Уголовно-правовые гарантии суверенитета государства

(сравнительно-правовое исследование)

Научно-практическое пособие

Ответственные редакторы
доктор юридических наук, профессор И. И. Кучеров,
доктор юридических наук, доцент С. Л. Нудель,
кандидат юридических наук О. И. Семыкина

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 343+342.1

ББК 67.408+67.401

У26

Рецензенты:

Капустин А. Я., доктор юридических наук, профессор, заслуженный деятель науки Российской Федерации, заведующий кафедрой международного права ИЗиСП;

Михайлов В. И., доктор юридических наук, профессор, заслуженный юрист Российской Федерации, главный научный сотрудник центра уголовного, уголовно-процессуального законодательства и судебной практики ИЗиСП;

Пудовочкин Ю. Е., доктор юридических наук, профессор, профессор кафедры уголовного права Московского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА).

Ответственные редакторы доктор юридических наук, профессор, заслуженный юрист Российской Федерации И. И. Кучеров, доктор юридических наук, доцент С. Л. Нудель, кандидат юридических наук О. И. Семыкина.

Научно-практическое пособие направлено на совершенствование механизмов, ориентированных на реализацию уголовно-правовых гарантий суверенитета государства. С учетом научных подходов к понятию суверенитета государства в праве, законодательстве, судебной практике Российской Федерации и зарубежных государств рассмотрены уголовно-правовые средства защиты жизненно важных приоритетов суверенного государства: независимости, государственной и территориальной целостности, экономической и информационной безопасности, традиционных духовно-нравственных идеалов, культурно-исторических ценностей общества и др.

Законодательство приведено по состоянию на июль 2022 г.

Для научных работников, практикующих юристов, преподавателей, аспирантов (адъюнктов), студентов юридических вузов и факультетов, обучающихся по юридическим специальностям, а также для широкого круга читателей, интересующихся данной проблематикой.

УДК 343+342.1

ББК 67.408+67.401

© Институт законодательства и сравнительного правоведения при Правительстве Российской Федерации (ИЗиСП), 2022

© Оформление. ООО «Проспект», 2022

АВТОРСКИЙ КОЛЛЕКТИВ

Артемов В. Ю., старший научный сотрудник центра уголовного, уголовно-процессуального законодательства и судебной практики ИЗиСП, кандидат юридических наук — § 1–7 гл. II (Пакистан);

Белялова А. М., и. о. заведующего отделом международного сотрудничества, ведущий научный сотрудник отдела сравнительно-правовых исследований ИЗиСП, кандидат юридических наук — § 7 гл. I в соавторстве с Е. В. Кошелевой и Я. И. Лебедевой;

Борисов С. В., ведущий научный сотрудник центра уголовного, уголовно-процессуального законодательства и судебной практики ИЗиСП, доктор юридических наук, доцент — § 4 гл. II (Российская Федерация);

Гаджиев Х. И., главный научный сотрудник центра судебного права ИЗиСП, доктор юридических наук — § 6 гл. I;

Голованова Н. А., ведущий научный сотрудник центра уголовного, уголовно-процессуального законодательства и судебной практики ИЗиСП, кандидат юридических наук, заслуженный юрист Российской Федерации — § 1, 2, 4–7 гл. II (Великобритания, США);

Джансараева Р. Е., заведующий кафедрой уголовного права и уголовного процесса, криминалистики Казахского университета им. Аль-Фараби, доктор юридических наук, профессор — § 1–4, 6 гл. II (Республика Казахстан);

Залоило М. В., ведущий научный сотрудник отдела теории права и междисциплинарных исследований законодательства ИЗиСП, кандидат юридических наук — § 2 гл. I;

Зайцев О. А., главный научный сотрудник центра уголовного, уголовно-процессуального законодательства и судебной практики ИЗиСП, доктор юридических наук, профессор, заслуженный деятель науки Российской Федерации — § 5 гл. I в соавторстве с П. А. Смирновым;

Ключко Р. Н., заведующий кафедрой уголовного права, уголовного процесса и криминалистики Гродненского государственного университета им. Я. Купалы, кандидат юридических наук, доцент — § 4, 7 гл. II (Республика Беларусь);

Кошелева Е. В., специалист первой категории отдела сравнительно-правовых исследований ИЗиСП — § 7 гл. I в соавторстве с А. М. Беляловой и Я. И. Лебедевой;

Кучеров И. И., заместитель директора ИЗиСП, доктор юридических наук, профессор, заслуженный юрист Российской Федерации — введение;

Лапцевич И. И., начальник отдела исследований в области правоохранительной деятельности и осуществления правосудия Института правовых исследований Национального центра законодательства и правовых исследований Республики Беларусь, кандидат юридических наук — § 1–3 гл. II (Республика Беларусь);

Лебедева Я. И., младший научный сотрудник отдела сравнительно-правовых исследований ИЗиСП — § 7 гл. I в соавторстве с А. М. Беляловой и Е. В. Кошелевой;

Маликов С. В., ведущий научный сотрудник центра уголовного, уголовно-процессуального законодательства и судебной практики ИЗиСП, доктор юридических наук — § 4 гл. I в соавторстве с С. Л. Нуделем;

Нанба С. Б., ведущий научный сотрудник центра публично-правовых исследований ИЗиСП, кандидат юридических наук — § 1, 2 гл. II (Франция);

Никитина Е. В., ведущий научный сотрудник отдела конституционного права ИЗиСП, кандидат юридических наук — § 1 гл. I;

Нудель С. Л., заведующий центром уголовного, уголовно-процессуального законодательства и судебной практики ИЗиСП, доктор юридических наук, доцент — § 4 гл. I в соавторстве с С. В. Маликовым; § 1 гл. II в соавторстве с О. И. Семыкиной (Российская Федерация);

Печегин Д. А., старший научный сотрудник центра уголовного, уголовно-процессуального законодательства и судебной практики ИЗиСП, кандидат юридических наук — § 1–7 гл. II (Австрия, Германия); § 7 гл. II (Российская Федерация);

Плюгина И. В., ведущий научный сотрудник центра публично-правовых исследований ИЗиСП, кандидат юридических наук — § 5 гл. II (Российская Федерация, государства — участники СНГ);

Сазонова К. Л., доцент Института государственной службы и управления Российской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации, докторант ИЗиСП, кандидат юридических наук, кандидат политических наук, доцент — § 3 гл. I в соавторстве с И. В. Холиковым;

Севальнев В. В., ведущий научный сотрудник отдела методологии противодействия коррупции ИЗиСП, кандидат юридических наук — § 1, 2 гл. II в соавторстве (Китайская Народная Республика);

Семыкина О. И., ведущий научный сотрудник центра уголовного, уголовно-процессуального законодательства и судебной практики ИЗиСП, кандидат юридических наук — § 1 гл. II в соавторстве с С. Л. Нуделем (Российская Федерация) (Азербайджанская Республика, Республика Таджикистан), § 2 гл. II (Республика Армения), § 3 гл. II (Российская Федерация, Республика Армения, Республика Таджикистан, Республика Узбекистан), § 4 гл. II (Азербайджанская Республика, Республика Армения, Республика Таджикистан, Туркменистан, Республика Узбекистан), § 6 гл. II (Республика Таджикистан, Туркменистан), § 7 гл. II (Республика Узбекистан);

Сидоренко Э. Л., профессор кафедры уголовного права, уголовного процесса и криминалистики, директор центра цифровой экономики и финансовых инноваций МГИМО МИД России, доктор юридических наук, доцент — § 2 гл. II (Российская Федерация);

Смирнов П. А., заведующий отделом научного обеспечения и международного сотрудничества прокуратуры и сравнительного правоведения НИИ Университета прокуратуры Российской Федерации, кандидат юридических наук, доцент — § 5 гл. I в соавторстве с О. А. Зайцевым;

Трунцевский Ю. В., ведущий научный сотрудник отдела методологии противодействия коррупции ИЗиСП, доктор юридических наук, профессор — § 6 гл. II (Российская Федерация);

Холиков И. В., главный научный сотрудник отдела международного права, профессор кафедры международного и европейского права ИЗиСП, доктор юридических наук, профессор — § 3 гл. I в соавторстве с К. Л. Сазоновой;

Шамурзаев Т. Т., заведующий кафедрой уголовного процесса и криминалистики Кыргызско-Российского Славянского университета им. Б. Н. Ельцина, доктор юридических наук, профессор — § 2, 3, 4, 6 гл. II (Кыргызская Республика).

AUTHORS

Artemov V. Yu., PhD, senior researcher of the Centre for criminal, criminal procedure legislation and judicial practice of the ILCL — § 1–7 Ch. II (Pakistan);

Belalova A. M., PhD, acting head of the Department of international cooperation, leading researcher of the Department of Comparative Legal Studies of the ILCL — § 7 Ch. I co-authorship with E. V. Kosheleva and Ya. I. Lebedeva;

Borisov S. V., doctor of law, associate professor, leading researcher of the Centre for criminal, criminal procedure legislation and judicial practice of the ILCL — § 4 Ch. II (Russian Federation);

Gadzhiev Kh.I., doctor of law, chief researcher of the Centre for judicial law of the ILCL — § 6 Ch. I;

Golovanova N. A., PhD, honoured lawyer of the Russian Federation, leading researcher of the Centre for criminal, criminal procedure Legislation and Judicial Practice of the ILCL — § 1, 2, 4–7 Ch. II (UK, USA);

Dzhansaraeva R. E., doctor of law, professor, head of the Department of criminal law and criminal procedure, forensics of the Al-Farabi Kazakh National University — § 1–4, 6 Ch. II (Republic of Kazakhstan);

Zaloilo M. V., PhD, leading researcher of the Department of theory of law and interdisciplinary studies of legislation of the ILCL — § 2 Ch. I;

Zaitsev O. A., doctor of law, professor, honoured scientist of the Russian Federation, chief researcher of the Center for criminal, criminal procedure legislation and judicial practice of the ILCL — § 5 Ch. I in co-authorship with P. A. Smirnov;

Klyuchko R. N., PhD, associate professor, head of the Department of criminal law, criminal procedure and criminalistics of the Yanka Kupala State University of Grodno — § 4, 7 Ch. II (Republic of Belarus);

Kosheleva E. V., first category specialist of the Department of Comparative Legal Studies of the ILCL — § 7 Ch. I in co-authorship with A. M. Belalova and Ya. I. Lebedeva;

Kucherov I. I., deputy director of the ILCL, doctor of law, professor, honoured lawyer of the Russian Federation — Introduction;

Laptsevich I. I., PhD, head of the Department for the research in the field of law enforcement and administration of justice of the Institute for legal research of the National Centre for Legislation and Legal Research of the Republic of Belarus — § 1–3 Ch. II (Republic of Belarus);

Lebedeva Ya.I., junior researcher of the Department of Comparative Legal Studies of the ILCL — § 7 Ch. I in co-authorship with A. M. Belalova and E. V. Kosheleva;

Malikov S. V., doctor of law, leading researcher of the Centre for criminal, criminal procedure legislation and judicial practice of the ILCL — § 4 Ch. I in co-authorship with S. L. Nudel;

Nanba S. B., PhD, leading researcher of the Centre for public law research of the ILCL — § 1, 2 Ch. II (France);

Nikitina E. V., PhD, leading researcher of the Department of constitutional law — § 1 Ch. I;

Nudel S. L., doctor of law, associate professor, head of the Centre for criminal, criminal procedure legislation and judicial practice of the ILCL — § 4 Ch. I in co-authorship with S. V. Malikov; § 1 Ch. II in co-authorship with O. I. Semykina (Russian Federation);

Pechegin D. A., PhD, senior researcher of the Centre for criminal, criminal procedure legislation and judicial practice of the ILCL — § 1–7 Ch. II (Austria, Germany); § 7 Ch. II in co-authorship (Russian Federation);

Plugina I. V., PhD, leading researcher of the Centre for public law research of the ILCL — § 5 Ch. II (Russian Federation, CIS member states);

Sazonova K. L., PhD in law, PhD in political science, associate professor, doctoral researcher of the ILCL, associate professor of the Institute of public administration and management of the Russian Presidential Academy of National Economy and Public Administration — § 3 Ch. I in co-authorship with I. V. Kholikov;

Sevalnev V. V., PhD, leading researcher of the Department of anti-corruption methodology of the ILCL — § 1, 2 Ch. II (China);

Semykina O. I., PhD, leading researcher of the Center for criminal, criminal procedure legislation and judicial practice of the ILCL — § 1 Ch. II in co-authorship with S. L. Nudel (Russian Federation); Azerbaijan, Tajikistan); § 2 Ch. II (Armenia), § 3 Ch. II (Russian Federation, Armenia, Tajikistan, Uzbekistan), § 4 Ch. II (Azerbaijan, Armenia, Tajikistan, Turkmenistan, Uzbekistan), § 6 Ch. II (Tajikistan, Turkmenistan); § 7 Ch. II (Uzbekistan);

Sidorenko E. L., doctor of law, associate professor, professor of the Department of criminal law, criminal procedure and forensics, director of the Centre for digital economy and financial innovation of the MGIMO University of the Ministry of Foreign Affairs of the Russian Federation — § 2 Ch. II (Russian Federation);

Smirnov P. A., PhD, associate professor, head of the Department of scientific support and international cooperation of the Prosecutor’s Office and comparative law of the Research Institute of the University of the Prosecutor’s Office of the Russian Federation — § 5 Ch. I in co-authorship with O. A. Zaitsev;

Truntsevsky Yu.V., doctor of law, professor, leading researcher of the Department of anti-corruption methodology of the ILCL — § 6 Ch. II (Russian Federation);

Kholikov I. V., doctor of law, professor, chief researcher of the Department of international law, professor of the Department of international and European law of the ILCL — § 3 Ch. I in co-authorship with K. L. Sazonova;

Shamurzaev T. T., doctor of law, professor, head of the Department of criminal procedure and forensics of the Kyrgyz Russian Slavic University — § 2, 3, 4, 6 Ch. II (Kyrgyz Republic).

ПРИНЯТЫЕ СОКРАЩЕНИЯ

1. Нормативные правовые акты

Конституция РФ — Конституция Российской Федерации (принята всенародным голосованием 12 декабря 1993 г. с изменениями, одобренными в ходе общероссийского голосования 1 июля 2020 г.)

УК РФ — Уголовный кодекс Российской Федерации

УПК РФ — Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации

ГК РФ — Гражданский кодекс Российской Федерации

СК РФ — Семейный кодекс Российской Федерации

КоАП РФ — Кодекс Российской Федерации об административных правонарушениях

ФЗ «Об ОРД» — Федеральный закон от 12 августа 1995 г. № 144-ФЗ «Об оперативно-розыскной деятельности»

ФЗ «О противодействии экстремистской деятельности» — Федеральный закон от 25 июля 2002 г. № 114-ФЗ «О противодействии экстремистской деятельности»

ФЗ «О противодействии терроризму» — Федеральный закон от 6 марта 2006 г. № 35-ФЗ «О противодействии терроризму»

Закон РФ «О Государственной границе» — Закон РФ от 1 апреля 1993 г. № 4730-1 «О Государственной границе Российской Федерации»

Стратегия национальной безопасности РФ — Стратегия национальной безопасности Российской Федерации, утвержденная Указом Президента РФ от 2 июля 2021 г. № 400

Стратегия противодействия экстремизму в РФ — Стратегия противодействия экстремизму в Российской Федерации до 2025 г., утвержденная Президентом РФ 28 ноября 2014 г. № Пр-2753

2. Международные правовые акты

Устав ООН — Устав Организации Объединенных Наций (г. Сан-Франциско, 26 июня 1945 г.)

Чикагская конвенция о международной гражданской авиации — Конвенция о международной гражданской авиации (г. Чикаго, 7 декабря 1944 г.)

Конвенция о защите прав человека и основных свобод — Конвенция о защите прав человека и основных свобод (г. Рим, 4 ноября 1950 г.)

Конвенция ООН по морскому праву — Конвенция Организации Объединенных Наций по морскому праву (UNCLOS) (г. Монтего-Бей, 10 декабря 1982 г.)

Шанхайская конвенция — Шанхайская конвенция о борьбе с терроризмом, сепаратизмом и экстремизмом (г. Шанхай, 15 июня 2001 г.)

Маастрихтский договор, Договор о ЕС — Договор о Европейском Союзе (г. Маастрихт, 7 февраля 1992 г.; с изм. и доп. от 13 декабря 2007 г.)

Договор об Антарктике — Договор об Антарктике (г. Вашингтон, 1 декабря 1959 г.)

Договор о ЕАЭС — Договор о Евразийском экономическом союзе (г. Астана, 29 мая 2014 г.)

3. Органы власти

ВС РФ — Верховный Суд Российской Федерации

Генпрокуратура РФ — Генеральная прокуратура Российской Федерации

Госдума ФС РФ — Государственная Дума Федерального Собрания Российской Федерации

КС РФ — Конституционный Суд Российской Федерации

МВД России — Министерство внутренних дел Российской Федерации

ФСИН России — Федеральная служба исполнения наказаний

ФСБ России — Федеральная служба безопасности Российской Федерации

4. Прочие сокращения

БВС РФ — Бюллетень Верховного Суда РФ

Ведомости СНД и ВС СССР (РСФСР, Российской Федерации) — Ведомости Съезда народных депутатов СССР (РСФСР, Российской Федерации) и Верховного Совета СССР (РСФСР, Российской Федерации)

Венецианская комиссия — Европейская комиссия за демократию через право

ЕАЭС — Евразийский экономический союз

ЕС — Европейский союз

ЕСПЧ — Европейский Суд по правам человека

КС — Конституционный Суд

МВД — Министерство внутренних дел

НАТО — Организация Североатлантического договора, Североатлантический альянс

ОДКБ — Организация Договора о коллективной безопасности

ООН — Организация Объединенных Наций

ОРД — оперативно-разыскная деятельность

СЗ РФ — Собрание законодательства Российской Федерации

СНГ — Содружество Независимых Государств

ТНК — транснациональная корпорация

УК — Уголовный кодекс

ШОС — Шанхайская организация сотрудничества

ВВЕДЕНИЕ

Суверенитет — важнейший признак государства. В ч. 1 ст. 4 Конституции РФ провозглашается: «Суверенитет Российской Федерации распространяется на всю ее территорию». В общей теории государства и права суверенитет определяется как самостоятельность и независимость государства в осуществлении им своей политики в пределах собственной территории и в международном отношении¹.

В современную эпоху процессов глобализации, цифровой трансформации и многополярного сотрудничества стран переплетаются внутренние и внешние функции государства и права, модернизируется моноцентричная дефиниция суверенитетов. Еще в 2016 г. академик РАН Т. Я. Хабриева отмечала актуальность трансформации традиционной концепции суверенитета, констатировав, что «в условиях усиления международной конкуренции, появления новых угроз международной безопасности и мирному демократическому развитию человечества повышается внимание к сохранению и укреплению суверенитета России и ее территориальной целостности»².

Сегодня научные подходы к понятию суверенитета государства обновляются и расширяются на основе принципа верховенства права в русле конституционализации, межгосударственной интеграции, технологических революций, споров юрисдикций. Такой важнейший признак суверенитета государства, как территория, уже требует исследования в динамике «правового пространства», простирающегося над территориями различных государств и в разных пространственных измерениях (например, виртуальном)³.

В новом конституционном цикле Российская Федерация выработала свою национальную модель Конституции, соответствующую современным требованиям национальной безопасности страны. Защита территориальной целостности, укрепление и охрана суверенитета Российской Федерации путем уточнения взаимоотношений нашей страны с международным правопорядком было включено в число поправок к Конституции Российской Федерации⁴, одобренных в ходе общероссийского голосования 1 июля 2020 г.

В обращении к читателям научно-популярного комментария к Конституции РФ Президент РФ В. В. Путин подчеркнул: «Обновленная Конституция определила фундаментальные принципы нашего государства — историческую преемственность, моральные устои общества, надежные социальные и юридические гарантии прав граждан … Она позволяет на современном уровне обеспечить условия для устойчивого развития России как демократического, суверенного, социального государства, в котором высшей ценностью являются права и свободы человека, его достоинство и благополучие»⁵.

В нынешних условиях под влиянием жесткой геополитической борьбы как никогда требуется переосмысление подхода к примату имплементации международных правовых стандартов в российское законодательство, включая уголовное, и к оценке решений межгосударственных органов, международных и иностранных судов. Необходимо укреплять, охранять и уважать незыблемость национального суверенитета Российской Федерации с учетом как правовых импульсов, обусловленных новым конституционным циклом страны и поправками в Конституцию РФ 2020 г.⁶, так и релевантных задач в обеспечении национальной безопасности.

8 июня 2022 г. В. В. Путин обозначил четыре составных части концепции национального суверенитета Российской Федерации, требующих особой концентрации усилий и ресурсов. В своем тезисе Президент РФ подчеркнул: «Суверенитет складывается из нескольких составляющих: военно-политического, экономического, технологического и общественного, причем в любом порядке. Потому что одно не существует без другого»⁷.

Приоритет укрепления и охраны этих составных частей суверенитета государства подчеркивается в Стратегии национальной безопасности РФ. На уголовно-правовых гарантиях состояния защищенности жизненно важных для Российской Федерации национальных интересов, определенных в данной Стратегии⁸, основывается концепция настоящего научно-практического пособия. Так, в предмет исследования вошел анализ уголовно-правовых гарантий суверенитета, независимости, государственной, территориальной целостности и экономической безопасности государства, в том числе связанных с предотвращением применения ограничительных мер (санкций), военных опасностей и угроз. Отдельно рассмотрены уголовно-правовые механизмы обеспечения полноценной защиты культурного суверенитета, в частности традиционных духовно-нравственных идеалов и культурно-исторических ценностей общества, от проявлений агрессивного национализма, ксенофобии, религиозного экстремизма и иного информационно-психологического деструктивного воздействия на граждан, прежде всего на молодежь. Особое внимание уделено выявлению тенденций обеспечения информационной безопасности Российской Федерации в виртуальном пространстве, в том числе путем уголовно-правовых мер противодействия использованию цифровых технологий в целях подрыва суверенитета государства и нарушения его территориальной целостности.

Авторы данного пособия продолжили традиции уголовно-правовой научной школы Института, в частности заложенные в трудах А. Н. Трайнина⁹ и Б. С. Маньковского¹⁰, опубликованных в Институте в 1930-х гг.¹¹ Актуальность научных идей этих ученых не имеет сроков давности. Еще в 1935 г. А. Н. Трайнин назвал «двойной бухгалтерией» понятие суверенитета государства, предлагаемое зарубежными юристами, например Альбертом Левиттом (Albert Levitt) и Веспасианом Пелла (Vespasian V. Pella), подчеркнув: «выдвигается совершенно ясная и простая до наивности «теория невмешательства»: делать революцию в другом государстве нельзя: государство суверенно и обитает на пьедестале. Но бороться с революцией в другом государстве можно: государство суверенно, но не до бесконечности…»¹².

Развивая разработанные учеными Института научные подходы к понятию преступлений против суверенитета государства и к их системе, авторы настоящего научно-практического пособия возродили вопрос о криминализации деяний, сопряженных со «злоупотреблением суверенитетом государства», и проблему переосмысления формулы действия уголовного закона в пространстве и по кругу лиц за совершение таких преступлений. Рассмотрение этих аспектов осуществлено в двух плоскостях научных знаний. Во-первых, материал изложен учеными разных специальностей и различных научных школ в междисциплинарном аспекте с привлечением разработок в сфере уголовно-правовой охраны суверенитета государства в международном и национальном праве. Во-вторых, опыт реализации уголовно-правовых гарантий суверенитета государства, представленный учеными Российской Федерации, Республики Беларусь, Республики Казахстан и Кыргызской Республики в сравнительно-правовом ключе, содержит анализ подходов к криминализации отдельных видов преступлений против суверенитета в Российской Федерации и зарубежных государствах (США, Великобритании, Пакистане, Австрии, Германии, Франции, Китайской Народной Республики, государствах — участниках ОДКБ и СНГ).

Выводы и положения, изложенные в научно-практическом пособии, направлены на решение задач в сфере укрепления и защиты суверенитета и территориальной целостности государства и могут быть использованы в научной работе при проведении дальнейших исследований по данной проблематике, в правотворческой деятельности по совершенствованию уголовного законодательства об ответственности за преступления против суверенитета государства, в правоприменении в части квалификации таких деяний, при преподавании соответствующих тем в юридических и других высших учебных заведениях.

Глава I. СУВЕРЕНИТЕТ ГОСУДАРСТВА: УГОЛОВНО-ПРАВОВАЯ ОХРАНА В НАЦИОНАЛЬНОМ И МЕЖДУНАРОДНОМ ПРАВЕ

§ 1. Конституционно-правовые основы суверенитета государства

Государственный суверенитет как политико-правовой феномен анализируется в исторической, философской, социологической, культурологической, политологической, экономической науках. Важность и значение суверенитета для современного государства сложно переоценить. Очень точно о его правовом значении высказались Н. В. Матузов и А. В. Малько: «Понятие «суверенитет» имеет для государства такое же значение, что и понятие «права и свободы» для человека»¹³.

В правовой науке исследование категории «государственный суверенитет» осуществляется отраслями публичного права, в том числе конституционным правом. Вместе с тем в теории права отсутствует консенсус по вопросу содержания понятия «государственный суверенитет». Существует множество теорий государственного суверенитета. Например, И. В. Лексин выделяет четыре концепции¹⁴: формальную, реалистическую, синтетическую и нигилистическую. Формальная концепция предполагает понимание суверенитета в качестве ключевой составляющей правового положения каждого государства, выражающейся в наборе юридических возможностей, главной среди которых является признаваемая способность устанавливать правовой порядок на определенной территории. Реалистическая концепция отождествляет государственный суверенитет с фактически проявляющимися независимостью и полновластием (следовательно, некоторые государства не обладают таковым). Синтетическая концепция относит государственный суверенитет одновременно к юридической и фактической (политической) реальности. Сторонники нигилистической концепции отрицают теоретическую состоятельность и жизненность данного понятия, поскольку суверенное государство есть не более чем фикция. Обоснованиями для данной концепции служат многие факторы, например на части территорий государства осуществляют только часть суверенных прав (континентальный шельф, исключительная экономическая зона), фактически отсутствует суверенитет у некоторых территорией (например, в случае оккупации), меняется содержание суверенных прав государства при создании наднациональных союзов государств. В частности, по мнению некоторых авторов, суверенитет современного ЕС характеризуется понятием «союзный (европейский) суверенитет», но интерпретируется в том числе в официальных документах как «ограниченный» и «разделенный» суверенитет (shared sovereignty) государств-членов, реализуемый на основаниях коммунитаризма, субсидиарности и многоуровневого конституционализма¹⁵. Другие авторы полностью отвергают наличие суверенитета у ЕС¹⁶.

Разброс мнений и наличие случаев, позволяющих сомневаться в априорном существовании государственного суверенитета, не помешали формированию в российском конституционном праве доктрины государственного суверенитета, напрямую связанной с реализацией норм Конституции РФ. На данную особенность указывал В. Е. Чиркин, отмечая, что государственный суверенитет — это не только научная категория, но и регулятивный правовой принцип, норма¹⁷.

В рамках конституционно-правовой доктрины помимо государственного суверенитета рассматриваются иные его виды: национальный суверенитет и народный суверенитет. Все три суверенитета самым тесным образом связаны друг с другом. Национальный суверенитет является следствием реализации права нации на самоопределение¹⁸. Национальный суверенитет — это права нации, ее политическая свобода, обладание реальной возможностью целиком, полностью распоряжаться своей судьбой, в первую очередь способностью политически самоопределиться, включая отделение и образование самостоятельного государства¹⁹. Права нации могут включать в себя как вопросы культуры, обычаев, традиций, так и вопросы взаимоотношений с иными государствами.

Проблема при реализации национального суверенитета состоит в выявлении правовых критериев для определения субъекта права на политическое самоопределение, поскольку присвоение данного права какой-либо национальной общностью в рамках существующего государства может напрямую угрожать государственному суверенитету государства, частью которого она является. Понимание правомерности использования права на самоопределение в конкретной ситуации или оценка соответствующих действий в качестве проявлений национального сепаратизма зависят от многих факторов. В постановлении КС РФ от 31 июля 1995 г. № 10-П подчеркивается, что конституционная цель сохранения целостности Российского государства согласуется с общепризнанными международными нормами о праве народа на самоопределение. Из принятой 24 октября 1970 г. Декларации принципов международного права, касающихся дружественных отношений и сотрудничества между государствами в соответствии с Уставом ООН, следует, что осуществление права на самоопределение «не должно толковаться как санкционирующее или поощряющее любые действия, которые вели бы к расчленению или полному нарушению территориальной целостности или политического единства суверенных и независимых государств, действующих с соблюдением принципа равноправия и самоопределения народов».

Суверенитет народа закреплен в конституциях многих стран, являясь основополагающим принципом построения современного государства. В конституционно-правовой науке концепция народного суверенитета, основанная на признании народа носителем суверенитета и единственным источником власти в обществе и государстве, раскрывается через понятие народовластия. Народный суверенитет опосредуется государственным суверенитетом: суверенитет народа выявляется через формируемую народом, ему подчиненную и от него зависимую государственную власть. В частности, М. Ш. Шафиров полагает, что в этом контексте имеющиеся многочисленные попытки идентификации народного и государственного суверенитета выглядят не совсем убедительно²⁰. Однако сам автор различает суверенитет народа, проявляющийся в деятельности не только государственной, но и общественной власти (деятельности общественных объединений), в функционировании институтов непосредственной, прямой демократии, и государственный суверенитет, который по содержанию намного ýже народного суверенитета²¹.

Государственный суверенитет напрямую связан с государством и публичной властью, означая ее верховенство и независимость от других государств. Под верховенством власти, как правило, понимают: а) ее безусловное распространение на население и все социальные структуры общества; б) монопольную возможность применения таких средств воздействия, которыми не располагают другие субъекты политики; в) осуществление властных полномочий в специфических формах, прежде всего юридических; г) прерогативу государства отменять акты других субъектов политики, если они не соответствуют установлениям государства²². Наиболее часто в литературе выделяются следующие свойства суверенитета: единство, неделимость, верховенство, неограниченность²³, неотчуждаемость²⁴, независимость и самостоятельность²⁵. Кроме того, различается внутренний суверенитет, который связан с полновластием на территории государства, и внешний, означающий независимость в отношениях с иностранными государствами.

Правовое содержание российской конституционной доктрины государственного суверенитета эволюционировало на протяжении длительного периода ее развития. Научные истоки рассматриваемой доктрины можно найти в трудах известных российских юристов дореволюционной эпохи, которые, используя достижения европейской научной мысли, сформулировали свое отношение к различным идеям о суверенитете государства.

В дооктябрьский период российская правовая наука уделяла значительное внимание разработке государственно-правовых аспектов теории суверенитета. В XVI в. Жан Боден определял суверенитет в качестве отделенной от власти силы, стоящей над всеми гражданами и не имеющей над собой ничего высшего, даже закона. В XVIII в. теория суверенитета обрела новый смысл в работах Ж.-Ж. Руссо. Г. Ф. Шершеневич высоко оценил идею народного суверенитета Руссо, который полагал, что общественный договор дает политическому организму верховную власть над всеми; эта власть, направляемая общей волей, и называется суверенитетом. Признавая верховную власть за народом, Ж.-Ж. Руссо вновь выдвигал идею о народовластии. В то же время Г. Ф. Шершеневич тонко отмечал, что «Руссо в порыве преклонения перед всемогуществом народовластья, забывает о естественных правах человека»²⁶.

В 1903 г. было опубликовано монографическое исследование Н. И. Палиенко о правовых вопросах теории суверенитета государства²⁷, в котором автор, опираясь на теорию государства — юридического лица, рассматривал суверенитет в качестве «государственно-правового понятия». В основе суверенитета, по его мнению, «лежит не международно-правовая идея независимости, свободы государства, но представление об известном характере его власти, о высшей территориальной власти государства, о безусловном верховенстве»²⁸. При этом Н. И. Палиенко отмечал, что международное право не ограничивает, не уничтожает суверенитет государства, его высшую территориальную власть, но регулирует лишь его отношения с независимыми от него субъектами международного права²⁹. В указанной работе при анализе истории развития и современных тому периоду теорий суверенитета автором были сформулированы следующие тезисы: суверенитет — необходимый атрибут государства и его отличительный признак; суверенитет един, не может быть ни поделенного, ни уменьшенного суверенитета, ни полу-суверенитета; юридическая сущность суверенитета заключается в определении властвования государства исключительно его собственным правом³⁰.

Вопросы государственного суверенитета освещались в трудах других выдающихся российских юристов. К примеру, в своих работах Б. Н. Чичерин не использовал понятие «суверенитет», однако исследовал в этом качестве власть верховную. Он писал, что признаки верховной власти вытекают из ее отношения к другим элементам политического союза: власть должна быть единая, постоянная и непрерывная, державная (в понимании независимости от какой-либо другой власти), священная (представляющая высший нравственный порядок), ненарушимая, безответственная, вездеприсущая и являющаяся источником всякой государственной власти³¹.

В российской дореволюционной литературе имелся и иной подход к вопросу о неограниченности или «безответственности» государственного суверенитета. Например, Н. М. Коркунов хотя и связывал понятие суверенитет прежде всего с самодержавием, однако в своих работах подчеркивал, что понятие самодержавия объемлет собою понятие неограниченности в смысле сосредоточения в руках монарха всей полноты государственной власти и осуществляет ее согласно ст. 47 Основных законов правомерно. Из изложенного ученый делал вывод: «Следовательно, самодержавие соединяется в нашем государственном строе с законностью»³². Аналогичной позиции придерживался Ф. Ф. Кокошкин, исследуя природу суверенитета. Указанный автор уточнял, что по буквальному смыслу слово «суверенитет» произошло от латинского supraneitas (от supra — выше)³³, то есть верховенство. Одновременно Ф. Ф. Кокошкин подчеркивал, что суверенная власть есть власть независимая, но она основана на праве и ограничена правом³⁴.

Таким образом, российская правовая наука дореволюционного периода адаптировала достижения европейской философско-правовой мысли по вопросу о государственном суверенитете применительно к российскому государству.

В начальные послереволюционные годы вопросы, связанные с правовой теорией суверенитета социалистического государства, не занимали важного положения в науке. Указанный термин не использовался и на практике, в частности он отсутствовал в Конституции РСФСР 1918 г. В последующих конституциях СССР (1923 и 1936 гг.) вопрос о суверенитете рассматривался лишь в качестве проблемы федеративного устройства, устанавливая, что суверенитет союзных республик ограничен лишь в пределах, указанных в соответствующей конституции СССР. Вне этих пределов каждая союзная республика осуществляла государственную власть самостоятельно. СССР охраняло суверенные права союзных республик.

В 1940-е гг. с началом активного развития конституционно-правовой теории вопрос о суверенитете приобрел, как справедливо отметил Ю. А. Тихомиров, «остро политический характер»³⁵. В указанный период суверенитет определялся как «верховенство государственной власти, в силу которого она является неограниченной и самостоятельной внутри страны и независимой во внешних отношениях»³⁶. Отмечалось, что социалистические система хозяйствования и собственность на орудия и средства производства есть прочная экономическая основа суверенитета советского народа³⁷. В обозначенный период были опубликованы монографии о суверенитете³⁸. В частности, в исследовании И. Д. Левина «суверенитет» понимался как «состояние полновластия государства на своей территории и его независимость от других государств»³⁹. При этом государственный суверенитет обозначался автором через определенные признаки суверенной публичной власти: единство власти, монополию или концентрацию властного принуждения в руках государства в лице его органов, неограниченность государственной власти и внешнюю независимость власти государства⁴⁰. И. Д. Левин разделял суверенитет на политический и юридический, в то же время полагал, что в советском государстве политическим и юридическим сувереном является советский народ⁴¹. Ученый пришел к выводу о том, что международное право не есть формально-логическое отрицание суверенитета, а, напротив, его универсализация, его возведение в общий (хотя и не единственный) принцип, регулирующий отношения между независимыми государствами⁴², и реальный суверенитет не исключает ответственности государства за нарушение международного права⁴³.

В связи с созданием нового социалистического федеративного государства, основанного на иных принципах государственного устройства, чем унитарная Российская империя, и с появлением соответствующих статей в конституциях СССР исследования правовых характеристик государственного суверенитета в отношении составляющих Союз субъектов стали привлекать ученых и практиков. Актуализировался вопрос о соотношении суверенитета Союза и союзных республик. Содержание понятия «суверенитет» для сложнопостроенных государств в дореволюционной науке определялось различными способами, каждый из которых имел свои противоречия. В указанный период советские авторы обратились к буржуазным теориям, в рамках которых суверенными могли признаваться различные части федеративного государства. В учебной литературе выделялись три⁴⁴ или более⁴⁵ моделей такого соотношения: центральная власть и ее части являются суверенными; суверенитет как неделимая категория передается центру временно, соответственно, лишь части обладают суверенитетом; исключительно центр обладает суверенитетом; только дополняя друг друга, центр и его части становятся суверенными. Советская правовая доктрина и практика признавали одновременный суверенитет Союзного государства и союзных республик. В этот период в научной литературе исследовалась связь государственного суверенитета с правом наций на самоопределение. В частности, А. И. Денисов и М. Г. Кириченко, понимая под суверенитетом верховенство власти государства в пределах его территориальных границ и его самостоятельности в области международных отношений, писали, что суверенитет современных государств прямо вытекает из самоопределения наций⁴⁶. Иными словами, «суверенитет союзных республик совпадает с суверенитетом национальностей, давшим имя этим республикам»⁴⁷.

К 1960–1980 гг. полностью сформировалась российская доктрина государственного суверенитета. Теория разделения политического и юридического суверенитета была отвергнута как буржуазная. Наиболее общей стала формулировка, данная А. И. Лепешкиным: «Суверенитет — это такое свойство государственной власти, которое реально обеспечивает в определенных государственных формах независимость, самостоятельность и верховенство власти в государстве»⁴⁸. В практическом смысле обеспечение суверенитета это реальное свойство, в силу которого государственная власть устанавливает общественный и государственный строй, обеспечивает охрану установленного государственной властью правопорядка в стране, определяет систему государственных организаций, порядок, принципы и основные формы деятельности государственного аппарата⁴⁹.

Современное понимание государственного суверенитета в рамках конституционно-правовой науки исходит из принципа преемственности основных положений российской доктрины и основывается на понятиях верховенства государственной власти, ее единства, самостоятельности и независимости⁵⁰. В то же время большинство исследователей указывают на ограниченность государственного суверенитета общепризнанными нормами международного права. В частности, Ю. А. Тихомиров полагает, что с середины ХХ в. понятие суверенитета связывается с официальным признанием приоритета прав человека и гражданина, служение государства гражданскому обществу и человеку считается важнейшим признаком суверенности государства⁵¹. Аналогичную позицию высказал судья КС РФ А. Л. Кононов в особом мнении: «Если иметь в виду классическое определение государственного суверенитета времен Вестфальских договоренностей⁵² как всевластия государства или полного его своеволия и независимости и во внешней и внутренней политике, то и такое понимание стало анахронизмом в современных условиях с подчинением законодательства конституционным принципам, общепризнанным принципам и нормам международного права, с созданием международной юрисдикции и признанием приоритета международных договоров над национальным законодательством по крайней мере в сфере прав и свобод человека и гражданина»⁵³.

Одним из первых документов, принятых в Российской Федерации была Декларация о государственном суверенитете РСФСР⁵⁴. В Конституции РФ 1993 г. правовые основы суверенитета закреплены в ряде статей, большинство из которых относятся к основам конституционного строя. Конституция РФ признает суверенитет одним из ключевых элементов конституционного строя, указывая:

— многонациональный народ Российской Федерации принял Конституцию РФ, сохраняя исторически сложившееся государственное единство, исходя из общепризнанных принципов равноправия и самоопределения народов и возрождая суверенную государственность России (преамбула);

— носителем суверенитета и единственным источником власти в Российской Федерации является ее многонациональный народ (ч. 1 ст. 3);

— суверенитет Российской Федерации распространяется на всю ее территорию (ч. 1 ст. 4);

— Конституция РФ и федеральные законы имеют верховенство на всей территории Российской Федерации (ч. 2 ст. 4).

Обеспечение суверенитета осуществляется путем закрепления ряда иных положений, в том числе: Российская Федерация обеспечивает целостность и неприкосновенность своей территории (ч. 3 ст. 4); Конституция РФ имеет высшую юридическую силу, прямое действие и применяется на всей территории Российской Федерации; законы и иные правовые акты, принимаемые в Российской Федерации, не должны противоречить Конституции РФ (ч. 1 ст. 15); Российская Федерация обладает суверенными правами и осуществляет юрисдикцию на континентальном шельфе и в исключительной экономической зоне Российской Федерации в порядке, определяемом федеральным законом и нормами международного права (ч. 2 ст. 67) и др.

Конституционный строй в конституционно-правовом смысле представляют собой форму (способ) организации государства, которая обеспечивает подчинение его праву и характеризует его как конституционное государство⁵⁵. Согласно ст. 3 Конституции РФ только российский народ вправе выбирать форму организации своего государства.

Верховенство Конституции РФ означает приоритетность ее действия не только внутри страны, но и в международной сфере. Как подчеркнул КС РФ, из норм Конституции Российской Федерации, «закрепляющих суверенитет России, верховенство и высшую юридическую силу Конституции Российской Федерации приоритет основ российского конституционного строя и устанавливающих запрет на передачу Россией в соответствии с международными договорами своих суверенных полномочий, если это влечет за собой ограничения прав и свобод человека и гражданина и противоречит основам ее конституционного строя», следует, что «постановления Европейского Суда по правам человека, основанные на интерпретации Конвенции о защите прав человека и основных свобод, не отменяют для российской правовой системы приоритет Конституции Российской Федерации. В качестве международного договора Российской Федерации Конвенция о защите прав человека и основных свобод обладает в правоприменительном процессе большей юридической силой, чем федеральный закон, но не равной и не большей, чем юридическая сила Конституции Российской Федерации»⁵⁶.

Верховенство и независимость государственной власти означают, что никто внутри и вне государства не может вмешиваться в исключительное право органов государственной власти осуществлять деятельность в пределах своей компетенции⁵⁷. На основе принципа суверенитета государство самостоятельно осуществляет свою внутреннюю и внешнюю политику.

Содержание понятия «государственный суверенитет» онтологически связано с понятием «территория». В некоторых своих решениях КС РФ объединяет два этих понятиях, используя термин «суверенная территория»⁵⁸. Например, в одном из судебных актов КС РФ определяет всю территорию Российской Федерации следующим образом: «территория Российской Федерации включает в себя территории ее субъектов, внутренние воды и территориальное море, воздушное пространство над ними. Кроме того, Российская Федерация обладает суверенными правами и осуществляет юрисдикцию на континентальном шельфе и в исключительной экономической зоне Российской Федерации в порядке, определяемом федеральным законом и нормами международного права»⁵⁹.

Одной из целей конституционной реформы, проведенной в 2020 г., являлось укрепление государственного суверенитета Российской Федерации. В Конституцию РФ были внесены следующие новые нормы: Российская Федерация принимает меры по поддержанию и укреплению международного мира и безопасности, обеспечению мирного сосуществования государств и народов, недопущению вмешательства во внутренние дела государства (ст. 79¹); Российская Федерация обеспечивает защиту своего суверенитета и территориальной целостности. Действия (за исключением делимитации, демаркации, редемаркации государственной границы Российской Федерации с сопредельными государствами), направленные на отчуждение части территории Российской Федерации, а также призывы к таким действиям не допускаются (п. 2¹ ст. 67).

Важным конституционно-правовым механизмом обеспечения государственного суверенитета является защита верховенства Конституции РФ в рамках участия Российской Федерации в международных договорах. В данном случае угроза верховенству Конституции РФ заключается в чрезмерно широком толковании соответствующих норм договоров международными органами. С целью защиты государственного суверенитета в Конституцию РФ была введена новая норма о том, что решения межгосударственных органов, принятые на основании положений международных договоров Российской Федерации в их истолковании, противоречащем Конституции РФ, не подлежат исполнению в Российской Федерации (ст. 79). Обеспечивает реализацию данной нормы КС РФ. В соответствии с п. «б» ст. 125 Конституции РФ в порядке, установленном федеральным конституционным законом, указанный орган разрешает вопрос о возможности исполнения решений межгосударственных органов, принятых на основании положений международных договоров Российской Федерации в их истолковании, противоречащем Конституции РФ, а также о возможности исполнения решения иностранного или международного (межгосударственного) суда, иностранного или международного третейского суда (арбитража), налагающего обязанности на Российскую Федерацию в случае, если это решение противоречит основам публичного правопорядка Российской Федерации.

Изменения, связанные с установлением в Конституции РФ запрета в отношении должностных лиц иметь гражданство иностранного государства либо вида на жительство или иного документа, подтверждающего право на постоянное проживание гражданина Российской Федерации на территории иностранного государства (ст. 71, 77, 78, 81, 95, 97, 103, 110, 119, 129), также косвенным образом повышают гарантии защиты государственного суверенитета. В частности, КС РФ в определении от 4 декабря 2007 г. № 797-О-О указал, что волеизъявление гражданина Российской Федерации, имеющего гражданство иностранного государства, находится в политико-правовой связи одновременно с Российской Федерацией и с соответствующим иностранным государством. В отношении депутата данное обстоятельство означает фактическую подчиненность деятельности такого лица суверенной воле не только народа Российской Федерации, но и народа иностранного государства, что не согласуется с конституционными принципами независимости депутатского мандата и государственного суверенитета и ставит под сомнение верховенство Конституции РФ.

Необходимо отметить, что в целом правовые позиции КС РФ являются важным источником развития доктрины государственного суверенитета. Так, КС РФ сделал вывод, что суверенитет представляет собой необходимый качественный признак Российской Федерации как государства, характеризующий ее конституционно-правовой статус. Из решений КС РФ, содержащих анализ статей Конституции РФ о суверенитете в их взаимосвязи, следует, что суверенитет Российской Федерации означает: «верховенство, независимость и самостоятельность государственной власти, полноту законодательной, исполнительной и судебной власти государства на его территории и независимость в международном общении»⁶⁰.

В отношении проблемы распределения суверенных прав между целым федеративным государством и его частями существовала длительная научная дискуссия, которая имела и практический законодательный аспект. Современный научный подход к вопросу определения суверенитета в сложносоставном государстве заключается в том, что суверенитет как атрибут государства — субъекта международного права и суверенитет, обсуждаемый в контексте проблематики федерализма или регионализма, суть одноименные, но различные по содержательному наполнению категории⁶¹.

В одном из дел, рассмотренных КС РФ⁶², была оспорена позиция Государственного Собрания — Курултая Республики Башкортостан, состоявшая в том, что республика в составе Российской Федерации по сравнению с другими субъектами РФ имеет особый статус и в качестве государства обладает суверенитетом и осуществляет суверенные права в сфере полномочий по вопросам, определенным ст. 73 Конституции РФ, что республика в составе Российской Федерации имеет все атрибуты государственности — территорию, население, гражданство, государственную власть, распространяющуюся на все население и всю территорию республики. По данному делу и еще в ряде определении⁶³ КС РФ сформулировал следующую правовую позицию: «Суверенитет Российской Федерации, в силу Конституции РФ, исключает существование двух уровней суверенных властей, находящихся в единой системе государственной власти, которые обладали бы верховенством и независимостью, т. е. не допускает суверенитета ни республик, ни иных субъектов РФ. Следовательно, только Российская Федерация в целом обладает государственным суверенитетом».

КС РФ подчеркивает ограниченность любого суверенитета правом. Так, в своем постановлении⁶⁴ КС РФ противопоставляет тезису о народе как суверене, который волен сам выбрать любого кандидата независимо от его качеств, как бы отпуская ему все прошлые грехи (vox populi vox Dei), представление о народовластии, предполагающем всеобщую — в том числе самого народа, объединенного в государство, — связанность правом и конституцией.

Таким образом, КС РФ в рамках законодательства наиболее полно сформулировал конституционно-правовое понятие «государственный суверенитет», признав таковым качественный признак Российской Федерации как государства, характеризующий ее конституционно-правовой статус и предполагающий верховенство, независимость и самостоятельность государственной власти, полноту законодательной, исполнительной и судебной власти государства на его территории и независимость в международном общении.

Конституционно-правовая доктрина государственного суверенитета продолжает развиваться. В научной литературе появляется значительное количество исследований, обосновывающих формирование новых видов суверенитета⁶⁵: экономического, информационного, таможенного, фискального и др. Представляется, что указанные случаи есть проявление единого государственного суверенитета в различных областях жизни российского общества и выделять новые категории как особый вид суверенитета можно лишь в определенных научных или политико-экономических целях. Во многом появление такой позиции связано с универсальностью суверенитета. Можно согласиться с мнением Н. М. Добрынина, обращающего внимание на то, что суверенитет в эмпирическом масштабе охватывает не только все аспекты устроения (конституирования) базовых общественно-политических взаимосвязей как внутри определенного государства, так и вовне, но и все без исключения стороны внутренней и внешней политики государства⁶⁶.

В правовом смысле речь идет не об отдельном виде суверенитета, а об обеспечении государственного суверенитета в конкретной сфере деятельности государства. В частности, в качестве удачного примера реализации предлагаемого подхода можно привести понятие «государственный суверенитет в информационном пространстве», предлагаемое А. А. Ефремовым. По мнению автора, этот термин обозначает юридическое свойство (признак) государства как особого субъекта информационно-правовых отношений, осуществляющего их правовое регулирование не только в пределах своей территории (внутригосударственного информационного пространства) и экстерриториальных режимов, но и при участии в международно-правовом регулировании (глобального и региональных информационных пространств)⁶⁷.

Актуальным вызовом теории государственного суверенитета является процесс глобализации, при котором укрепляется межгосударственное регулирование деятельности ТНК. Среди угроз, порожденных указанным процессом, Ю. А. Тихомиров называет: жесткое давление ТНК на национальные экономики; подавление национального права и даже сокрушение отдельных институтов и отраслей законодательства под давлением «мировых императивов»; ослабление суверенитета государств путем ограничения возможностей их свободного действия; жесткие требования уставов межгосударственных объединений к национальному законодательству и др.⁶⁸

Теоретики глобализации отмечают, что территориальность перестает быть организующим принципом социальной и культурной жизни⁶⁹. Существуют угрозы государственному суверенитету, связанные с созданием единого информационного пространства, полностью контролировать которое национальному государству сложно. Сетевое пространство обеспечивает личности возможность работать, платить налоги и проживать одновременно на территории разных государств, что размывает его связь с одним государством. Названные вызовы ставят вопрос о трансформации доктрины государственного суверенитета в современном мире.

В то же время в мировой практике наблюдается и иная тенденция, которая связана с возвращением государств к укреплению мер по обеспечению своей независимости и повышению уровня защиты суверенитета. Ярким примером проявления указанной тенденции стала позиция многих государств в период пандемии COVID-19, когда стали закрываться национальные границы и государства самостоятельно обеспечивали эпидемиологическую безопасность своих граждан. Как отметил В. Д. Зорькин, именно суверенитет, понимаемый как верховенство государственной власти и его конституции на определенной территории, позволил государству принимать экстраординарные меры даже в том случае, когда они не поддерживаются наднациональными структурами⁷⁰.

В Российской Федерации вопросы правового обеспечения государственного суверенитета являются приоритетной задачей для органов публичной власти. Конституционная реформа 2020 г. дала новый импульс развитию теории государственного суверенитета и заложила прочный фундамент правового механизма его укрепления и защиты.

§ 2. Концепция суверенитета государства и ее трансформация в современном мире: теоретико-правовой анализ

Суверенитет, под которым в общем принято понимать самостоятельность, верховенство, единство и независимость государственной власти внутри страны и за ее пределами⁷¹, является одним из основных и важнейших признаков государства (наряду с территорией, населением, наличием верховной политической власти, монополией на применение силы).

Как явление и понятие суверенитет имеет длительную историю. Понятие суверенитета в XVI в. обосновал Ж. Боден в сочинении «Шесть книг о государстве»⁷². По Ж. Бодену, суверенитет выступает в качестве абсолютной и постоянной власти государства над гражданами и подданными. Данная власть является высшей и независимой как внутри страны, так и в отношениях с другими государствами, выше которой — только Бог и законы природы.

В указанный период и долгое время в последующем суверенитет имел практически абсолютный характер. Однако в ХХ — начале XXI в. его содержание меняется в связи с международным признанием прав и свобод человека и гражданина, воплощением идей верховенства права и правового государства, развитием демократических процессов, межгосударственного общения в рамках международных организаций, тенденций глобализации, интеграции и интернационализации (под которой понимаются обращение к иностранному опыту при национальном конституционном строительстве, обобщение основополагающих конституционно-правовых институтов в нормах международного права⁷³), технологическими новациями и цифровизацией.

Суверенитет признается основным принципом конституционного права. Практически во всех конституциях современных государств закрепляется принцип суверенитета народа и государства. Так, суверенитет Российской Федерации как демократического федеративного правового государства, распространяющийся на всю ее территорию, закреплен Конституцией РФ в качестве одной из основ конституционного строя (ч. 1 ст. 4) и характеризует конституционно-правовой статус страны⁷⁴. Как разъяснил КС РФ⁷⁵, по смыслу ст. 3, 4, 5, 67 и 79 Конституции РФ суверенитет предполагает верховенство, независимость и самостоятельность государственной власти, полноту законодательной, исполнительной и судебной власти государства на его территории и независимость в международном общении. Суверенитет исключает на территории одного государства власть другого государства⁷⁶. Российская Федерация в силу ст. 67 Конституции РФ обеспечивает защиту своего суверенитета и территориальной целостности. Конституционный принцип суверенитета государства конкретизирован в отраслевом законодательстве⁷⁷.

В демократических государствах источником власти выступает народ, который и является носителем суверенитета⁷⁸. От общества государство получает «мандат» на управление им. Таким образом, в суверенитете государства выражается народный суверенитет⁷⁹. Органы власти не могут подменять своим решением свободное волеизъявление народа, которое последний выражает в форме непосредственной (прямой) и представительной демократии.

На государственном суверенитете основывается пространственно-правовое устройство государства (состояние упорядоченности правового воздействия на общественные отношения в пределах территории, недр, воздушного пространства, установленных государственной границей, а также на прилегающих акваториях, искусственных водных (морских), воздушных и космических объектах)⁸⁰. Согласно ст. 1 Закона РФ о Государственной границе государственная граница России — это пространственный предел действия ее государственного суверенитета.

На территории Российской Федерации⁸¹ имеют верховенство Конституция РФ и федеральные законы (ч. 2 ст. 4 Конституции РФ), а составной частью ее правовой системы являются общепризнанные нормы и принципы международного права, международные договоры Российской Федерации (ч. 4 ст. 15 Конституции РФ). Эти положения составляют основу правового суверенитета страны.

В связи с территориальными пределами действия государственного суверенитета со второй половины ХХ в. актуализируется проблема разграничения границ между воздушным и космическим пространством. Если в отношении первого над своей территорией государства имеют полный и исключительный суверенитет⁸², то на космическое пространство суверенитет какого-либо государства не простирается⁸³. «Высотные пределы государственного суверенитета не установлены»⁸⁴, но примерным значением выступает высота в 100–110 км⁸⁵. Попытки пересмотреть устоявшийся правовой режим космического пространства предпринимаются в связи с реализацией проектов по добыче космических ресурсов (США, Япония, Люксембург, Германия), освоением Марса (Mars Odyssey, Trace Gas Orbiter, Mars Orbiter Mission, MAVEN-1, MRO, Mars Express, частные проекты Mars One, Inspiration Mars, план по заселению Марса Илона Маска) и пр.

Актуальным и дискуссионным является вопрос о распространении суверенитета сопредельных государств на арктические территории. По мере развития технологий освоения Антарктики прогнозируются претензии на территориальный суверенитет в ней⁸⁶.

В международном праве суверенитет государства является одним из общепризнанных принципов. Такое значение он приобрел с подписанием Вестфальского мира в 1648 г., завершившего Тридцатилетнюю войну в Европе (1618–1648 гг.)⁸⁷ и создавшего Вестфальскую систему международных отношений, в основе которой лежит взаимное признание национального государственного суверенитета и равноправия государств⁸⁸.

В современном международном праве принцип суверенитета государств документально не закреплен. В Устав ООН (ст. 2) включен принцип суверенного равенства государств (равные права и обязанности в рамках международного права) и оговорено, что Устав не дает ООН права на вмешательство в дела, по существу входящие во внутреннюю компетенцию любого государства (однако этот принцип не затрагивает применения принудительных мер на основании гл. VII «Действия в отношении угрозы миру, нарушений мира и актов агрессии»).

Суверенитет неизбежно ограничивается в условиях участия государства в тех или иных международных организациях, когда они принимают на себя определенные международные обязательства, оказывающие влияние на внутреннюю жизнь страны, национальное законодательство и правовую систему в целом (целевая ориентация государств в правотворчестве на основе императивного либо рекомендательного регулирования, институциональные изменения). Так, к примеру, вступление России в Совет Европы в 1996 г. и ратификация Конвенции о защите прав человека и основных свобод⁸⁹ потребовали принятия правовых и организационно-распорядительных мер по ее имплементации, в том числе проведения политических преобразований в части внутреннего управления и внешней политики, правовых реформ в области защиты прав и свобод человека, заимствования опыта построения органов государственной власти (включая парламентский контроль за правительством) и опыта развития местного самоуправления, реформирования процессуальных отраслей законодательства, органов прокуратуры и судебной власти, введения моратория на применение смертной казни, модернизации пенитенциарных учреждений, принятия закона об альтернативной военной службе⁹⁰.

Российская Федерация согласно ст. 79 Конституции РФ может участвовать в межгосударственных объединениях и передавать им часть своих полномочий в соответствии с международными договорами Российской Федерации, если это не влечет за собой ограничения прав и свобод человека и гражданина и не противоречит основам конституционного строя Российской Федерации. При этом стоит оговориться, что передача части полномочий межгосударственным объединениям не тождественна передаче части суверенитета: «именно благодаря ему Российская Федерация может в любое время вернуть себе такие полномочия»⁹¹ (первичность суверенных прав). Иными словами, здесь проявляется самостоятельность и независимость государственной власти в международных отношениях. Однако, передавая часть своих полномочий межгосударственным объединениям, государства приобретают «легальные способы решения общих вопросов мирового развития»⁹² (таких как противодействие коррупции, терроризму, отмыванию доходов, полученных преступным путем, экологическим, экономическим, эпидемиологическим и т. п. вызовам и кризисам и пр.).

В рамках конституционных преобразований 2020 г. в Конституцию РФ была внесена поправка, направленная на «укрепление суверенитета России путем уточнения ее взаимоотношений с международным правопорядком»⁹³. Статья 79 была дополнена важными положениями о неисполнимости в Российской Федерации решений межгосударственных органов, принятых на основании положений международных договоров Российской Федерации в их истолковании, противоречащем Конституции РФ. Таким образом, основываясь на доктрине конституционной идентичности, был утвержден приоритет норм Основного Закона нашей страны над нормами международного права (правовой суверенитет), что гарантирует реальное утверждение государственного суверенитета⁹⁴.

Своеобразным ограничением суверенитета государства выступает действие экстерриториальных режимов. Частным случаем является санкционирование государством применения на своей территории иностранного законодательства, что имеет место при регламентации частноправовых отношений с иностранным элементом⁹⁵, т. е. тех отношений, основным методом правового регулирования которых выступает диспозитивный метод. Решение проблемы конфликта гражданско-правовых законов страны суда и государства, к которому относится тот или иной иностранный элемент, содержится в вырабатываемых национальным правопорядком коллизионных нормах, указывающих, какой материально-правовой закон подлежит применению к соответствующему отношению⁹⁶. В целях эффективной защиты прав участников трансграничных отношений государства на основе многосторонних международных договоров и двусторонних международных договоров о правовой помощи и правовых отношениях по гражданским, семейным и уголовным делам, а также в соответствии с национальным законодательством ограничивают свой суверенитет и иным образом, в частности, допуская исполнение иностранных судебных решений в своей юрисдикции. Ограничением действия коллизионной нормы, отсылающей к иностранному закону, служат оговорка о публичном порядке⁹⁷, а также применение принципа взаимности⁹⁸ и сверхимперативных норм (норм непосредственного применения)⁹⁹. Границы исполнения иностранных судебных решений очерчиваются соблюдением правила о непротиворечии иностранных судебных решений публичному порядку государства, где испрашивается их исполнение, а также применением принципа взаимности¹⁰⁰.

Помимо этого интеграционные процессы обусловливают передачу некоторых суверенных полномочий на надгосударственный уровень, что хорошо видно на примере ЕС, где функционируют самостоятельные институциональные органы (Европейские парламент, совет, комиссия, счетная палата и центральный банк, Совет и Суд ЕС), создана уникальная система наднационального права (европейское право, право ЕС), включающая в себя нормы первичного (учредительные договоры) и вторичного (акты институтов ЕС: регламенты, директивы и пр.) права¹⁰¹. Некоторые авторы в этом отношении говорят о становлении сетевого сверхгосударства, целенаправленно подавляющего национальное государство¹⁰².

29 мая 2014 в г. Астане был пописан Договор о ЕАЭС, открывший новую страницу государственно-правового развития евразийской интеграции на постсоветском пространстве. ЕАЭС — это международная организация региональной экономической интеграции, развивающаяся по наднациональному типу¹⁰³ и обладающая международной правосубъектностью (п. 2 ст. 1 указанного Договора), т. е. самостоятельными и независимыми от государств-членов международными правами и обязанностями, что позволяет свободно вступать в международные правоотношения с другими субъектами международного права от своего собственного имени¹⁰⁴.

Одним из неотъемлемых элементов интеграционных процессов выступает межгосударственная координация в сфере права (сближение правовых систем), идеальным воплощением которой является формирование единого правового пространства¹⁰⁵. В отличие от интернационализации (европеизации, американизации) права, отличающейся стихийностью взаимовлияния и взаимопроникновения систем национального права, сближение правовых систем в рамках правовой интеграции считается организованным, упорядоченным процессом в рамках сотрудничества государств, направленным на содействие эффективному функционированию и взаимному сопряжению национальных правовых систем¹⁰⁶.

Способами сближения правовых систем признаются унификация и гармонизация, различия которых заключаются в степени идентичности созданных правовых предписаний. Так, если первая предполагает создание полностью единообразных норм, действующих без изменений в национальных правопорядках, то вторая «характеризуется отсутствием обязательности достижения полного единообразия в правовом регулировании», позволяя учитывать «различия в социальной, культурной и внешнеэкономической политике государств»¹⁰⁷. Посредством этих способов вырабатываются международные правовые стандарты, соответствие которым национального законодательства и национально-государственных институтов играет важную роль в расширении международного сотрудничества, интеграции государств и глобализации. Дальнейшее сближение правовых систем ведет, по мнению отдельных авторов, к созданию «сверхнационального» права¹⁰⁸. Международное право программирует «поведение» государств, оказывает влияние на их внутреннее законодательство и правоприменительную практику.

Неизбежны и риски реализации международных стандартов. Так, примат института прав и свобод человека и гражданина над государственным суверенитетом, провозглашаемый международными организациями и соответствующими документами, создает угрозу всеобщей гуманитарной интервенции и неоправданных вмешательств международного сообщества во внутренние дела государств.

В современных условиях глобализации понятие суверенитета меняется, наполняется новым содержанием¹⁰⁹, что обусловлено изменением роли государства в мировом сообществе. В связи с этим сформировались два противоречивых вектора — курс на «обеспечение суверенных прав государства в условиях расширения сфер международного сотрудничества» и, напротив, «признание понятий «суверенитет» и «государство — нация» устаревшими, переход к доминированию международных институтов и наднациональных структур»¹¹⁰.

Отдельные авторы пишут о «постсуверенном мировом порядке» и трансформации роли государства в современном мире¹¹¹, отрицают необходимость существования такой категории¹¹², обосновывают тенденцию преодоления национального государства и любых форм политической социализации¹¹³. По мнению других, понятие суверенитета под воздействием кризиса международных отношений, основанных на Вестфальских принципах, размывается, что обозначается как Westfailure (провал Вестфальских принципов)¹¹⁴. Абсолютный внешний суверенитет государства в современных условиях невозможен. Государство не может во всех ситуациях поступать, не считаясь с мнением мирового сообщества, не учитывая общепринятые стандарты и основополагающие права человека.

Конец эпохи модели суверенного государства связывается:

— с обострением национальных и этнических проблем, в силу чего «народ государства как субстанционально определяемая единая нация все реже выступает в качестве носителя государства»¹¹⁵;

— функциональными изменениями государственной территории как основы власти, когда, несмотря на неприкосновенность государственных границ, «их функция в экономической, валютно-финансовой, социальной и даже в политической сферах уменьшается, если не устраняется вовсе»¹¹⁶;

— включением государств в «надгосударственные глобальные и региональные организационные системы»¹¹⁷ (кооперативная надгосударственность).

Процессы глобализации обусловливают экономическую, политическую и информационную взаимозависимость государств¹¹⁸. В доктрине в связи с этим формируются концепции «открытого общества»¹¹⁹ и «сетевого общества»¹²⁰. Из-за заявляемой неспособности национальных государств обеспечить эффективное управление в условиях глобализации высказываются предложения о введении ограничений суверенитета, института международного контроля, основанного на сетевом принципе¹²¹. Формируется новая постпозитивистская концепция суверенитета, основанная на отказе от института государственности, на передаче управления наднациональным структурам: транснациональным, межправительственным и неправительственным институтам¹²², зарождении глобального административного пространства и глобального управления¹²³. В противовес закрытой политике, основанной на принципе национально-государственного суверенитета, ставится открытая политика, в основе которой — супра- и субнациональная взаимозависимость¹²⁴. Однако при формулировании выводов об изменении роли государства не стоит забывать о теории цикличности его развития, обоснованной еще древнегреческим историком и государственным деятелем Полибием во II в. до н.э.¹²⁵ Происходящие в мире события (брексит, проблемы миграции, экономические санкции) демонстрируют неготовность национального суверенитета сдавать свои позиции под натиском глобализации и интеграции.

С указанными тенденциями изменения роли государства напрямую связана концепция мягкого права (lex mercatoria, субправо, вненациональные нормы, негосударственное регулирование и т. п.) или, как пишут представители науки международного частного права, «разгосударствления» права. Эта концепция выражается в усилении значения и распространении применения как участниками частноправовых отношений, так и арбитражными институтами (и даже в последние годы государственными судами) норм негосударственных регуляторов, разработанных и утвержденных в среде международного бизнес-сообщества, международными неправительственными организациями, в расширении принципа автономии воли сторон трансграничных частноправовых отношений¹²⁶, которые зачастую подчиняют свои отношения действию мягкого права¹²⁷, а также в развитии альтернативных негосударственной и надгосударственной систем разрешения трансграничных споров¹²⁸. Таким образом, процессы глобализации ставят под сомнение монопольную роль государства в создании права и осуществлении правосудия¹²⁹. На передний план выходят концепты транснационального права, частного правотворчества, в первую очередь в таких отраслях, как международное частное право, международное банковское право, право международной торговли, международный коммерческий арбитраж и пр.¹³⁰

Процессы глобализации размывают национальную и историческую идентичность государств — основу суверенитета¹³¹. Одновременно обостряются национальные интересы, которые показывают стремление государств и народов сохранить свой суверенитет. Противоборство всеобщих, региональных и национальных интересов находит отражение в разных ответах и решениях проблем суверенитета. Это явление признается то устаревшим, то ограниченным, то производным от иных явлений. Вместе с тем обоснованные и справедливые решения надо искать в русле права¹³². На сохранение общероссийской культурной идентичности нацелены поправки, внесенные в Конституцию РФ в 2020 г.¹³³ На это ориентируют и программно-стратегические документы¹³⁴, в частности Стратегия государственной национальной политики Российской Федерации на период до 2025 г., утвержденная Указом Президента РФ от 19 декабря 2012 г. № 1666¹³⁵.

Цифровизация, ставшая одним из определяющих векторов развития государства и общества, требует выделения нового пространственно-правового аспекта — информационного (кибер-, виртуального) пространства¹³⁶. Виртуальное пространство не имеет территориальных границ. Построенное на технологии, предполагающей преодоление любых барьеров в распространении и хранении информации, оно не позволяет установить полный контроль над потоками информации и потому существенно усложняет способность государства поддерживать свою суверенную власть¹³⁷.

В доктрине правомерно поднимается вопрос об информационном (цифровом) суверенитете государства в условиях колоссальной зависимости современного общества от цифровых ресурсов¹³⁸ и о его соотношении с национальным суверенитетом. Дилемма, стоящая перед государством в связи с этим, — сохранить правовое регулирование внутри национального виртуального пространства, обеспечив таким образом неприкосновенность государственного суверенитета от угрозы внешнего управления, контроля рынка иностранными производителями, развития новых форм государственности, которые могут прийти на смену национальному государству в его нынешнем виде, или уступить его часть в целях объединения международных усилий для противодействия информационным и киберугрозам¹³⁹. Практика государств в обеспечении цифрового суверенитета идет по пути установления жестких ограничений (Китайская Народная Республика, Корейская Народно-Демократическая Республика) либо по пути либерализации регулирования интернета (Бразилия). В России одной из правовых форм выражения суверенитета в цифровой сфере является Доктрина информационной безопасности, утвержденная Указом Президента РФ от 5 декабря 2016 г. № 646¹⁴⁰. Прослеживается четкая тенденция «обособления национальных сегментов Интернета в рамках государственных границ»¹⁴¹.

Сказанное об ограничении суверенитета относится скорее к его внешним проявлениям, тогда как внутренний суверенитет, под которым понимается независимость государства от любой другой политической силы внутри него, построение национальной правовой системы на основе правовых ценностей, традиций и потребностей страны, обязательно должен сохраняться. При этом в контексте федеративного устройства Российской Федерации важно обозначить существование лишь одного суверенитета — государственного. Оговоримся, что в конституциях отдельных зарубежных государств (например, Мексики 1917 г. и Швейцарии 1999 г.) сказано о суверенитете субъектов федерации, но там речь идет не о государственном суверенитете. В США и Канаде «иногда считается, что государственный суверенитет разделен между федерацией и ее субъектами. Концепция разделенного суверенитета (СССР и союзных республик) существовала в СССР»¹⁴². На деле государственный суверенитет неделим. «Конституция РФ устанавливает единство и неделимость суверенитета Российской Федерации на всей ее территории»¹⁴³, тогда как наличие двух уровней суверенных властей, находящихся в единой системе государственной власти, полностью исключается, иными словами, не допускается суверенитет какого-либо субъекта РФ наряду с суверенитетом самой Российской Федерации¹⁴⁴.

В заключение отметим следующее. Концепция государственного суверенитета, обоснованная в XVI–XVII вв., в последние десятилетия приобретает новое звучание, трансформируется в условиях глобализации, интеграции, цифровизации и прочих объективных и субъективных факторов, в радикальных случаях — ставится под сомнение и отрицается. Вместе с тем неизбежным является определенное ограничение изначально абсолютного суверенитета, обусловленное расширением межгосударственного сотрудничества в рамках международных правительственных организаций. Наряду с этим протекающие параллельно процессы «разгосударствления» в области регулирования трансграничных частноправовых отношений, проникновение концепта мягкого права в сферу международного публичного и даже внутригосударственного права¹⁴⁵, развитие права открытых и сетевых обществ позволяют прогнозировать риски отчуждения, значительных ограничений и даже постепенной утраты суверенитета государствами в том виде, в котором он традиционно понимается в науках теории государства и права, конституционного и международного права. Новой тенденцией в доктрине выступает деление суверенитета на виды — экономический, правовой, политический, сетевой, цифровой и пр.

В связи с этим перед юридической наукой стоят задачи проведения комплексных, междисциплинарных исследований государства, научного обоснования активизации роли государства в гармонизации экономических, социальных и политических процессов, обеспечения сохранения государственного, правового, экономического, цифрового суверенитета и национальной идентичности Российской Федерации, поддержания оптимального баланса между суверенным правопорядком и необходимостью межгосударственного сотрудничества в политической, экономической, культурной сферах, согласования национальных норм и международных стандартов, создания правовых средств предупреждения и преодоления кризисных ситуаций, угрожающих потерей суверенитета и национальной самобытности, развития и конкретизации конституционных положений об укреплении суверенитета Российской Федерации, разработки доктринальных концепций сохранения суверенитета в условиях функционирования международных центров принятия решений.

§ 3. Интерпретация государствами прав и возможностей, проистекающих из категории государственного суверенитета

Суверенитет является одним из главных фундаментальных признаков государства, отличающим его от всех иных политических институтов и определяющим его ведущее место в политической системе общества. Он в наибольшей степени отражает сущность государства, представляя собой единство территории, населения и государственной власти.

Как конституционно-правовой и международно-правовой принцип государственный суверенитет активно и всесторонне разрабатывается правовой наукой. С точки зрения юриспруденции суверенитет является единым и равнозначным для всех государств, и в этом отношении юридическая наука абстрагируется от политической динамики, по умолчанию предполагая ее подчиненность нормам права, а также ограниченность этими нормами. В то же время очевидным является то, что суверенное равенство государств или же равенство государственных суверенитетов совершенно не означает фактического равенства этих государств, их способностей проводить политику, отвечающую их национальным интересам, а также возможности защищать эти интересы в случае возникновении угрозы.

Можно сказать, что юридическое качество суверенитета является единственным параметром, по которому все государства равны между собой, потому что значения всех остальных параметров, таких как площадь государственной территории, объем валового внутреннего продукта, численность населения или вооруженных сил, у разных государств могут различаться самым коренным образом. Некоторые из этих параметров, например, характеризующие территорию государства, являются геополитическими константами, другие же, связанные с уровнем экономического, технологического, культурного развития, а также военной мощью страны, представляют собой гораздо более подвижные величины, которые могут существенно меняться в результате целенаправленной и скоординированной государственной политики. В этом отношении тождество юридического качества суверенитетов является очень слабым ограничителем экспансии одних и неспособности других противостоять ей, создавая предпосылки к различным злоупотреблениям.

Еще в первой половине XX в. некоторые ученые, например румынский исследователь Веспасиан Пелла, отмечали, что суверенитет — это прежде всего большая ответственность, и важно не допускать злоупотреблений теми возможностями, которые он предоставляет¹⁴⁶. В современном международном праве нарушение императивных норм jus cogens может квалифицироваться как превратное понимание возможностей суверенитета.

Исходя из содержания различных международно-правовых документов, а также анализа деятельности международных судов, можно констатировать, что сегодня фактический статус норм jus cogens имеют:

— запрет на неправомерное применение силы¹⁴⁷;

— запрет на противодействие самоопределению наций и народов¹⁴⁸;

— запрет геноцида¹⁴⁹;

— запрет апартеида¹⁵⁰;

— запрет пыток¹⁵¹.

Суверенное равенство государств предполагает запрет на вмешательство в дела друг друга, использование силы или угрозы силой в межгосударственных отношениях, за исключением тех случаев, когда государство действует в порядке самообороны против другого государства, осуществляющего агрессию в отношении него.

Можно выделить несколько факторов, которые в последнее столетие существенно повлияли если не на саму категорию суверенитета, то по крайней мере на ее восприятие в политической, правовой и академической среде:

— интенсивные процессы глобализации, сопровождавшиеся беспрецедентным усилением международной взаимозависимости в политической, экономической, финансовой сферах;

— возникновение новых концепций, расширяющих основания правомерного применения вооруженной силы;

— изменения в военно-силовой сфере, связанные с появлением концепции «гибридной войны»¹⁵²;

— активное развитие тематики прав человека во второй половине XX в., вплоть до абсолютизации принципа уважения прав человека по отношению к другим принципам международного права;

— резкое увеличение числа международных межправительственных организаций, которым государства делегируют ряд полномочий;

— внешнеполитические амбиции отдельных государств, которые привели к появлению политических концепций, обозначающих их «сферы влияния», что ставит принцип суверенного равенства под угрозу;

— расхождения в содержании категории «вопросов, по существу входящих во внутреннюю компетенцию государства», закрепленной в п. 7 ст. 2 Устава ООН, относительно того, какие именно внутриполитические ситуации можно квалифицировать как фактор нарушения международного мира и безопасности и, соответственно, как основу для вмешательства¹⁵³;

— активное внедрение концепции «несостоявшихся государств», обосновывающей «неполноценность» и недостаточную «суверенность» отдельных государств. Попадание государства в списки «несостоявшихся» позволяет предположить, что в этих государствах возможно осуществление внешнего вмешательства.

В условиях глобализации каждое государство сталкивается с тенденцией неуклонного увеличения влияния внешних факторов на выработку и реализацию его политики. Это не всегда означает открытый диктат, когда какое-либо иностранное государство, международная организация или ТНК прямо предписывают стране то или иное поведение, угрожая в противном случае разорением или войной (хотя, безусловно, встречается и такое). Однако в большинстве случаев те или иные решения навязываются стране мягкими способами, и ее суверенная власть принимает их без видимого внешнего давления. В условиях ограниченности ресурсов небольшой и небогатой страны и практической безграничности ресурсов ведущих государств или глобальных ТНК руководство этой страны просто не может игнорировать глобальные тенденции и не корректировать свою политику с поправкой на них. Причем, эти тенденции далеко не всегда возникают сами по себе. Гораздо чаще их формируют операторы современной глобальной экономической системы, действующие в собственных интересах. Это крупнейшие государства мира, прежде всего США, а также ТНК, обладающие способностью проводить принимаемые ими глобальные решения через органы государственной власти тех стран, в которых у них имеется заинтересованность. При этом в большинстве случаев эти решения реализуются таким образом, что внешне это выглядит как суверенная воля соответствующего государства. Такое положение дел означает, что на данном этапе глобализации старые формы политической надстройки — суверенные государства — не препятствуют развитию глобального экономического базиса или препятствуют ему не до такой степени, которая бы потребовала их слома. Иными словами, транзакционные издержки, связанные с коррумпированием государственного суверенитета, для указанных операторов пока ниже тех гипотетических издержек, которые потребовались бы для перехода к открытому глобальному управлению.

Концептуальным оформлением такого ограниченного суверенитета с определенной долей условности можно считать так называемую «доктрину Буша». Этим термином часто описываются основные принципы внешней политики 43-го президента США Джорджа Буша-младшего, согласно которым Америка имеет право обезопасить себя от стран, предоставляющих убежище или помощь террористическим группам. Эти принципы использовались для оправдания вторжения в Афганистан в 2001 г. и в Ирак в 2003 г. Оставляя на суд истории вопрос о том, кто в действительности осуществил террористические акты в США 11 сентября 2001 г., можно констатировать, что именно в этот день Вашингтон начал глобальную информационную операцию по борьбе с международным терроризмом, которая стала важнейшей частью его новой геополитической стратегии — стратегии «управляемого хаоса», с помощью которой сегодня происходит новый геополитический передел мира¹⁵⁴.

Борьба с терроризмом оказалась удобным информационным прикрытием для проведения геополитических операций, которые в прошлом столетии означали объявление войны мирового значения¹⁵⁵. Таким образом, «война с международным терроризмом», совершенно бесконтрольно проводимая западными странами якобы на основании реализации права на самооборону, нарушает и подрывает действующее международное право, а вовсе не способствует его укреплению и поддержанию законности. Кроме того, ее вполне можно считать основанием для международной ответственности государств.

В 2014 г. резкая активизация террористической организации «Исламское государство Ирака и Леванта» (ИГИЛ)¹⁵⁶, образованной в результате слияния нескольких радикальных исламских групп с одним из подразделений «Аль-Каиды»¹⁵⁷, привела к тому, что вновь остро встал вопрос о правомерности нанесения ударов по тем государствам, на территории которых базируются террористические формирования, в частности по Ираку и Сирии. С учетом того, что ИГИЛ распространяет свое влияние на другие ближневосточные и южноазиатские государства, например на Йемен, Ливию, Египет, Турцию, Пакистан, Афганистан, Узбекистан и др. государства, можно констатировать, что территориальная неприкосновенность данных государств также в будущем может быть поставлена под сомнение¹⁵⁸.

Кроме того, к принципам, охватываемым понятием «доктрина Буша», относятся:

— политика «превентивной войны», заключающаяся в том, что США следует смещать режимы в других странах, которые представляют потенциальную или предполагаемую угрозу для безопасности США, даже если эта угроза не является непосредственной;

— политика распространения демократии по всему миру, особенно на Ближнем Востоке;

— американская стратегия борьбы с терроризмом;

В концентрированном виде принципы «доктрины Буша» были изложены в документе Совета национальной безопасности США под названием «Стратегия национальной безопасности Соединенных Штатов» от 20 сентября 2002 г. В частности, в нем говорится: «Соединенные Штаты всегда оставляли за собой право на превентивные действия по отражению существенной угрозы нашей национальной безопасности. Чем больше угроза, тем выше риск бездействия — и тем острее необходимость упреждающих действий для нашей защиты, даже если относительно времени и места атаки противника сохраняется неопределенность. Для опережения или предотвращения таких враждебных актов со стороны наших врагов Соединенные Штаты при необходимости будут действовать на упреждение. США будут применять силу не во всех случаях, когда будет необходимо предотвратить зарождающуюся угрозу. Поэтому и другие государства не должны использовать превентивные действия как предлог для агрессии»¹⁵⁹.

Другим примером внедрения концепции «ограниченного суверенитета» является инициатива ООН под названием «ответственность за защиту». История этой инициативы ведет свой отсчет с 2000 г., когда правительство Канады сформировало рабочую группу под названием Международная комиссия по вмешательству и государственному суверенитету, которая должна была дать ответ на вопрос о том, что должно сделать международное сообщество для того, чтобы защитить население от геноцида и этнических чисток. В 2001 году Комиссия выпустила итоговый доклад. В нем говорится о том, что государство обязано защищать свое население от массовых злодеяний и что международное сообщество имеет право на военное вмешательство, если государство не справляется с этой обязанностью. При этом Совет Безопасности ООН уже не является, по мнению авторов доклада, единственным институтом, имеющим законное право санкционировать военную интервенцию. В докладе говорится: «Мы неоднократно и четко выражали свою позицию, что Совет Безопасности должен быть самой первой инстанцией по любому вопросу, касающемуся военной интервенции для спасения человеческих жизней. Но вопрос заключается в том, должен ли он быть последней такой инстанцией. Учитывая тот факт, что в прошлом Совет Безопасности неоднократно демонстрировал неспособность или нежелание выполнять возложенную на него роль, становится трудно отстаивать точку зрения, что все альтернативные средства выполнения обязанности защищать должны полностью исключаться из рассмотрения, если Совет Безопасности открыто отвергнет предложение интервенции, там где гуманитарная ситуация или права человека находятся под серьезной угрозой, или если Совет Безопасности не сможет рассмотреть это предложение в разумные сроки»¹⁶⁰. Далее предлагается, чтобы гуманитарную военную интервенцию могли санкционировать Генеральная Ассамблея ООН или региональные организации, к которым относится в том числе и НАТО.

В 2005 г. на Всемирном саммите ООН все государства-члены официально признали принцип «ответственности за защиту». Это нашло отражение в Итоговом документе саммита, который, хотя и не расширил официально круг инстанций, имеющих право давать санкцию на проведение военной операции, тем не менее оставляет определенный простор для такого толкования относительно Генеральной Ассамблеи: «Международное сообщество в лице ООН также обязано принимать необходимые дипломатические, гуманитарные и другие мирные средства в соответствии с Главами VI и VIII Устава для защиты населения от геноцида, военных преступлений, этнических чисток и преступлений против человечества. В этом отношении мы готовы к своевременным и решительным коллективным действиям, которые будут осуществляться через Совет Безопасности в соответствии с Уставом, включая Главу VII, на индивидуальной основе и при необходимости в сотрудничестве с соответствующими региональными организациями, если мирные средства окажутся недостаточными, и государственные власти открыто продемонстрируют свою неспособность или нежелание защитить свое население от геноцида, военных преступлений, этнических чисток или преступлений против человечества. Мы подчеркиваем необходимость для Генеральной Ассамблеи продолжать рассматривать вопросы необходимости защищать население от геноцида, военных преступлений, этнических чисток и преступлений против человечества, а также их последствий, держа в уме принципы Устава и международного права»¹⁶¹.

В целом оценки влияния концепции «ограниченного суверенитета» на межгосударственные отношения весьма неоднозначны¹⁶². Можно согласиться с мнением российского ученого Р. Х. Макуева в том, что развитие концепций, размывающих государственный суверенитет, — это «риск однажды потерять и суверенитет, и само государство или доиграться до трансформации его в некоего уродливого мутанта»¹⁶³. Суверенитет государства, несмотря на все дискуссии вокруг его содержательного наполнения и признаков, сам по себе является единой и неделимой категорией. Представляется принципиально важным исключить попытки манипуляций с данным термином, так как именно суверенитет является ключевой категорией международного права.

При этом в последнее время актуализировалось такое явление, как «государственный терроризм», который представляет собой косвенное нарушение одним государством суверенной неприкосновенности другого государства. «Государственным терроризмом» в последние десятилетия в доктрине назывались самые разные явления. Можно выделить как минимум четыре различных варианта толкования данного термина.

Во-первых, «государственным терроризмом» часто называется деятельность государства, направленная на организацию терактов и сотрудничество с террористическими организациями за рубежом. В данном случае более точным представляется термин «терроризм, поддерживаемый государством» или же «терроризм, спонсируемый государством» (state-sponsored terrorism).

Во-вторых, еще одной разновидностью «государственного терроризма» можно назвать деятельность государства, направленную на политическую и финансовую поддержку оппозиции в другом государстве. Широкий резонанс в данном контексте вызвала поддержка США повстанцев «контрас» в Никарагуа в 1982 г. Действовавшее правительство Никарагуа обратилось в Международный Суд ООН, который, в свою очередь, вынес решение о компенсации в размере 17 млрд долл.

Формат «арабских весен» и «цветных революций» также является иллюстрацией данной разновидности государственного терроризма. Ирак, Иран, Афганистан, Югославия, Сирия, Йемен, Египет, Украина — далеко не полный список стран, в которых спецслужбы США сыграли определенную роль при смене режимов, революциях, организации военных переворотов путем манипуляции средствами массовой информации, финансирования оппозиции, целевых поставок оружия и пр.

В-третьих, «государственным терроризмом» можно назвать деятельность спецслужб того или иного государства, незаконно проводимую на территории другого государства (подрыв стратегических объектов, организацию заказных убийств политических деятелей). К таким действиям можно отнести, например, неоднократные покушения на Ф. Кастро на Кубе и С. Альенде в Чили, свержение правительства Я. Арбенса в Гватемале, а также подрыв корабля Гринпис «Rainbow Warrior» агентами французской секретной службы DGSE 10 июля 1985 г.

В-четвертых, разновидностью «государственного терроризма» называют также политику государства, проводимую открыто, однако не вписывающуюся в существующую парадигму правомерного применения силы. Данная деятельность близка по своей сути к агрессии. Одним из самых показательных примеров реализации «государственного терроризма» как осознанной государственной политики проведения террористических актов, санкционируемых и финансируемых государством, является арабо-израильский конфликт. Такие израильские подразделения, как «Иргун», «Штерн» и «Моссад», в разное время совершили значительное число акций террористического характера, среди которых были и взрывы, и политические убийства.

В 1984 г. Генеральная Ассамблея ООН приняла резолюцию «О недопустимости политики государственного терроризма и любых действий государств, направленных на подрыв общественно-политического строя в других суверенных государствах», где впервые был использован термин «государственный терроризм».

Представляется возможным констатировать, что «государственный терроризм» крайне сложно использовать в качестве основания международной ответственности государств и значительной степени труднодоказуемой деятельности¹⁶⁴. Тем не менее фактически данная деятельность относится к серьезным нарушениям обязательств, вытекающих из императивных норм общего международного права. Сегодня единственным способом привлечь государства к ответственности за «государственный терроризм» — это выявить международно-противоправные деяния, с которыми государственный терроризм имеет наиболее тесную связь, — агрессию, угрозу силой, геноцид и т. д.

В международном праве существуют два правомерных исключения из общего принципа неприменения силы — это проведение миротворческих операций по решению Совета Безопасности ООН и реализация права на индивидуальную и коллективную самооборону. Тем не менее оба правомерных исключения связаны с непосредственным применением вооруженной силы.

До середины XX в. была весьма популярна доктрина «самопомощи», согласно которой государство в том случае, если его интересы нарушены, может принимать любые, ничем не ограниченные ответные меры для восстановления своих позиций. Доктрина «самопомощи» исходила из того, что, если государство само себе не поможет, никто ему не поможет. Представители советской школы международного права И. И. Лукашук, Д. Б. Левин и В. К. Собакин справедливо считали данную доктрину относящейся к «до-ооновской» эре международного права и утверждали, что доктрина «самопомощи» просто несовместима с современным международным правом¹⁶⁵.

Действительно, самопомощь связана с силовым принуждением, а легитимным правом на силовое принуждение сегодня обладает лишь ООН. Профессор Г. В. Шармазанашвили отмечал, что доктрина «самопомощи» логично вписывается в концепцию jus ad bellum¹⁶⁶, которая сегодня идет вразрез с Уставом ООН и сдала свои позиции в большинстве национальных международно-правовых доктрин.

Именно на доктрину «самопомощи» Великобритания ссылалась в знаменитом деле о проливе Корфу 1949 г.¹⁶⁷, однако Международный суд ООН не признал данное основание. В 1956 г. Великобритания вновь ссылалась на данную доктрину в период Суэцкого кризиса, и данный аргумент вновь был отклонен¹⁶⁸, что демонстрирует постепенное «отмирание» доктрины.

По сути, доктрина «самопомощи» отрицает наднациональный уровень, регламентирующий правила поведения государств на международной арене, и допускает самостоятельное урегулирование возникающих конфликтных ситуаций, что представляет собой значительный регресс в правовой регламентации международного взаимодействия. Некоторые исследователи отмечают, что прогрессивное развитие международного права несколько ограничило применение силы при реализации права на самооборону¹⁶⁹.

Тем не менее современные авторы полагают, что доктрина «самопомощи» сохранила свое значение в нынешних международных отношениях, «просто с закреплением в Уставе ООН мирных средств разрешения споров, понятие самопомощи наполнилось новым содержанием»¹⁷⁰. Например, по мнению С. Д. Гольцова, «самопомощь (вооруженная — в том числе) никогда не исчезала из практики абсолютного большинства государств»¹⁷¹. Также есть мнение, что понятие «самопомощь» соотносится с понятием «самооборона» как общее с частным, т. е. самооборона представляет собой особую разновидность «самопомощи»¹⁷².

Существует множество определений самообороны, однако все они сводятся к тому, что она представляет собой ответные действия государства, осуществляемые для защиты своего суверенитета. Пакт Бриана—Келлога 1928 г., запретивший войну в качестве средства внешней политики, содержал положение о том, что ничто в договоре «не ограничивает и не суживает каким бы то ни было образом что бы то ни было в праве на самозащиту»¹⁷³. Статья 51 Устава ООН еще раз подтвердила и закрепила право государств на индивидуальную и коллективную самооборону.

Согласно Проекту статей об ответственности государств за международно-противоправные деяния 2001 г. самооборона относится к обстоятельствам, исключающим противоправность действий государств. По большому счету неотъемлемый характер права на самооборону никогда всерьез не оспаривался, однако серьезные дискуссии вызывают такие вопросы, как основания и пределы самообороны.

Проблема оснований самообороны включена в число важнейших международно-правовых вопросов. В ситуации активных боевых действий, а также с учетом возможностей современного информационного противоборства бывает довольно затруднительно определить, кто на кого первым напал, кто является агрессором, а кто самообороняется. При этом «два акта могут быть идентичными в военном смысле, но с юридической точки зрения один из них будет актом агрессии, а другой — правомерным ответом»¹⁷⁴. Важно подчеркнуть, что с фактической точки зрения самооборона представляет собой военные действия, которые при другой юридической квалификации могли бы считаться агрессией.

В последнее время перечень возможных оснований для реализации самообороны неуклонно расширяется. Например, деятельность в киберпространстве сегодня также может повлечь за собой самооборону того государства, против которого совершаются кибератаки. Еще в 2011 г. Министерство обороны РФ отнесло информационное пространство к потенциальному театру военных действий¹⁷⁵. В настоящее время также актуален вопрос о праве государств применять силу для защиты своих граждан за рубежом как основании для осуществления права на самооборону. Например, известный отечественный специалист И. И. Лукашук допускал это в том случае, если нет других возможных путей¹⁷⁶.

Пределы силового воздействия при реализации самообороны также являются трудноустанавливаемым параметром. Безусловно, должна присутствовать определенная пропорциональность, однако в условии реальных боевых действий данный критерий обычно неосуществим.

Нарушение норм международного гуманитарного права (МГП) обычно рассматриваются в связи с международными преступлениями индивида, в частности в контексте преступлений против человечности и военных преступлений. В то же время нарушения МГП зачастую сопровождают также международные преступления, совершаемые государствами и международными организациями.

Практика международного взаимодействия свидетельствует о том, что МГП, «по всей видимости, является наименее соблюдаемой и, следовательно, наиболее теоретической (чтобы не сказать самой утопической) отраслью международного права»¹⁷⁷. Любая военная операция нацелена прежде всего на победу над противником. Призыв, содержащийся в основных документах международного гуманитарного права, к тому, чтобы точечно уничтожать лишь военные объекты противника, гуманно обходя гражданское население, является однозначно благим, однако на практике его реализация встречается крайне редко. В качестве исключения можно привести в пример специальную военную операцию по денацификации и демилитаризации Украины 2022 г., характеризующуюся буквальным пониманием норм и положений МГП, особенно связанных с организацией гуманитарных коридоров и защитой гражданского населения.

Вместе с тем Вооруженные силы Украины, будучи в значительной мере подготовленными инструкторами НАТО, зачастую действуют по паттернам этой организации, применяя оружие неизбирательного действия при нанесении ударов по населенным пунктам, пытаясь проводить диверсии на ядерных и химических объектах, а также используя присутствие или перемещение гражданского населения в военных целях.

После проведения Российской Федерацией специальной военной операции по денацификации и демилитаризации Украины правоохранительным органам предстоит дать развернутую, подкрепленную неопровержимыми доказательствами характеристику и оценку действиям официального Киева. Масштаб и цинизм этих преступлений, осуществляемых на фоне беспрецедентной по размаху информационной и экономической агрессии Запада в отношении Российской Федерации, очевиден. Данные обстоятельства позволяют в перспективе ставить вопрос об ответственности Украины как государства и ее руководства за нарушения норм МГП и многолетний геноцид русскоязычного населения на территории ЛНР и ДНР¹⁷⁸.

Еще одной разновидностью нарушения государствами норм jus cogens является геноцид. Основополагающий документ по данному вопросу — Конвенция о предупреждении преступления геноцида и наказании за него от 9 декабря 1948 г. Объектом геноцида согласно ст. 11 указанной Конвенции является национальная, этническая, расовая и религиозная группа как таковая. Его объективная сторона может выражаться в убийстве членов данной группы либо в причинении им серьезных телесных повреждений или умственного расстройства, а также в предумышленном создании таких жизненных условий, которые рассчитаны на полное или частичное физическое уничтожение данной группы. Эта Конвенция также относит к геноциду меры, рассчитанные на предотвращение деторождения в среде представителей определенной группы, например принудительную стерилизацию либо насильственную передачу детей из одной человеческой группы в другую. Его важной особенностью является и то, что он может совершаться как в военное, так и в мирное время.

Некоторые ученые отмечали, что Конвенция о предупреждении преступления геноцида и наказании за него во многом носит декларативный характер и не слишком эффективна, причем в качестве одной из причин малой результативности данного документа отмечались «недостатки имплементационного механизма самой конвенции»¹⁷⁹.

Геноцид представляет собой осознанную государственную политику, которую отдельные индивиды реализовать попросту не в состоянии, поскольку для этого необходимо мобилизовать различные внутренние службы, СМИ, а также в отдельных случаях подвести под него законодательную базу. Таким образом, индивиды, которые могут обвиняться в преступлении геноцида — это прежде всего высокопоставленные должностные лица, обладающие правом принятия решений, а государство действует как политическая организация, спонсирующая геноцид. Именно умысел является важным характеризующим признаком геноцида как осознанной политики государства в отношении отдельных категорий населения.

Явление геноцида и его публичное обсуждение практически всегда имеют ярко выраженную политическую окраску. Признание либо непризнание геноцида нередко становится предметом межгосударственных споров. Например, большое количество доктринальных и межгосударственных споров вызывает тематика признания или отрицания геноцида армян в Османской империи в 1915–1923 гг.

В доктрине используются одинаковые названия для обозначения международных преступлений, которые совершаются различными субъектами. Любое применение силы, включая агрессию, геноцид, апартеид и экоцид, может организовываться государством и исполняться индивидами, что предполагает международную ответственность как государств и международных организаций, так и индивидов. Именно поэтому необходимо различать категории «международные преступления государств» и «международные преступления индивидов», которые в совокупности образуют категорию «преступлений против международного мира и безопасности»¹⁸⁰.

В дополнение необходимо отметить, что агрессивная внешняя политика США, а также превратное понимание концепции и возможностей государственного суверенитета в американской доктрине международного права создают угрозу подрыва существующей системы договоров и начала нового передела мира, не считаясь с международно-правовыми или этическими нормами. Антироссийская направленность политики США и их союзников, расширение НАТО, а также беспрецедентные экономические санкции в отношении Российской Федерации, формируют предпосылки к углублению конфликтов в сфере международной и национальной безопасности. В различных районах мира организуются очаги напряженности, транснациональной организованной преступности и военные конфликты.

Время, в которое мы живем, характеризуется большим числом преступлений против мира и безопасности человечества, военных преступлений, преступлений геноцида, преступлений против международного права. Президент РФ В. В. Путин констатировал, что ситуация вокруг России обязательно изменится в лучшую сторону, но не за счет уступок, прогибов и сюсюканий со стороны российской власти, а благодаря демонстрации силы¹⁸¹.

С учетом изложенного представляется необходимым формирование экономических, политических, социальных, правовых предпосылок для возрождения России как сильного государства, обеспечивающего суверенитет, национальные интересы, национальную и международную безопасность в современном мире.

§ 4. Суверенитет государства как объект уголовно-правовой охраны

В феномене государственной власти заложено диалектическое противоречие: с одной стороны, она призвана защищать социальные ценности, существующие в обществе и государстве, с другой — нуждается в охране, в том числе и правовыми (уголовно-правовыми) средствами. В современной науке уголовного права защита власти, тем более обеспечение ее суверенитета, фактически не подвергалась самостоятельному исследованию; отдельные вопросы затрагивались при анализе конкретных составов преступлений (групп преступлений).

Власть как таковая представляет собой социальную ценность. В связи с этим не было и нет ни одного государства, в котором бы не обеспечивалась уголовно-правовыми средствами ее неприкосновенность и независимость. Однако объемы криминализации даже в одной стране при единой форме правления имеют существенные различия. Отсутствие единого подхода к определению государственной власти приводит к тому, что противодействие опасным явлениям осуществляется бессистемно, страдает дублированием запретительных норм или их «разбросанностью» по отдельным главам и разделам УК РФ. Как следствие, появляется разбалансированность в обеспечении государственных и личных интересов, порождающая напряженность в обществе.

Государственный суверенитет в качестве одного из важнейших свойств государства в юридической литературе традиционно трактуется как верховенство государственной власти на своей территории и ее независимость в международной сфере¹⁸². Верховенство государственной власти внутри страны означает: распространение ее властной силы на всех граждан и организации; обязательность решений органов государственной власти для других субъектов правоотношений; признание только установленных государством правил поведения общеобязательными с обеспечением системой юридических гарантий; применение мер государственного принуждения в случае совершения противоправных деяний.

Вместе с тем в российском уголовном праве в отличие от конституционного категория «суверенитет» не нашла широкого распространения, и охрана последнего обеспечивается посредством уголовно-правовых норм, закрепленных в первую очередь в разд. X «Преступления против государственной власти» УК РФ.

Именно власть исторически всегда охранялась уголовно-правовыми средствами, она выступала объектом особой уголовно-правовой защиты как важнейшая социальная ценность. Власть — необходимый атрибут любого общества. Будучи присущей любой социальной организации, любому обществу, она обладает свойствами всеобщности и инклюзивности, т. е. способностью проникать во все виды деятельности, связывать людей, общественные группы и противопоставлять их¹⁸³. Публичная власть распространяется по территориальному принципу, ей подчиняются все, кто находится на определенной «подвластной» территории.

Таким образом, уголовно-правовое понятие «государственная власть» раскрывается через термин «власть». Последнее в литературе понимается по-разному. С социологических позиций она рассматривается как проявление воли, как сущностная составляющая носителей волевых начал¹⁸⁴. Власть обусловлена осознанием гражданами их зависимости от государства и порождает в общественной жизни явления двоякого рода: а) побуждает граждан совершать то, что они считают необходимым для государства, с которым чувствуют взаимосвязь; б) граждане подчиняются велениям отдельных лиц, признаваемых органами государственной власти¹⁸⁵.

Власть также рассматривается в качестве принуждения как «соответственные специальные, т. е. ограниченные определенной областью поведения, обязанности одних — права других»¹⁸⁶. В. А. Лазарева понимает государственную власть как права и возможности государства устанавливать порядок в обществе, подчиняя своей воле поведение людей и их объединений¹⁸⁷.

Власть отдельными авторами сводится к органам государства: «Общество создает себе орган для защиты своих общих интересов от внутренних и внешних нападений. Этот орган есть государственная власть. Едва возникнув, он приобретает самостоятельность по отношению к обществу»¹⁸⁸.

Кроме того, власть приравнивается к полномочиям, выполняемым органами государства: «верховная власть государства в принципе так же едина, как и само государство. Она не представляет собою совокупности отдельных полномочий, между которыми существуют пробелы, но есть связное: единство»¹⁸⁹.

Власть рассматривается также в качестве функции, она «есть необходимая функция любого коллектива по руководству своими членами для налаживания совместной деятельности»¹⁹⁰. Любая власть, в том числе государственная, — это особая функция по руководству, управлению и координации волевых действий людей¹⁹¹.

Соответственно, государственная власть в доктрине трактуется как определенный объем полномочий, осуществляемых от имени государства его органами, а ее суть выражается в совершении действий, принятии законов, обязательных для исполнения, обеспечиваемых авторитетом и организационными мероприятиями, а иногда и принуждением со стороны государства¹⁹².

Так, А. Ф. Малый указывает, что имеющиеся в литературе дефиниции государственной власти носят политологический, а не институциональный характер. Однако воплощение теории разделения властей в конституционной практике современной России высвечивает проблему понимания государственной власти не только как политологической категории, но и как конституционно-правового института. Термины «власть», «государственная власть», «исполнительная власть», «судебная власть» стали конституционными, а значит, они формализованы и требуют четких дефиниций, раскрывающих их правовое содержание. Ученый полагает, что государственная власть как конституционно-правовая категория имеет два значения, она понимается, во-первых, как совокупность властных государственных полномочий; во-вторых, как совокупность (система) государственных органов. При этом в большинстве случаев в Конституции Российской Федерации отражено ее первое значение¹⁹³.

Обобщенно государственную власть можно рассматривать как: высшую власть, преобладающую над всякой другой общественной и личной властью в пределах государственной территории; самостоятельную власть, господствующую над всеми иными властями; публичную власть, действующую от имени всего общества, выполняющую в нем роль арбитра и обладающую верховенством. Ей подчиняются все граждане (подданные), организации и союзы на подведомственной территории. Она осуществляет управление народом в интересах общества в целом и регулирует общественные отношения в целях достижения и поддержания стабильности и порядка¹⁹⁴.

Ученые выделяют два фундаментальных свойства, качества государственной власти, отличающих ее от иных видов социальной власти: 1) верховенство, т. е. верховный или державный характер, определяемый понятием суверенитета; 2) публичный, т. е. общезначимый, общественный характер¹⁹⁵. В силу выделенных признаков идея суверенитета, его теория неразрывно связаны с идеями государства и государственной власти, историческими формами их существования и развития.

Представленное понимание власти коррелирует с приведенным ранее конституционно-правовым понятием суверенитета, которое означает качественный признак Российской Федерации как государства, характеризующий ее конституционно-правовой статус и предполагающий верховенство, независимость и самостоятельность государственной власти, полноту законодательной, исполнительной и судебной власти государства на его территории и независимость в международном общении¹⁹⁶.

Кроме того, согласно ч. 2¹ ст. 67 Конституции РФ государство обеспечивает защиту своего суверенитета, а полномочия по его охране возложены непосредственно на Президента РФ (ст. 80, 82 и 83). При этом в соответствии с ч. 3 ст. 55 Конституции РФ в целях защиты основ конституционного строя права и свободы человека и гражданина могут быть ограничены федеральным законом. В свою очередь, необходимость адекватных мер федерального воздействия в целях защиты суверенитета вытекает непосредственно из закрепленных Конституцией РФ основ конституционного строя Российской Федерации как демократического федеративного правового государства (ст. 3, 4)¹⁹⁷.

При этом за общественно опасные деяния, которые в силу своей распространенности причиняют существенный вред и не могут быть предотвращены с помощью иных правовых средств, государство вправе устанавливать уголовную ответственность¹⁹⁸, т. е. обеспечивать уголовно-правовую охрану.

Сущность уголовно-правовой охраны социально значимых отношений должен составлять «достигнутый на данном этапе развития общества уровень единства личных, общественных и государственных интересов», который, в свою очередь, должен выражать «ту меру социальной справедливости, которая нашла воплощение в охраняемых уголовным правом общественных отношениях»¹⁹⁹. Таким образом, уголовно-правовое понятие «охрана» представляет собой законодательную категорию, в которой сформулирована задача, стоящая перед УК РФ²⁰⁰.

Так, в ст. 2 УК РФ в качестве задач данного Кодекса определены: «охрана прав и свобод человека и гражданина, собственности, общественного порядка и общественной безопасности, окружающей среды, конституционного строя Российской Федерации от преступных посягательств, обеспечение мира и безопасности человечества, а также предупреждение преступлений», т. е. охрана важных, «выгодных государству общественных отношений»²⁰¹, благ, ценностей, социальных интересов и т. п.

При этом формальное законодательное определение данных задач оказывает положительное влияние на эффективность уголовного права в связи с тем, что они:

а) влияют на нормотворческую деятельность, обязывая законодательную власть принимать законы, направленные на их реализацию;

б) воздействуют на правоприменительную сферу, корректируя направления деятельности правоохранительных органов в части осуществления своих полномочий в области обеспечения уголовно-правовых задач;

в) непосредственно способствуют совершенствованию уголовного права и процесса его реализации²⁰².

К тому же регламентированная в ст. 2 УК РФ фундаментальная юридическая конструкция задач уголовного закона значима как средство социального регулирования (феноменологическое и гносеологическое значение), а также имеет методологический потенциал при разработке рекомендаций по правоприменению и совершенствованию закона (прогностическое и праксеологическое значение)²⁰³.

Вместе с тем в уголовном законе отсутствует понятие объекта охраны. Следует отметить, что и само понятие возникает по непреложной необходимости с целью обозначения охраняемых социальных явлений, фактически перечисленных в ст. 2 УК РФ. Данные явления воплощают социальные ценности, приравненные к значимым социальным институтам, и должны рассматриваться как реально существующие феномены, одновременно противостоящие уголовному праву и имеющие правовую оценку, в которой отражены степень и характер общественной опасности посягательства на указанный объект²⁰⁴.

Таким образом, учитывая задачи уголовного закона, объект преступления и объект уголовно-правовой охраны — совпадающие понятия²⁰⁵, представляющие собой тот общественный интерес, общественные отношения, правовые блага, социальные ценности, на которые посягает преступление и защиту которых осуществляет уголовное право²⁰⁶.

Кроме того, определенный объект охраны обусловливает наличие установленных требований, в частности, чтобы в самостоятельной уголовно-правовой норме Общей части УК РФ был дан исчерпывающий перечень объектов уголовно-правовой охраны. При этом указанные объекты должны располагаться в строгой последовательности, которая продиктована иерархией ценностей, существующей в конкретном обществе²⁰⁷.

Анализ действующей уголовно-правовой нормы, закрепленной в ст. 2 УК РФ, показывает: в ней не в полном объеме учтено, что законодатель, имея широкие возможности для усмотрения в области ограничения прав и свобод человека и гражданина в рамках уголовного закона как реакции на наиболее опасные угрозы, в целом должен ориентироваться на положения ч. 3 ст. 55 Конституции РФ, согласно которой права и свободы человека и гражданина могут быть ограничены федеральным законом только в той мере, в какой это необходимо в целях защиты основ конституционности строя, нравственности, здоровья, прав и законных интересов других лиц, обеспечения обороны страны и безопасности государства²⁰⁸.

Таким образом, основы конституционного строя (включая суверенитет), закрепленные в ч. 3 ст. 55 Конституции РФ в качестве категории, в целях защиты которой законом могут быть ограничены права и свободы человека и гражданина, прямо не определены как объект уголовно-правовой охраны. Так, в ст. 2 УК РФ законодатель не вполне обоснованно в отличие от указанной конституционной нормы использовал категорию «конституционный строй», а не категорию «основы конституционного строя», которые не являются тождественными²⁰⁹.

Также обращает на себя внимание, что разд. X УК РФ указывает на государственную власть, а гл. 29 УК РФ помимо «основ конституционного строя» использует словосочетание «безопасность государства». В науке вопрос о соотношении государственной власти и государства решается неоднозначно. Например, одни ученые государственную власть и государство рассматривают как равнозначные. Другие полагают, что государственную власть и государство требуется соотносить как содержание и форму, в этом случае власть является содержанием, а государство — формой. Третьи государственную власть оценивают как понятие, производное от понятия «государство», как разновидность регулирования, своеобразный механизм²¹⁰.

Соотношение понятий «государственная власть» и «государство» необходимо проводить, исходя из того, что понимается под государством в широком и узком смыслах. Если рассматривать государство в широком смысле, то государственная власть выступает в качестве его признака, поскольку оно как политико-территориальный союз людей управляется с помощью государственной власти и находится под ее защитой. Если говорить о государстве в узком смысле, то это некий механизм (аппарат) государственной власти²¹¹.

Государственную власть как объект охраны в уголовном праве следует понимать шире, чем понятие «государство». Законодатель в гл. 29 «Преступления против основ конституционного строя и безопасности государства» УК РФ целенаправленно «безопасность государства» указал в качестве одного из компонентов государственной власти и показал, что таковая не сводится только к нему.

Термин «безопасность» уже давно широко используется в законодательстве и юридической науке, причем не только в уголовном праве. Так, в конце XVIII в. немецкий ученый В. Гумбольдт отмечал, что «основное притязание государства сводится исключительно к обеспечению безопасности своих подданных (граждан)». О безопасности государства ведется речь также в Федеральном законе от 28 декабря 2010 г. № 390-ФЗ «О безопасности»²¹². Несмотря на то что в нем отсутствует легальная дефиниция безопасности, ее содержание можно уяснить из ст. 1, описывающей предмет регулирования этого Закона. В ней определены «основные принципы и содержание деятельности по обеспечению безопасности государства, общественной безопасности, экологической безопасности, безопасности личности, иных видов безопасности, предусмотренных законодательством Российской Федерации … полномочия и функции федеральных органов государственной власти, органов государственной власти субъектов Российской Федерации, органов местного самоуправления в области безопасности, а также статус Совета Безопасности Российской Федерации». Соответственно, под безопасностью закон понимает национальную безопасность, охватывающую такие ее виды, как безопасность государства, общественную безопасность, экологическую безопасность, безопасность личности и иные виды безопасности, предусмотренные законодательством.

Национальная безопасность является родовым понятием различных видов безопасности. Это находит подтверждение в Стратегии национальной безопасности РФ. В ст. 5 этого документа национальная безопасность Российской Федерации определяется как «состояние защищенности национальных интересов Российской Федерации от внешних и внутренних угроз, при котором обеспечиваются реализация конституционных прав и свобод граждан, достойные качество и уровень их жизни, гражданский мир и согласие в стране, охрана суверенитета Российской Федерации, ее независимости и государственной целостности, социально-экономическое развитие страны».

Такое определение обусловлено и тем, что в доктрине уголовного права под государственной или национальной безопасностью понимается состояние (свойство) государства, при котором созданы условия для существования установленного конституционного строя, суверенитета и территориальной целостности страны²¹³.

Следовательно, суверенитет как ключевой элемент и основа конституционного строя и безопасности государства выступает центром, обеспечивающим функционирование государственной власти. Соответственно, угрозы суверенитету как совокупность условий и факторов, создающих прямую или косвенную возможность причинения ущерба национальным интересам, характеризуются повышенной степенью общественной опасности и подлежат криминализации в целях защиты государственной власти.

Указанная позиция в том числе имеет историческое обоснование. Уже начиная с Соборного уложения 1649 г. нормы о преступлениях против власти появляются во всех нормативных правовых актах. При этом все государственные преступления так или иначе сосредоточивались вокруг личности государя²¹⁴. В качестве системы государственные преступления начинают формироваться в УК РСФСР 1922 г., УК РСФСР 1926 г. и окончательное оформление приобретают в УК РСФСР 1960 г., при этом данный процесс сопровождался острыми дискуссиями среди ученых.

В УК РСФСР 1922 г. предусматривались две группы государственных преступлений: контрреволюционные преступления и преступления против порядка управления. Согласно ст. 57 данного Кодекса «контрреволюционным признается всякое действие, направленное на свержение завоеванной пролетарской революцией власти рабоче-крестьянских Советов и существующего на основании Конституции РСФСР Рабоче-крестьянского правительства, а также действия в направлении помощи той части международной буржуазии, которая не признает равноправия приходящей на смену капитализма коммунистической системы собственности и стремится к ее свержению путем интервенции или блокады, шпионажа, финансирования прессы и тому подобными средствами».

Говоря о сложностях выбора подходов к формированию структуры главы о государственных преступлениях УК РСФСР, А. А. Пионтковский писал: «Теоретики буржуазно-уголовного права обычно делят государственные преступления по непосредственному объекту их посягательства на следующие группы: 1) посягательства на внутреннюю структуру государства — Hochverrat, бунт; 2) посягательства на внешнюю силу государства — Landesverrat, измена; 3) посягательства на чужое государство — враждебные действия но адресу чужого государства»²¹⁵.

Включение в систему государственных преступлений наряду с контрреволюционными преступлениями деяний, посягающих на порядок управления, в теории уголовного права оценивался неоднозначно. Так, некоторые криминалисты высказали мнение, что к ним следует относить только контрреволюционные преступления²¹⁶; представители другой позиции полагали целесообразным считать таковыми и преступления против порядка управления²¹⁷.

Поддерживая законодательную позицию, С. П. Ордынский пишет: «Предметом второго раздела главы первой УК являются преступления против порядка управления, против правильного функционирования органов управления подчиненного, т. е. такие преступления, которые, не посягая непосредственно на основы существующего государственною устройства и социального уклада, расстраивают или грозят расстроить подчиненный государственный аппарат. Этим признаком посягательства на органы подчиненного управления и отличаются деяния, описанные в данном разделе, от преступлений соседнего, первого раздела главы первой, т. е. от преступлений «контрреволюционных», направленных против существующего государственного строя в его основах»²¹⁸. Социальная направленность объединяемых этой главой преступлений многообразная, они нарушают различные области общественных отношений. Объединяет их же, по мысли законодателя, то, что они так или иначе посягают на нормальную деятельность органов управления. Преступление против порядка управления должно обладать определенным свойством — способностью вызывать ослабление силы и авторитета власти.

В УК РСФСР 1960 г. впервые в самостоятельную группу были интегрированы нормы о преступлениях против правосудия (гл. 8). Однако некоторые ученые считали, что нет никаких оснований для выделения деяний, посягающих на правосудие, в самостоятельный массив из-за отсутствия единого объекта. Например, В. Ф. Кириченко утверждал, что исключение деяний против правосудия из главы о должностных преступлениях ничем не оправдано, они «в интересах более четкого построения системы должны быть предусмотрены в других главах²¹⁹. М. Д. Лысов и Г. Л. Кригер полагали необходимым объединить преступления против правосудия с должностными преступлениями и преступлениями против порядка управления, считая, что все они посягают на один (однородный) объект²²⁰.

Как отмечает А. И. Чучаев, причины появления в УК РФ самостоятельной главы о преступлениях против правосудия в отличие от причин ее отсутствия в предыдущих кодексах в литературе не объясняются никак, самое большое — это воспринимается как дальнейшее развитие системы рассматриваемых деяний²²¹.

Следовательно, система преступлений, посягающих на государственную власть и ее суверенитет, имеет исторические, социальные и культурные основания. В настоящее время основанием криминализации рассматриваемой группы деяний и интеграции уголовно-правовых норм в едином разделе УК РФ выступает нормативная правовая предопределенность защиты власти как на уровне Конституции РФ, так на уровне федеральных законов. Таким образом, законодатель реализовал конституционное требование обеспечения неприкосновенности власти, создав соответствующие нормы уголовного права.

Родовым объектом преступлений, предусмотренных в разд. Х УК РФ, принято считать группу общественных отношений, направленных на охрану основ конституционного строя, а также обеспечивающих безопасность государства, нормальное функционирование государственных органов, интересы государственной службы и службы в органах местного самоуправления.

Преступления против основ конституционного строя и безопасности государства (гл. 29 УК РФ) — это предусмотренные уголовным законом общественно опасные деяния, посягающие на незыблемость установленного Конституцией РФ государственного строя и безопасность государства от внутренних и внешних угроз. Однако в гл. 29 УК РФ отражены посягательства не на все основы конституционного строя, а только на те из них, которые относятся к государству и не охраняются другими нормами уголовного законодательства.

В частности, непосредственно на основы конституционного строя посягают различные группы преступлений: против того, что никто не может присваивать власть в Российской Федерации (ч. 4 ст. 3 Конституции РФ), совершаются преступления, предусмотренные УК РФ ст. 277 «Посягательство на жизнь государственного или общественного деятеля», ст. 278 «Насильственный захват власти или насильственное удержание власти», ст. 279 «Вооруженный мятеж»; против того, что Российская Федерация обеспечивает целостность и неприкосновенность своей территории (ч. 3 ст. 4 Конституции РФ), — преступления, предусмотренные УК РФ ст. 280¹ «Публичные призывы к осуществлению действий, направленных на нарушение территориальной целостности Российской Федерации», ст. 280² «Нарушение территориальной целостности Российской Федерации», ст. 280³ «Публичные действия, направленные на дискредитацию использования Вооруженных Сил Российской Федерации в целях защиты интересов Российской Федерации и ее граждан, поддержания международного мира и безопасности или исполнения государственными органами Российской Федерации своих полномочий в указанных целях»; против запрета создания и деятельности общественных объединений, цели или действия которых направлены на насильственное изменение основ конституционного строя и нарушение целостности Российской Федерации, подрыв безопасности государства, создание вооруженных формирований, разжигание социальной, расовой, национальной и религиозной розни (ч. 5 ст. 13 Конституции РФ), — преступления, предусмотренные УК РФ ст. 280 «Публичные призывы к осуществлению экстремистской деятельности», ст. 280⁴ «Публичные призывы к осуществлению деятельности, направленной против безопасности государства», ст. 282 «Возбуждение ненависти либо вражды, а равно унижение человеческого достоинства», ст. 282¹ «Организация экстремистского сообщества», ст. 282² «Организация деятельности экстремистской организации», ст. 282³ «Финансирование экстремистской деятельности», ст. 282⁴ «Неоднократные пропаганда либо публичное демонстрирование нацистской атрибутики или символики, либо атрибутики или символики экстремистских организаций, либо иных атрибутики или символики, пропаганда либо публичное демонстрирование которых запрещены федеральными законами», ст. 284¹ «Осуществление деятельности иностранной или международной неправительственной организации, в отношении которой принято решение о признании нежелательной на территории Российской Федерации ее деятельности», ст. 284² «Призывы к введению мер ограничительного характера в отношении Российской Федерации, граждан Российской Федерации или российских юридических лиц».

В свою очередь, на безопасность государства в рамках гл. 29 УК РФ посягают преступления, предусмотренные УК РФ ст. 275 «Государственная измена», ст. 275¹ «Сотрудничество на конфиденциальной основе с иностранным государством, международной либо иностранной организацией», ст. 276 «Шпионаж», ст. 281 «Диверсия», ст. 283 «Разглашение государственной тайны», ст. 283¹ «Незаконное получение сведений, составляющих государственную тайну», ст. 283² «Нарушение требований по защите государственной тайны», ст. 284 «Утрата документов, содержащих государственную тайну».

Глава 30 УК РФ закрепляет группу преступлений против государственной власти, интересов государственной службы и службы в органах местного самоуправления. Преступления, совершаемые должностными лицами с использованием служебного положения, традиционно представлены в отечественном уголовном законодательстве. В условиях изменившейся социальной практики должностные преступления рассматриваются в качестве особого вида преступных посягательств с точки зрения как объекта, так и субъекта преступлений.

Объектом данной группы преступлений является нормальная, регламентированная законом и отвечающая интересам развития общества деятельность аппарата публичной власти, который олицетворяют государственные органы законодательной, исполнительной и судебной власти, органы местного самоуправления, а также органы управления в Вооруженных Силах, других войсках и воинских формированиях. Непосредственным объектом преступления выступают отдельные сферы деятельности органов государственной власти, государственной службы или органов местного самоуправления, правильная работа их звеньев либо государственных или муниципальных предприятий, организаций, учреждений.

Выделение преступлений против правосудия в самостоятельную гл. 31 УК РФ также соответствует конституционным положениям о судебной власти в правовом государстве. Правосудию присущ ряд признаков, позволяющих отличать этот вид государственной деятельности от других. Оно может осуществляться, во-первых, способами, закрепленными в законе, а не произвольно, по усмотрению каких-либо должностных лиц или органов; во-вторых, только особым органом, специально предназначенным для этого, — судом (судьей).

Следовательно, преступления против правосудия объединяют две группы посягательств: 1) на правосудие непосредственно (деяния, нарушающие деятельность суда по отправлению правосудия); 2) на правосудие опосредованно (деяния, нарушающие нормальную вспомогательную работу органов, содействующих суду в отправлении правосудия).

Уголовный закон охраняет не все виды деятельности суда и указанных органов, а лишь их деятельность по реализации задач и целей правосудия. Поэтому в сферу уголовно-правовой охраны входят не все общественные отношения, возникающие в процессе функционирования суда, а также органов прокуратуры, органов предварительного расследования, органов и учреждений, исполняющих приговоры и решения, а только те, которые появляются при осуществлении этими органами специфических задач правосудия.

Таким образом, преступления, интегрированные в гл. 31 УК РФ, нарушают общественные отношения, обеспечивающие нормальную, строго регламентированную законодательством деятельность суда по отправлению правосудия, а также по осуществлению урегулированной правом деятельности правоохранительных органов (прокуратуры, органов дознания и следствия, органов и учреждений, исполняющих судебные решения), оказывающих суду содействие по реализации задач и целей правосудия. Иными словами, эти преступления в целом посягают на интересы правосудия.

Последняя глава разд. X УК РФ объединяет группу преступлений против порядка управления, под которым понимается сложившаяся система исполнительно-распорядительной деятельности органов и учреждений государственной власти и местного самоуправления в различных сферах реализации полномочий Российской Федерации, ее субъектов, а также местных самоуправляющихся территориальных сообществ. Порядок управления может быть нарушен путем: противоправного воздействия на субъектов управления; неисполнения обязанностей, возлагаемых на граждан в сфере государственного и муниципального управления; использования в противоправных целях документов, фиксирующих права и обязанности субъектов управления, и т. д.

Изложенное позволяет сделать вывод, что предусмотренная система преступлений в разд. X УК РФ направлена на охрану суверенитета государственной власти, т. е. на обеспечение независимого и бесперебойного функционирования государственной власти, которой общественно опасными деяниями может быть причинен значительный вред либо создана угроза причинения вреда. Одна из групп данных преступлений посягает на основы конституционного строя и безопасности государства, другая — на нормальную деятельность органов власти и управления, на интересы государственной службы либо службы в органах местного самоуправления, третья — на деятельность правосудия, четвертая — на порядок управления.

§ 5. Уголовно-процессуальные механизмы защиты суверенитета государства

Во всех отраслях права суверенитет государства определен как неотъемлемый признак, который проявляется в его (государства) самостоятельности и независимости от власти других государств при осуществлении своих функций на собственной территории и за ее пределами, а также в международном общении²²².

Уголовное судопроизводство, являясь одной из важнейших государственных функций, включает в себя соответствующие правовые (уголовно-процессуальные) положения, институты и механизмы, устанавливающие и обеспечивающие суверенитет (самостоятельность и независимость) государства в уголовно-процессуальных отношениях как на собственной территории, так и за ее пределами, в том числе в сфере международного сотрудничества по уголовным делам. В этом проявляется широкое (внешнее, институциональное) значение уголовного процесса (прежде всего как особого вида государственной деятельности) в контексте вопроса о суверенитете государства в целом.

К ключевым положениям, характеризующим российский уголовный процесс как самостоятельный и независимый, относятс, в первую очередь два находящихся в неразрывной системной взаимосвязи вопроса: об источниках уголовно-процессуального права; о действии уголовно-процессуального закона в пространстве и по кругу лиц.

Об источниках уголовно-процессуального права говорится прежде всего в ст. 1 УПК РФ, в соответствии с которой порядок уголовного судопроизводства на территории Российской Федерации устанавливается самим УПК РФ, основанным на Конституции РФ. Кроме того, общепризнанные принципы и нормы международного права и международные договоры Российской Федерации являются составной частью законодательства РФ, регулирующего уголовное судопроизводство. При этом если международным договором Российской Федерации установлены иные правила, чем предусмотренные Кодексом, то применяются правила международного договора.

Таким образом, УПК РФ не только отвечает на вопрос о том, что следует считать основными источниками уголовно-процессуального права, но и определяет иерархию в их системе. В то же время необходимо отметить, что это не единственные источники уголовного процесса. В статье ст. 1 УПК РФ говорится о порядке уголовного судопроизводства, т. е. об урегулированной уголовно-процессуальным правом деятельности органов дознания, следователей, прокуроров и судов по уголовным делам о преступлениях (по возбуждению уголовных дел, их расследованию, судебному разбирательству и при наличии к тому оснований — по пересмотру данных решений в вышестоящих судебных инстанциях и по исполнению данных судебных решений после их вступления в законную силу).

Однако в предмет регулирования норм уголовно-процессуального права входят не только сам порядок уголовного судопроизводства, но и отношения, возникающие (или имеющие возможность возникнуть) в связи с осуществлением последнего. Например, поводы и основание для возбуждения уголовных дел появляются зачастую в результате осуществления ОРД соответствующими подразделениями специальных государственных органов. Регламентируется данная деятельность специальным ФЗ «Об ОРД». Для того чтобы результаты ОРД можно было использовать в качестве полноценных доказательств по уголовному делу, последние должны быть: 1) получены в строгом соответствии с указанным Федеральным законом; 2) отвечать требованиям, предъявляемым к доказательствам УПК РФ (ст. 89). Таким образом, в качестве источников уголовно-процессуального права выступает также и Федеральный закон, причем — именно Федеральный закон, поскольку уголовно-процессуальное законодательство, согласно п. «о» ст. 71 Конституции РФ, находится в ведении исключительно Российской Федерации.

Собственно, федеральный закон в качестве источника уголовного процесса упоминается в ст. 7 УПК РФ, ч. 1 и 2 которой предусматривают приоритет (устанавливают иерархию) УПК РФ над другими федеральными законами: суд, прокурор, следователь, орган дознания и дознаватель не вправе применять федеральный закон, противоречащий УПК РФ; при установлении в ходе производства по уголовному делу несоответствия федерального закона УПК РФ подлежит применению именно УПК РФ как закон, который специально предназначен для регулирования соответствующих отношений, в силу чего его нормы имеют преимущество независимо от времени их принятия²²³.

Согласно положениям ст. 125 Конституции РФ в случае признания КС РФ федерального закона, международного договора Российской Федерации или какого-либо из их отдельных положений противоречащими Конституции РФ, последние утрачивают силу, не подлежат введению в действие и применению. Коррелирует с этим положением предписание, закрепленное в ч. 3 ст. 1 УПК РФ, в соответствии с которым не допускается применение правил международных договоров Российской Федерации в их истолковании, противоречащем Конституции РФ. При этом такое противоречие может быть установлено в порядке, определенном федеральным конституционным законом, т. е. КС РФ в соответствии с правилами, предусмотренными в ФКЗ от 21 июля 1994 г. № 1-ФКЗ «О Конституционном Суде Российской Федерации».

Таким образом, решения КС РФ также следует считать полноценным источником уголовно-процессуального права, который при этом превалирует над правилами международных договоров и федерального законодательства.

В процессуальной литературе часто среди источников уголовно-процессуального права указываются разъяснения Пленума ВС РФ, а иногда — также нормативные акты министерств и ведомств. Необходимо иметь в виду, что в силу ст. 126 Конституции РФ разъяснения Пленума ВС РФ являются обязательными для правоприменителя актами судебного толкования законов, но новых процессуальных норм они не создают, поэтому их нельзя отнести к собственно источникам уголовно-процессуального права.

Организационно-распорядительные документы, издаваемые в Генеральной прокуратуре РФ, Следственном комитете РФ, МВД РФ, адресованы, собственно, прокурорам и органам предварительного расследования, поэтому они также не являются источниками уголовного процесса, но в то же время имеют важное значение для правильного и единообразного понимания и применения уголовно-процессуального закона.

В свете изложенного исчерпывающий иерархический список источников уголовно-процессуального права выглядит следующим образом: Конституция РФ, постановления КС РФ, общепризнанные принципы и нормы международного права, международные договоры Российской Федерации, УПК РФ, федеральные законы.

Наличие собственного уголовно-процессуального права — базовое условие, без которого речь о суверенитете государства в рассматриваемых правоотношениях нельзя вести в принципе. Однако не менее важная составляющая этого суверенитета заключается в вопросах о том, в каком пространстве и в отношении каких лиц применяется (или могут применяться) установленный данным правом порядок. Как отмечалось, все эти компоненты находятся между собой в неразрывной системной взаимосвязи, которая обеспечивает единство институциональных и функциональных признаков рассматриваемого явления.

Действию уголовно-процессуального закона в пространстве в УПК РФ посвящена отдельная одноименная ст. 2. В литературе подчеркивается, что закрепленное в ней фундаментальное положение основано на суверенитете Российской Федерации²²⁴. Оно определяет, что производство по уголовным делам на территории Российской Федерации²²⁵ во всех случаях ведется в соответствии с УПК РФ независимо от места совершения преступления (ч. 1 ст. 2). Более того, правила УПК РФ должны включаться в работу в случае совершения преступления на воздушном, морском или речном судне, находящемся за пределами территории Российской Федерации под российским флагом, если указанное судно приписано к порту Российской Федерации (ч. 2 ст. 2 УПК РФ).

Необходимо оговориться, что применение иного порядка судопроизводства на территории Российской Федерации УПК РФ все же допускается, если это будет установлено международным договором Российской Федерации или обусловлено принципом взаимности (ч. 1 ст. 2, ч. 2 ст. 457). Такая возможность, очевидно, представляет собой определенную уступку государственного суверенитета, поэтому не может считаться не чем иным, как исключением из правил с крайне ограниченной сферой действия. Речь идет о выполнении просьбы иностранного государства о правовой помощи в рамках международного сотрудничества по уголовным делам²²⁶ в целях реализации принципа неотвратимости ответственности за преступление.

Ряд положений международных договоров Российской Федерации, регулирующих вопросы оказания правовой помощи по уголовным делам, действительно содержат нормы, допускающие применение законодательства иностранного государства при исполнении запроса. Так, в соответствии с п. 2 ст. 3 Европейской конвенции о взаимной правовой помощи по уголовным делам (20 апреля 1959 г.) «если запрашивающая Сторона желает, чтобы свидетели и эксперты дали показания под присягой, то она специально об этом просит, а запрашиваемая Сторона выполняет эту просьбу, если только законодательство ее страны не запрещает этого».

Минская конвенция 1993 г.²²⁷ (ст. 8) и Кишиневская конвенция 2002 г.²²⁸ (ст. 8) предусматривают, что по просьбе запрашивающего учреждения могут быть применены процессуальные нормы запрашивающей договаривающейся стороны, если только они не противоречат законодательству запрашиваемой договаривающейся стороны.

При ратификации Европейской конвенции о взаимной правовой помощи по уголовным делам и Дополнительного протокола к ней Российская Федерация сделала следующую оговорку: «Верховный Суд Российской Федерации и Генеральная прокуратура Российской Федерации по просьбе учреждения, от которого исходит поручение о правовой помощи, решают вопрос о возможности применения при исполнении поручения процессуального законодательства запрашивающего государства, если оно не противоречит законодательству Российской Федерации». При ратификации Второго дополнительного протокола (от 8 ноября 2001 г.) к той же Европейской конвенции²²⁹ Российская Федерация заявила, что допрос посредством видеоконференции, предусмотренный в п. 5 ст. 9, проводится судебными органами²³⁰ запрашивающей стороны в соответствии с ее законодательством, нормы которого не должны противоречить основополагающим принципам законодательства запрашиваемой стороны²³¹.

Естественно, согласно устоям международной дипломатии уступка государственного суверенитета в рамках правовой помощи по уголовным делам носит абсолютно зеркальный характер, что, соответственно, означает возможность применения российского уголовно-процессуального законодательства в аналогичных процессуально-правовых ситуациях на территориях сотрудничающих государств.

Вопрос о применении уголовно-процессуального закона в пространстве теснейшим образом переплетен в УПК РФ с вопросом о его действии по кругу лиц. По общему правилу наличие гражданства иностранного государства или отсутствие гражданства у лица не влияет на порядок производства по уголовным делам о преступлениях, совершенных им на территории Российской Федерации, — оно осуществляется в соответствии с УПК РФ (ч. 1 ст. 3).

Исключение из общего правила составляют лица, обладающие международным иммунитетом (в связи со службой в иностранном государстве или членством в международной организации). По международным обязательствам Российской Федерации, отраженным в ч. 2 ст. 3 УПК РФ, процессуальные действия в отношении таких лиц производятся с согласия, соответственно, иностранного государства или международной организации²³². Следует отметить, что международно-правовыми нормами об иммунитете запрещаются лишь те процессуальные действия, которые непосредственно затрагивают соответствующих лиц (например, вызов на допрос или освидетельствование). Другие же формы осуществления уголовной юрисдикции (в частности, возбуждение и расследование уголовного дела по предполагаемому преступлению) международным правом допускаются.

Особое правило основывается на материально-правовой предпосылке, установленной в ст. 12 УК РФ²³³, и предусматривает проведение отдельных процессуальных действий за пределами территории Российской Федерации при производстве по уголовному делу о преступлениях, совершенных вне пределов, но против интересов Российской Федерации, российского гражданина или постоянно проживающего в Российской Федерации лица без гражданства (ч. 3 ст. 2, ч. 1.1 ст. 3 УПК РФ). Справедливо утверждение, что реальное применение этих положений допустимо только при наличии соответствующего международного соглашения, потому что речь идет об уступках в суверенитете иностранного государства²³⁴. Примечательно, что данные правила закреплены в законодательстве Российской Федерации как отражение правовой практики, сработавшей на опережение²³⁵.

Так, в 2008 г. Следственным комитетом при прокуратуре Российской Федерации по факту убийства на территории Республики Южная Осетия военнослужащих Российской Федерации возбуждено уголовное дело, в рамках производства по которому сотрудники Следственного комитета, руководствуясь ч. 3 ст. 12 УК РФ, ч. 2 ст. 2 УПК РФ и ст. 25 Договора между Российской Федерацией и Грузией о правовом статусе воинских формирований Российской Федерации, временно находящихся на территории Республики Грузия (от 9 октября 1993 г.) произвели на территории Республики Южная Осетия осмотр мест происшествия, допросили свидетелей и потерпевших²³⁶.

Нетрудно заметить, что каждый из рассмотренных уголовно-процессуальных компонентов неизбежно связан с международным сотрудничеством по уголовным делам²³⁷ — сферой, в которой феномен суверенитета государства проявляется наиболее рельефно.

В уголовно-процессуальном законодательстве Российской Федерации термин «международное сотрудничество в сфере уголовного судопроизводства» впервые появился в виде названия самостоятельной ч. 5 УПК РФ. При этом законодатель, хотя и не раскрывает сущности этого понятия, но определяет основные направления данного сотрудничества: взаимодействие в рамках запросов об оказании правовой помощи (ст. 453–457); осуществление уголовного преследования (ст. 458–459); выдача лица для уголовного преследования или исполнения приговора (ст. 460–468); передача лиц для отбывания наказания (ст. 469–472); рассмотрение и разрешение вопросов, связанных с признанием и принудительным исполнением приговора, постановления суда иностранного государства в части конфискации находящихся на территории Российской Федерации доходов, полученных преступным путем (ст. 473¹–473⁷).

Ратификация Российской Федерацией Конвенции государств — участников СНГ «О передаче лиц, страдающих психическими расстройствами, для проведения принудительного лечения» (28 марта 1997 г.)²³⁸ позволяет утверждать наличие самостоятельного вида международного сотрудничества в сфере уголовного судопроизводства — передача лиц для проведения принудительного лечения в государства их гражданства или постоянного места жительства²³⁹.

С учетом многочисленных научных позиций, основываясь на положениях международных договоров и УПК РФ, международное сотрудничество в сфере уголовного процесса можно определить как осуществляемую на основе действующих норм международного и национального права или в соответствии с принципом взаимности согласованную деятельность двух или более государств в лице своих компетентных органов и должностных лиц, реализуемую путем: получения и оказания правовой помощи; выдачи (экстрадиции) лиц; передачи уголовного преследования (судопроизводства); передачи осужденных для исполнения наказаний; разрешения вопросов, связанных с признанием и принудительным исполнением приговора, постановления суда иностранного государства в части конфискации находящихся на территории Российской Федерации доходов, полученных преступным путем, а также передачи лиц для проведения принудительного лечения в государства их гражданства или постоянного места жительства в целях достижения назначения уголовного судопроизводства²⁴⁰.

Тем не менее наиболее востребованными и стабильными направлениями международного сотрудничества по уголовным делам неизменно остаются «традиционные»: выдача (экстрадиция)²⁴¹, правовая помощь и передача уголовного судопроизводства. Именно в этих трех «китах» различные аспекты государственного суверенитета на международной уголовно-процессуальной арене обретают наиболее четкие грани.

В разрезе вопроса о суверенитете принципиальным моментом в характеристике различных направлений международного сотрудничества выступает степень (глубина) перехода уголовно-процессуальной юрисдикции (полномочий по ведению судопроизводства) от одного государства к другому. Например, у выдачи по сравнению с другими направлениями международного сотрудничества по уголовным делам она минимальна. Так, при передаче уголовного судопроизводства юрисдикция передается полностью — дальнейшее производство по уголовному делу осуществляется уже по праву запрашиваемой стороны²⁴². При оказании правовой помощи само производство (уголовное дело) остается у запрашивающего государства стороны, однако осуществление процессуальных действий, направленных на получение доказательств, переходит в юрисдикцию запрашиваемой стороны. При экстрадиции все важнейшие полномочия в уголовной и уголовно-процессуальной сферах постоянно принадлежат запрашивающей стороне. В этом смысле выдача представляет собой международное обязательство одного государства взять под стражу и передать запрошенное лицо в иностранную юрисдикцию²⁴³.

В качестве направления международного сотрудничества в борьбе с преступностью понятие выдачи определяется как система осуществляемых запрашиваемым государством в соответствии с международными договорами, национальным законодательством или на основе принципа взаимности действий по розыску, задержанию, заключению под стражу и доставлению (перемещению) лица в юрисдикцию иностранного государства для осуществления уголовного преследования или приведения в исполнение вступившего в силу приговора²⁴⁴.

В контексте правового регулирования важно, что выдача — это не только комплексный (регулируемый нормами международного и национального права), но и межотраслевой (регулируемый нормами конституционного, уголовного, уголовно-процессуального законодательства) правовой институт²⁴⁵.

В юрисдикционном аспекте одним из ключевых моментов экстрадиционных отношений является решение запрашиваемого государства (выдать либо отказать в выдаче), принятие которого в соответствии с международными договорами и национальным российским законодательством находится в исключительной компетенции Генерального прокурора РФ или его заместителя. Данному решению предшествует тщательная экстрадиционная проверка, сущность и порядок проведения которой позволяют определить ее как комплекс осуществляемых прокуратурой (с привлечением соответствующих государственных органов) процессуальных и организационных мероприятий, направленных на установление необходимых правовых оснований и условий для правильного разрешения запроса о выдаче и на обеспечение неукоснительного исполнения соответствующих международных обязательств Российской Федерации. Соответственно, нормативной правовой базой производства экстрадиционной проверки выступают положения международного права и федеральное законодательство в сфере выдачи.

Сегодня основными международными договорами, в соответствии с которыми Российская Федерация осуществляет сношения по вопросам выдачи, являются: Европейская конвенция о выдаче (13 декабря 1957 г.) и дополнительные протоколы к ней (15 октября 1975 г., 17 марта 1978 г., 20 сентября 2012 г.)²⁴⁶; Минская конвенция 1993 г. и протокол к ней (28 марта 1997 г.); Кишиневская конвенция 2002 г.²⁴⁷; двусторонние соглашения Российской Федерации о выдаче или о международном правовом сотрудничестве, включающем в себя вопросы выдачи²⁴⁸.

Весьма широкая международно-правовая база обеспечивает эффективное сотрудничество Российской Федерации по вопросам экстрадиции в целом. Важно, что даже при отсутствии соответствующих договорных обязательств с конкретным государством сохранена возможность успешно осуществлять выдачу — на основе принципа взаимности, который представляет собой основанную на нормах международного права и национального законодательства просьбу запрашивающего государства о выдаче лица, подкрепленную письменным обязательством компетентного органа выдать в аналогичной или сходной ситуации запрашивающему государству лицо с соблюдением порядка и условий, предусмотренных внутренним законодательством запрашиваемой стороны²⁴⁹.

Тем не менее предпочтительный вариант сотрудничества — тот, который основан на положениях действующего международного договора. Показательным негативным примером взаимодействия в условиях отсутствия международно-правовой договоренности служит ситуация с рассмотрением поступившего в Генеральную прокуратуру РФ запроса Министерства юстиции Соединенных Штатов Америки о выдаче Д. С. Байера²⁵⁰.

В связи с нахождением в розыске Д. С. Байер задержан на территории Российской Федерации 11 марта 2020 г. Его задержание произведено при наличии оснований и с соблюдением порядка задержания, предусмотренных ст. 91, 92 УПК РФ. Никулинским районным судом г. Москвы 13 марта 2020 г. срок задержания Д. С. Байера продлен до 16 марта 2020 г. Принимая во внимание то, что он является гражданином другого государства, постоянного места жительства на территории Российской Федерации не имеет, а также поступившие от инициатора розыска дополнительные документы этим же судом 16 марта 2020 г. в отношении задержанного избрана мера пресечения в виде заключения под стражу сроком на 1 месяц (по 10 апреля 2020 г.). В связи с необходимостью получения от запрашивающей стороны дополнительных сведений и документов в целях рассмотрения запроса Никулинским районным судом г. Москвы срок содержания Д. С. Байера под стражей был продлен до 12 месяцев (до 11 марта 2021 г.).

В итоге по результатам рассмотрения запроса установлено, что выдача Д. С. Байера будет противоречить российскому законодательству, поскольку при отсутствии договора о выдаче между Российской Федерацией и США американская сторона не предоставила гарантий соблюдения принципа взаимности. В связи с этим в удовлетворении запроса Минюста США о выдаче Д. С. Байера 24 декабря 2020 г. было отказано, и последний был освобожден из-под стражи.

Процессуальный компонент института выдачи сконцентрирован в гл. 54 УПК РФ, положения которого для практической деятельности имеют первостепенное значение. В этой главе определены: правила направления и исполнения запроса о выдаче; пределы уголовной ответственности выдаваемого лица; основания для отказа в выдаче; должностные лица, полномочные принять решение о выдаче (либо об отказе в таковой); порядок обжалования решения о выдаче; меры обеспечения выдачи и другие процедуры.

Непосредственно правила и процедуры экстрадиционной проверки зиждутся прежде всего на предписаниях УПК РФ, определяющих условия и основания выдачи лица (ст. 462), отказа в таковой (ст. 464), отсрочки или выдачи на время (ст. 465), а также меры обеспечения возможной выдачи лица (ст. 466).

Условия выдачи из Российской Федерации (п. 1 и 2 ч. 3 ст. 462) отвечают условиям, определенным при направлении запроса о выдаче в Российской Федерации (ч. 2 ст. 460 УПК РФ). Во-первых, это правило «двойной криминальности» (деяние, в связи с которым запрашивается выдача, должно быть уголовно наказуемым в соответствии с законодательством обеих сторон). Во-вторых, требования к виду и минимальному размеру наказания за деяние, в связи с которым запрашивается выдача, по законодательству обоих государств: выдача для осуществления уголовного преследования — не менее года лишения свободы; для исполнения приговора — не менее шести месяцев лишения свободы. Неукоснительное соблюдение правила конкретности (ст. 461 УПК РФ)²⁵¹, даже если оно прямо прописано в международном договоре, обеспечивается условием в виде отдельной гарантии запрашивающей стороны (п. 3 ч. 3 ст. 462), которая должна предоставляться наряду с запросом о выдаче²⁵².

В ст. 464 УПК РФ предусмотрены две группы оснований для отказа в выдаче: безусловные (выдача не допускается — ч. 1) и факультативные (в выдаче может быть отказано — ч. 2). При этом перечень оснований для отказа в выдаче не является исчерпывающим. В международных договорах и конвенциях стороны по взаимному согласию могут указать и иные основания. К числу наиболее важных из неуказанных в данной статье УПК РФ причин отказа в выдаче относится угроза причинения ущерба суверенитету, безопасности государства²⁵³.

Безусловный запрет выдачи собственных граждан (п. 1 ч. 1 ст. 464 УПК РФ) соответствуют безапелляционному требованию ст. 61 Конституции РФ о недопустимости высылки или выдачи гражданина Российской Федерации независимо от наличия у него иного гражданства. Аналогичное требование предусмотрено в большинстве международных договоров о выдаче. По общему правилу гражданство определяется в момент принятия решения о выдаче²⁵⁴. Однако если в период с момента принятия решения о выдаче и до момента самой передачи иностранный гражданин или лицо без гражданства приобретает статус гражданина запрашиваемой стороны, то в его выдаче также может быть отказано²⁵⁵.

Правило об отказе в выдаче лиц, которым предоставлено убежище в Российской Федерации (п. 2 ч. 1 ст. 464 УПК РФ), развивает положения ст. 14 Всеобщей декларации прав человека (10 декабря 1948 г.), соответствует ст. 32, 33 Конвенции о статусе беженцев (28 июля 1951 г.), а также п. 1 ст. 10 и п. 4 ст. 12 Федерального закона от 19 февраля 1993 г. № 4528-1 «О беженцах». В целях недопущения экстрадиции с территории Российской Федерации лиц, подавших заявление о предоставлении статуса беженца до принятия решения по заявлению, а в случае обжалования — до принятия судом окончательных решений по соответствующим жалобам, Генеральная прокуратура РФ во взаимодействии с МВД России и ФСИН России осуществляет контроль за ходом рассмотрения ходатайств и жалоб, проверки законности и обоснованности принятых решений по результатам рассмотрения соответствующих ходатайств о предоставлении статуса беженца.

Решение о выдаче указанных лиц принимается только по завершению процедуры обжалования и вступления решений в законную силу. В соответствии со ст. 10 Федерального закона «О беженцах» предусмотрены соответствующие гарантии прав указанной категории лиц, согласно которым лицо, ходатайствующее о признании беженцем или признанное беженцем либо утратившее статус беженца или лишенное статуса беженца, не может быть возвращено против его воли на территорию государства своей гражданской принадлежности (своего прежнего обычного местожительства) при сохранении в данном государстве обстоятельств, предусмотренных подп. 1 п. 1 ст. 1 Федерального закона.

В п. 3 ч. 1 ст. 464 УПК РФ отражен принцип non bis in idem, ограждающий лицо от привлечения к уголовной ответственности дважды за совершение одного и того же преступления. Этот принцип закреплен в международных документах (например, в ст. 9 Европейской конвенции о выдаче), а также в Конституции РФ (ч. 1 ст. 50) и УК РФ (ч. 2 ст. 6).

Так, Генеральной прокуратурой РФ 12 ноября 2019 г. отказано в удовлетворении запроса Генеральной прокуратуры Кыргызской Республики о выдаче М. С. Борубекова для привлечения к уголовной ответственности за наемничество по ч. 1 ст. 375 УК Кыргызской Республики. Установлено, что 30 марта 2017 г. М. С. Борубеков осужден Московским окружным военным судом к семи годам лишения свободы за участие в вооруженном формировании, не предусмотренном Федеральным законом: по ч. 2 ст. 208, участие в деятельности организации, которая в соответствии с законодательством Российской Федерации признана террористической; по ч. 2 ст. 205⁵ УК РФ (в ред. Федерального закона от 2 ноября 2013 г. № 302-Ф3) — содействие террористической деятельности по ч. 1 ст. 205¹ УК РФ (в ред. Федерального закона от 9 декабря 2010 г. № 352-ФЗ) — т. е. за действия, в связи с которыми запрашивается его выдача Генеральной прокуратурой Кыргызской Республики. Приговор вступил в законную силу 11 апреля 2017 г.

Обстоятельства, исключающие возможность уголовного преследования и(или) привлечения лица к уголовной ответственности по российскому законодательству (п. 4, 6 ч. 1 ст. 464 УПК РФ) указывают на отсутствие необходимых условий для осуществления выдачи.

Генеральной прокуратурой РФ рассмотрен запрос Генеральной прокуратуры Латвийской Республики о выдаче Косниковского (Косниковскиса) Григория (Григорийса) Петровича (Kosnikovskis Grigorijs) для привлечения к уголовной ответственности за публичные призывы к терроризму по ст. 882 УК Латвийской Республики, за противоправное участие в вооруженном конфликте по ст. 771 УК Латвийской Республики.

Действия Косниковского (Косниковскиса) Г.П. (Kosnikovskis Grigorijs), указанные в запросе и представленных документах, не являются уголовно наказуемыми по законодательству Российской Федерации, поэтому Генеральной прокуратурой РФ 10 декабря 2020 г. в удовлетворении запроса Генеральной прокуратуры Латвийской Республики о его выдаче было отказано.

Кроме того, непреодолимое препятствие для выдачи может быть установлено вступившим в силу решением суда Российской Федерации (п. 5 ч. 1 ст. 464 УПК РФ). К таким препятствиям, в частности, относится угроза: несоблюдения в запрашивающем государстве минимальных гарантий, предусмотренных ст. 14 Международного пакта о гражданских и политических правах (16 декабря 1966 г.); применения пыток или других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения или наказания, наступления серьезных осложнений по причине преклонного возраста или состояния здоровья выдаваемого лица и другие основания²⁵⁶.

В выдаче лица может быть отказано, если: деяние, в связи с которым направлен запрос о выдаче, совершено на территории Российской Федерации или против интересов Российской Федерации за пределами ее территории (п. 2 ч. 2 ст. 464 УПК РФ); за то же самое деяние в Российской Федерации осуществляется уголовное преследование лица, в отношении которого направлен запрос о выдаче (п. 3 ч. 2 этой же статьи). Данные обстоятельства указывают на российскую юрисдикцию по осуществлению уголовного преследования запрошенного к выдаче лица и, соответственно, предоставляют запрошенной стороне право выбора — либо выдать, либо судить (aut dedere aut judicare)²⁵⁷. Примечательно, что основание для возможного отказа в выдаче, закрепленное в п. 4 ч. 2 ст. 464 УПК РФ (частный порядок возбуждения уголовного преследования), в некоторых международных договорах с участием России является не факультативным, а императивным²⁵⁸.

Эффективность экстрадиционной проверки в настоящее время во многом определяется организационным аспектом — степенью слаженности работы и взаимодействия прокуратур всех уровней между собой и с соответствующими государственными структурами. В связи с этим важнейшей частью проверки (регламентации) являются организационно-распорядительные документы, во главе которых — указание Генерального прокурора РФ от 5 марта 2018 г. № 116/35 «О порядке работы органов прокуратуры Российской Федерации по вопросам выдачи лиц для уголовного преследования или исполнения приговора» (далее — Указание № 116/35). Однако необходимо отметить, что организационно-распорядительные документы призваны обеспечивать правильное и единообразное применение норм права, не являясь при этом его источниками. Соответственно, они не должны выступать в качестве средства устранения пробелов, противоречий и других недостатков законодательства.

Например, по аналогии с правилом, закрепленным в ч. 7 ст. 462 УПК РФ, уведомление о принятом решении о выдаче, предусмотренном в ч. 4 этой же статьи, должно быть произведено в течение 24 часов. Между тем в п. 1.4.6 Указания № 116/35 прокурорам городов и районов, другим территориальным, приравненным к ним военным и иным специализированным прокурорам при получении из Генеральной прокуратуры РФ сообщений о решении выдать лицо другому государству предписано обеспечить передачу данному лицу через подчиненных прокуроров в течение трех суток под роспись соответствующего письменного уведомления и копии решения Генерального прокурора РФ или его заместителя.

Данный пример иллюстрирует справедливость утверждения о том, что регламентация экстрадиционной деятельности должна быть принципиально полностью выведена на уровень федерального законодательства. При этом УПК РФ — приоритетный, но все же не единственный правовой источник²⁵⁹.

В соответствии с уже упомянутым общепризнанным принципом международного права aut dedere aut judicare²⁶⁰ отказ в выдаче неизбежно влечет рассмотрение вопроса об уголовном преследовании запрошенного лица в рамках передачи уголовного судопроизводства (ст. 458–459 УПК РФ).

Как самостоятельное направление международного сотрудничества передача уголовного преследования строится на собственной системе принципов, в числе которых²⁶¹:

— принцип полной передачи юрисдикции — запрашивающее государство в полной мере передает запрашиваемому государству полномочия по расследованию и судебному рассмотрению уголовного дела, фигурантом которого является уголовно преследуемое лицо, находящееся на территории запрашиваемого государства²⁶²;

— принцип «двойной криминальности»²⁶³ — общественно опасное деяние, указанное в поручении об осуществлении уголовного преследования, является уголовно наказуемым как в запрашивающем, так и запрашиваемом государстве в целях продолжения уголовного судопроизводства на территории запрашиваемого государства при осуществлении международного сотрудничества²⁶⁴.

При этом названия преступлений не обязательно должны совпадать — главное установить идентичность основных признаков составов преступлений²⁶⁵. В постановлении Пленума ВС РФ от 14 июня 2012 г. № 11 (ред. от 3 марта 2015 г.) «О практике рассмотрения судами вопросов, связанных с выдачей лиц для уголовного преследования или исполнения приговора, а также передачей лиц для отбывания наказания» подчеркивается, что несовпадение в описании отдельных признаков состава преступления, в совершении которого обвиняется лицо, либо в юридической квалификации деяния не является основанием для отказа в выдаче, поскольку оцениваться должны фактические обстоятельства имевшего место деяния и его наказуемость по законам обоих государств.

Однако наказуемость не во всех случаях должна носить именно уголовно-правовой характер. Ряд международных договоров Российской Федерации предусматривает возможность передачи уголовного судопроизводства в случаях, когда в запрашиваемом государстве деяние, в связи с которым передается уголовное дело, является административным проступком²⁶⁶.

Принцип non bis in idem применяется в каждом из видов (направлений) международного сотрудничества по уголовным делам. С общих позиций этот принцип можно рассматривать как межотраслевой — в контексте защиты от повторного осуждения в рамках одного государства, так и специально-международный — в части защиты лица от повторного осуждения в другом государстве либо международным судом²⁶⁷. Но несмотря на универсальность данного принципа, на практике его действие может вызывать затруднения. Например, нормы отечественного уголовно-процессуального права принцип non bis in idem представляют несколько шире, нежели нормы уголовного права. Так, законодатель отнес к основаниям для прекращения уголовного преследования не только наличие в отношении преследуемого лица вступившего в законную силу приговора суда по тому же обвинению (либо определение суда или постановление судьи), но и неотмененное постановление органа дознания, следователя или прокурора о прекращении уголовного дела по тому же обвинению либо об отказе в возбуждении уголовного дела (п. 5 ч. 1 ст. 27 УПК РФ)²⁶⁸.

В связи с этим нуждается в разрешении вопрос: распространяется ли принцип «не дважды за одно и то же» на уголовные дела, по которым в отношении подозреваемого или обвиняемого имеется неотмененное постановление о прекращении уголовного по тому же обвинению либо об отказе в возбуждении уголовного дела, вынесенное в иностранном государстве? Неоднозначность ситуации подтверждается диаметрально противоположными взглядами в процессуальной литературе. Например, одни указывают на возможность применения принципа non bis in idem в ходе всего уголовного судопроизводства²⁶⁹, другие связывают названный принцип только с ситуациями, когда было вынесено исключительно судебное решение (п. 4 ч. 1 ст. 27 УПК РФ)²⁷⁰. Таким образом, парадоксальная особенность положения non bis in idem состоит в том, что всеобщее признание его в качестве универсального правового принципа не исключает необходимости в его дальнейшей системной научной огранке с целью конкретизации содержания и последующей реализации в международном сотрудничестве²⁷¹.

В ст. 458 УПК РФ устанавливаются следующие основания и условия направления материалов уголовного дела из Российской Федерации для продолжения уголовного преследования на территорию иностранного государства, связанного соответствующими международными обязательствами или предварительно согласившегося (в том числе на основе принципа взаимности) продолжить уголовное преследование:

— преступление совершено на территории Российской Федерации;

— данное преступление предположительно совершил иностранный гражданин (соответственно, в материалах уголовного дела должны находиться доказательства, совокупности которых достаточно для предъявления обвинения конкретному иностранному гражданину);

— этот гражданин впоследствии оказался вне досягаемости российской юрисдикции, и отсутствует возможность обеспечить его участие в процессуальных действиях на территории Российской Федерации;

— исключительными полномочиями по принятию решения и направлению материалов любого уголовного дела независимо от субъекта расследования компетентным органам иностранного государства для осуществления уголовного преследования наделена Генеральная прокуратура РФ²⁷².

Генеральная прокуратура РФ также ответственна и за рассмотрение запросов иностранного государства об осуществлении уголовного преследования лица, совершившего преступление на территории иностранного государства и оказавшегося в российской юрисдикции (ст. 459 УПК РФ). Основания, условия и порядок взаимодействия Российской Федерации в рамках правовой помощи — самостоятельного направления международного сотрудничества, в процессе которого, как указывалось выше, происходит частичная уступка суверенитета, — довольно подробно прописаны в ст. 453–457 УПК РФ.

УПК РФ не ограничивает перечень процессуальных действий, которые могут проводиться в русле правовой помощи, в связи с чем круг и названия этих действий могут варьироваться в соответствии с международными договорами Российской Федерации и спецификой национального законодательства запрашиваемого государства. Объем, характер и пределы правовой помощи определяются направленностью на получение доказательств, арест имущества, доведение значимой информации и(или) вызов лиц (кроме обвиняемого, подозреваемого) из-за рубежа для добровольного (с их согласия) участия в уголовном судопроизводстве. Недопустимо запрашивать проведение действий, предполагающих принятие органами запрашиваемого государства процессуальных решений, влияющих на судьбу уголовного дела (преследования): привлечение в качестве обвиняемого, прекращение уголовного преследования и др.²⁷³

При отсутствии у Российской Федерации международного договора или международного соглашения правовая помощь может осуществляться на основе принципа взаимности. По общему правилу письменные поручения направляются (получаются) через центральные органы Российской Федерации, перечень и пределы компетенции которых определен в ч. 3 ст. 453 УПК РФ²⁷⁴. Исходя из этого, центральные органы регламентируют свою деятельность по вопросам оказания международной правовой помощи по уголовным делам соответствующими решениями или организационно-распорядительными документами²⁷⁵.

Нельзя не затронуть и другое, узкое (внутреннее, функциональное) значение уголовного судопроизводства в вопросе защиты суверенитета государства. Будучи процессуальной отраслью права, оно (судопроизводство) призвано обеспечить реализацию норм уголовного (материального) права, направленных на защиту суверенитета государства²⁷⁶. Важно, что при этом уголовный процесс выступает единственно возможной формой воплощения любых уголовно-правовых предписаний, в связи с чем данное значение трудно переоценить.

Анализ уголовно-процессуальных норм позволяет выделить следующие ключевые особенности уголовного судопроизводства, осуществляемого в связи с деяниями, посягающими на суверенитет государства:

— по преступлениям данной категории обязательно проведение предварительного следствия — они не включены в перечень преступлений, по уголовным делам о которых предварительное расследование проводится в форме дознания (ч. 3 ст. 150 УПК РФ);

— возбуждение уголовных дел по признакам этих преступлений и осуществление по ним неотложных следственных действий в соответствии с п. 2 ч. 2 ст. 157 УПК РФ отнесено к исключительной компетенции оперативных подразделений ФСБ России²⁷⁷;

— предварительное следствие по уголовным делам о преступлениях против суверенитета государства осуществляется следователями Следственного комитета РФ (подп. «а» п. 1 ч. 2 ст. 151 УПК РФ), ФСБ России (п. 2 ч. 2 ст. 151 УПК РФ) и органов внутренних дел РФ (п. 3 ч. 2 ст. 151 УПК РФ).

Как видно, все приведенные особенности касаются досудебного производства и связаны в основном с распределением ведомственных «интересов» в системе правоохранительных органов. Для судебных стадий производства по уголовным делам о преступлениях рассматриваемой категории законодатель каких-либо существенных особенностей (по сравнению с производством по иным тяжким и особо тяжким преступлениям) не предусмотрел.

§ 6. Соотношение суверенитета и защиты прав человека: практика ЕСПЧ²⁷⁸

Влияние международных судов на национальное уголовное право традиционно не воспринимается с особым энтузиазмом, поскольку сама система данной отрасли права тесно связана с культурными и нравственными ценностями конкретной страны, которые находятся на протяжении веков в центре внимания не только ученых и практиков, но и ведущих представителей национальных творческих элит. Можно вспомнить обсуждения, касающиеся отношения к смертной казни, как и в целом уголовной политики в области наказания, проблемы эвтаназии, борьбы с наркотиками или экономическими преступлениями, а также вопросы, актуализированные в связи с развитием кибертехнологий. Этим можно отчасти объяснить и долгий путь становления и развития разработанной ЕСПЧ (далее — Суд) доктрины пределов усмотрения, в том числе Преамбулу (новую редакцию) Конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее — Конвенция), введенную Протоколом № 15, вступившим в силу 1 августа 2021 г., предусмотревшую: «…в соответствии с принципом субсидиарности Высокие Договаривающиеся стороны несут основную ответственность за соблюдение прав и свобод, гарантированных настоящей Конвенцией и Протоколами к ней, и пользуются при этом свободой усмотрения, находясь под юрисдикционным контролем Европейского Суда по правам человека». Рассматриваемая доктрина служит методологической основой при вынесении Судом решений и основывается на не противоречащих друг другу элементах определения объема полномочий государств в соответствии с международно-правовыми обязательствами и непосредственно прав и обязанностей самих государств. Суд стремится при применении доктрины свободы усмотрения к достижению равновесия между защитой личных прав и свобод и национальными интересами страны — участницы Конвенции, которые в соответствии со взятыми обязательствами по Конвенции и требованиями национальных конституций преследуют одинаковые цели. Заметим, что этим объясняется то, почему в контексте ЕС компетенция принимать законодательные акты в области уголовного права была задействована только в 1992 г. (Маастрихтский договор) и такая тенденция не была воспринята однозначно.

Доктрина поля усмотрения введена в юриспруденцию Суда постановлением Handyside v. the United Kingdom, в котором подчеркивается, что «механизм защиты по Конвенции является вспомогательным по отношению к национальным системам защиты прав человека. Конвенция оставляет за каждым Договаривающимся государством в первую очередь гарантировать права и свободы, которые она охраняет. Созданные ею институты вносят свой вклад в решение этой задачи, но они подключаются только в спорных ситуациях, после того, как исчерпаны все внутригосударственные средства защиты… По причине их прямого и продолжающегося контакта с жизненно важными структурами, органы государства находятся в лучшем положении нежели международный судья для дачи оценки конкретного содержания этих требований, а также «необходимости», «ограничения» или «санкций» для их выполнения»²⁷⁹. Во многих решениях Суда свобода усмотрения сыграла решающую роль для итогового вердикта, и они в большинстве своем должны исследоваться на индивидуальной основе. Вместе с тем предпринимались важные усилия по выработке элементов систематического анализа, и среди них хотелось бы отметить исследования Ф. Судре, указавшего, что Суд осуществляет эффективный контроль за рамками пределов усмотрения, предоставленных государствам — участникам Конвенции. Контроль главным образом основан на тесте справедливого баланса и, по мнению автора, касается трех параметров, которые Суд, как правило, комбинирует. Первый параметр в основном связан с делами частной сферы человека, и Суд следует тенденции применения более строгого подхода, чем в других случаях. Второй относится к цели ограничения защиты прав человека, на которую ссылаются государства в Суде, и последний вынужден принимать ее во внимание при вынесении решения. Наконец, третий существенный момент касается важной доктрины консенсуса, когда Суд выясняет, существует ли он между государствами-членами по определенному вопросу. Все три критерия или параметра используются судом для достижения баланса между стандартом, выработанным по реализации гарантий Конвенции, и сохранением специфических особенностей каждого государства — участника Конвенции²⁸⁰. В этом также выражается соотношение между выполнением контрольных функций по соблюдению положений Конвенции и уважением стремлений сохранения конституционной идентичности. Согласно другому автору Суд применяет то, что можно назвать критерием «нормальности» для легитимности определенных вмешательств в права человека, совершаемых государствами-членами. Например, все, что может считаться «нормальным» в ходе исполнения уголовной санкции в виде тюремного заключения, приемлемо для Суда²⁸¹.

Суд последовательно подчеркивает, что заменять собой национальные юрисдикции — не его задача. Главная роль отводится национальным органам, в частности судам, которые должны решать вопросы интерпретации законодательства. Это также относится к тем случаям, когда национальное право ссылается на нормы общего международного права или международные договоры. Суд должен ограничиваться определением того, насколько соответствуют Конвенции последствия такого толкования²⁸². Конвенция предоставляет государствам широкий предел усмотрения относительно того, что касается выбора средств, рассчитанных для обеспечения соответствия их правовых систем требованиям ст. 6. Задача Суда состоит в определении, был ли достигнут результат, предусмотренный Конвенцией. В частности, процессуальные средства, предлагаемые национальным законодательством и практикой, должны быть продемонстрированы как эффективные, если лицо, обвиняемое в совершении преступления, не отказалось от своего права явиться и защитить себя и не пыталось избежать судебного разбирательства²⁸³.

Обратимся к делу Vo v. France, в котором Суду предстояло определить наличие консенсуса в странах, присоединившихся к Конвенции по вопросу начала жизни, когда плод может пользоваться защитой по ст. 2 Конвенции. Согласно заявительнице Суду следует решить вопрос ввиду отсутствия в уголовном праве Франции средств правовой защиты в случае непреднамеренного убийства нерожденного ребенка в нарушение ст. 2 Конвенции. В данном постановлении Суд исходил из того, что вопрос о том, с какого времени следует исчислять начало жизни человека, находится в пределах усмотрения государств. Беременность заявительницы была прервана в результате ошибки, совершенной врачом. Суд отметил, что вопрос о природе и статусе эмбриона и/или плода не нашел консенсуса. Однако при отсутствии ясного правового статуса еще не рожденный ребенок тем не менее не лишен защиты с точки зрения французского права. Вместе с тем, принимая во внимание обстоятельства дела, жизнь плода тесно связана с жизнью его матери, и его защита осуществляется путем защиты матери. Это происходит, в частности, потому что не существует какого-либо правового конфликта между матерью и отцом, равно как и между нерожденным ребенком и его родителями, но потеря плода случается из-за непредумышленной небрежности третьего лица. Ранее Суд в решении по делу Boso v. Italy²⁸⁴ посчитал: даже допустив, что плод может рассматриваться как обладатель прав, защищаемых ст. 2 Конвенции, итальянский Закон об умышленном прерывании беременности устанавливает справедливый баланс между интересами женщины и необходимостью защиты нерожденного ребенка. В настоящем деле предметом спора является непредумышленное посягательство, повлекшее смерть нерожденного ребенка, вопреки желанию матери и ее страдания. Можно определить, что их интересы совпадают. Суд также напомнил, что эффективная судебная система, как того требует ст. 2 Конвенции, может, а в некоторых обстоятельствах должна, включать механизмы уголовной репрессии. Вместе с тем, если посягательство на право на жизнь или физическую неприкосновенность не является умышленным, то позитивное обязательство по ст. 2 Конвенции создать эффективную судебную систему не требует в любом случае обязательного средства правовой защиты уголовного характера. Принимая во внимание специфический контекст, связанный с медицинской небрежностью, «данное обязательство может быть удовлетворено в гражданских судах путем предоставления жертвам средства защиты, независимо от средства защиты в уголовных судах или в сочетании с ним». Учитывая возможность заявительницы использовать средства правовой защиты в административных судах, Суд посчитал, что уголовное преследование не было настоятельно необходимо в настоящем деле²⁸⁵.

Более точную оценку сравнительных правовых доказательств можно встретить в деле V. v. the Unitd Kingdom²⁸⁶, рассмотревшего вопрос, касающийся возраста, с которого наступает уголовная ответственность. По мнению бывшего Председателя ЕСПЧ Луциуса Вильдхабера, когда дело достигает определенной степени важности или сложности, сравнительно-правовой подход должен быть менее скрытым и не должен быть оставлен на усмотрение судей. Вот почему все большее количество дел решается на основе сравнительно-правовой информации, собранной Судом, если доказательства не предоставлены сторонами²⁸⁷. Изложенную идею можно отнести и к названному делу, когда обсуждался чувствительный для национального уголовного права вопрос, касающийся возраста уголовной ответственности. В этих случаях происходит соотношение определения важного элемента как неотъемлемой части права конкретной страны устанавливать характерные институты в уголовном законодательстве с имеющим не менее существенное значение для разрешения жалобы всестороннего анализа того же элемента. При этом Суд руководствуется хорошо определенным в его прецедентном праве принципом отношения к Конвенции как живому инструменту, принимая во внимание при принятии решения стандарты и тенденции, преобладающие в государствах — членах Совета Европы.

Начиная с дела Engel and Others v. the Netherlands²⁸⁸, Суд развил теорию автономных понятий, чтобы сделать ее важной доктриной своей юриспруденции. Как Суд, так и бывшая Европейская комиссия по правам человека характеризовали в качестве автономных значительное количество концепций, употребляемых Конвенцией, и среди них: уголовное обвинение, гражданские права и обязанности потерпевшего, законное задержание и др. Автономные концепции Конвенции обладают статусом семантической независимости. Их значение не должно отождествляться со смыслом, который эти же сами концепции имеют во внутреннем законодательстве. Иными словами, «уголовное обвинение» в соответствии с Конвенцией не обязательно полностью совпадает с таким же понятием в национальном законодательстве. В указанном деле Суд поддержал эту асимметрию между конвенционным и национальным смыслом и продолжил изучение того, может ли ситуация, которую государство-ответчик классифицирует как «дисциплинарное правонарушение», в смысле Конвенции оказаться «уголовным правонарушением», требующим более высокой степени защиты. В то же время в делах, где применены автономные концепции, нарушение, на первый взгляд, не связано с тем, как государство обеспечило условия для осуществления права в соответствии с Конвенцией на концептуальном подуровне: государство авторитетно квалифицирует конвенционное право таким образом, что некоторые случаи, как считает Суд, оказались ошибочно исключительными. Под термином «авторитетно» мы подразумеваем то, что классификация тем не менее должна быть найдена в правовых источниках страны, дело в отношении которой рассматривается, и эти источники были применены в судебном порядке. Значение консенсуса заключается в уважении национального права и практики его применения, которые создаются в первую очередь благодаря законодателю и судьям. Суд не должен с помощью разрабатываемых им доктрин намного опережать существующий консенсус, даже несмотря на огромное значение интерпретативной теории. Это порой создает проблемы с имплементацией его решений, и от этого во многом страдает защита прав человека. Опять же, если бы это имело место в первые годы существования Суда, институциональная зрелость большинства договаривающихся государств, насколько несовершенной она могла бы казаться, вряд ли оправдала бы эти опасения сегодня. G. Letsas считает, что консенсус несет в себе достоинства определенности и предсказуемости и они имеют решающее значение в некоторых областях права, особенно в уголовном. Почему Суд обращался к этой доктрине в самом начале? Консенсус часто бывает привлекательным и по другим причинам, некоторые из них носят эпистемологический характер. Многие судьи прибегают к нему, поскольку они, как и государства, не уверены в объективности моральных суждений. Другая причина заключаются в традиционной тенденции рассматривать международное право как отношения между суверенными государствами, ищущими согласия, что, в свою очередь, влияет на некоторых судей, чувствующих себя блюстителями суверенитета своей страны. Однако ни одна из указанных причин не укладывается в историю практики применения Конвенции и не служит какой-либо ценности, заложенной в этой истории²⁸⁹.

Таким образом, наличие или отсутствие консенсуса может играть важную роль, но не обязательно иметь решающее значение. Как ясно выразился Х. Розакис, предлагая даже отделить фактор «консенсуса» от применения пробелов усмотрения: «одно дело учитывать отсутствие консенсуса проявлять правотворчество в рассматриваемом деле и совсем другое — безоговорочно передать национальным властям свою прерогативу по принятию решений»²⁹⁰.

При изучении вопроса о соотношении суверенитета и защиты прав человека хотелось бы остановиться на постановлении Суда, которое неоднозначно воспринимается представителями классического уголовного права. Речь идет об институте превентивного заключения психически больных правонарушителей, когда лицо продолжает содержаться под стражей после отбытия назначенного Судом наказания по приговору суда. В постановлении Суда по делу Ilnseher v. Germany приводится анализ названного института в уголовном законодательстве Германии, который проводит различие между наказаниями и так называемыми мерами исправления и безопасности в случае противоправных деяний²⁹¹. Меры исправления и безопасности (§ 61 и последующие УК Германии) предусматривают главным образом помещение лица в психиатрическую больницу, учреждение изоляции или превентивное заключение. Они назначаются в отношении правонарушителей в дополнение к их наказанию и соразмерны как тяжести деяния, так и опасности, которую они представляют. После постановления Федерального конституционного суда Германии от 4 мая 2011 г. были произведены изменения в Законе от 22 декабря 2010 г. «О реформе превентивного заключения» и новом Законе «О лечении и помещении в учреждения насильственных преступников с психическим нарушениями». По мнению Конституционного Суда, рассматриваемая мера не имеет целью наказать за преступную виновность, а представляет собой исключительно меру безопасности, призванную защитить общество от опасного правонарушителя. Суд, как правило, считал превентивное заключение наказанием для целей п. 1 ст. 7 Конвенции. В деле заявителя, где превентивное заключение продлевалось по причине необходимости лечения психического расстройства, являющегося новым условием для его продления, характер и цели данной меры, по мнению Суда, изменились до такой степени, что его более не следует квалифицировать как наказание по смыслу той же статьи Конвенции. В то же время не все судьи согласились с мнением большинства Большой Палаты, и среди них судья А. Сицильянос, который посчитал неубедительным основной примененный в постановлении критерий, заключающийся в цели лечения. Судья полагал, что он может привести к неопределенности и несовместим с существом принципа nullum crimen nulla poena sine lege (нет преступлений и наказаний, кроме установленных законом). Названный принцип — краеугольный камень уголовного права и уголовного процесса, составляющий часть существа Конвенции, отступление от которого не допускается.

Представляется, что в выводе Суда были учтены не только содержащиеся в постановлении аргументы, но и место анализируемого института в правопорядке Германии и история его применения почти что на протяжении трех столетий. Кроме того, данный институт постепенно реформировался, и его эволюция непосредственно связана с деятельностью как самого Суда, так и Федерального конституционного суда Германии, демонстрируя динамизм в диалоге международного Суда и национальной судебной системы.

Суд в своей практике демонстрирует интересные примеры методов интерпретации с целью развития прав человека. В этом поступательном движении он руководствовался двумя важными для эффективно функционирующего органа методами, выраженными в судейской сдержанности и активизме²⁹². Если активизм — результат творческого подхода судей к интерпретации права, проявляемой в правотворчестве как факторе своевременной реакции на меняющиеся контексты, то сдержанность основана на самоограничениях, которые были проявлены во время реализации доктрины пределов усмотрения в таких делах, как Handyside и Ashingdane v. the United Kingdom²⁹³. В последнем деле перед Судом были подняты вопросы, касающиеся ст. 5 и 6 Конвенции, в частности доступа к правосудию, а также возражения человека, страдающего психической болезнью, на продолжение его принудительного содержания в специально охраняемой психиатрической больнице. Заявитель обратился в национальный суд для того, «чтобы ему сказали, что действия его запрещены в силу закона». В этом решении Суд пришел к выводу, что доступ к правосудию в соответствии со ст. 6 Конвенции не является абсолютным правом, уточнив при этом: право на доступ к правосудию может быть предметом определенных требований, и государства — участники Конвенции должны иметь свободу усмотрения при регулировании данного вопроса в своих правовых системах. В обоих из упомянутых дел Суд был готов предоставить свободу усмотрения и руководствовался при этом принципом самоограничения, проявляя в таких чувствительных вопросах понимание значения в защите прав человека самостоятельно функционирующих правовых систем. Исследователи прецедентного права Суда давно обратили внимание на явление, получившее название восходящего сотрудничества. Согласованная мотивация судебного решения или постановления проистекает в большинстве случаев из судебных вердиктов судов национального уровня, которые отражаются в решениях Суда. Можно сказать, что они не единственный, а может быть, и не самый влиятельный источник, но вместе с тем играющий важную роль для юриспруденции Суда. В деле Tyrer v. the United Kindom Суд постановил, что «на него не могут не повлиять уровень развития и общепринятые стандарты в области уголовной политики государств — членов Совета Европы»²⁹⁴.

Остановимся еще на одной доктрине, которую Суд использует при признании жалобы неприемлемой. Она представляет собой второй метод подхода к делам, позволяющий Суду воздерживаться от чрезмерного вмешательства в решения, принятые судами общей юрисдикции в национальных системах правосудия государств, присоединившихся к Конвенции. Возможно, что сам вопрос не исследован полностью и еще предстоит отдельный полный анализ подходов Суда к реализации потенциала данной доктрины. Основная идея при обращении к доктрине заключается в том, что Суд ни в коем случае нельзя воспринимать в качестве четвертой инстанции, отправляющей правосудие по тому или иному делу. Конвенция не превосходит судебную систему того или иного государства, и решения национальных судов не подлежат контролю со стороны Суда. Такое отношение ясно показывает, что доктрина четвертой инстанции уходит корнями в принцип субсидиарной роли Конвенции. Защита прав человека в первую очередь входит в компетенцию государств — членов Совета Европы.

Рассматриваемая доктрина была ясно выражена в деле Garcia Ruiz v. Spain, хотя о ней не было четко заявлено в самом судебном решении. Дело было инициировано заявителем, который, будучи зарегистрированным в качестве члена Коллегии адвокатов, не являлся практикующим юристом. Поскольку он выполнил некоторую, не вызывающую спор работу, представляя консультации и помощь, за которую ему не заплатили, он начал судебное разбирательство на национальном уровне с требованием вознаграждения²⁹⁵. Заявитель проиграл свое дело в суде первой инстанции, поскольку не сумел доказать предоставление услуг, на чем основывались его требования. Апелляционный суд подтвердил факты дела и основание его прекращения. Не увидел конституционной перспективы жалобы и Конституционный суд Испании. Ссылаясь на ст. 6 Конвенции, заявитель утверждал, что решение апелляционного суда не обосновано и не содержит аргументов, что делает в целом всю процедуру несправедливой. Суд не нашел нарушения и изложил это следующим образом: «В функции Суда не входит рассмотрение фактических и правовых ошибок, предположительно допущенных национальным судом, за исключением случаев в той мере, в какой они могли нарушить права и свободы, охраняемые Конвенцией. Более того, в то время как статья 6 гарантирует право на справедливое судебное разбирательство, он не устанавливает каких-либо правил относительно допустимости доказательств или способа их оценки, которые в первую очередь подлежат регулированию национальным законодательством и национальными судами».

В целом аргументация в решении апелляционного суда, безусловно, могла бы быть более исчерпывающей. Применение Конвенции, однако, не сводится к оценке сути порядка, в котором действуют национальные суды, поскольку Суд не представляет собой вышестоящую инстанцию по сравнению с судами государств — участников Конвенции. Задача суда в реальности более специфическая, заключающаяся в защите прав человека. Допущение национальным судом ошибки не означает однозначно согласно Конвенции, что Суд обязан ее исправить, если только не инициирован вопрос в соответствии с Конвенцией. Важно подчеркнуть, что доктрина четвертой инстанции часто используется Судом в целях судебного самоограничения. В то же время ей не всегда уделяется должное внимание в исследованиях, хотя в используемых Судом процедурах признания жалобы неприемлемой данная доктрина занимает важное место.

Взаимодействие Суда с национальными судами предполагает служащий общей эволюции правоприменения диалог. Такое движение означает уважение к национальному праву и практике, откуда Суд собственно черпает свое вдохновение. При этом он всегда подчеркивает свою вспомогательную роль в механизме защиты прав человека, указывая на то, что национальные власти несут главную ответственность за защиту прав человека. Суд лучше всего выразил свое мнение относительно существующей в Бельгии системы суда присяжных в деле Taxquet v. Belgium: «Институт присяжных заседателей существует в различных странах и в разных формах, отражая историю, традицию и правовую культуру каждого государства. Вариации могут касаться количества присяжных, требуемой квалификации, способа их назначения и наличия или отсутствия каких-либо форм обжалования их решений (…) Это лишь один из примеров множества правовых систем, существующих в Европе, и задача Суда не состоит в их стандартизации. Выбор государством той или иной системы уголовного правосудия в принципе выходит за рамки контроля, осуществляемого Судом на европейском уровне, при условии, что избранная система не противоречит принципам, закрепленным в Конвенции»²⁹⁶.

Обращение к описанным доктринам способствовало выработке целого комплекса механизмов для снятия напряженности между Судом и государствами. В случае, когда Суд прибегает к позитивным обязательствам, за государствами вновь остается свобода выбора средств, что можно назвать свободой разрабатывать политику, в том числе и в области уголовного права. Судебный контроль, осуществляемый на международном уровне, всегда вызывает определенные вопросы с точки зрения уважения к этому органу правосудия, который и сам непосредственно выработал некоторые механизмы взаимодействия. Защищая права человека, Суд одновременно предлагает определенные элементы почтительного отношения к национальному законодательству и практике его применения, проявляя их в основном через реализуемые доктрины, выдерживая баланс между судейским активизмом как необходимым аспектом деятельности судьи-интерпретатора для своевременного реагирования на разные, в том числе и социальные, вызовы, развивая право, и судейской сдержанностью, в которой проявляются демократический аспект субсидиарности и логика самой Конвенции. Именно эта логика, с одной стороны, требует уважения суверенитета, а с другой — напоминает о возможности судебного самоограничения, заключающегося в проявлении уважения к национальному законодателю и правосудию. В деле J.C. and Others v. Belgium Суд подчеркнул, что иммунитет является фундаментальной нормой международного права и предоставление иммунитета преследует законную цель обеспечения соблюдения суверенитета. Он напомнил о своей предыдущей практике, заявив, что иммунитет государства в принципе не может рассматриваться как возложение несоразмерного ограничения права на доступ к суду²⁹⁷.

Технологические достижения оказали большое влияние на преступность за последние несколько десятилетий. Прогресс в области информационных и коммуникационных технологий привел к тому, что государства столкнулись с различными видами преступной деятельности, связанными по своей природе с трансграничными последствиями и требующими совместного противодействия, сотрудничества, оказывающего влияние как на модернизацию современного национального уголовного права, так и уровень сотрудничества стран в области борьбы с преступностью. Изложенное очень важно для координации усилий стран в борьбе с преступностью, которая интернационализируется. Именно к сближению позиций стран служат вырабатываемые Судом единые стандарты, которые Суд поддерживает, начиная с дела Klass and Others v. Germany²⁹⁸ и продолжая их в решениях Big Brother Watch and Others v. the United Kingdom и Centrum För Rättvisa v. Sweden²⁹⁹, постоянно подчеркивая значение эффективного уголовного законодательства для достижения целей защиты прав человека и национальной безопасности. Этому служит и предъявляемое требование к качеству закона с точки зрения его ясности, точности и предсказуемости. Полнота реализации компетенции уголовного права диктует, чтобы правосудие осуществлялось в отношении всех интересов в уголовной юстиции: предупреждения преступности и борьбы с ней, защиты интересов потерпевших и всего общества, а также отдельных лиц от незаконных, произвольных и непропорциональных действий органов публичной власти. Такой подход предполагает соотношение суверенитета и защиты прав человека, поддержание разумного баланса между эффективным правоприменением и адекватной судебной защитой граждан.

§ 7. Уголовно-правовая защита суверенитета государства в актах Венецианской комиссии³⁰⁰

В современном национальном и международном праве все чаще поднимаются вопросы уголовно-правовой защиты суверенитета государства в контексте нахождения баланса между законными интересами государства в обеспечении своего суверенитета и правом конкретного индивида. Одним из исследований, посвященных вопросам соотношения защиты государственного суверенитета и «суверенитета прав человека»³⁰¹, является Доклад Венецианской комиссии (далее — Комиссия) CDL-AD (2020)028 от 1 октября 2019 г. об уголовной ответственности за мирные призывы к радикальным изменениям конституции с точки зрения Конвенции о защите прав человека и основных свобод³⁰².

Доклад во многом опирается на практику ЕСПЧ, что expresis verbis отмечено в самом акте Комиссии: «Большая часть анализа основывается на прецедентной практике Суда по ст. 10 ЕКПЧ (о свободе выражения мнения). Венецианская комиссия иногда будет ссылаться на дела по ст. 11 ЕКПЧ (о гарантиях свободы собраний и объединений), поскольку в некоторых ситуациях применение этих двух статей накладывается друг на друга…»³⁰³. В своем анализе Комиссия ссылается на обширную практику ЕСПЧ³⁰⁴.

Подобные отсылки, которые носят взаимный характер, являются традиционными для сотрудничества между Комиссией и ЕСПЧ: они характерны как для общих докладов Комиссии, так и для ее заключений по конкретной конституционно-правовой проблематике для той или иной страны³⁰⁵. Подобное обращение к судебной практике ЕСПЧ в актах Комиссии, консультативного органа СЕ, который издает рекомендации, способствует наступлению жестких политико-правовых последствий мягкого права Комиссии³⁰⁶. Предварительно следует также отметить, что сформулированный Комиссией стандарт может со временем эволюционировать: так, в некоторых ее докладах недвусмысленно отмечается: «…заключения Венецианской комиссии могут меняться или развиваться с течением времени, по мере появления новых заключений и приобретения нового опыта. Поэтому, чтобы иметь полное представление о позиции Венецианской комиссии, было бы предпочтительно ознакомиться со всей подборкой по определенной теме…»³⁰⁷.

В настоящее время Венецианская комиссия, проведя широкое сравнительно-правовое исследование в своем докладе CDL-AD (2020)028, констатирует отсутствие консенсуса в отношении четких и универсальных пределов допустимости уголовно-правовой квалификации призывов к конституционным изменениям. Комиссия, формируя стандарт по вопросу, приняла во внимание опыт самых разных правопорядков: от США, где свобода политических высказываний носит широкий характер, а ограничения возможны лишь в случаях, когда высказывание проходит сформулированный Верховным судом США «тест на неизбежное беззаконие» в обозримом будущем³⁰⁸, до государств, где любое распространение идей нарушения территориальной целостности является уголовно наказуемым. В таких условиях сформулированный Венецианской комиссией стандарт носит довольно общий характер.

По общему правилу согласно мнению Венецианской комиссии политическая речь не может быть криминализована, даже если она носит провокационный, сепаратистский характер и направлена на радикальные изменения, включая потенциальную независимость или широкую автономию региона. Аргументируя эту позицию, Венецианская комиссия, ссылаясь на практику ЕСПЧ³⁰⁹, в своих заключениях отмечала ценность политической дискуссии и плюрализма мнений: «…политические дебаты необходимы даже тогда, когда они носят провокационный и вызывающий разногласия характер и пропагандируют идеи, которые оскорбляют, шокируют или беспокоят»³¹⁰. К таким шокирующим, но допустимым политическим высказываниям Венецианская комиссия относит выражение ненависти к современным (демократическим) ценностям, а также сомнений в отношении структуры государства и основ конституционного строя.

Из общего правила есть ряд исключений. Перечисляя их, Комиссия предлагает применять классический тест допустимости ограничения свободы, закрепленной в толковании ЕСПЧ ст. 10 Конвенции о защите прав человека и основных свобод: ограничение должно быть предусмотрено законом, иметь законную цель и быть необходимым в демократическом обществе. Особо Комиссия останавливается на третьем элементе теста, который и вскрывает необходимые исключения из свободы политического мнения.

Первым и ключевым исключением политического мнения из-под защиты является пропаганда насилия. В отсутствие такого элемента, как насилие, Венецианская комиссия вновь подчеркивает, что мнение, даже поддерживающее территориальный сепаратизм, может рассматриваться в качестве правомерного³¹¹. То есть мирная пропаганда радикальных конституционных изменений находится под охраной свободы выражения мнений по ЕКПЧ. Вопрос о характере высказываний (мирном или нет), в свою очередь, признается вопросом факта³¹²: выраженное мнение должно рассматриваться с учетом широкого контекста. В частности, Венецианская комиссия вслед за ЕСПЧ допускает, что в контексте продолжающегося насильственного конфликта сообщения насильственного характера могут быть замаскированы под мирные³¹³. Такие мирные, на первый взгляд, высказывания могут в некоторых обстоятельствах прямо или косвенно пропагандировать насилие и тем самым создавать его конкретную опасность. Например, как в случае с делом от 6 апреля 2009 г. «Леруай (Leroy) против Франции», где ЕСПЧ, приняв во внимание то обстоятельство, что политическое мнение было выражено в «чувствительном регионе» (Стране Басков), констатировал отсутствие нарушения ст. 10 Конвенции о защите прав человека и основных свобод. Комиссия подчеркивает отличие нюансированной европейской практики, ставящей довольно узкие допустимые рамки в отношении насилия, от американской, согласно которой «…пропаганда незаконного использования силы является недостаточной, чтобы оправдать ограничения свободы слова, даже если наличествует ясная и неизбежная опасность того, что высказывание может привести к незаконным действиям»³¹⁴. Как правило, для европейской практики, для признания исключения из защиты свободы выражения мнения, необходима и достаточна констатация конкретной опасности насилия и наличие связи между выраженным мнением и такой опасностью³¹⁵. Кроме того, у ЕСПЧ есть практика ограничения свободы выражения даже таких мнений, которые не провоцируют немедленную и конкретную опасность насилия и которые, более того, находятся в отдаленной и слабой причинно-следственной связи между выраженным мнением и возможным насилием.

Характерным примером такой практики является постановление ЕСПЧ по делу «Зана (Zana) против Турции»³¹⁶. Заявитель, г-н М. Зана, бывший мэр города Диярбакыр (юго-восток Турции), жаловался в ЕСПЧ на нарушение ст. 10 Конвенции о защите прав человека и основных свобод в связи с его уголовным преследованием, основанием для которого послужило высказывание заявителем слов поддержки Рабочей партии Курдистана (РПК)³¹⁷: «…Я поддерживаю национально-освободительное движение Рабочей партии Курдистана; однако я выступаю против кровопролития. Все могут совершать ошибки, и именно в силу допускаемых ошибок Рабочая партия Курдистана убивает женщин и детей…»³¹⁸. Заявление было опубликовано в турецкой ежедневной газете от 30 августа 1987 г. Национальная прокуратура Турции возбудила уголовное дело по ст. 312 УК Турции (восхваление деяния, квалифицируемого законом в качестве преступного). 26 марта 1991 г. Суд государственной безопасности Турции вынес постановление о признании г-на Зана виновным в совершении инкриминируемого ему деяния. Мотивируя свое постановление, национальный суд отметил, что РПК является вооруженным формированием, целью которого состоит в сецессии части территории Турции, и что партия проводит свою повестку методами насилия. 3 апреля 1991 г. Кассационный суд оставил в силе постановление Суда государственной безопасности Турции. Аргументируя свою позицию по существу дела, рассматриваемого в ЕСПЧ, заявитель подчеркивал, что не является членом партии и что он не поддерживал, о чем неоднократно публично заявлял, применяемые партией методы насилия. По существу дела ЕСПЧ отметил двусмысленность опубликованных в широко известной турецкой ежедневной газете высказываний заявителя о поддержке РПК, которые в контексте конфликтной ситуации в регионе, а также ввиду публичного статуса заявителя — бывшего мэра его главного города, могли привести к вероятному обострению и без того взрывоопасной ситуации в этой области. ЕСПЧ, оценив высказанное заявителем политическое мнение в контексте сложившихся в регионе обстоятельств, пришел к выводу об отсутствии нарушения права заявителя по ст. 10 Конвенции о защите прав человека и основных свобод и признал ограничение права заявителя необходимым в демократическом обществе и пропорциональным преследуемым законом целям.

Другим исключением из защиты свободы выражения мнения является пропаганда идеологии, враждебной базовым ценностям Конвенции о защите прав человека и основных свобод. Подобное ограничение вынесено в общую ст. 17 Конвенции (о запрете злоупотребления правом): «Ничто в настоящей Конвенции не может толковаться как означающее, что какая-либо группа лиц или какое-либо лицо имеют право заниматься какой бы то ни было деятельностью или совершать какие бы то ни было действия, направленные на упразднение прав и свобод, признанных в настоящей Конвенции, или на их ограничение в большей мере, чем это предусматривается в Конвенции». Как ЕСПЧ, так и Комиссия подчеркивают, что для ограничения на защиту политических высказываний в этом случае, а также в случае конфликта таких высказываний с базовыми ценностями Конвенции критерий насилия не является необходимым. В качестве примеров Комиссия в своем докладе приводит отрицание холокоста или нацистскую пропаганду, которые даже будучи частью политической дискуссии и при отсутствии подстрекательств к насилию могут быть законно ограничены, в том числе с помощью уголовной ответственности³¹⁹.

Исключением является и разжигание ненависти, определяемое в прецедентный практике ЕСПЧ, как «радикальные заявления, агрессивно выставляющие в негативном свете целые этнические, религиозные или иные группы»³²⁰. Заметим, что и здесь ЕСПЧ проводит разграничение между пропагандой насилия и самим разжиганием ненависти: «разжигание ненависти не обязательно влечет за собой призыв к акту насилия или другим преступным действиям»³²¹. Между тем Комиссия, осуществляя свой анализ, подчеркивает, что на практике разжигание ненависти зачастую сопровождается пропагандой насилия, и наоборот. В случае такого пересечения высказываний Комиссия допускает наложение санкций уголовного закона. В продолжение темы узкого толкования Комиссией «разжигания ненависти» отметим: радикальная критика правительства и политики того или иного государства не может, по мнению Комиссии, представляться как разжигание ненависти³²². Прецедентов признания связи между радикальной критикой правительства и разжиганием ненависти, выставляющей в негативном свете «целую этническую, религиозную или иную группу», до настоящего времени не было. Учитывая практику эволютивного толкования, используемую как Венецианской комиссией, так и ЕСПЧ, можно прогнозировать вероятность обновления данной позиции. Разжигание ненависти, как и пропаганда насилия, запрещены по п. 2 ст. 20 Международного пакта о гражданских и политических правах (16 декабря 1966 г.): «Всякое выступление в пользу национальной, расовой или религиозной ненависти, представляющее собой подстрекательство к дискриминации, вражде или насилию, должно быть запрещено законом».

Отдельно Венецианская комиссия останавливается на особом режиме свободы слова политических деятелей: по общему правилу избранные представители народа пользуются повышенными гарантиями в этой области, однако в некоторых случаях, например при продолжающемся насильственном конфликте, положение выступающего может оказаться фактором, оправдывающим ограничение свободы выражение мнения. Как, например, в деле «Зана (Zana) против Турции». Свою позицию Комиссия аргументирует тем, что влиятельная политическая фигура, как активная, так и в отставке, добавляет веса тем или иным высказываниям: в случае, когда высказывание снабжается пропагандой насилия и/или разжигает ненависть, насилие и ненависть получают дополнительную легитимацию³²³.

Резюмируя, отметим, что и Венецианская комиссия, и ЕСПЧ не относят право на высказывание мнения к абсолютным правам. Особо это касается высказываний и критических оценок конституционного строя, территориальной целостности государства, расовой и национальной вражды. При определенных обстоятельствах это право может быть ограничено.