Что остается от государства в эпоху неолиберализма?

Монография

Под редакцией 
К. Беше-Головко, М.-Э. Бодуен, К. В. Карпенко

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 321

ББК 66.2

Ч-80

Под редакцией доктора публичного права (Франция), президента франко-российской ассоциации юристов Комитас Генциум (Франция – Россия), приглашенного профессора юридического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова К. Беше-Головко, профессора Школы права Университета Клермон-Овернь (Франция) М.-Э. Бодуен, кандидата юридических наук, доцента МГИМО МИД России К. В. Карпенко

В монографии всесторонне рассматривается одна из ключевых проблем глобализма – место государства в эпохе неолиберализма. В связи с этим возникают вопросы: может ли государство остаться суверенным в глобальном мире; является ли неолиберализм продолжением либерализма или его революционная сущность обязывает пересмотреть соотношение внутренних сил и самую сущность государства?

Законодательство приведено по состоянию на 1 декабря 2022 г.

Для научных работников, преподавателей, аспирантов и студентов юридических и других гуманитарных вузов и факультетов.

Изображение на обложке с ресурса Photogenica.ru

УДК 321

ББК 66.2

© Коллектив авторов, 2023

© ООО «Проспект», 2023

АВТОРСКИЙ КОЛЛЕКТИВ

Аллезар Лориан, доктор публичного права, преподаватель, Школа права Университета Клермон-Овернь (Франция) — гл. 5.

Беше-Головко Карин, доктор публичного права (Франция), президент Комитас Генциум Франция — Россия, приглашенный профессор, юридический факультет МГУ им. М. В. Ломоносова — гл. 3.

Бодуен Мари-Элизабет, профессор, Школа права Университета Клермон-Овернь (Франция) — гл. 7.

Бурмо Даниель, профессор, Университет Бордо IV (Франция) — гл. 2.

Захарова Мария Владимировна, доктор публичного права (Франция), канд. юрид. наук, доцент, заведующая Научно-образовательным центром сравнительного права, директор Научно-образовательного центра права и биоэтики в области геномных исследований и применения генетических технологий, Московский государственный юридический университет имени О. Е. Кутафина (МГЮА) — гл. 1.

Карпенко Константин Викторович, канд. юрид. наук, доцент, МГИМО МИД России — гл. 4.

Комарова Валентина Викторовна, доктор юрид. наук, профессор, заведующая кафедрой конституционного и муниципального права ФГБОУ ВО Московского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА), почетный работник высшего образования Российской Федерации — гл. 6.

Милачич Слободан, заслуженный профессор Университета Бордо IV (Франция) — заключительная глава.

ПРЕДИСЛОВИЕ

В рамках программы сотрудничества между ассоциацией юристов «Комитас Генциум Франция — Россия» и Центром публичного права Университета Клермон-Овернь 19 и 20 ноября 2018 г. была организована международная конференция по вопросу государственности в эпоху неолиберализма с участием французских и российских специалистов в области правоведения и политологии.

В наши дни этот вопрос более чем актуален, хотя мало изучен доктриной. Обычно развитие неолиберализма после Второй мировой войны рассматривается с точки зрения экономического анализа, поскольку он предполагает новую парадигму соотношения рынка и государственных структур. В то же время преобразование экономических отношений в поствоенных обществах стало возможным из-за переосмысления места и роли государства в обществе в целом, что конкретизировалось волной все новых и новых реформ во всех сферах государственности. Суть данного процесса постоянного реформирования в основном заключалась в легитимации передачи сначала отдельных компетенций, а дальше и власти в целом от государства к частноправовым структурам. По этой логике во имя радикального понимания и справедливости, и свободы государство утратило легитимность для регулирования общественных отношений. Тем самым различные страны почти незаметно отошли от либерализма и все сильнее устремились к неолиберализму, т. е. к экстремальному виду либерализма, в котором нет места для национальной государственной власти. Данная эволюция обнаружилась в западных странах раньше, чем в России, поскольку в России, невзирая на определенное развитие либерализма в теории права, чтобы поставить под сомнение государственность, надо было дождаться краха Советского Союза. В 1990-е гг. новая постсоветская Россия быстро продвинулась по этому пути весьма далеко и в чем-то даже обошла западные страны, особенно в том, что касается включения в процесс управления институтов гражданского общества. Оказалось, что без социализма либерализм Западу уже не нужен, а России предлагали только путь к радикальному неолиберализму. Данный, довольно разрушительный, подход уже во всех странах напоминает революционный подход, но без «светлого будущего». Отчуждение неолиберализма от либерализма сопровождается и отчуждением от демократии. Государство, потеряв свою сущность, чуть ли не свою душу, превратилось в холодный механизм формального обеспечения определенных нужд в определенном объеме и стало так называемым сервисным. Одновременно юридико-политический состав неолиберализма в теоретическом плане достиг в своем развитии экономического понимания этого явления, чтобы воссоединиться и укрепиться в конституционном праве. Стремительное развитие разных видов участия гражданского общества в традиционных сферах государственной деятельности это ярко иллюстрирует. Таким образом, наблюдается своего рода «круг влияния»: теории на действительность и действительности — на формирование новой теории. Так как государство из-за развития неолиберальных, по сути, антигосударственных теорий не могло более оставаться, как ранее, структурой односторонней власти, действующей в общем (публичном) интересе, изменилось и само теоретическое понимание государственности, в силу которого конституционализм, в свою очередь, не может не отражать сокращение роли государства и новые механизмы управления в неолиберальную эпоху.

Процесс «неолиберализации» государств не окончен, он продолжает расти в наших странах как неизбежный инструмент глобального мира, поэтому мы представляем вам размышления наших российских и французских коллег по вопросу государственности в неолиберальном мире, который нас всех затрагивает.

Часть I.
НЕОЛИБЕРАЛИЗМ И (ИЛИ) ПОСТЛИБЕРАЛИЗМ

Глава 1.
Развитие сравнительного права в неолиберальную эпоху

Юриспруденция пришла к компаративистике позже, чем другие социальные и гуманитарные науки (науки о языке, в частности). И каждый век, каждый заметный вызов внешней среды привносили и будут привносить в его эволюцию новые грани.

Очевидно, что, например, описание посредством палитр однородных правовых сообществ мира колониальных держав первой половины XX в. будет существенно отличаться от времени «парада суверенитетов» в сочетании со всепоглощающим маховиком глобализации конца XX в. Для первого из времен «художнику» будет достаточно нескольких красок, второе время в цветном выражении будет походить скорее на картины французских импрессионистов, чьи палитры сложны, многоцветны, причудливы и где даже тень приобретает свой цвет¹.

Неолиберальный этап² в развитии общества в сочетании с эффектами глобализации также привнес свои коррективы в содержание и эволюцию сравнительного права. Рассмотрим три ключевые трансформации юридической карты мира в данном случае.

I. Новые объекты компаративного анализа

В первую очередь следует говорить о том, что на юридической карте мира все с большей интенсивностью начинают появляться новые объекты для компаративного анализа. Речь идет о таких феноменах, как «право Макдональдса» — стандартизированные нормы, выработанные в недрах крупных транснациональных корпораций, а также право штата Делавэр.

По оценкам специалистов, сегодня обороты таких гигантов транснационального рынка, как Walmart, Exxon Mobil, Royal Dutch Shell, превышают валовой национальный продукт небольших европейских стран (Греции и Дании, например). Экономическая экспансия сопряжена и с юридической экспансией на национальные пространства государств. Зададимся вопросом: должен ли знать в потенциале славянский, советский, континентально-европейский юрист о «корпоративной вуали»³ и способах ее «прокалывания» как представитель соответствующего классического правового сообщества? Ответ отрицательный. Но должен ли быть вооружен соответствующими знаниями претендент на должность в международном юридическом бюро, расположенном на территории России, чтобы получить искомую вакансию? Ответ, безусловно, положительный⁴.

Отцы-основатели компаративного движения в Европе нач. XX в. Эдуард Ламбер и Раймон Салейль были бы весьма удивлены, если бы узнали, что отдельный штат США станет разработчиком юридических норм, которыми будут пользоваться юристы всего мира. Но такой штат в реальности существует — это знаменитый штат Делавэр. В плане народного хозяйства США данный штат известен своей сельскохозяйственной специализацией по разведению кур, а с точки зрения юриспруденции он является мировым донором норм корпоративного права. Появление данных объектов компаративного анализа стало элементом более масштабного явления, свидетелями которого мы становимся: Soft Law («мягкое» право).

«Мягкое» право стало предметом научной оценки относительно недавно — в середине XX в. В юридической науке не сложилось пока единого мнения о понятии «мягкого» права. Одни ученые полагают, что «мягкое» право охватывает только «необязательные правила или документы, которые интерпретируют или сообщают окружающим представление их создателей о юридически обязательных нормах либо представляют собой обещания, создающие ожидания о будущем поведении лица»⁵. Другие — что термин «мягкое» право, как правило, «относится к любому международному документу, отличному от международного договора, который содержит принципы, нормы, стандарты и другие положения относительно ожидаемого поведения»⁶ Вместе с тем следует признать, что «мягкое» право уже открыто шествует по юридической карте мира и в отдельных областях правового регулирования (например, в области спортивного права) составляет серьезную конкуренцию классическим максимам «твердого» права⁷.

II. Американизация права

Во-вторых, вторая половина ХХ — начало XXI в. ознаменовались новой тенденцией в развитии национальных правовых систем мира: американизацией права⁸. Как отмечают специалисты: «В области права как и в культуре и экономике неизбежная глобализация нередко означает американизацию. Этому способствует престиж ряда крупных заокеанских учебных заведений, эффективность сети крупнейших международных консалтинговых и адвокатских контор, расположенных в США. Все это заставляет думать, что право является последней преградой на пути господства “Империи”»⁹.

Как в практике российского права, так и французской правовой системы можно проследить данную тенденцию. Предметом рецепции в данном случае становится, прежде всего, корпоративное и финансовое право. Однако есть примеры и иных трансплантаций американских правовых конструкций на европейскую почву. Ярким примером является дело Nicolas Perruche. Именно в этом кейсе появился термин «préjudice d’être né» (в англофонной практике по сходным вопросам правовой оценки применяется термин Wrongful life). Фабула дела такова: в 1983 г. Nicolas Perruche вследствие медицинской ошибки родился наполовину слепым и с психическими нарушениями, поскольку врачи не смогли определить, что его мать во время беременности заразилась краснухой. В своих требованиях заявитель утверждал, что жизнь принесла ему одни только страдания, и он нуждается в материальной компенсации по причине préjudice d’être né. Правовая оценка этого дела стала предметом жарких дискуссий на национальном и наднациональном уровнях. До финального решения в Кассационном суде Франции, которое стало возможным в том числе по причине обращения генерального адвоката Франции к американской правоприменительной практике по вопросам медицинских ошибок¹⁰, Nicolas Perruche и его семья прошли несколько судебных инстанций. Кассационный суд Франции в решении от 17 ноября 2000 г. постановил: «Ввиду того, что ошибка, допущенная врачом и медицинской лабораторией при выполнении договоров, оформленных с беременной женщиной, помешала последней сделать выбор в пользу искусственного прерывания беременности с целью избежать рождения ребенка-инвалида, этот последний может требовать возмещения ущерба, вытекающего из его инвалидности и причиненного в результате допущенной ошибки». Однако вынесением соответствующего решения дискуссия по столь сложному этико-правовому вопросу не прекратилась. Как отмечает Jean-François Mattei, французское общество разделилось на «парюшистов» и «антипарюшистов»¹¹.

Указанная тенденция американизации права получила неоднозначную оценку в мировой юридической практике. Одни исследователи оценивают ее как проявление так называемого гегемонистического типа глобализации, где за занавесом всеобщих и универсальных правовых стандартов явственно видны черты права и политики вполне конкретной страны. В юридической литературе используется термин «вашингтонский консенсус» как лаконичная метафора источника формирования политического, экономического, юридического пространства современного мира¹². Для других представителей юридического мира (прежде всего, юристов-практиков) американизация права — это не угроза национальному суверенитету страны, а всего лишь хорошо зарекомендовавшие себя юридические конструкции зарубежного права, которые правильно будет использовать в праве национальном, не изобретая для себя юридический велосипед дважды, а то и четыре и пять раз кряду. В российской политико-правовой мысли новейшего периода американизация права, как и другие аспекты американизации социальной жизни стали благодатной почвой для возрождения патриотических течений, одним из которых следует считать неоевразийство.

Само евразийство представляет собой гетерогенный комплекс философских, историософских, геополитических идей, возникших у русских эмигрантов, пытавшихся увидеть цивилизационное будущее России на руинах великой империи и, как следствие, на обломках великого геополитического проекта, который называют то греческим, то панславянским. Суть проекта — в продолжении имперской экспансии на Балканы и в Восточную Европу с опорой на отклик в умах и сердцах местного населения, связанного с Россией конфессиональным или же этноконфессиональным прошлым. Этот проект не только создавал для россиян образ будущего, но и формировал систему ценностей, символов и духовных симпатий, которые после крушения империи потеряли свою актуальность. Влияние евразийских идей испытали великие композиторы Сергей Прокофьев и Игорь Стравинский¹³. Как отмечают специалисты, предтечей евразийского миропонимания был А. С. Пушкин, утверждавший, что объяснение истории России «требует иной формулы», чем «формула Запада». Также следует назвать А. С. Хомякова, впервые давшего масштабную критику европоцентричной философии истории Гегеля в своих «Записках о всемирной истории» и показавшего самостоятельное религиозно-культурное значение культур Востока в мировой истории. Не забудем и Н. Я. Данилевского, утверждавшего своеобразие России как цивилизации¹⁴. Предлагая специфический путь для развития России, представители евразийства претендовали на определенную долю универсализма своей теории. П. Н. Савицкий в данной связи отмечал, что «идея всечеловечества, выдвинутая русской литературой, и более всего Достоевским, должна получить свое научное оформление… Евразийство конкретно указывает путь к такому оформлению… дорога к творческому научному универсализму пролегает для нас через познание особенностей и отличий России — Евразии… познавая свое, мы закладываем основы к познанию общего… выполняя особые задачи, возрастаем к выполнению задач вселенских»¹⁵.

Евразийцы предлагали для России «третий путь», так называемую консервативную революцию. Их справедливо называли «славянофильскими футуристами». Современные неоевразийцы (в частности, А. Г. Дугин) достаточно своеобразно видят будущее России через обращение к традиционному опыту страны. Для неоевразийства характерно формирование образа врага (а не поиск причин, проблем в рамках своего государства или в природе самого человека), претензия на создание новой геополитической единицы — Евразийского государства. Характерная черта неоевразийства — обращение, прежде всего, к прошлому, к некоей Примордиальной традиции, более или менее точное и ясное определение которой отсутствует, что, видимо, связано с эзотерическими (скрытыми, доступными лишь для посвященных, неписьменными) источниками информации, отказ от линейного хода истории и утверждение цикличности течения времени, что отрицает уникальность происходящих в мире событий и роли человека как субъекта истории¹⁶.

Таким образом, в теории неоевразийства аргументы «против» современных течений и тенденций социальной жизни весьма успешно используются ее апологетами «за» собственные представления о судьбе России.

III. Корректировка конструкции национального суверенитета государств и юридического суверенитета правовых систем мира

В плане политическом Вестфальская модель мира, имевшая столь продолжительные пути в общемировом пространстве¹⁷, все с меньшей силой способна отвечать социальным реалиям глобализма.

Глобализация трансформирует саму роль государства в современном мире. Информационные, финансовые и иные процессы, связанные с глобализацией, сокращают возможности национальных правительств по контролю за внутриполитической ситуацией и управлению ею. Многие функции, ранее выполнявшиеся правительствами, переходят к транснациональным корпорациям и институтам гражданского общества¹⁸.

Помимо эффекта интернационализации права глобализация также с необходимостью вызывает и иные трансформации политико-правовой жизни общества, связанные с развертыванием идей государственного суверенитета. Речь идет, прежде всего, о трансформации самих признаков современного государства: институтов гражданства и территории.

Согласно классическим максимам гуманитарной науки, получившим, в том числе и легальное подтверждение, гражданство представляет собой социальную связь¹⁹между государством и личностью. Идея же общеевропейского гражданства, реализация которой стала возможной в связи с принятием Договора о Европейском Союзе 1992 г., определенным образом меняет саму конструкцию гражданства как такового. Возникает вполне закономерный вопрос: о связи какого рода идет в данном случае речь? Согласно ныне действующей конструкции институт общеевропейского гражданства носит дополнительный характер по отношению к гражданству национальному и его приобретение (или утрата) непосредственно связаны с наличием или отсутствием гражданства соответствующей страны — участницы ЕС. Оно дополняет собой национальное гражданство, но не подменяет его.

Также, по справедливой оценке профессора А.-Ж. Арнода, «национальное право государств перекрывают другие виды правовых регламентаций»²⁰. Как следствие, ряд ученых приходят к выводу не только об уменьшении степени юридического суверенитета национальных правовых систем, но и о закате эпохи национального права как такового. На коллоквиуме «La fin du droit?» современная эпоха определена как эпоха потери правом роли Юпитера в юридической солнечной системе²¹.

IV. Кризис неолиберализма?

Как и любое научное направление, неолиберализм подвержен эволюционным влияниям, описанным еще Т. Куном в работе «Структура научных революций», т. е. проходит в своем развитии ряд важных стадий: нормальная наука — экстраординарная наука (кризис научного знания) — научная революция, связанная с появлением новой научной парадигмы. По мнению Д. Харви, современный неолиберализм подошел к стадии своего кризиса²².

Если согласиться с аргументами Д. Харви, то очевидно, что на современных политических и юридических картах мира появился уже или в скором времени появится новый фронтмен взамен США. Но что это за таинственная политико-правовая сила?

По мнению П. Добреску²³, такой силой может стать Россия. Представители российской общественности, как и зарубежной, возлагают определенные надежды и на интегративный союз БРИКС как на контрапункт в однополярном геополитическом устройстве современного мира. Действительно, в плане экономическом нельзя не замечать возрастающее влияние стран — участниц БРИКС. С позиции юридической интеграции все несколько сложнее. С одной стороны, логика экономической интеграции может привести к явлению, которое называют spill-over effect (букв. — эффект выплескивания), когда процесс объединения, изначально рассчитанный только на экономическую интеграцию, приводит к более тесному взаимодействию в политической и правовой областях²⁴. С другой стороны, интеграция по модели БРИКС отличается отсутствием (в отличие от ЕС) исторических гуманитарных платформ для объединения²⁵; на данный момент времени союз не подкреплен формальным подтверждением возникающих интеграционных связей; плюс на момент приведения своих правовых систем в точку старта нового интеграционного формирования, страны — участницы БРИКС уже были подвержены разновекторным юридическим влияниям, что значительно усложняет сам процесс интеграции как таковой.

Заключение

В качестве общих выводов по проблеме заметим, что неолиберализм был на первых этапах своего победного шествия в мировой практике частью экономической теории. Но впоследствии его детерминанты испытали на себе все без исключения элементы социальной системы: политический, социальный, культурный и, без сомнения, правовой. В рамках юридической науки, прежде всего, публичное право в синтезе с политической наукой подвергали оценке влияние неолиберализма на эволюцию общественных отношений в мировой практике. По нашему мнению, к данной оценке может и должно присоединиться и сравнительное право, так как очевидно, что основной объект макроанализа сравнительного права — юридические карты мира существенно изменяют свои контуры и содержание под влиянием неолиберальных течений и глобализации.

Глава 2.
Неолиберализм: развитие или предательство классического либерализма?

Современное общество не любит идеологий. Они стали достоянием прошлого, поскольку принесли людям гораздо больше страданий, чем свободы. Ведь в режимах ХХ в., прежде всего, господствовала идеология, последствия которой теперь всем хорошо известны: засилье тоталитаризма или авторитаризма, неэффективность экономики, обнищание масс и, в конечном итоге, война. Основываясь на недавнем опыте, люди теперь понимают, что путь к счастью возможен только через отказ от утопий, которые по своей природе опасны (и нередко смертельно). Отказавшись от коварных иллюзий, общество может, наконец, вступить на путь здравого смысла, последовав зову мудрости.

Но, разумеется, подобное видение, по сути, тоже не более чем иллюзия. В реальности не существует общества без идеологий. Человеческое существование невозможно без общего представления о социальном порядке, которое совмещает в себе рациональные (подкрепленные философскими и научными постулатами академического свойства) и эмоциональные элементы, помогает выразить три временных измерения жизни всего человечества (прошлое, настоящее, будущее), и тем самым обеспечивает осмысление совместного жизненного опыта. «Я называю идеологией, — пишет Р. Арон, — всеобъемлющее представление о мире в историческом контексте, о прошлом, о настоящем и о будущем, о том, что существует, и о том, что должно существовать»²⁶.

Современное общество не может обойти это общее правило, но претендует на то, что ему это удается. Существуют, казалось бы, непреложные факты: мировая глобализация, стремление человека к свободе и благополучию и, конечно же, непреложность рынка. Такой прагматизм стремится к избавлению от любой идеологии, но, по сути, является лишь подтверждением объективной реальности, претендовать на освобождение от которой было бы весьма самоуверенно.

При этом внимательному наблюдателю неизбежно бросается в глаза идеологический аспект подобного реализма, хитрость которого заключается именно в том, чтобы создать впечатление чего-то радикально нового, что, наконец, открывает эру человечества без идеологии.

Эта «не-идеология» претендует на собственное имя — неолиберализм. И чем более тотальный характер она приобретает, тем более активно она насаждается, с неумолимой последовательностью охватывая поистине все грани общественной жизни и все проявления человека в обществе. В том, что такая идеология получила название «неолиберализм», нет ничего противоестественного. Совершенно очевидно, что она уходит своими корнями в доктрины экономического либерализма, которые начали переосмысляться в 1938 г. в рамках конференции, самым непосредственным образом посвященной неолиберализму. По инициативе Уолтера Липпмана и Луи Ружье в Париже проходит встреча экономических деятелей, а также либерально настроенных представителей интеллигенции, философов и экономистов — таких как Фридрих Хайек, Людвиг фон Мизес, Жак Рюефф и Раймон Арон. Всех их объединяет приверженность фундаментальным принципам либерализма и общая обеспокоенность тем, что либерализм находится под угрозой сразу по нескольким фронтам. С одной стороны, социалисты и сторонники планирования, которые, отвергая саму основу либерализма и приравнивая ее к простой капиталистической эксплуатации, участвуют — подобно нацистам — в опасной затее, которую представляют собой деспотические реалии коллективизма. С другой стороны, сами либералы в своей двойной ипостаси — интервенционистской и фундаменталистской. Первые, выступая за вмешательство государства в жизнь общества (государство всеобщего благосостояния), ставят под смертельную угрозу процесс создания материальных благ. Вторые, проповедуя принцип безусловной свободы и полного отсутствия ограничений (так называемая Манчестерская школа), впадают в опасный догматизм, и не замечают недостатков свободного рынка, которые приводят к монополизации и созданию картелей, тем самым отрицая саму идею конкуренции. Таким образом, неолиберализм зарождается через противостояние всему тому, что может нарушить формирование «свободного города» (пользуясь выражением Липпмана).

Данная конференция позже положит начало не одной, а сразу нескольким неолиберальным доктринам. В этой связи говорить о полном единодушии вышеупомянутых мыслителей было бы некоторым преувеличением. Сегодня мы, в частности, можем выделить следующие неолиберальные школы: «хайекианцы», которые являются поборниками свободы рынка, уделяя при этом особое внимание роли закона; сторонники «ордолиберализма» («либерализм порядка») (Вильгельм Репке, Вильям Юкен), которые выступают за строго ортодоксальный подход к бюджету, а также за применение нормативно-правовых и институциональных механизмов ограничительного характера, лишенных неопределенностей, присущих политическим дебатам; «парни из Чикаго» под предводительством Милтона Фридмана, для которых строгий контроль над денежной массой является ключом к правильному функционированию либеральной экономики.

В настоящей работе не ставится цель детально разобрать и упорядочить аргументацию тех и других в доктринально-теоретической форме, привычной, прежде всего, для научного сообщества — особенно для экономистов. Вместо этого представленный материал призван дать пищу для размышлений политической направленности — размышлений о конкретных людях — и способствовать поступательному формированию глобальной базы идей, представляющейся действенным ответом на все вызовы, с которыми сталкивается сегодня человеческое общество. Из рассматриваемой доктрины выросла идеология, которая стремится не столько питать размышления, сколько замыкать их вокруг неопровержимых истин. Именно эту идеологию мы намереваемся исследовать, поскольку она представляет собой один из важнейших ключей к пониманию того, что принято называть «кризисом демократии». По сути, неолиберализм вобрал в себя все элементы, способные помочь в осмыслении вопросов (зачастую тревожных), которые поднимает современный мир. Он предлагает систему координат и ориентиры, которые охватывают все аспекты жизни общества. Причем эти ориентиры не разрознены. Они следуют общей логике, и формируют ментальные категории антропологической революции, основанной на первенстве рынка и индивидуальности, что знаменует появление радикально нового человека в масштабе всей истории. Этот кардинальный переворот разбивает в пух и прах все атрибуты суверенитета, без которых не существует демократии. Таким образом, вместо того, чтобы укреплять либеральную демократию, неолиберализм создает интеллектуальную и практическую почву для нового авторитаризма.

I. Антропологическая революция

Не все идеологии равнозначны. Они не опираются на одни и те же моральные ценности или на одни и те же предпосылки. Причем, в первую очередь, они неравнозначны с точки зрения влияния — то есть, с точки зрения их способности утверждаться среди большого числа людей в качестве убедительного представления об обстоятельствах их жизни. Несомненно, как отмечает Р. Арон, человеческое общество никогда не было очень требовательным в том, что касается идеологии. Однако если проводить сравнение, степень их продуманности отличается. Чем в большей мере идеология базируется на интеллектуальной почве, тем больше у нее научного авторитета и тем больше она способна править умами и представлениями. Социализм в его различных формах — от коммунизма до социал-демократии, а также социализма третьего мира — обязан своим исключительным распространением тому, что он базируется на теории Маркса. Марксизму не было равных по силе воздействия²⁷ на широчайший круг людей, живущих в обществах, где существует гораздо больше различий, чем сходств. Сила его магнетизма объясняется статусом науки, который присвоил своему учению сам Маркс, и который (статус) подразумевает, что его постулаты истинны.

Однако, помимо претензии на неопровержимость, ни с чем не сравнимое влияние марксизма также объясняется выполненным в его рамках анализом, который претендовал — ни больше и ни меньше — на объяснение всего, что проливает свет на окружающий мир, за счет чего ему удалось получить поддержку, в первую очередь, среди интеллигенции. Такой всеобъемлющий подход предполагает глубокое проникновение в цепочку причинно-следственных связей, имеющих отношение к условиям жизни людей, с целью вызвать переворот во всех только что устоявшихся категориях понимания. Маркс порождает нового человека не только своей материалистической базой, но и обещанием появления в будущем человека свободного. Немецкий философ придумывает новую антропологию, попутно революционизируя существующие концепции. Это небольшое отступление на тему марксизма позволяет нам лучше понять мощь и судьбу неолиберализма в современном мире. Ведь распространение неолиберализма, в свою очередь, обусловлено тем, что он формирует контуры новой антропологии, которая преобразует постулаты классического либерализма, освобождая рыночную экономику от всех иных факторов. Никакая мораль, никакая власть не в силах омрачить изначальную чистоту свободной рыночной игры и сакрализацию личности.

1. Рынок, только рынок, весь рынок

Неолиберализм призван реализовать невыполненные обещания либерализма²⁸. Действительно, вся история капитализма со времен промышленной революции свидетельствует о неполном успехе либерализма. На пути абсолютного рынка всегда возникали препятствия, и приходилось идти на компромиссы. Однако отныне путь для прихода «нового духа капитализма» (пользуясь выражением Люка Болтански и Эв Кьяпелло) чист. Ранее капитализм принимал разные формы. На смену семейному капитализму конца XIX в., воплощением которого была буржуазия и присущая ей мораль, в 1930-е гг. пришел капитализм крупного бизнеса, где доминировала фигура руководителя-управляющего. При этом предприятие обеспечивает эффективность за счет упрощения операций (деквалификации) при щедрой политике заработной платы и предоставлении различных социальных льгот. Подобный подход — так называемый «фордистский» компромисс — тем лучше поддается регулированию, чем шире он вписывается в кейнсианскую экономическую политику, которая имеет разные вариации в зависимости от страны, но все они сходятся в идее о необходимости регулирующего вмешательства со стороны государства.

Что касается неолиберализма, то он заявляет о себе и начинает набирать влияние в 1980-х гг., после выборов Рональда Рейгана и Маргарет Тэтчер. Так появляется «тип капитализма… целью которого — посредством отмены регулирования — является сделать центральным элементом общества предположительно самоуправляемые финансовые рынки»²⁹. Эта третья стадия капитализма, стартовавшая сорок лет назад, характеризуется глобализацией (включая систематическое дерегулирование финансовых рынков, либерализацию движения капитала и устранение таможенных барьеров), приходом новых информационных и коммуникационных технологий, а также сопровождается резким ростом неравенства³⁰.

Эпоха руководителей закончилась. Ей на смену пришел акционерный капитализм, свободный от любых соображений, кроме получения прибыли. Адам Смит направил потенциальную жестокость рынка в позитивное русло, встроив ее в рамки «нравственных чувств», о которых часто забывают теоретики либерализма и без которых рынок не смог бы принести ту пользу, которую он принес. «Невидимая рука» могла действовать только в том случае, если в направляющем ее таинственном мозге присутствовали какие-то нравственные соображения. При неолиберальном капитализме никакие внерыночные ограничения не могут помешать победному маршу механизма, наделенному более чем спонтанной добродетелью. Неолибералы возрождают басню Мандевилля, согласно которой частные пороки оборачиваются общественными выгодами.

Антропологический переворот, присущий новому человеку либерализма (homo economicus Адама Смита), который так полностью и не реализовался, теперь может произойти³¹. При этом, освобождаясь от морали, неолиберализм также освобождает экономику и общество от глубоко укоренившихся традиций и культур, с которыми ему приходилось идти на компромисс.

Переходя в этом стремлении к очищению и «выравниванию» воспоминаний, а также образа жизни и формирования общества, неолиберализм выходит за рамки простого осуществления либерального идеала. Он реализует революционный потенциал современности. На протяжении долгого времени капитализм умел не только проявлять уважение к национальному наследию, но и вписываться в него, чтобы приумножать свою эффективность. Филипп Д’Ирибарн еще тридцать лет назад подчеркнул силу «мифов» и «обрядов», которые современность собирается уничтожить и отменить³². Но безуспешно. Как отмечает автор, «у современности была великая мечта: освободить жизнь людей, их отношения с себе подобными, то, как они себя ведут и то, как они представляют мир, от всех верований, от всех предубеждений, от всего уважения к традициям, от всей инстинктивной привязанности к земле, к людям, к происхождению. Она заявляла, что признает только природу и здравый смысл»³³. Между тем, в течение почти двух столетий капитализму приходилось подчиняться не только природе, но и культурам, не только здравому смыслу, но и настроениям. Впрочем, ему не придется лишь сожалеть об этом. Проникаясь культурными особенностями, капитализм стал более эффективным. Японские компании функционируют не так, как французские, а последние, в свою очередь, отличаются от своих голландских соседей — если ограничиться случаями, которые рассматривал Филипп д’Ирибарн. Но это подчинение культурным особенностям — давний залог успеха — неолиберализм теперь провозгласил устаревшим. Рынок необходимо очистить от всего внешнего, чтобы достичь изначально заложенного в нем оптимума. Назревшая смерть такого ограниченного капитализма сигнализирует о триумфе каталлаксии. Согласно определению Фридриха Хайека, каталлаксия — это «порядок, порожденный взаимной корректировкой многочисленных отдельных экономик на рынке. Таким образом, каталлаксия — это особый вид спонтанного (стихийного) порядка (выделено нами. — Б.Д.), который создается рынком посредством действий тех, кто соблюдает правовые нормы, касающиеся имущества, ущерба и договоров»³⁴. А спонтанность (стихийность) подразумевает отсутствие вмешательства. Необходимо лишь чтобы люди вели себя в соответствии с рыночной логикой, действовали в соответствии с ее принципами, и в обществе будет царить гармония. Тем не менее, при этом нельзя — как бы между прочим — не отметить, что такой спонтанный (стихийный) порядок требует разработки законодательства, которое люди будут соблюдать — и здесь встает вопрос о том, какой орган будет выполнять функцию законодателя, и как ему удастся выработать законодательство, которое не будет нарушать чистоту рынка. Но эти вопросы адресованы скорее доктрине, чем идеологии. Последняя же продолжает придерживаться мифа об обществе примирения, которое теперь становится возможным, благодаря магии рынка. Вооружившись этим постулатом, сторонники неолиберализма получили в свое распоряжение инструмент, придающий их вере научный статус. Тем не менее, им не удалось избежать того, что Цветан Тодоров называет «фундаменталистским искушением»³⁵. Неолиберализм заимствует научные основы у марксизма: вера в человека основана на знании законов природы, так что либерализм не является «парящим в вакууме» волюнтаризмом. «Именно подчинение человека безличным силам рынка в прошлом способствовало развитию цивилизации», — пишет Хайек³⁶. И именно к этому — уже давно позабытому — ракурсу хотят вновь обратиться неолибералы. Возврат к корням «научного либерализма», которые так четко определили Бенжамен Констан или Фредерик Бастиа в XIX в., абсолютно необходим, поскольку только это способно освободить экономическую мысль от пагубного вмешательства человека (помимо устремлений высшего общества). Без подлинно свободного рынка нет цивилизации. Итак, становится ясно, как экономическая наука, практикуемая сегодня во многих академических кругах, была сведена к чисто математическому анализу экономических фактов, что культивировало веру в нее как в точную науку, лишенную «пустого разглагольствования», присущего политэкономии.

Этот заявленный экономический детерминизм выступает условием наличия научного статуса, на который претендует неолиберализм. Между тем, сложно обратить человечество в подобный экономический материализм, немного его не приукрасив и не придав ему более привлекательный вид. Человек — странное существо, испытывающее неизбывную потребность в ценностях, верованиях — иными словами, в этике и морали. Какой же морально-этический кодекс позволит удовлетворить эти чаяния, не поставив вновь под угрозу исходный постулат? Индивидуализм и религия прав человека дадут ответ на этот вопрос ценой пересмотра исходного либерального взгляда на индивидуализм.

2. Сакрализация личности

Неолиберализм как идеологию невозможно свести исключительно к экономическому детерминизму. Как соблазнить, как убедить, если реальный режим сводится к принципу рынка? Как заставить людей следовать невидимой руке рынка, если они всего лишь винтики в механизме, который функционирует сам по себе? Просто сказать, что рынок является гарантом индивидуальной свободы, может оказаться недостаточным. Необходимо привнести духовную составляющую. Несомненно, существует немало теоретиков неолиберализма, таких как Гэри Беккер, способных довести экономическую логику до крайности, рассчитывая побочные издержки ограничения индивидуальной свободы, под которой понимается свобода делать то, что хочется, при условии, что это не причиняет вреда другим³⁷. Однако холодность экономических расчетов не вызывает большого энтузиазма. Для того чтобы придать ей теплоты, необходимо признать ценность человека, чьи воля и желания являются движущей силой общества свободы. Соответственно, неолиберализм освящает человека, личность — как узловую точку всей гармоничной структуры общества. Формула проста: чем больше у человека возможностей свободно высказывать и реализовывать свои чаяния, тем больше он способствует формированию и укреплению свободного глобального порядка, выгодного для всех. Составляющие элементы рынка распространяются на всю социальную сферу. Повсеместно — в бизнесе, в спорте, в государственных учреждениях, от школы до университета — должны преобладать принципы автономии, результативности и, в конечном итоге, конкуренции. Высвобождение талантов каждого человека в его уникальности становится новым горизонтом неолиберального общества.

В этом царстве полной свободы никакие препятствия не могут встать на пути личной реализации. Поэтому следует очистить Вселенную от представлений, перегруженных ориентирами, унаследованными из прошлого, которое осталось позади. Неолиберальная личность не может нуждаться в тяготящих ее корнях и наследии, которые ограничивают гибкость и подвижность. Все, что предшествовало появлению неолиберального человека, необходимо отменить. У традиции не может быть ничего общего с опытом и знаниями, приобретенными в результате длительной внутренней работы в каждом обществе, переданными в наследие от предыдущих поколений и нужными для решения текущих проблем. Неолиберализм превращает прошлое в подобие камня, чтобы от него было легче избавиться: оно выдается за что-то застывшее, неподвижное и, таким образом, слишком обременительное. Культура, понимаемая как разделение общих ценностей, присущих определенному обществу, должна уйти, поскольку это своего рода смирительная рубашка, стесняющая движения свободного человека. Между тем, нелегко полностью стереть любую культурную принадлежность (приведя ее в состояние tabula rasa). Неолиберальная идеология находит выход из этой ситуации, утверждая, что любая культура считается взаимозаменяемой на обширном пространстве межкультурного сосуществования. Мультикультурализм открывает кратчайший путь к окончательному размыванию коллективной принадлежности, свидетельствуя о появлении общества, состоящего из окончательно свободных людей³⁸. В процессе этой «чистки» не ко всем культурам проявляется одинаковое отношение. Первыми призваны исчезнуть культуры, признанные доминирующими, культуры белого западного человека, который в «последнем рыдании»³⁹ отрекается от того, кем он был. К другим культурам относятся терпимее — более того, как это ни парадоксально, им придается ценность и значимость: представляя тех, над кем доминируют, они не способны к сопротивлению, которое свойственно старым доминирующим культурам. И, согласно неолиберальному кредо, нет никаких сомнений в том, что время, так или иначе, сделает свою работу и оторвет людей — всех людей — от связей, которые их обременяют.

Это намерение неолиберализма знаменует собой появление нового вида индивидуализма, диагностированного Жан-Пьером Ле Гоффом⁴⁰. Еще Токвиль в свое время подчеркивал двойственность демократического человека, призванного участвовать в жизни сообщества, но одновременно склонного к тому, чтобы замыкаться на самом себе и своих близких, занимаясь собственными делами. Преимущество коллективов заключалось в том, что они не позволяли ему замыкаться на себе. Неолиберализм не отменяет коллективов, но одновременно порождает мощную противодействующую силу, усиливая склонность человека возводить свою личность в абсолют. Культура нарциссизма (пользуясь выражением Кристофера Лэша)⁴¹ пронизывает современные общества насквозь и формирует человека, пребывающего в вакууме, предоставленного самому себе в обществе пустоты⁴².

Ле Гофф объясняет эту «центральность» неолиберального человека стремлением к эффективности, к внутренней гармонии, к личному развитию и к заботе о себе⁴³. Индивид становится целью в себе, своим собственным предназначением, руководствуясь при этом критериями, которые сам же и должен определить, что привносит в жизнь атмосферу тревоги и беспокойства. Патологическая дезориентация заставляет его неустанно обращаться к своему внутреннему «я», а также искать прибежища в личностной терапии и всякого рода эзотерических ресурсах, что приводит к возникновению «психологического и духовного хаоса»⁴⁴. Поскольку эта деконтекстуализированная, десоциализированная свобода основана на иллюзорной формуле «свобода = желание». А невозможность удовлетворения желаний, никак не регламентированных социальным порядком, ведет к самоуничижению и ощущению несчастья. Рено Бошар кратко резюмирует подобное состояние человека следующим образом: «Ненасытное удовлетворение желаний — это моральный эквивалент налогового мошенничества, попытка избежать налога на желание»⁴⁵.

Нереализованные желания выливаются в гонку с преследованием, которая, разумеется, выматывает тех, кто в нее ввязывается. Однако этот нарциссизм, возведенный в социальный императив, дает определенное преимущество. Он обеспечивает возможность появления человека, способного подчиняться предписаниям неолиберального порядка. Не в результате принуждения, которое требует послушания. Гораздо проще — за счет чувства вины, которое заставляет соответствовать вымышленному образу человека, свободного от всего. А также — и прежде всего — путем создания человека, который из-за одержимости собой полностью лишился критического взгляда на собственный мир. От неолиберализма экономического толка до психологии неолиберального человека — всего один лишь шаг, который так тонко препарировал Режи Дебре: «В нашей июльской монархии «дубль два» набирает обороты приватизация общественного сектора и государственных услуг. Здесь царит принцип «все для эго», свободная и неподдельная конкуренция, селфи, лозунг «уйди прочь, чтобы я смог занять твое место»… Когда внутри человека нет ничего большего, чем он сам, он способен адаптироваться ко всему, как хамелеон, гибко и податливо — и никаких жарких споров. В этом немного пронырливом нарциссизме, возможно, таится толика цинизма»⁴⁶. Неолиберальный человек легко поддается влиянию. Бурные дебаты его больше не занимают, поскольку они насквозь пропитаны идеологией. Неолиберализм гипнотизирует его до такой степени, что он не замечает лукавства истории, с помощью которой неолиберализм маскирует незыблемость идеологии, конечным адресатом которой он является.

Что ж, идеологии больше нет. Но цели есть. Нарциссическая личность прилежно старается выйти за собственные рамки, требуя для всех без исключения преимуществ, которые обеспечивает ему его свобода. Одинаковые права для всех — вот лозунг неолиберальной личности. Родилась новая религия — религия «правочеловекства», переформулировавшая концепцию прав человека в пользу толкования, полностью совместимого с постулатами неолиберализма, которые Марсель Гоше сформулировал следующим образом: «как можно больше свобод для людей, как можно больше прав для тех, кто их лишен»⁴⁷. Данный постулат безоговорочен и не допускает никаких контраргументов — в частности, не рассматривается вопрос о том, как такие права сочетаются с совместным проживанием. Французские революционеры стремились «удерживать оба конца цепи»: права человека реализовывались в рамках принадлежности к коллективу, к нации, что очерчивало границы их проявления и распространения. Теперь же, освободившись от каких-либо рамок, права человека вступают в бесконечную гонку, следуя единственному принципу, которым человек отныне руководствуется: чем больше, тем лучше⁴⁸.

Подобный альтруизм щедр в том смысле, что почти не предполагает ограничений. Выгодоприобретателем от этого становится не столько ближний круг, сколько дальний. Соседские связи слишком сильно напоминают традиционную общину с ее обычаями, где близость отношений с другими людьми является цементирующей основой общественного договора (социального контракта). Между вниманием к себе и вниманием к постороннему зияет огромная пустота, которую неолиберализм игнорирует. Тем не менее, нарциссизм и альтруизм отнюдь не являются взаимоисключающими, поскольку второй очерчивает контуры солидарности, которая никоим образом не отменяет первенство эго. Таким образом, обозначаются два ракурса внимания, которым охотно следуют и сам неолиберальный индивид, и посторонний человек. Двойной ракурс внимания воплощается в двух основных идеях неолиберальной идеологии: сексуальность и проблема миграции. Первая настолько сильно перекликается со свободой, что стала почти ее синонимом. Невозможно рассматривать революцию нравов и трансформацию семьи в отрыве от неолиберального движения, которое функционирует — преимущественно в западных обществах — почти на протяжении полувека. Однако метаморфозы, происходящие в течение последних 20 лет, — новейшими проявлениями которых стали искусственное оплодотворение и суррогатное материнство — позволяют в полной мере развернуться антропологической революции. Ничто не может противостоять самым сокровенным желаниям человеческого существа. Ни один социальный императив не вправе регулировать то, что относится к сугубо частной сфере и, следовательно, к сфере свободы. Все притязания не только обоснованы, но и непременно должны быть закреплены в законодательстве. Прежние культурные рамки, которые регулировали нравы, упразднены, поскольку ни один природный фактор не вправе препятствовать самореализации. Теперь речь идет не просто о том, чтобы ратовать за равноправие для всех типов сексуальной ориентации, а о том, чтобы иметь возможность выбирать — ни больше ни меньше — собственную половую принадлежность. Наука и техника объединились, чтобы реализовать практическое воплощение абсолютного триумфа желания.

Порожденный неолиберализмом новый человек, свободный от всякой принадлежности, определяемой для него какой-либо внешней инстанцией, и предоставленный самому себе в деле самоопределения, несмотря ни на что, не может избежать своей человеческой сути: потребность в других никуда не делась, а несчастье и одиночество не обходят его стороной. В этой связи ему приходится совмещать свой нарциссизм с соответствующими социальными связями. Прежде всего, неолиберальный индивид выбирает тех, кто находится в непосредственной близости, рядом с ним, однако, как только потребность в них пропадает, он от них избавляется — по магии контракта, который позволяет отменить сегодня то, что было сделано вчера. Неолиберальный индивидуализм признает обязательства только на ограниченный срок и только при условии, что их можно в любой момент отменить. Такой императив ограничивает круг возможностей. Какие связи можно создать, чтобы не препятствовать этой абсолютной свободе? Мигрант отвечает этому стремлению к преодолению собственных рамок, которое никак не нарушает первенство эго и триумф рынка. Посредством «правочеловекства» между индивидом, исполненным неолиберализма, и миграционным вопросом устанавливается неразрывная связь. Мигрант является идеальным воплощением образа неолиберального человека, не привязанного к месту и постоянно кочующего, оторванного от своей изначальной принадлежности, от которой он был вынужден или решил отдалиться. Его мобильность — независимо от того, была она выбрана самостоятельно или навязана — резонирует с базовой средой неолиберализма. Пересечение им границ иллюстрирует выход за рамки того, от чего идеологи неолиберализма считают нужным отказаться как от архетипического символа несвободы. Ниспровергая границы, мигрант реализует высший акт свободы. Поэтому именно его необходимо оберегать в первую очередь. Долг гуманности в полной мере выполняет свою функцию: он юридически и морально узаконивает действие, которое во всех отношениях отвечает постулатам неолиберализма, о чем свидетельствует единодушно благосклонное отношение экономических элит к вопросу миграции⁴⁹.

II. Неолиберализм и авторитарный либерализм

Трансформируя концепцию личности, делая ее сосредоточенной на своем эго и подчиненной рынку, неолиберализм подрывает основы демократического порядка. Он уничтожает возможности создания общества и построения политического сообщества, без которого невозможна демократия. Руководствуясь апориями своей идеологии, неолиберализм продвигает новый политический порядок, где роль путеводной звезды играет управление (или администрирование) под строгим контролем элит, которые служат гарантом жизнеспособность модели.

1. Администрирование как субститут демократической нации

Неолиберализм не любит нацию. В ней ему видится некоторая форма коллективной принадлежности, которая не вяжется с постулатами проповедуемого им индивидуализма. Однако при этом он сталкивается с противоречием, от которого никуда не деться: как строить демократию без нации? Или же, если смотреть шире: на чем основывать демократию, когда ликвидировано все общее пространство? Поначалу либеральный индивидуализм стремился объединить два этих условия в сложном, но необходимом синтезе. Следовало умерить потенциально пагубную силу индивидуализма, вписав его в надстройку, требующую стремления к выходу за рамки самого себя. Либерализм обозначил два полюса «я» и «мы», что Роджер Скрутон резюмировал следующим образом: «Только когда сочувствие, чувство долга и добродетель занимают предназначенное им место, личный интерес — ведомый невидимой рукой — приводит к результату, который идет всем на благо. И это
означает, что люди могут наилучшим образом реализовать свои интересы только в таком контексте, в котором они также иногда вынуждены от своих интересов отказаться. В основе любого общества, где личный интерес приносит пользу, лежит фундамент самопожертвования»⁵⁰. В противоположность либерализму, неолиберализм отвергает самоотречение, сознательное ограничение желаний. Вместо того чтобы научиться контролировать свои спонтанные порывы, каждому предлагается отстаивать свою первичную истину, свое «я», свою внутреннюю идентичность, что, по выражению Цветана Тодорова, ведет к тирании индивидуума⁵¹. Для достижения положительного результата, либерализм утверждает человека-гражданина, тогда как неолиберализм — человека как такового, самого по себе. Как сформировать общество и — в более широком плане — создать «полис» на такой почве? Как управлять сообществами, где сама основа демократического дискурса — нация — идеологически обесценена?

Откровенно говоря, этот вопрос отнюдь не нов. Он созревал в течение почти уже полувека — сначала в узких кругах — а впоследствии стал почти банальным для любого, кого волнует кризис демократии и, как говорится, ее управляемость⁵². Такие разноплановые авторы, как Мишель Фуко (который на этой основе выработает свою концепцию власти) или Сэмюэл Хантингтон указывали на противоречия и тупиковые моменты, характерные сейчас для демократического порядка — вплоть до того, чтобы поставить под сомнение его состоятельность. В 1973 г. по инициативе банкира Дэвида Рокфеллера была создана международная организация — Трехсторонняя комиссия — в целях обсуждения становления демократий. Последние исчерпывают себя под бременем требований со стороны общества, каждого социального объединения, каждого отдельного человека, считающего себя вправе требовать от государства удовлетворения своих персональных интересов. В силу этого демократия подвергается беспрецедентному давлению, логической кульминацией которого является финансовый кризис. Государства — под угрозой опасных всплесков недовольства — вынуждены удовлетворять непрестанно растущие требования. Иными словами, слишком много демократии убивает демократию. Именно в этом заключается суть неолиберальных посылов. Поэтому единственным решением является приватизация целого ряда функций, ранее монополизированных государством. Требуется серьезный переворот, превращающий государство в пустую оболочку. Или почти пустую. Поскольку неолиберальный капитализм все же нуждается в чем-то, что выступает в роли государства, в каком-то органе власти, чтобы обеспечивать его надлежащее функционирование. Поскольку либеральная демократия не способна выполнить свои обещания и создать работоспособное правительство, соответствующее требованиям свободного рынка, который сам по себе является гарантом свободного общества, нужна некая альтернатива. Такое «минимальное государство», по выражению Мари-Клод Смутс, получит название «администрирование» (или «организация управления»; фр. gouvernance / англ. governance)⁵³. Данное понятие вначале станет эффектным дополнением академического лексикона, а затем войдет в повседневный языковой обиход. Тем не менее, несмотря на научное происхождение, ему совершенно очевидно не хватает строгости и определенности⁵⁴. Однако подобная расплывчатость позволяет создавать иллюзию понимания реальности. Чем и объясняется успех данного понятия. Эта семантическая инновация представляет собой нечто гораздо большее, чем еще один способ обозначения политической власти, правительства или государства. Она обозначает искусство управления, которое подчиняется канонам неолиберальной доксы. Администрирование закрепляет широкое понятие рынка за всей деятельностью человека. Государство — государственная (общественная) сфера — сводится исключительно к функциям, необходимым для эффективного функционирования рынка, и в своей деятельности должно подчиняться принципам нового государственного управления (new public management), где превалируют критерии эффективности и конкуренции. Таким образом, господство администрирования выходит далеко за рамки простого изменения слова. Оно представляет собой глобальную концепцию того, как отныне должны функционировать общества, и, соответственно, политическую концепцию, название которой не обозначается. Тем более что ее авторы старались не придавать огласке реализацию своего проекта, как сознается Дэвид Рокфеллер в 1991 г., выражая признательность за работу тем, кто на протяжении сорока лет принимал участие во встречах, готовящих великие неолиберальные преобразования⁵⁵. Подобное молчание тем более значимо, что за ним таится — ни больше ни меньше — отмена политической власти. Приданием этого факта гласности — пусть и запоздалым — мы обязаны все тому же Рокфеллеру, который заявил следующее: «Что-то должно прийти на смену правительству, и, мне кажется, что на эту роль подходит частная власть»⁵⁶. Администрирование афишируется как глобальная политическая программа, которая может быть реализована только ценой массовой деполитизации общества. Господство рынка предполагает нейтрализацию любого правительства, способного не только противостоять ему, но и всего лишь направлять его. Вот почему администрирование так любит право. Увеличивая количество нормативных положений, оно одновременно позволяет умерить бесконечный аппетит неолиберального индивида, требующего все больше прав, и обеспечить эффективное функционирование экономической сферы. Но для этого требуется право, не подвластное демократическому контролю. Правовое государство создает нормативную надстройку, которая главенствует над политическими институтами, и c которой демократии должны сверять свой курс. Администрирование устраняет неопределенность демократии, устанавливая процедуры, которые гарантируют успех неосязаемых целей неолиберализма. Электорат — это не более чем маргинальный, почти фиктивный, совещательный орган, который не способен влиять на решения, определяющие его судьбу. В этом плане институты Европейского Союза почти карикатурно иллюстрируют процесс экспроприации прав народа, вынужденного отойти в сторону перед лицом правил, которые гарантируют господство рынка. Ни для кого не секрет, что, если голосование будет противоречить логике неолиберального администрирования, оно будет нейтрализовано различными, но неизменно эффективными способами: обходом результатов голосования путем использования другого правового механизма — как в референдуме 2005 г. о Конституции Европейского Союза; требованиями о проведении повторного голосования до тех пор, пока результат не будет соответствовать ожиданиям союза — как в случае с Ирландией и Данией; или же — как в Греции — путем экономического принуждения, вынуждающего избранное правительство отказаться от своего курса. Администрирование не любит правительство. Последнему вменяется в вину слишком высокая степень непредсказуемости, не позволяющая в должной мере гарантировать неолиберальный порядок. По сути, роль государства для неолибералов состоит не в том, чтобы «ограничивать, а в том, чтобы способствовать экономической мощи»⁵⁷.

В этой связи неолиберализм переформулирует демократический договор. Он не отвергает сам этот термин, но применяет целый арсенал средств, которые направляют государственную деятельность в нужное русло, согласующееся с необходимыми ему условиями⁵⁸. Он деполитизирует демократию, сводя круг возможностей только к сфере администрирования. Он усиливает тропизмы индивидуализма, чтобы лучше раздробить нацию. Он нарочито провозглашает уникальную концепцию общего блага, которая не подлежит обсуждению и не может подвергаться сомнению. Тем самым он усердно удобряет антидемократическую почву, которая роднит неолиберальный порядок с новым видом авторитаризма.

2. Идеологическая монополия

Несмотря на свою силу, неолиберализм не застрахован от протестов и недовольства. Его существование в рамках режима, институционально сформированного в соответствии с постулатами демократии, не исключает возможности несогласия. Любые процессы, связанные с народным волеизъявлением, несут определенную вероятность возникновения непредвиденных ситуаций. Единственный способ установить окончательное господство над сознанием заключается в том, чтобы скрыто навязать себя как единственную в своем роде идею (о сути которой предпочитают умалчивать). Он не может заставить людей придерживаться необходимого ему морального кодекса или насильственно навязывать свою концепцию Добра. Поэтому он должен делегитимировать любые альтернативные идеи, тем самым прочно привив свою гегемонию.

Плюрализм неолиберализма ограничен. В этом он сродни авторитарному режиму, согласно определению Хуана Линца⁵⁹. Неолиберальный демократический режим допускает смену власти. Более того, он ее даже приветствует, поскольку это способствует консолидации системы, коль скоро конкуренция ограничивается силами, программы которых объединяет «избирательное сродство» — такое, что они практически взаимозаменяемы. Неолиберальная докса призвана быть абсолютно демократичной в строгом соответствии с принципом Тэтчер, который гласит: «Альтернативы нет» (There is no alternative, или — сокращенно — TINA). Эта единственная в своем роде концепция возможного и желательного превращает конкуренцию в фикцию, идентичную той, которая так приветствуется полуконкурентными диктатурами, где допускается — вернее, поощряется — голосование, в рамках которого выбор происходит между официальными кандидатами. При таких режимах номинальный состав парламента не имеет значения. Счастливые избранники идеально взаимозаменяемы, так как все они придерживаются одной и той же идеологии. Соответственно, режим неолиберальной направленности не является обособленным, уникальным типом политического режима. Он отличается от классического авторитаризма только тем, что практически не допускает применения силы. Арест оппозиционеров не может входить в арсенал неолиберализма, поскольку это угрожает разрушить идеал «правочеловекства». Так что не остается ничего, кроме силы убеждения. Неолиберальный бревиарий неустанно утверждает свои постулаты: рынок, свобода, права человека, администрирование… Но, несмотря на положительные стороны, неолиберальная идеология — с ее словами и с ее запретами — методично культивирует нечто прямо противоположное.

Это происходит посредством семантической стигматизации на базе кода, проводящего границу между законным и незаконным. Неолиберальный «новояз» пронизан лексикой, навеянной психиатрией. Любая оппозиция, любое несогласие рассматриваются не как рациональный диспут, а как моральное преступление против Добра (в соответствии с господствующей манихейской дихотомией). Таким образом, налицо составляющие тоталитарной идеологии, которая претендует на исключительность, и любое несогласие с которой приравнивается к преступлению против власти. Соответственно, любой противник Евросоюза будет наречен еврофобом. Высказывание сомнений в отношении оправданности брачного равенства (однополых браков) будет причислено к гомофобии. Любая фобия априори дискредитирует испытывающего ее человека: это патология, требующая лечения — исключительно, чтобы вернуть пораженный ею разум в нормальное русло. Разногласия не относятся к сфере свободных демократических дебатов, поскольку они рассматриваются как болезненная, извращенная и во всех отношениях опасная враждебность. «Фобический» дискурс не может не вызвать в памяти принудительное психиатрическое лечение противников тоталитарных режимов — правда, при неолиберализме все обстоит по-другому: помещение в психиатрические учреждения здесь не практикуется, хотя используемая терминология и вызывает определенное беспокойство в отношении логических последствий ее применения.

Однако неловкости неолиберализма достигают своего апогея, когда он сталкивается с народом. Как подстроиться под то, что составляет основу демократии — суверенную власть народа — без необходимости мириться с выбором, который представляется ошибочным? Если не прибегать к тому, чтобы «распустить народ» — согласно расхожему выражению — его можно, по крайней мере, дискредитировать, закрепив за ним ассоциацию с таким обесценивающим понятием, как «популизм». Это обобщающее и многозначное слово, ставящее негативное клеймо на всем, чему его приписывают, проводит демаркационную линию между хорошими и плохими людьми⁶⁰. Любая политическая сила, которая открыто не придерживается неолиберальной доксы, именуется популистской. Любое поведение, отклоняющееся от общепринятого неолиберального представления о благопристойности, дискредитируется⁶¹. Несогласные социальные группы или движения активно или даже агрессивно осуждаются с применением простой формулы: популизм — это путь к фашизму. Периферийная Франция, которую исследовал Кристоф Гийи, становится символом того, что является ненавистным — как показало движение «желтых жилетов»⁶². Ошеломленный социальным протестом, беспрецедентным по своим формам, неолиберальный разум немедленно обвинил движение в самых позорных грехах. Акты насилия — реальные, но ограниченные лишь определенными кругами представителей «желтых жилетов» или не относящимися к ним группировками (такими, как «черные блоки» Black Blocs) — были представлены как проявление сути движения. Бернар Анри Леви резюмирует правду о «желтых жилетах» следующим броским обобщением: головорезы, агрессивно настроенные против «полицейщины, евреев и пидоров».

Неолиберальная идеология присваивает антидемократический статус любой другой идеологии, тем самым разрушая саму суть демократии — а именно, плюрализм идей. На это можно возразить, что — в отличие от тоталитарного или авторитарного режима — инакомыслящие не подвергаются произволу со стороны полицейского государства и могут абсолютно свободно выражать свое мнение. Данный аргумент не лишен оснований, однако судебные процессы против представителей интеллигенции, относящихся к нонконформистам, и административные решения против виновных в проявлении «фобий» продолжают множиться. На самом деле все же существует определенный моральный кодекс, который поступательно внедряется и руководит образом жизни и способами выражения мыслей. При этом неолиберализм не желает превращать государство в жандарма мыслей. Уподобление диктатуре оказалось бы пагубным для его гегемонистского проекта. Неолиберализм возлагает функции наведения порядка на другую инстанцию — полицию слова. Для этого существует элита, которая поставила перед собой задачу осуществлять надзор, осуждать нарушителей и неустанно излагать прописные истины. Эта элита сделала из себя правящую касту и выступает в роли слуги — порою ревностного — неолиберальной доксы⁶³. Раймон Арон более полувека назад выделил условия, которые нужны для надлежащего функционирования конституционно-плюралистической демократии⁶⁴. В частности, он настаивал на необходимости плюрализма элит, принадлежащих, безусловно, к правящим, но при этом различным, кругам (категориям). Именно этот плюрализм постепенно сводится на нет, приводя к социальной, культурной и идеологической «гомогенизации» элиты, которая претендует на превосходство своего статуса, скромно прикрываясь вывеской принадлежности к «разумным кругам» (cercle de la raison). С помощью целого набора механизмов произошло постепенное объединение различных групп элит, за которым последовало отмежевание элит, диагностированное несколько десятилетий назад Кристофером Лэшем в Соединенных Штатах⁶⁵. В случае с Францией все происходит точно так же. Социальное происхождение, образование, карьера сближаются через переплетение и скрещивание того, что долгое время было разобщено. Разрыв в настоящее время достигает точки пароксизма, поскольку он проявляется в заполнении пространства, в рамках которого происходит совместное проживание двух Франций: центра и периферии, которые друг с другом не знакомы, поскольку больше не встречаются. «В функционировании элит наиболее поразительным сегодня, — пишет Марсель Гоше, — является консенсус, который их объединяет, и по-настоящему крепко связывает. Консенсус, который не препятствует участию в них одновременно левых и правых. Но наши общества способны создать некое интеллектуальное единство, выходящее за рамки этих делений»⁶⁶.

Так что нет необходимости прибегать к грубым методам насаждения идеологии через всемогущее государство. Принуждение к согласию осуществляется более тонкими методами. Неолиберальная гегемония не прибегает к широко известным каналам пропаганды, которые привыкли использовать диктатуры. Государство не является центральной инстанцией вещания и распространения информации. Оно не опирается на официальную политическую партию, которой принадлежала бы монополия на правду. Государственное правительство не возлагает функцию пропаганды необходимой доктрины как таковую на какой-либо специальный орган. Оно само подчиняется внешней доктрине, которая была выработана не им, и перед лицом которой оно отреклось от власти. Неолиберальная идеология поистине открывает новую эру политики, где люди больше не способны влиять на свою судьбу через своих представителей. Характерной чертой неолиберализма является то, что он реализовал такой сдвиг в сути доминирования, какой ранее не удавалось реализовать ни одному режиму. Вот почему не будет преувеличением рассматривать сегодняшнее засилье неолиберализма как мягкий тоталитаризм⁶⁷. Да, никакого «Большого Брата», который из-за кулис осуществляет беспощадный контроль над мыслями и карает нарушителей с произволом и жестокостью выполняющей все приказы полиции, больше не существует. Но все же в неолиберализме присутствует «оруэлловская» сторона в том смысле, что категории мышления — как и при тоталитарном режиме — облечены в определенную терминологию, которая проводит разграничительную линию между тем, что есть Добро, и тем, что есть Зло. И пусть неолиберализм не прибегает к силам полицейских в форме или специального государственного учреждения, он, тем не менее, прибегает к полиции мысли, эффективность которой становится лишь выше за счет того, что она действует под маской свободы. В частности, Ален Финкелькраут в своей лаконичной характеристике описывает этот новый порядок, который теперь правит умами, и его агентов, всю эту функционирующую комплексную систему, как «педантичный и строгий свод правил дорожного движения, управляющий интеллектуальной жизнью. Но наказание за отход от намеченной линии осуществляет не государство, а СМИ и социальные сети»⁶⁸.

Заключение

Неолиберализм, являясь тотальной идеологией, не помогает достичь демократии. Вопреки тому, что утверждается, он ее искажает. Обостряя индивидуализм, он делает невозможным стремление к общему благу. Как следствие, он подрывает формирование гражданской позиции и лишает политическую конкуренцию какого-либо смысла, идеологически отстраняя политические силы, не согласные с его гегемонией, от законного участия в управлении. «Разумные круги» — если еще раз прибегнуть к выражению, автором которого считается Ален Минк — знают, как определить Добро и пути его достижения. Но, как и любая гегемония, неолиберализм отнюдь не уверен в своей долговечности. И вполне возможно помыслить, что, несмотря на силу неолиберальной идеологии, в результате выборов к власти придет правительство, не поддерживающие доксу. Несомненно, в такой ситуации неолиберализм умеет мобилизовать соответствующие средства для нейтрализации того, что противоречит его кодексу. Его поборники изо всех сил пытаются избежать представления о себе как о естественных властях предержащих, объясняя случаи поражения на выборах исключительно ложью, фальсификацией, демагогией — иными словами, вероломством своих противников. Между тем, никакое господство не может быть долговечным без политического большинства, представляющего социальное большинство. Судя по всему, неолиберализм стоит на распутье. Хоть он и является идеологией элит, ему все же необходимо заручиться поддержкой народа, чтобы укрепить свою власть. Сможет ли он это сделать, не отказавшись от самого себя?

Сегодня неолиберализм формируется на базе элит и, в первую очередь, на базе взращенной им фракции, сконцентрированной в средствах массовой информации и в сфере образования — это зависимость, идентичная вчерашнему марксизму: он регулярными дозами вводит новый вид опиума, от воздействия которого трудно освободиться⁶⁹.

Глава 3.
Революционная сущность неолиберализма

«Неолиберализм» как термин используется в концептуальных научных исследованиях, которые стремятся описать, и понять наше стремительно меняющееся общество, чередуя обозначения «пост» и «нео». Говорим ли мы о «постмодернизме», постиндустриальном обществе, о «постчеловеке» или о «постправде», предикат «пост» заставляет ученого занять отрицательную позицию по отношению к обществу, так как оно больше не является таким, каким его хотели бы видеть или каким оно должно было бы стать. Со своей стороны, предикат «нео» предполагает концептуальное обновление. Когда мы говорим о «неолиберализме», мы имеем в виду новое видение либерализма. Может существовать и «постлиберализм» в том случае, если он разрывает с прежней традицией. Такое рассуждение не является строго юридическим, оно в большей степени распространено в области экономических исследований⁷⁰. Последние относят возникновение идеологии неолиберализма к 1970-м гг., когда провал социалистических экономических теорий вынудил западные страны начать развивать практику социального государства, не отменяя былых рыночных свобод. Если прибавить к этому финансовые и экономические кризисы, спровоцированные ростом цен на нефть, становится очевидным, что государство больше не имеет достаточных средств для поддержания своих социальных амбиций. Иными словами, неолиберализм обязан своим появлением двум важнейшим факторам. Во-первых, с точки зрения экономической теории, это взаимные противоречия двух «Кембриджей» (в Великобритании и в США) в 1960-е гг.⁷¹ по поводу восстановления технических средств и ценности капитала. Для британского «Кембриджа» это представлялось возможным с применением элементов марксизма, а для американского — с применением теории неоклассицизма для определения ценности капитала. Эти противоречия привели к противопоставлению концепции государственного вмешательства, с одной стороны, и концепции государства как «ночного сторожа», с другой. До тех пор, пока социалистические идеи признавались своевременными, первая из вышеназванных концепций активно использовалась. Когда же в 1970-е гг. эти идеи продемонстрировали свою экономическую ограниченность, открылась новая возможность для альтернативной концепции. В то же время социальное государство обходится дорого, это роскошь, которую можно себе позволить только тогда, когда противник силен и имеются финансовые возможности. Но изменявшееся соотношение сил все больше заставляло задаваться вопросом о необходимости такой роскоши.

Во-вторых, с точки же зрения политических теорий, после Второй мировой войны образ государства был дискредитирован тоталитаризмом, тогда как представления о гражданском обществе, наоборот, идеализировались. Наивысшей точкой для этой двойственности стал распад СССР. В мире, едва ставшем однополярным, появилась весьма простая, даже упрощенная идея. Гражданскому обществу стали приписывать любые положительные качества, такие как свобода, творческий беспорядок, реализованная личность и т. д. Государство же, со своей стороны, характеризовалось отрицательно: как принуждение, порядок, холизм⁷².

Сегодня неолиберализм проникает в функционирование современных обществ разными путями. Прежде всего, он представляет собой методологию (1), определенный способ понимания, осмысления и представления мира, что отражается на поведении общественных и политических деятелей, равно как и СМИ. В то же время, неолиберализм является целостным явлением, включающим в себя ряд элементов, которые отличают его от других идеологий, в частности, либерализма (II). Несмотря на внешнее сходство с последним, в том числе и в названии, неолиберализм предполагает распад, что подчеркивает его революционную сущность.

I. Неолиберальная методология⁷³

C точки зрения методологии неолиберализм опирается в целом на три инструмента: 1) искажение понятий; 2) разрыв как способ управления; 3) конкуренция как принцип оценки.

1. Искажение понятий, искажение мысли

Для осмысления мира каждый индивид использует набор понятий, смысловое наполнение которых зависит от конкретного общества в конкретный исторический период. С позиции индивида, возможность осмысливать окружающий мир обуславливает также его способность найти в этом мире свое место. Неолиберализм же создает собственный язык, заимствуя приемы новояза Джорджа Оруэлла. Тем самым, неолиберализм сформировал инструменты властного воздействия и понятийный аппарат своего мира. Следовательно, он в действительности является идеологией, хотя и отрицает это.

Опираясь на представление о том, что «понятие как элемент теоретической конструкции, имеет свой смыл лишь в рамках этой же конструкции»⁷⁴, процесс деформации понятий может происходить как изнутри, так и снаружи; иными словами, воздействуя либо на внутренние элементы понятия, либо на его окружение. Одни понятия, таким образом, изменяются, другие искажаются. А фактор времени позволяет осуществить манипуляцию смыслом, его подмену и создание нового языка, что, в свою очередь, рождает новое восприятие мира.

С одной стороны, общепринятый смысл некоторых понятий может быть настолько изменен, что превращается в свою противоположность⁷⁵. В частности, во имя формального равенства на самом деле создается неравенство, которое утверждается как незыблемая социальная норма; терпимое отношение к индивидуальным отличиям сменяется навязанным единообразием, нередко весьма агрессивным.

Эта тенденция затрагивает не только человека и общество, но и государство, особенно в области судебной власти. Неолиберализм отказывается от легитимного принципа независимости правосудия, чтобы заменить его автономным правосудием, приводящим в конечном итоге к его отчуждению от своего институционального окружения⁷⁶. Применительно к принципу независимости, главный вопрос заключается в том, от кого или от чего учреждение независимо. Под влиянием неолиберализма, принцип независимости правосудия как стремление оградить его от политической деятельности переходит в желание отделить правосудие от государства. Это проявляется в развитии парагосударственных средств медиации (являющихся уже обязательными в некоторых областях); мы можем это видеть также в более или менее удачных попытках международных судебных учреждений (например, ЕСПЧ и Протокол № 15) выступать в роли «верховных» судов по отношению к национальному правосудию; наконец, нельзя не упомянуть и о расширении сферы частного правосудия, как это имеет место в случае арбитража. Все это ведет, в конечном итоге, к утрате легитимности как судебной власти, так и государства, что способно лишь ослабить их оба.

С другой стороны, в рамках неолиберальной риторики, некоторые понятия искажаются, их нельзя более употреблять, и они заменяются другими⁷⁷. Замалчивание является самым простым способом устранить из идейного пространства, т. е. из пространства мысли, некоторые элементы, изменяя этим окружающую действительность.

Например, государственный долг понимается отныне лишь отрицательно, тогда как он выступает обратной стороной государственной социально-экономической политики. Лицевой же стороной является поддержка, оказываемая государством, публичным услугам, гражданам, предприятиям, сельскому хозяйству, иным социально значимым объектам. Речь идет о субъектах (лицах), чья деятельность не приносит прибыли, но необходима в общих интересах как, например, здравоохранение⁷⁸. Здесь идеологическое противостояние оказывается очень заметным, не только в классической форме большего или меньшего участия государства в жизни общества, но и в смысле рукотворного противоречия между экономической и социальной сферами, если иметь в виду цели государственной политики. Такой жесткий подход исключает любое согласование с учетом всех деталей. В российской политической жизни данное противоречие проявляется со всей очевидностью во время ежегодных дискуссий по бюджету. Апологетам неолиберализма, сторонникам полного отсутствия государственного вмешательства противостоят на парламентской трибуне защитники активного участия государства в развитии экономики, в реализации социальных программ, защите отечественной промышленности и т. д. Принятый бюджет является, по большей части, компромиссом между кланами, так как в российском обществе все еще укоренено представление о высокой роли государства. Это представление по-прежнему сохраняется у населения в силу сложной геополитической ситуации и связанных с ней экономических санкций.

Развитие и изменение понятий, равно как и сомнения в их правильности не происходят мгновенно, для этого требуется время. Теоретическое оформление понятий представляет собой процесс, а их смысл эволюционирует с течением времени, подвергаясь объективному воздействию социальной среды. Может, однако, возникнуть и намеренное воздействие на понятие. В этом случае пределы манипуляции будут преодолены. Такова, например, ситуация, когда под прикрытием толерантности обществу навязывается одна точка зрения в качестве единственно допустимой. Различные подходы, плюрализм отрицаются, хотя именно это и предполагает толерантность. Ведь принимать позицию тех, кто думает одинаково с вами, не является большой заслугой.

Для процесса теоретического оформления понятий или, вернее, для его разрушения ключевое значение имеет время. Оно способно как сформировать общественное сознание, так и исказить его. Оно создает общественные привычки или их уничтожает. Да и сама нация рождается и гибнет в течение длительного периода времени⁷⁹. Неолиберализм же по определению не может составить конкуренцию национальной идее, в том смысле, в котором такая идея сплачивает государство и общество с XVIII в. В рамках этой парадигмы в континентальной Европе нация легитимирует государство⁸⁰. Чтобы изменить данную парадигму, неолиберализм меняет представление о времени таким образом, что его естественная длительность подменяется мгновением. Это достигается при помощи разрыва в управлении.

2. Разрыв как способ управления

Время является главным фактором творения, создавая все — знания, нацию, страну, человека. Значит, необходимо предложить мгновенные изменения, которые разрушат традиционную схему развития во времени, нарушат исторические и межпоколенческие связи, а также подорвут развитие человека путем сиюминутной и обманчивой искусственной переоценки его способностей. Грустным примером могут служить новые векторы государственной политики в области, например, педагогической методики⁸¹. В рамках такого взгляда старое признается отжившим и не имеющим ценности: значит, руководить способны лишь молодые. Разрушение межпоколенчеких связей означает также и разрушение связей естественно-исторических: «гражданин» мира не нуждается в корнях, более того, он должен их обрубить, «освободиться» от них, чтобы воспарить к «райским» небесам. В этом смысле неолиберализм движется параллельно глобализации, усиливая антигосударственные тенденции.

Применительно к государству, инструментом разрыва становится реформа. Однако реформа в искаженном значении, придаваемом ей неолиберализмом. Обычно под реформами понимают нечто положительное, они проводятся для улучшения, а их реализация, в конечном итоге, укрепляет то, на что они направлены. Для этого требуется продолжительное время. Когда