается колоний, то можно говорить не о политике или даже более-менее скоординированных усилиях музеев, но скорее о серии индивидуальных, редко институциональных или коллекционерских усилий по сбору экспонатов. Только позднее, из уже существовавших в Италии собраний артефактов, образовались музейные экспозиции или сформировались серьезные коллекции.

Аналогичные усилия приложили во время создания первого настоящего антропологического музея, основанного ПМ во Флоренции в 1869 году. В основу Музея Антропологии легли коллекции античных предметов, например, собрание Specola Medicea[57] и коллекции из Лотарингии, объединившие важные экспонаты со всего мира. Они включали в себя материалы, собранные во время последней экспедиции Джеймса Кука и проданные моряками по возвращении в Англию (они так компенсировали задержку зарплаты!). В собрание музея входили разные предметы, полученные во время первых экспедиций, например, кругосветного плавания корвета Маджента (1866–1868). В 1876 году Луиджи Пигорини основал, в недавно ставшем столицей Италии Риме, Национальный Музей доисторического периода и этнографии. И забрал туда, несмотря на серьезные протесты, многие экспонаты из Музея антропологии во Флоренции (Nobili 1990). В 1909 году Джузеппе Питре основал Сицилийский этнографический музей в Палермо. В 1911 году Ламберто Лориа открыл Музей народных традиций{62} в Риме.

Несколько небольших музеев преступности были созданы на основе небольших коллекций. Музей криминологии основан в Риме министром Рокко в 1931 году, хотя его первые экспонаты существовали еще в конце XIX века и служили учебными пособиями для обучения в Школе Полиции, а позднее – полиции научной. В отличие от того, что произошло с Музеем Флоренции, первичная коллекция этого музея была «порезана» Чезаре Ломброзо. Он, с согласия министра охраны порядка и юстиции и несмотря на протесты, умудрился забрать многие объекты и черепа, прикрываясь национальными интересами в усилении коллекции в Турине. В дополнение к музеям, в период с 1880 по 1920 годы, были организованы различные национальные и международные выставки в области психиатрии и криминологии, например, экспозиция искусств в римском Палаццо в 1885 году (Knepper 2018: 10). Выставленные предметы свидетельствовали об асоциальном поведении и отклонениях преступников и иллюстрировали доклады, представленные на конгрессах. Музей Ломброзо, возможно, стал прототипом музея преступности и возник в особой атмосфере Рисорджименто, для которой был характерен скорее энтузиазм по отношению к большим выставкам, чем к музеям, посвященным Другому{63}. Первая национальная выставка состоялась как раз в Турине в 1884 году. Этот музей возник как университетский, почти исследовательская лаборатория, предназначенная поначалу для выборочных посещений. Он был основан в 1876 году и знаменовал собой одновременно и кульминацию, и отправной пункт для Галактики Ломброзо: то был синтез, саммит и сотрудничество. Как мы еще увидим в главе 3, музей Ломброзо утвердил себя в роли образца для различных антропологических и/или криминологических музеев Латинской Америки.

Лаборатория, музей, журнал и гостиная

Чезаре Ломброзо был самым великим коллекционером в мире коллекций и коллекционеров, с которыми поддерживал постоянные связи и отношения взаимообмена: они поставляли ему артефакты, фотографии, предметы из других стран и регионов Италии. Вот что он рассказывал об этом дочери Джине:

Прирожденный коллекционер […]. В 1992 году ему неожиданно повезло: он узнал о существовании целого набора анатомических образцов и тюремных моделей и инструментов, которые Бельтрани Скалья [министр внутренних дел] собрал и поместил в тюрьму Реджина Коэльи, чтобы создать Музей Преступности [Ломброзо отвез все в Турин, и три дня спустя министр подал в отставку]. С этого момента коллекция начала увеличиваться в геометрической прогрессии, многие путешественники присылали черепа дикарей из далеких стран, а полицейское управление отдало ему все объекты, которые показались ему интересными; то же самое сделали и тюрьмы Королевства. Количество артефактов выросло, а пространство для размещения – нет (Gina Lombroso 1921: 323).

Отныне, пусть пространство было маленьким и не очень приспособленным для размещения настоящего музея, его коллекция привлекала многих исследователей, политиков, художников, писателей и просто любопытных благодаря исключительному разнообразию. Я могу себе представить, как посетители совершали «паломничество в Турин» в кабинет профессора, потом переходили в музей, а некоторых ЧЛ даже приглашал в Дом Ломброзо{64}.

В кабинете профессора витал дух позитивизма и социализма, но в умеренных, тщательно контролируемых дозах.

Интересно, что за исключением Гарофало, позднее ушедшего в политику на роль консерватора, в самом ядре Галактики Ломброзо все проявляли симпатии к социализму. Ничефоро, Сигеле, Ферри и Джина сотрудничали с газетой «Социализм». Каррара и Ферреро тоже выказывали социалистические симпатии, пусть и более радикальные.

К тому же в апреле 1903 года Ферри стал директором ежедневника Avanti! и лидером движения, поддерживавшего Лабриолу[58] в противовес «министризму» Турати. Это был вполне умеренный социализм, «социализм профессуры», мотивированный в большей степени стремлением отметиться в мире интеллектуалов, чем способностью или желанием отправиться в массы. Поэтому все они, или почти все, регулярно цитировались или публиковались в популярных социалистических газетах вроде «Социальной критики» (Critica Sociale), в основном в период между 1900 и 1911 годами, накануне Ливийской и Первой мировой войн. Они посещали консервативные вечера (просвещенные, все без исключения галантные мужчины) у Гаэтано Моска, прогрессивные сборища у социолога Роберта Михельса, экономиста Луиджи Эйнауди и воинствующего социалиста Артуро Лабриолы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Абебе Бикила (1932–1973) – эфиопский марафонец, получивший известность благодаря победе в олимпийском марафоне 1960 года, всю дистанцию которого он преодолел босиком; первый в истории двукратный олимпийский чемпион в марафоне – 1960 и 1964 годов, первый в истории чернокожий олимпийский чемпион из африканской страны.

Вернуться

2

Резня в Кинду произошла 11 или 12 ноября 1961 года в Порт-Эмпен, в Конго-Леопольдвиль (бывшее Бельгийское Конго) были убиты тринадцать итальянских летчиков из Операции ООН в Конго (ONUC), посланных для умиротворения страны, опустошенной гражданской войной.

Вернуться

3

Моиз Чомбе (1919–1969) – конголезский политик, президент Государства Катанга в 1960–1963 гг., премьер-министр Республики Конго (Леопольдвиль) в 1964–1965 гг., обвинялся в убийстве Патриса Лумумбы.

Вернуться

4

Патрис Лумумба (1925–1961) – конголезский политический и государственный деятель лево-националистического толка, поэт, первый премьер-министр Демократической Республики Конго в 1960 г., был убит 17 января 1961 года.

Вернуться

5

Тома Санкара (1949–1987) – буркинийский политический, государственный и военный деятель, марксистский революционер, теоретик панафриканизма, поэт и прозаик. За свою убежденность, революционную деятельность и аскетизм был прозван «Африканским Че Геварой» и «Самым честным президентом».

Вернуться

6

Александр Лакассань (1843–1924) – основатель французской школы судебной медицины и криминальной антропологии с центром в Лионе, которая конкурировала с итальянской школой криминологии Ломброзо (здесь и далее – прим. перев.).

Вернуться

7

Позитивизм – философское учение и направление в методологии науки, считающее единственным источником истинного знания эмпирические исследования и отрицающее познавательную ценность философского исследования.

Вернуться

8

помимо его собственной воли (фр.)

Вернуться

9

Фернандо Ортис / Fernando Ortiz (1881–1969) – выдающийся кубинский ученый, этнограф, антрополог фольклора, географ, экономист, исследователь афро-кубинской культуры.

Вернуться

10

Марсель Мосс (1872–1950) – французский этнограф и социолог.

Вернуться

11

Паоло Монтегацца (1831–1910) – итальянский врач и гигиенист, известный популяризатор науки и автор научно-популярных книг.

Вернуться

12

Карло Гинзбург (1939) – историк, медиевист; Умберто Эко (1932–2016) – писатель, философ; Тони (Антонио) Негри (1933) – философ и политический деятель; Джанни Ваттимо (1936–2023) – философ, теоретик постмодернизма, писатель и политик; Джованни Арриги (1937–2009) – экономист и социолог.

Вернуться

13

Феллини и Грамши – Федерико Феллини (1920–1993), кинорежиссер; Антонио Грамши (1891–1937) – философ, марксист, борец за освобождение человечества от капиталистического гнета и эксплуатации.

Вернуться

14

Чарльз Дарвин (1809–1882) – натуралист, выдвинувший идею эволюции; Жозеф-Артур де Гобино (1816–1882) – французский писатель-романист, социолог, автор «арийской» расовой теории; Герберт Спенсер (1820–1903) – английский философ и социолог, один из родоначальников эволюционизма и идеолог либерализма.

Вернуться

15

Фернандо де Азеведо (1894–1974) – выпускник университета в Сан-Паулу, социолог, критик, журналист.

Вернуться

16

Эрик Джон Эрнест Хобсбаум (1917–2012) – британский историк-марксист, член Британской академии, один из выдающихся историков XX века.

Вернуться

17

Битва при Седане (1 сент. 1870 года) – генеральное сражение Франко-прусской войны, закончившееся полным разгромом основных сил французской армии и пленением Наполеона III.

Вернуться

18

Убийство эрцгерцога Франца Фердинанда в Сараево (28 июня 1914 г.) – убийство наследника австро-венгерского престола сербским гимназистом Гаврилой Принципом формально послужило поводом к началу Первой мировой войны.

Вернуться

19

Энрико Ферри / Enrico Ferri (1856–1929) – итальянский криминолог и политический деятель.

Вернуться

20

Гульельмо Ферреро (1971–1942) – итальянский историк, либеральный публицист; работал в правительстве Муссолини, после сражался в Сопротивлении. Соавтор исследования Ч. Ломброзо «Женщина преступница и проститутка» (1893).

Вернуться

21

Макс Нордау (настоящее имя – Симха Меер (Симон Максимилиан) Зюдфельд, 1849–1923) – врач, писатель, политик и соучредитель Всемирной сионистской организации. Entartung (Вырождение) – самый известный труд, в котором он подверг резкой критике декадентство.

Вернуться

22

Бенедикт Огюстен Морель (1809–1873) – французский психиатр, оказавший большое влияние на психиатрические теории в XIX веке; он отрицал многие положения дарвинизма и считал, что приобретенные признаки могут наследоваться.

Вернуться

23

Жорж Ваше де Ляпуж (1854–1936) – французский последователь теории социального дарвинизма и один из идеологов расизма.

Вернуться

24

Фабианцы – философско-экономическое течение реформистски-социалистического толка, получило свое название от имени древнеримского военачальника Фабия Максима Кунктатора (Медлительного), чья стратегия в войне строилась на истощении противника.

Вернуться

25

Сальваторе Оттоленги / Salvatore Ottolenghi (1861–1934) – итальянский врач, специалист по судебной медицине, в 1884–88 гг. был ассистентом Ч. Ломброзо.

Вернуться

26

Дэвид Лаццаретти / Davide Lazzaretti (1834–1878) – провидец, прозванный Христом Амиаты, основатель общины возле горы Амиата (Тоскана), признанный «святым» крестьянами области.

Вернуться

27

Антониу Конселейру / Antônio Conselheiro (1830–1897) – наст. имя Антониу Висенти Мендис Масиэл; бразильский религиозный деятель, проповедник, основатель деревни Канудус и руководитель крестьянского восстания Канудус (1896–1897). Конселейру по-португальски значит «советник, утешитель».

Вернуться

28

Сципион Сигеле / Scipio Sighele (1868–1913) – итальянский социолог и криминолог.

Вернуться

29

Габриель Тард /Gabriel Tarde (1843–1904) – французский социолог и криминолог, один из основателей субъективно-психологического направления в западной социологии.

Вернуться

30

Клара Галлини / Clara Gallini (1931–2017) – итальянский антрополог и этнолог.

Вернуться

31

Эмилио Карло Джузеппе Мария Сальгари / Emilio Carlo Giuseppe Maria Salgàri (1862–1911) – итальянский писатель, автор исторических и приключенческих романов.

Вернуться

32

Эрнест Андре Геллнер / Ernest Gellner (1925–1995) – английский философ и социальный антрополог, основатель и директор центра по исследованию национализма при центрально-Европейском университете в Будапеште (1993–1995).

Вернуться

33

Мариза Корреа / Mariza Corrêa (1945–2016) – бразильский антрополог и социолог, профессор в Государственном университете Кампинаса.

Вернуться

34

Наполеоне Коладжанни / Napoleone Colajanni (1827–1941) – итальянский криминолог; Гаэтано Сальвемини / Gaetano Salvemini (1873–1957) – итальянский политический деятель, историк.

Вернуться

35

Роберт Патнэм / Robert Putnam (род. 1941) – американский политолог, профессор Правительственной школы Джона Ф. Кеннеди Гарвардского университета.

Вернуться

36

Ordem e progresso / «Порядок и прогресс» – национальный девиз Бразилии, заимствованный из политических идей позитивизма, из цитаты французского философа-позитивиста Огюста Конта «любовь как принцип, порядок как основание, прогресс как цель». Девиз размещен на государственном флаге страны.

Вернуться

37

Рисорджименто – итальянское национально-освободительное движение за объединение раздробленной Италии (середина XIX в.); завершилось в 1870 году присоединением Рима к Итальянскому королевству.

Вернуться

38

Поль Пьер Брока / Paul Pierre Broca (1824–1880) – французский хирург, этнограф, анатом и антрополог; Поль Топинар / Paul Topinard (1830–1911) – французский врач и антрополог, ученик Поля Брока.

Вернуться

39

Эрнст Генрих Геккель / Ernst Heinrich Haeckel (1834–1919) – немецкий естествоиспытатель и философ, автор терминов «питекантроп», «филогенез» и «онтогенез»; Гюстав Лебон / Gustave Le Bon (1841–1931) – французский социальный психолог и социолог, исследователь психологии толпы; Людвиг Гумплович / Ludwig Gumplowicz (1838–1909) – польский социолог, экономист, представитель социального дарвинизма.

Вернуться

40

Полигенизм – устаревшее псевдонаучное учение о расах, как о разных биологических видах.

Вернуться

41

Расовые предрассудки (фр.)

Вернуться

42

Итальянская Триполитания – бывшая итальянская колония на месте современной западной Ливии, просуществовала с 1927 по 1934 и являлась частью итальянской североафриканской территории, завоеванной в 1911 году. В Эфиопии Италия хотела сделать колонию еще в конце XIX века, захватила соседние земли современных Сомали и Эритреи. Война против Эфиопии начиналась два раза – неуспешно в 1895 году, успешно – в 1935 году. Все захваченные земли были объединены в колониальное образование Итальянскую Восточную Африку. Италию в результате даже исключили из Лиги Наций в 1937 году. Но в ходе африканских сражений Второй мировой войны Италия потеряла африканские земли. В 1947 году был подписан мирный договор между Италией и Эфиопией: Италия отказалась от суверенитета над своими африканскими колониями Ливией, Эритреей и Сомали и признала независимость Эфиопии.

Вернуться

43

Джамбаттиста Вико / Giambattista Vico (1668–1744) – итальянский философ, основоположник философии истории и этнической психологии.

Вернуться

44

Теодор Герцль / Theodor Herzl (1860–1904) – австро-венгерский, еврейский общественный и политический деятель, основатель Всемирной сионистской организации.

Вернуться

45

Август Бебель / August Bebel (1840–1913) – деятель германского и международного рабочего движения, марксистский социал-демократ.

Вернуться

46

Марио Каррара / Mario Carrara (1866–1937) – итальянский интеллектуал, криминалист, врач; входил в число тех 15 итальянских ученых, которые отказались принести клятву на верность фашизму; был уволен, арестован.

Вернуться

47

Саарти Баартман (около 1790–1815) – представительница народа готтентотов, привезенная в Европу из Южной Африки в начале XIX века: ее возили по городам как диковинное животное из-за больших ягодиц и непривычного облика. С нее началось отвратительное развлечение – человеческие зоопарки.

Вернуться

48

Жорж де Кювье / Jean Léopold Nicolas Frédéric Cuvier (1769–1832) – французский естествоиспытатель, натуралист, один из основателей сравнительной анатомии и палеонтологии.

Вернуться

49

Сражение 1 марта 1896 года при Адуа стало решающим сражением Итало-эфиопской войны 1895–1896 годов. Итальянские войска потерпели поражение, и война закончилась. В марте 1896 года был подписан мирный договор, предоставивший Эфиопии суверенитет.

Вернуться

50

Франческо Криспи / Francesco Crispi (1818–1901) – итальянский политик и государственный деятель, дважды возглавлял кабинет министров Италии.

Вернуться

51

Поликарпо Перокки / Policarpo Petrocchi (1852–1902) – итальянский писатель, филолог и лексикограф, создатель словаря итальянского языка.

Вернуться

52

Филиппо Турати / Filippo Turati (1857–1932) – итальянский журналист и политик, один из основателей Социалистической партии.

Вернуться

53

Рихард Фридолин Йозеф барон Краффт фон Фестенберг ауф Фронберг / Richard Fridolin Joseph Freiherr Krafft von Festenberg auf Frohnberg, называемый фон Эбинг / von Ebing (1840–1902) – австрийский и немецкий психиатр, невропатолог, криминалист, исследователь человеческой сексуальности, один из основоположников сексологии.

Вернуться

54

Гаэтано Моска / Gaetano Mosca (1858–1941) – итальянский юрист и социолог, вместе с Парето создал теорию элит.

Вернуться

55

Ахилл Лориа / Achille Loria (1857–1943) – итальянский экономист и социолог, сторонник экономического материализма.

Вернуться

56

Грация Деледда / Grazia Deledda (1871–1936) – итальянская писательница, лауреат Нобелевской премии по литературе.

Вернуться

57

La Specola – старейший публичный естественнонаучный музей во Флоренции, открытый в 1775 году рядом с Палаццо Питти. В его основу легло собрание животных, ископаемых, минералов, редких растений многих поколений семейства Медичи.

Вернуться

58

В итальянской истории Лабриол два: Артуро и Антонио. Arturo Labriola (1873–1959) – политик и теоретик революционно-синдикалистского и социалистического движений, Antonio Labriola (1843–1904) – основоположник итальянского марксизма. В тексте, по-видимому, речь идет о первом.

Вернуться

Вернуться

Комментарии

1

На самом деле, столь крупный проект должен был бы стать коллективным, междисциплинарным, мультицентричным, курируемым различными финансовыми и научными институциями. Что касается поддержки, то я хотел бы поблагодарить Библиотеку современной истории в Риме / Biblioteca di Storia Moderna e Contemporanea di Roma, где можно заниматься распространением знаний, не беспокоясь о бюрократических процедурах – лучший способ для власти развивать науку, способствуя ее широкой доступности. Именно в Библиотеке я организовал симпозиум «Глобальный Ломброзо», результатом которого стала в том числе и эта книга.

Вернуться

2

Хулиано Морейро принял в 1906 году участие, и вполне успешное, в работе VI Международного конгресса антропологов-криминалистов, что подтверждается архивными документами из музея Чезаре Ломброзо (здесь и далее – прим. автора).

Вернуться

3

Интерес, почти страсть, Раймундо Нина к материальной афро-бразильской культуре привел его к созданию коллекции из почти сотни предметов, связанных с афро-бразильскими культами, выставленной в одном из залов Медицинской школы. Это, без всякого сомнения, были важнейшие экспонаты будущего музея, вдохновленного музеем ЧЛ – в те годы под его влиянием повсюду возникали подобные музеи-коллекции на похожие темы, как, например, в случае Фернандо Ортиса в Гаване. В 1905 году коллекция Нины сгорела во время ужасного пожара, ставшего, вероятно, результатом поджога, устроенного коллегами и учениками, завидовавшими возвышению ученого, и одновременно боявшимися колдовской силы столь многочисленных предметов: они верили, что коллекция очень опасна. Многие судьи в те времена тоже похоже верили в колдовство, поэтому осуждали носителей оберегов и талисманов. В первой Бразильской республике, на флаге которой было написано «Порядок и Прогресс» (урезанный лозунг классика позитивизма Огюста Конта), позитивизм сочетался с серьезным страхом колдовства (черной магии) на протяжении двадцати лет вплоть до отмены рабства (Maggie 1992).

Вернуться

4

Оганы – представители уважаемых родов или политических кланов, члены совета самых важных домов кандомбле (афро-бразильская религия, в основе которой лежат африканский анимизм и поклонение духам Ориша, эманациям единого бога-творца народа йоруба, одного из самых многочисленных в западной Африке).

Вернуться

5

Нина Родригес публиковал исследования на португальском, однако перевел, публиковал и распространил за собственный счет первые две книги на французском, чтобы их можно было прочесть и в школе ЧЛ, и в школе Александра Лакассаня в Лионе. Книга As raças humanas/Les races humaines открывается посвящением «руководителям новой школы криминалистики» Ломброзо, Ферри и Гарофало, а также «главе новой французской медико-юридической школы» Александру Лакассаню (Nina 1895, стр. 21).

Вернуться

6

Этот пролог был удален из второго издания, вышедшего в 1938 году на средства Министерства культуры и под редакцией Артура Рамоса (Артур Рамос – известный бразильский психолог и антрополог, возглавлял отдел социальных наук ЮНЕСКО, посвятил борьбе с расизмом всю жизнь, за что дважды сидел в тюрьме.). В 1904 году, во времена первого издания, пролог ЧЛ открывал двери, но в 1938 году он мог их закрыть. Это стало бы препятствием для признания Нины в качестве первого этнографа афро-бразильского мира. А проект Артура Рамоса, написавшего новое длинное предисловие ко второму изданию, сделал Нину вполне приемлемым автором.

Вернуться

7

Кверино, вероятно, был первым чернокожим этнографом в Бразилии. Большая часть его работ, целиком посвященных Баии, была издана посмертно (он скончался в 1923 году). В последнее время интерес к трудам этого чернокожего интеллектуала заметно вырос, со стороны специалистов по прикладным исследованиям (Gledhill 2021).

Вернуться

8

Священнослужитель в религии йоруба.

Вернуться

9

Мариза Корреа (1996: 357, прим. 22) указывает, что в прологе к книге L’anthropologie criminelle et ses recents progress/Криминальная антропология: последние достижения (Paris: Felix Alcan, 1896) ЧЛ написал посвящение группе исследователей, среди которых упоминался и Нина Родригес, названных les apôtres de l’anthropologie criminelle en Europe (апостолами криминологической антропологии в Европе, фр.). Альфаниу Пейшоту в предисловии и эпилоге второго издания As raças humanas e a responsabilidade penal no Brasil (1932) и Артур Рамос в Loucura e crime (1937) делают аналогичные утверждения.

Вернуться

10

Кажется, в архиве Лакассаня в Лионе хранятся несколько коротких писем Нины – простых открыток, отправленных вместе с копиями его собственных публикаций.

Вернуться

11

Странный механизм, который в архивах подсовывает нам важный документ в то время, как мы ищем что-то из совсем другой области.

Вернуться

12

Именно в период со дня взятия Рима (1870), завершившего процесс объединения Италии, до марша на Рим боевиков Бенито Муссолини (1922) в Италии сложилась область исследований антропология, то самое, что определяется как демо-этно-антропологические науки.

Вернуться

13

Фрейд и Нордау вместе учились в Париже, где посещали лекции Жана-Мартена Шарко (Жан-Мартен Шарко (1825–1893) – французский врач-психиатр и педагог, автор учения о психогенной природе истерии.). Он первый сформулировал понятие вырождения, а потом был руководителем докторских диссертаций по проблеме истерии у обоих (van der Laarse 1998: 162). Оба стали впоследствии основными толкователями понятия вырождения в немецкоязычном мире. Фрейд, на мой взгляд, в этом вопросе занимал двойственную позицию. С одной стороны, используя психоанализ, он выступал против «театра психиатрии», и, используя метод реконструкции автобиографии пациента, боролся с верой в существование коллективных и антиисторических атавизмов. С другой стороны, делая акцент на физиогномику, на чтение выражений лица, он следовал тем исходным представлениям, что побуждали воспринимать позитивистскую антропологию как научный метод. Существуют и другие сходства между теориями позитивизма и Фрейда. Например, Ничефоро (Alfredo Niceforo (1876–1870), социолог-позитивист, прим. перев.) выдвинул теорию о существовании у каждого человека «глубинного эго», сочетания антисоциальных и подсознательных импульсов, знаменующих возврат к доцивилизованному существованию. «Высшее эго», сформированное социальными взаимодействиями человека, стремится контролировать его латентную преступную сущность. Очевидно, что эта теория звучала в унисон с открытиями психоанализа тех лет. Фрейд был знаком с трудами ЧЛ, называл их «великими и фантастическими…». О взаимосвязи между Фрейдом и ЧЛ можно прочесть в изданиях Frigessi (2003: 412) и Guarnieri et al. (1986). Как указывает Даниэль Пик (2010: 252), разница между взглядами на пациента у Фрейда и Ломброзо, тем не менее, существовала, и соответствовала фазовому переходу между методами Шарко, сосредоточенного на том, чтобы замечать и наблюдать, и Ломброзо, стремившегося уже слушать и интерпретировать.

Вернуться

14

Такова была главная идея знаменитой в свое время книги Катрфажа (Jean Louis Armand de Quatrefages (1810–1892) – французский зоолог и антрополог, прим. перев.) «Прусская раса / La race prussienne» (1871). Тема немецкой «исключительности» будет всплывать и после Второй мировой войны, в описаниях нацизма как чего-то логичного для немецкой культуры, большой беды, возможной только в этой стране (см. прежде всего Mosse 1992). По мнению Пика, подобная попытка демонизировать зло, как прежде всего немецкий продукт, не только вводит в заблуждение, но и является частью wider political history of forgetting, так называемой политики забвения, распространившейся после 1945 года, направленной на сокрытие, в том числе, широкого распространения евгенических практик, таких, как кастрация и стерилизация в США, в Англии, в Австралии и скандинавских странах вплоть до 1960-х годов (1989: 240; Simonazzi 2013).

Вернуться

15

Несколькими годами позднее война, как стало очевидно позднее после ужасов Первой мировой, заставила всех, в том числе и литераторов, задуматься о закате западной цивилизации и утрате ею превосходства по сравнению с иными культурами. Это стало одним из триггеров антиколониального сознания (вспомним, к примеру, выводы Сенгора (Леопольд Седар Сенгор (1906–2001) – африканский политик, первый президент Сенегала, разработчик теории исключительности африканцев) и Хо Ши Мина (Хо Ши Мин (1890–1969) – первый президент Вьетнама, радикальный коммунист и марксист), сформировавшиеся в результате личного опыта взаимодействия с французскими колониальными войсками.

Вернуться

16

Гульельмо Ферреро в некрологе на смерть ЧЛ, опубликованном в ежедневнике Estadão, указал, что семья ЧЛ испытывала сильную неприязнь к медиуму Эусапии Палладино и была весьма опечалена тем, что ЧЛ в последние годы жизни был сильно увлечен спиритизмом. Я же уверен, что именно в доме Ломброзо Ортис познакомился с текстами и принципами спиритизма – это стало одним из важных воздействий ЧЛ на Ортиса.

Вернуться

17

Я вот думаю: а не стали ли фотография и кинематограф спусковыми крючками для кризиса позитивизма как научной догмы, сделав человеческое поведение менее естественным, всегда готовым стать артефактом, даже когда оно вполне реально и соответствует тому, что мы видим. Формальное наблюдение за человеком далеко не все рассказывает о его сущности, и его сущность не проявляется в фотографических отражениях. Стоит поразмыслить.

Вернуться

18

О важности эзотеризма в конце XIX века в Италии см. у Джан Марио Каццанига (Gian Mario Cazzaniga, 2010).

Вернуться

19

Вспомним о распространении, прежде всего в Германии и Австро-венгерской империи, а также и во Франции, Голландии и скандинавских странах, новых движений, в основе своей эзотерических, сконцентрированных на поисках телесной, художественной, а порой и даже расовой, чистоты, таких как натуризм и нудизм, гностицизм, вегетарианство, движение против вивисекции, против алкоголя, «открытие» индуизма и буддизма. Этим поискам не были чужды и социалисты, сионисты и ультранационалисты, показывая на этом примере, что даже противоположные политические течения, в некоторые исторические моменты, могут черпать силы из одних и тех же источников. Прекрасный анализ подобных движений и совместного использования, к примеру, понятия вырождения в первичном сионизме Теодора Герцля и Макса Нордау и одновременно антисемитском расизме Рихарда Вагнера, его дочери Евы и Хьюстона Стюарта Чемберлена в период между 1870 и 1914 годами см. van der Laarse et al., 1998.

Вернуться

20

Под расизмом я подразумеваю веру в существование рас, иерархически организованных в более высокие и менее развитые; в то время как под расистской культурой я имею в виду политику и практику, использующие дискриминацию разных предполагаемых рас. Это два разных, но лимитрофных явления.

Вернуться

21

Следует подчеркнуть особую роль Турина, города, в котором ЧЛ работал. Этот город стал столицей весьма значимого королевства, намного большего, чем Сардинское, и принял большую волну иммиграции представителей разных культур, в значительной части состоявшую из евреев и вальденсов (религиозное движение в западном христианстве, выступавшее за отмену частной собственности, бедность и взаимопомощь), став настоящим плавильным котлом для представителей другого мира.

Вернуться

22

А в Латинской Америке, мне кажется, это был отчаянный поиск идеального равновесия между порядком и прогрессом.

Вернуться

23

Это хорошо показано в книге под редакцией Гайя Джулиани / Gaia Giuliani Il colore della nazione / «цвет нации» (2015).

Вернуться

24

Сегодня, как на Юге, так и на Северо-востоке (см. Albuquerque 1999) появилась новая тенденция в области изучения регионов, не прибегающая к регионализму и меньше использующая обобщения и больше – конкретную микро-историю экономики. Новая тенденция не использует больше теорий, вдохновленных Великим разделом. В Италии в 1985 году был основан IMES, Южный Институт истории и социальных наук / Istituto meridionale di storia e scienze sociali, который издает престижный журнал Meridiana, предлагает решать проблемы юга совместно с проблемами севера и старается избегать предрассудков ориентализма, о которых писал арабско-американский публицист и антиколониалист Эдвард Саид.

Вернуться

25

В 1995 году Майкл Нани подробнейше объяснил, каким образом южный, колониальный и еврейский вопросы породили разные варианты диалогов и нарративов, взаимодействовавших друг с другом и влиявших друг на друга – как положительно, стимулируя эмансипацию, так и отрицательно, порождая расизм.

Вернуться

26

Расовый дискурс Серджи о средиземноморской линии с семитским влиянием родился внутри дебатов о вырождении французов и пруссаков, но был перенесен в Италию вместе с антигерманскими настроениями левых радикалов и националистов. Дискурс достиг кульминации в период Первой мировой войны (Pizzato 2015). Любой расовый дискурс в те годы становился национальным. Одной из причин, по которой теория Серджи была проигнорирована фашистами, помимо ее стремления к пацифизму, было утверждение о наличии у людей африканских и семитских корней (Tedesco 2016). Оно вступало в открытую полемику с дискурсом «расовой защиты» (Cassata 2008), распространившимся во второй половине 30-х годов и оправдывавшим союз с немцами. А ЧЛ был хорошо знаком с теорией Серджи.

Вернуться

27

В период, примерно между 1870 и 1914 годами, итальянские интеллектуальные элиты пытались превратить Италию из страны, традиционно принимавшей поколения путешественников (особенно из Северной Европы), совершавших «тур к истокам», в страну, знающую мир, а жители ее, так сказать, могли бы посещать иные страны и иметь свое о них мнение. Италия должна была стать страной, которая больше не ограничивалась приемом иностранных путешественников, неизменно описывавших ее как место с деградирующим населением, с великим прошлым и посредственным настоящим. Эти путешественники обращали внимание на античные руины Рима, как на яркий пример вырождения: то, что было когда-то символом величия и победы, стало для итальянцев местом воровства мрамора или известняка, складом для хлама, стойлом для скота. В ответ на упреки иностранцев в вырождении народа, элита стремилась превратить Италию из страны, из которой эмигрируют, в нацию путешественников, ученых, создающих иерархию для иных народов, и, согласно устремлениям части националистов – колонизирующих их.

Вернуться

28

Следует подчеркнуть, что, еще до того, как подумать о возможных колониях и соответствующей империи, Италия, а раньше королевство Сардиния, предприняли ряд действий, направленных на создание государства, подходящего для Великой Нации. Часть этого процесса заключалась в организации далеких путешествий и исследований, сопровождавшихся сбором коллекций артефактов, их отправкой в Италию для каталогизациии, изучения и описания. Механизм также включал в себя публикацию на местном и глобальном уровнях литературы о путешествиях и создание первых гравюр, выступавших в роли «экзотических свидетельств». Кроме того, были организованы ставки, созданы музеи и музейные коллекции, специальные исследовательские организации, ассоциации, журналоы и кафедры. На эту тему Сандра Пуччини / Sandra Puccini опубликовала целую серию книг и статей (1981; 1999; 2012).

Вернуться

29

Помимо брошюры «Белый человек и цветной человек», одного из первых текстов, написанных к серии конференций для неспециалистов, и, несомненно, самого откровенно расистского, он написал заметку о черепах шести абиссинских преступников. Также создал совместную с Марио Каррара статью (опубликованную в двух версиях) о лицах и характере представителей племени динка (1986), и краткое эссе о преступности и расе в Италии (1903), которое тоже публиковалось в нескольких версиях. Термин «раса» появился в других текстах, но, скорее, как эквивалент понятий народа, населения или национальности – например, по отношению к евреям, цыганам, сардинцам – или даже эквивалент криминальной субкультуры. Он существовал как традиционное похищение скота в коммуне Нуоро на Сардинии, или исторический конфликт на между жителями равнины Конка д’Оро на Сицилии, где семитские корни обитателей Палермо склонялись к насильственному криминалу, а древнеэллинское происхождение народа Катаны помогало распространять мошенничество. ЧЛ не был склонен к соблюдению четкой терминологии, но особенно эта небрежность проявлялась относительно термина «раса». В биографии и биографических заметках ЧЛ, написанных в основном после его смерти Джиной Ломброзо или другими его сотрудниками и последователями, как Роберт Михельс и Ханс Курелла, слова «раса» и «негр» вообще отсутствуют. Расовые вопросы появились значительно позднее, в биографических реконструкциях, публиковавшихся к столетию со дня смерти (Frigessi 2003: 360–387; Nani 2009).

Вернуться

30

Кроме того, Нани вместо того, чтобы фиксироваться на какой-то одной школе, например, итальянской, впал в методологический эклектизм, используя одновременно несколько источников. В трудах он цитировал и благодарил – часто в рамках одной и той же статьи – не только ЧЛ, но и его сердечного оппонента, Лакассаня.

Вернуться

31

В социальных науках в период между XVIII и XIX веками убеждение в существовании рас было одной из основных установок. В 1897 году тот же Дюбуа приводил, в статье с говорящим названием The Conservation of Races (Сохранение рас, англ.), аргументы в пользу справедливого обращения со всеми расами, в том числе и с неграми, вовсе не отрицая само существование различных человеческих рас. Разница между расистами и антирасистами состояла в различной трактовке взаимодействия рас между собой, в том, как определенная раса могла бы «прогрессировать», то есть «улучшиться» или в том, как интерпретировать расовые смешения, межрасовые браки – позитивно или негативно (Appiah 1989). С этой точки зрения любопытно взглянуть на материалы первого Расового Конгресса, организованного Лондонским университетом в 1911 году (Spiller 1911). Статья The Conservation of Races была тезисами к докладу – Дюбуа не отрицал существование рас, и доказывал существование великой расы негров или абиссинцев. По его мнению, она была не выше и не ниже других рас. То же самое можно сказать и о другом организаторе Конгресса, сотрудничавшем с Дюбуа и Францем Боасом, о Жане Фино (Жан Фино / Jean Finot (1858–1922) – влиятельный французский журналист и социолог, эмигрировавший из Российской империи, из Польши (наст. фамилия Финкельгауз), много писавший о расах и отрицавший их существование.) (урожд. Финкельгауз). Я бы подчеркнул, что Фино, руководитель престижного издания Revue du Monde, состоял в интенсивной переписке как с ЧЛ, так и с Марио Каррара. Стоит напомнить, что, по-видимому, это был тот же самый Фино, что попросил ЧЛ написать эссе против антисемитизма. Участниками конгресса, целью которого был поиск решения межрасовых конфликтов, прежде всего в колониях, были также и бразильцы Жоао Баптиста Ласерда и Рокетт-Пинто. Они выступили с докладом, показывавшим как Бразилия решала негритянский вопрос: использовала не жестокие методы, принятые в США, а наоборот, смешивание рас. В качестве иллюстрации к докладу бразильцы продемонстрировали большое живописное полотно «Искупление Каина» испанского художника Модесто Брокоса. Хотел бы подчеркнуть, что Рокетт-Пинто и Ласерда считали себя посредниками в решении «расовой проблемы», довольно прогрессивными для тех лет (Seyferth 1985).

Вернуться

32

В подтверждение тезиса о том, что теория существования рас в ту эпоху была канонической: книга была весьма критически встречена ПМ и Хосе Инхеньеросом, убежденными в том, что расы, даже нечистые и смешанные, демонстрируют неоспоримую иерархию развития и усложнения. ПМ опубликовал в издании «Архивы антропологии и этнологии» (№ 26, стр. 303–310) жесткую критическую заметку о книге Фино, обвиняя его в использовании богословия: «Заявить, что черепа, носы и цвет кожи не имеют значения – значит ломиться в открытую дверь. Утверждение, что все человеческие расы могут скрещиваться, подтверждается существованием метисов в центральной и Южной Америке, и Абиссинии. Но это не означает, что между разными расами нет различий в степени развития и интеллекта, и что существует врожденная гармония. Наоборот, принцип Каина регулирует взаимодействие между расами». На самом деле, на мой взгляд, под «расой» он подразумевал «народ» или даже «нацию». Инхеньерос (1906: 9–40), рецензируя книгу Фино для журнала La Nación, критиковал ее, как прежде Нордау. Он обвинял автора в наивности: якобы расы существуют, и, даже если можно насчитать тысячи исключений, негры все-таки ниже по развитию. Быть с ними таким же жестоким, как на юге США, нельзя. Он соглашался с Фино в том, что внутри белой расы существенных различий нет, и что дискуссия об ариях и латинянах или брахицефалах и долихоцефалах не имела под собой научных основ, и что англосаксов нельзя было называть высшей расой. Получалось, что в подобных рассуждениях сочетался явный расизм по отношению к чернокожим и коренным народам, сопротивление смешанным бракам между людьми с разного цвета кожей, с защитой латинян и подчеркнутым раздражением по отношению к претензиям на англосаксонское превосходство. Следует подчеркнуть, что ЧЛ, наоборот, написал на книгу весьма хвалебную рецензию, опубликованную в АР в 1905 году.

Вернуться

33

Его Величество Педру II переписывался с Гобино – переписка была опубликована Джорджем Ридерсом (1988). Португальский император защищал, и неоднократно, право подданных Бразилии на смешанные браки, видя в этом не столько проблему, как скорее ее решение.

Вернуться

34

Вильгельм Блек / Wilhelm Bleek (1827–1875) – немецкий лингвист и фольклорист, специалист по койсанскому языку, первым ввел термин «банту» для определения семейства языков.

Вернуться

35

В книге крайне мало ссылок, но, похоже, что ЧЛ использовал мнение француза Поля Броса. О сложностях и противоречиях расовых теорий ЧЛ см. также Montaldo 2018b.

Вернуться

36

Важно подчеркнуть, что позитивное отношение ЧЛ к смешанным бракам было, пожалуй, одним из важнейших аспектов его теории. Однако оно будет проигнорировано впоследствии, как мы увидим в дальнейшем, когда его идеи используют и интерпретируют многочисленные латиноамериканские интеллектуалы. Они рассматривали, по крайней мере до 1910 года, метисов скорее как характерную латиноамериканскую проблему, чем как позитивный момент, улучшающий характеристики населения Латинской Америки (Martínez-Echazábal 1998).

Вернуться

37

Сравнивая ЧЛ с Ниной Родригесом, можно отметить, что последний был куда как заметнее озабочен расовым вопросом. Нина на самом деле интерпретировал ЧЛ через бразильский контекст. Для ЧЛ межрасовые браки были решением, для Нины – проблемой.

Вернуться

38

Из частного письма Сильвано Монтальдо от 5 февраля 2019 года.

Вернуться

39

Об особенностях представлений Ломброзо в области еврейского вопроса и сионизма, а также о сложных отношениях между сионистской мыслью, национализмом на рубеже веков и антисемитизмом см. труды Эмануэле Д›Антонио (Emanuele D’Antonio, 2001 и 2014).

Вернуться

40

Некоторые авторы считают себя современными исследователями еврейского вопрос и весьма строго относятся к ассимиляционным стремлениям ЧЛ. Они считают их примерами автоотрицания иудаизма, распространенного среди эмансипированных интеллектуалов еврейского происхождения конца XIX века. Нэнси Гаровиц в книге «Антисемитизм и современная наука» (Nancy Harrowitz L’antisemitismo e le scienze moderne) больше места уделила оправданию антисемитизма, чем борьбе против клеветы на евреев (Harrowitz 1994). Пауль Кнеппер (Paul Knepper e Ystehede 2013: 184) утверждал, во многом соглашаясь с Моссе, что теории ЧЛ способствовали развитию колониализма и империализма. Я не согласен и нахожу подобный тип обобщений преувеличением, не помогающим понять сложное отношение ЧЛ к иудаизму.

Вернуться

41

ЧЛ стал популярен в Латинской Америке не только благодаря расовым теориям, но и благодаря проницательности, эстетическому и морфологическому проекту в криминологии, определению Другого и способности интерпретировать преступления и отклонения, созданные «прогрессом» молодой латиноамериканской нации. Более того, понятие Другого создало особенную этнографическую чувствительность.

Вернуться

42

Стоит отметить, что в области расового вопроса ПМ двигался в противоположном ЧЛ направлении, сформировавшемся в атмосфере универсализма времен Рисорджименто, но постепенно сдвигавшемся в сторону криспианского национализма. Никола Лабанка (Nicola Labanca, 2002) отлично объяснил, как Берлинская конференция, ставшая как эпохальным историческим фактом, так и культурным феноменом, поспособствовала приобщению ПМ к расовой теории. Вместе с географом Негри (Negri) они были делегированы туда в качестве наблюдателей. Он вернулся с конференции поклонником колониализма и полагал, что колониальная миссия могла бы послужить возрождению Италии. Интересно еще почитать, какие другие ученые-социологи присутствовали на Конференции и в чем состояло их участие (Gavin e Betley 1972). Вдобавок, после десятилетней критики чрезмерного использования термина «раса» и понятия «арийской расы», ПМ в последние годы жизни начал резко критиковать антирасистский гуманизм книги Жана Фино о расовых предрассудках (Chiozzi 2002).

Вернуться

43

В те же годы кубинский главный герой «Галактики Ломброзо» Фернандо Ортис опубликовал антирасистский манифест «El engaño de la raza». Согласно некоторым авторам, с этого момента Ортис отказался от принципов Позитивистской школы; другие же авторы уверены, что в следующей фазе жизни Ортис продолжал испытывать влияние школы (Palmié 2010). Аналогичные изменения происходили и с Артуром Рамосом, великим эпигоном Нины, в те же годы отдалившимся от фашистских течений в антропологии, так как она стала ближе к культурологии. Важно подчеркнуть, что в период между XIX и XX веками вера в существование расы была вполне канонической, но в 1930-е годы, в ставших более институционализированными социальных науках, каноническим стало отношение «резко против».

Вернуться

44

О необходимости деафриканизации бразильских городов, как способе воплотить в жизнь слоган «Порядок и Прогресс», написано множество исследований (наиболее известны Borges 1993 и Albuquerque 2009).

Вернуться

45

Существуют и другие географические контексты, находящиеся в оппозиции друг другу с социальной, культурной и расовой точки зрения. Как отлично демонстрирует Жоао Ферес (João Feres, 2010), Латинская Америка не может существовать без Северной – нелатинской.

Вернуться

46

Стоит добавить, что несмотря на то, что и Португалия, и Италия старались неоднократно, в разные моменты истории XIX и XX веков воплотить проекты заселения африканских колоний как государством, так и частными предприятиями, в Америку и Австралию люди эмигрировали чаще и активнее; эмиграция более спонтанная или излишняя в некоторые моменты, как, например, в период фашизма или диктатуры Салазара в Португалии, была направлена против государства, и это служило препятствием для увеличения штыков в армии и/или численности населения в колониях (Gonçalves 2011).

Вернуться

47

Другие статьи Ломброзо по этой теме можно найти в Gazzetta del Popolo («Народная газета») от 22 марта 1899 года, в них он выступает против экспедиции в Китай, и в книге «Актуальный момент» (Il momento attuale,1906), сохраняющей роль лучшего сборника политических текстов ЧЛ. В последнюю включены самые важные публицистические статьи о Китае, Абиссинии, Южной Африке, о соперничестве с Турцией и, наконец, эссе «Индустриализм и современный империализм». К сожалению, прекрасное собрание трудов ЧЛ, составленное Делией Фригесси (1989) не содержит термина «колониализм» в оглавлении. Некоторые сведения о связях Ломброзо с Африкой можно найти в XVII и XVIII главах его биографии под редакцией Бульферетти (Bulferetti, 1975).

Вернуться

48

О психиатрии в контексте середины века итальянского колониализма можно прочесть интересные факты в тезисах к диссертации Скарфоне (Scarfone, 2014).

Вернуться

49

Информацию по этой теме можно найти у Перотти (Perotti, 1999: 90–94)

Вернуться

50

Я благодарю Омара Томаса (Omar Thomaz) за его предложения по этому вопросу.

Вернуться

51

Информацию можно найти в переписке Моска (G. Mosca) и Ферреро (G. Ferrero) по поводу буров (Mongardini 1980: 109–110).

Вернуться

52

Концентрируясь на расовом смешении и африканскости буров, ЧЛ дистанцировался от современных ему теорий бурского национализма, выдвигавшихся Абрахамом де Койпером / Abraham de Kuyper и Паулем Крюгером / Paul Kruger, которые, наоборот, видели в бурах чистоту крови, избранный богом, высший народ, результат развития, обособленного от контакта с иными расами.

Вернуться

53

Присоединившись к петиции в защиту латиноамериканской конфедерации, созданной испанским издательством El Mundo Latino, ЧЛ заявил: «Очень трудно сформулировать окончательное решение по вопросу подобной природы. Поэтому не стоит слишком надеяться, что теоретические заключения легко будет воплотить в действительность. Конечно, Соединенные штаты Латинской Америки превратили бы могущественные государства в слабые; рост их авторитета предотвратил бы многие военные угрозы, ставшие настоящей чумой латиноамериканских государств. Прежде всего, это защитило бы их от вторжения и подавляющего влияния Северной Америки. Мы не должны забывать, как произошли завоевание Филиппин и покорение Кубы. Кто знает, возникает ли диктаторский режим в результате вырождения избытка богатства и власти, сопровождающегося упадком, у некоего народа. Стремление северных американцев засевероамериканить всю Америку – наятоящая опасность для Южной Америки. Но видели ли греческие республики опасность вторжения македонцев? Будучи предупреждены Демосфеном, смогли бы они его избежать? Нет. Они верили, что смогут отбиться от завоевателей одна за другой, когда настанет очередь, но были обмануты и разъединены, покорены общему врагу завоевателем, и сдались. То же самое может случиться и с латиноамериканскими республиками, если они не объединятся одним из трех предложенных способов» (Lombroso 1906).

Вернуться

54

Вскоре после смерти Ломброзо в 1909 году началось ужесточение итальянской колониальной политики. В 1911 году отмечалось пятидесятилетие Королевства Италии, и началась война в Ливии. Джолитти (премьер-министр Итальянского королевства) заявил, что «Италия, такая как она сегодня, нам не нравится», и что для сплочения нации необходимо кровопролитие (Baioni 1994: 150). Сципио Сигеле (1911) хвалил итальянский империализм как способ избежать ограничений, наложенных Австрией и другими европейскими нациями на Италию, достичь большего международного престижа (в противовес микромании, распространяемой Швейцарией, согласиться, что великая нация обязана быть империалистической: граждане Италии были бы уважаемыми в мире гражданами, если бы их флаг имел тот же вес, что германский или британский). При этом он утверждал, что критика империализма была вызвана поражением при Адуа, а не возникла сама по себе: «представим, что бы было, если бы мы при Адуа одержали победу», – писал Сигеле. К тому же, как еще ранее говорил Ферри в обращении к Парламенту 22 июня 1909 года, нужен был и «демографический» сброс перенаселения. Определенный национализм присутствовал в заявлениях многих антиколониалистов Они волновались, что Италия утратила позиции в сонме великих и поддерживавших стремление к увеличению ее влияния, пусть и не путем колониальных завоеваний, а путем инвестирования в собственную страну. Судьбы африканцев, их права на самоопределение оставались вне фокуса внимания: они были лишь «отходами», примитивными существами. А уж сознание того, что они были побеждены этими самыми примитивными существами в Догали, а затем в Адуа, было невыносимо для всех: как колониалистов, так и противников колониализма!

Вернуться

55

В дискуссии роль сыграли известные в истории африканского колониализма люди, такие как Стэнли, ставший героем статьи «Абиссинская кампания под руководством Стэнли», опубликованной 12 марта 1896 года в Nuovo Secolo: «Поражение при Адуа было предопределено поспешным выбором. Колонизовать – не значит завоевать». Колонизация может осуществляться не только насильственными методами. Надо строить инфраструктуру: железные дороги, а не тропы для мулов. Колонизация – это планирование и инвестиции. Нельзя без оливы получить оливковое масло».

Вернуться

56

Итальянцам пришлось еще долго ждать, долгие годы, пока не появился антиколониальный роман Эннио Флайано (Ennio Flaiano; 1910–1972, итальянский писатель, сценарист, драматург, журналист и театральный критик, автор романа «Время убивать» / Tempo di uccidere).

Вернуться

57

О серьезном влиянии Ахилла Лории на позитивистов и прогрессистов Бразилии, где социалистическое движение имело значительно меньшее влияние в среде интеллектуалов по сравнению с Италией, см. тщательное исследование Марселы Варежао (Marcela Varejão, 1997).

Вернуться

58

Как и многие другие авторы позитивистской школы, ГФ вызвал интерес исследователей в последние два десятилетия. В 1993 году Национальный совет по научным изысканиям финансировал исследования по этой теме, что привело к созданию серии работ, например Calloni и Cedroni 1997.

Вернуться

59

Pogliano e Cassata (2011).

Вернуться

60

Сильвано Монтальдо вспоминал, что в 1911 году был юбилей Экспедиции Тысячи Гарибальди (Экспедиция Тысячи / Spedizione dei Mille – важная военная кампания по объединению королевства Италии в 1860–1861 годах. Генерал Джузеппе Гарибальди с отрядом волонтеров, к которому впоследствии присоединились регулярные войска, нанес ряд поражений Королевству обеих Сицилий, и территория была аннексирована Сардинским королевством.), отмечавшийся разными зрелищами, представлением с участием вооруженных и переодетых в форму 1860–1861 годов актеров, верхом на лошадях и пеших на площадях и в театрах по всей стране, при стечении большого количества зрителей (Cecchinato 2007).

Вернуться

61

Я позволю себе высказать здесь мнение о проекте моего прадеда Альфонсо Сансоне / Alfonso Sansone (1853–1930). Он работал как в тесном контакте с проектом Питре по сбору сицилийских народных традиций, так и с регионализмом, со времени Национальной выставки в Палермо в 1891 году до окончательной установки фашизма. Дискуссий об итальянском характере, европейскости и даже должной белизне сицилийцев, воистину международных дебатов, усилились после того, как в Палермо мафия убила агента итало-американских служб Джо Петросино. Группа интеллектуалов, сицилийских литераторов и политиков, в которую входили, конечно, Альфонсо Сансоне и Джузеппе Питре, провела серию акций. Они создали единственный на Юге Музей истории родины, чтобы показать, какой вклад внесли сицилийцы в процесс Рисорджименто и Объединения Италии, вместо того, чтобы быть всего лишь объектом. Коллекция не только показывала, какие усилия южане прилагали для страны, но и привлекала внимание к таким фигурам, как Франческо Криспи, происходившего из албанского меньшинства. Музей прославлял и распространял богатство народных сицилийских традиций, сицилийской литературы и культуры, чтобы показать как отличия сицилийцев от континентальных итальянцев, так и уровень их развития и цивилизованности. Культуре они в значительной степени были обязаны арабскому влиянию в прошлом, семитскому, но не африканскому, происхождению. Поэтому совсем не случайной была архитектура павильонов на выставке 1891 года в Палермо – их дизайн создал архитектор Басиле. Строения отдавали дань уважения арабскому влиянию на сицилийскую культуру – подобное движение демонстративно направлено назад, если вспомнить, что в те годы в континентальной Европе, и прежде всего во Франции, арабский мир рассматривался как архаичный, как причина «отсталости», и противоположность миру западному.

Вернуться

62

В 2016 году эти музеи назывались: Музей доисторической этнографии Луиджи Пигорини, Национальный музей искусств и народных традиций. Музей позднего средневековья и Музей восточного искусства «Джузеппе Туччи» были объединены в новый Музей цивилизации – этот процесс, на мой взгляд, напоминает образование музея примитивного искусства (Musée des Arts Premiers) в Париже.

Вернуться

63

Практически во всех итальянских музеях, специализировавшихся в те времена на населении, присутствовал термин «раса». На этом основании, существовало три области коллекционирования или типа коллекций: музеи преступности; африканские или колониальные музеи, более распространенные в северной Италии, в основном в Пьемонте (Pennacini 1999); музеи анатомиии или генетики (университеты Турина и Рима).

Вернуться

64

Детальное описание разных особенностей Музея Чезаре Ломброзо можно прочесть в прекрасной книге, составленной Сильвано Мональдо и Паоло Тапперо (Silvano Montaldo e Paolo Tappero, 2009)

Вернуться

Вернуться