Л. П. Белковец, С. В. Белковец

От Мирбаха к Шуленбургу

Германская дипломатия в России между двумя мировыми войнами

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 327(091)(470+571+430)”1918/1941”

ББК 63.3(2Рос+4Гем)61-6

Б43

Авторы:

Белковец Л. П., доктор исторических наук, профессор Томского государственного университета;

Белковец С. В., кандидат исторических наук, доцент кафедры международных отношений и гуманитарного сотрудничества Сибирского института управления Российской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации (РАНХиГС).

Рецензенты:

Ивонина О. И., доктор исторических наук, профессор, профессор кафедры отечественной и всеобщей истории Новосибирского государственного педагогического университета;

Маркдорф Н. М., доктор исторических наук, доцент ВАК, директор научно-образовательного центра Сибирского института управления Российской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации (РАНХиГС).

Монография посвящена истории советско-германских дипломатических и консульских отношений в период между двумя мировыми войнами ХХ столетия. Брест-Литовский мирный договор 1918 г. прекратил почти четырехлетнее яростное противостояние бывших военных противников, Германской и Российской империй, правопреемниками которых стали два новых государства – Веймарская республика и Российская Социалистическая Федеративная Советская Республика. За ним последовал Рапалльский договор 1922 г., открывший эру дружбы, сотрудничества и взаимопонимания между двумя отказавшимися от вражды немецким и русским европейскими народами.

В центре внимания находятся германское посольство в столице СССР – Москве и германское консульство в столице Сибири – Новосибирске, деятельность которых нашла отражение в материалах, извлеченных из российских и германских архивов. На общем фоне советско-германского взаимодействия раскрыты отношение к стране пребывания глав и сотрудников германской миссии и показана повседневная жизнь консульства и его окружения в меняющихся условиях российской действительности, определенных сталинской «революцией сверху», с одной стороны, и «взятием власти» национал-социалистами в Германии – с другой.

Для историков, юристов и всех, кто интересуется отечественной историей и историей российско-германских отношений.

УДК 327(091)(470+571+430)”1918/1941”

ББК 63.3(2Рос+4Гем)61-6

© Белковец Л. П., Белковец С. В., 2023

ВВЕДЕНИЕ

Актуальность темы исследования. Российская Федерация в настоящее время поддерживает дипломатические и консульские отношения с почти 200 странами мира, большинство которых продолжают осуществлять их в силу континуитета, т. е. как установленные еще с другим государством, Союзом Советских Социалистических Республик — СССР.

Советское государство, появившееся в результате революционных событий в ноябре 1917 г., в свою очередь, провозгласило себя правопреемником бывшей Российской империи. Правовым субъектом в международно-правовом смысле, таким, каким была Российская империя, стала Российская Социалистическая Федеративная Советская Республика (РСФСР). Один из первых советских профессоров международного права, обосновывая это правопреемство, писал, что смена правительств — это частное, «домашнее дело» в государстве. «Россия стала другой, сократились ее границы, существенно изменился внутренний политический и социальный ее порядок: вместо империи — республика, вместо государства централизованного — федеративное, вместо правительства царя, помещиков и банкиров — Рабоче-крестьянское правительство — власть Советов. Но государство Российское как субъект международных прав и обязанностей неизменно»¹.

В результате провозглашения 30 декабря 1922 г. Союза Советских Социалистических Республик функции субъекта международного права перешли к СССР. Оставалось решить следующую важную задачу — стать субъектом международного общения. Для этого требовалось вписать свое право в общую систему договорных и обычных норм и принципов, регулирующих отношения между государствами, что было сделано уже в течение первого десятилетия существования на пространстве бывшей Российской империи нового советского государства. Исторический опыт решения этой задачи приобретает особую актуальность в современных условиях, когда аналогичная задача решается, по сути дела, новым, «возродившимся из пепла» после распада СССР государством — Российской Федерацией.

Описание многообразной деятельности германских дипломатического и консульских представительств на территории СССР в весьма сложный период истории России и Германии, каковым являются 1920–1930-е гг., и, следовательно, открытие малоизвестной страницы советско-германских отношений — такова цель настоящего исследования. В центре его находятся Московское посольство и Сибирское консульство: история их открытия, деятельности и ликвидации, которая рассматривается на общем фоне развития консульских и, в целом, дипломатических отношений СССР и Германии в указанные годы. Фоном для исследования также служит общая картина политического и экономического развития двух стран и Сибири как части СССР, которая накладывала отпечаток не только на состояние консульской деятельности, но и на судьбы людей, находившихся в ее орбите.

Сибирь, являясь неисчерпаемым источником сырьевых ресурсов и обширным рынком сбыта промышленной продукции, заинтересовала иностранных предпринимателей уже в ХIХ в., когда на ее территории стали возникать одно за другим консульские представительства европейских стран. Их целью было не только установление и поддержание экономических и культурных связей с зауральской частью Российской империи, но и продвижение в ней своих национальных интересов, включая в том числе защиту своих подданных, осуществлявших на далекой российской окраине предпринимательскую, торговую и учебную деятельность.

Перед началом Первой мировой войны Россия имела уже чрезвычайно густую консульскую сеть, видное место в которой принадлежало Германии — 47 консульских представительств. Большинство их (24) располагалось на территориях, потерянных Россией по Брест-Литовскому мирному договору 1918 г. В свою очередь, Российская империя имела в германских государствах 25 консульств и 11 дипломатических представительств².

Весьма активно европейские государства осваивали в это время и российские территории за Уралом, где к 1913 г. были открыты 12 консульств: три — Великобритании (во Владивостоке, Красноярске и Омске); два — Швеции (во Владивостоке и Омске); два — Нидерландов (во Владивостоке и Томске). По одному консульству было у Италии (во Владивостоке) и Дании (в Омске). Германии принадлежали консульство во Владивостоке и вице-консульства в Омске и Томске³. Заметно выросло на рубеже XIX и XX вв. число опекаемых ими здесь германских подданных. Так, в Томской губернии согласно первой всеобщей переписи населения 1897 г. они составляли 5,52% всех немцев, число которых равнялось 1430 чел. (872 мужчин и 558 женщин, т. е. около 80 человек). Примечательно, что из них 61% составляли сельские жители, крестьяне⁴.

Первая мировая война и последовавшие за ней революционные события в России прервали не только консульскую деятельность, но и все разнообразные связи Сибири с заграницей, как экономического и политического, так и культурного характера. Только после заключения 16 апреля 1922 г. Рапалльского договора Германия и Россия, установив дипломатические отношения, возобновили прежние, довоенные традиции и вновь открыли на территории друг друга консульские представительства. С их помощью восстанавливались торгово-экономические связи и регулировалось правовое положение многочисленных подданных, в силу разных причин оказавшихся отторгнутыми от своей родины.

Тема деятельности германских консульских, да и в известной степени дипломатического представительств практически не разрабатывалась ни в отечественной, ни в немецкой историографии. При всем внимании, которое уделялось советско-германским отношениям в период между двумя мировыми войнами, исследователи затрагивали дипломатию обеих стран лишь эпизодически и только на уровне посольских связей, в рамках общей характеристики внешней политики упомянутых государств. О наличии консульств как особых представительных учреждений на территории друг друга в лучшем случае только упоминалось⁵. Между тем знание этой особой стороны межгосударственных отношений чрезвычайно важно, ведь дипломаты всегда находятся в гуще событий, происходящих в стране пребывания. В течение длительного времени они могут наблюдать за политическими процессами, знакомиться с экономической, социальной и повседневной жизнью ее населения. Их знания, наблюдения и непосредственные впечатления играют немаловажную роль в выработке и изменении внешнеполитического правительственного курса.

Подобный специфический взгляд на политику Советской России глазами немецких дипломатов, в том числе немецкого консульского представительства, впервые освещался в нашей работе, изданной в Новосибирске в 2013 г.⁶ Монографии предшествовали публикации, посвященные разным аспектам этой проблемы. Авторы написали также ряд совместных статей, посвященных истории консульства⁷. С. В. Белковец защитил в 2002 г. кандидатскую диссертацию по истории консульских отношений Германии и Сибири⁸.

В 2004 г. сокращенный вариант истории германского консульства в Сибири увидел свет в Германии на немецком языке. Это был научный проект «Исследование немецкой культуры и истории в Восточной Европе», профинансированный правительством ФРГ и осуществленный под руководством профессора Бернда Бонвеча⁹.

В настоящей монографии предпринята попытка решить и более крупные задачи, связанные с развитием консульских и дипломатических советско-германских отношений в указанные годы. Эти отношения были отягощены различием общественных и идеологических систем в государствах-партнерах, последствиями форсированного «социалистического» строительства в СССР, с одной стороны, и формированием нацистского государства в Германии, с другой. Авторы попытались выявить правовую основу дипломатических и консульских отношений партнеров, ее соответствие нормам международного права и зависимость от изменений внутренней и внешней политики как собственного государства — Германии, так и страны пребывания — СССР.

Законодательная база в области регулирования в СССР дипломатических отношений с капиталистическими странами была создана советскими правоведами и дипломатами-практиками в первые два десятилетия ХХ в. Тогда же было сформировано повседневное представительство Советской России за ее рубежами и созданы в иностранных государствах ее новые посольства и миссии. Пример Германии, развернувшей многообразную деятельность своих представительств на территории бывшей Российской империи, выявляет значение произошедшего затем перехода этой страны от дружбы с СССР к конфронтации и вражде. Он приобретает особую важность в наше время, когда мир катится к ядерному апокалипсису и все явственнее предстает перед нами не только огромная разница между миром и войной, но и значение роли личности в историческом процессе. Для его выявления в наше исследование введены биографии послов, консулов и других сотрудников дипломатического и консульского персонала, основанные на архивных документах и воспоминаниях дипломатов, помогающие, ко всему прочему, нарисовать картину исторической повседневности (альтаг) в государствах-партнерах.

Научный подход к изучению истории международного общения Советской России с капиталистическими странами обязывает исследователя учитывать тот факт, что право в социалистическом обществе в исследуемое время понималось как возведенная в закон воля рабочего класса и руководимых им трудящихся (государственная воля), содержание которой определяется условиями их материального существования. Правом считалась «система общеобязательных норм, установленных и санкционированных государством и призванных содействовать закреплению общественного порядка, способствующих развитию социалистического общества». Соблюдение норм социалистического права обеспечивалось убеждением и сознательностью общества трудящихся, а также «аппаратом государственного принуждения, применяемого в целях обезвреживания контрреволюционных и иных особо опасных элементов, перевоспитания правонарушителей»¹⁰. Государственная воля объявлялась главным правовым регулятором общественных отношений, которому придавалось значение «социально-классового нормативного регулятора»¹¹.

В постперестроечной России это понятие «социалистического права» было обругано, заклеймено как ненаучное, на него навесили всевозможные ярлыки и попытались о нем забыть. На первый план вышли идеи о том, что действие права предполагает только свободную личность, располагающую правами и свободами и имеющую юридические и фактические предпосылки для их реализации. Советские конституции декларировали только формальные права, признавая личность своеобразным «винтиком» политического механизма. Поэтому они, как и другие нормативные документы, были объявлены исключающими «свободное распоряжение правовым инструментарием»¹². Советский период нашей истории стал характеризоваться как время господства явной подмены правовых принципов регуляторами из арсенала диктаторского режима. В их основе лежал «отказ от демократического развития, от цивилизованных форм организации жизнедеятельности общества», когда «правом признавалось исключительно то, что исходило от государства и основывалось на его принудительной силе»¹³.

СССР создавал лишь видимость присутствия права, в международных отношениях в том числе, поскольку функционировали законные органы, суд, конституция, дипломатические представительства и другие «декорации» данного строя. На самом деле они свидетельствовали не о действии, а о бездействии права, господстве произвола и т. д., и т. п. Вся политика государства была направлена на «тотальную социализацию советского человека», который якобы, находясь «под влиянием массированной пропаганды», не ощущал своего рабского состояния и чувствовал себя хозяином жизни¹⁴.

Своеобразная концепция теории тоталитаризма «на примере советской карательной политики» была предложена в 1991 г. «российско-американским» историком Ю. Фельштинским. Намереваясь представить в своем исследовании «полную летопись эмиграции и иммиграции» на основе советского законодательства 1920-х гг., он посвятил его не только «всем застреленным при переходе коммунистических границ», но и «всем погибшим у Берлинской стены». Судьбы всех этих жертв, по его мнению, были определены (заложены) «в день большевистского переворота»¹⁵.

К сожалению, приходится констатировать, что негативные оценки советской эпохи в целом как некоего провала в истории отечественного права продолжают доминировать и в некоторых новейших исследованиях, являясь своеобразным отражением концепций западной антисоветской литературы. За пределами России то и дело вспыхивают «дискуссии» по вопросам, в отношении которых, казалось, давно расставлены все точки над «i». Пример — очередные «юбилеи» пакта Молотова — Риббентропа. Националистические круги ряда европейских стран с упорством, достойным лучшего применения, вновь и вновь поднимают на щит тезис об ответственности Советского Союза за развязывание Второй мировой войны. Вновь муссируются обвинения СССР в агрессивной политике против Запада. Нацистская Германия, развязавшая эту войну, признается всего лишь «военным инструментом Кремля»¹⁶. Главная ответственность за преступления Третьего рейха перекладывается на Россию, «большевиков», «сталинский тоталитаризм».

Надо признать, что в живучесть этой версии, сформулированной в свое время консервативными немецкими историками, внесли свой вклад и наши отечественные писатели и исследователи постперестроечного времени, когда все, что было написано о войне до перестройки, объявлялось плодом фальсификаций советских историков. «Любое слово в защиту того или иного мероприятия государства в 30-е гг. либо просто отказ говорить о личности и деятельности И. В. Сталина» рассматривались ими как «реабилитация сталинизма», «несовместимая с научным осмыслением»¹⁷.

Не прошли западные историки и политологи мимо советской дипломатии, в отношении которой был поднят на щит тезис известного своим антисоветизмом американского историка и политолога Роберта Такера. Он считал, что действительной целью антифашистской борьбы СССР, его политики коллективной безопасности было разжигание конфликта между западными демократиями и гитлеровской Германией¹⁸. Идея эта была подхвачена продолжателями. Так, госпожа Сабин Дюллен увидела в пакте Гитлера — Сталина «наиболее явное свидетельство успеха плана, задуманного Сталиным еще в 1933 г., направленного на территориальную экспансию Советского Союза и расширение зоны его идеологического влияния». Более того, в книге С. Дюллен утверждается, что выношенный Сталиным «имперско-коммунистический» или «революционно-имперский» синкретизм, лежащий в основе отличавшейся «невероятной бесчеловечностью» советской системы, будет не только определять сталинское видение мира и после 1945 г., но и «послужит основанием политической культуры периода «холодной войны»¹⁹.

Эмпирическая база исследования. Общепризнанно, что основными источниками современного дипломатического права являются международный договор и международный обычай. Первым многосторонним договором дипломатического права, в котором участвовали 8 европейских государств, считается Венский протокол (регламент) от 7 марта 1815 г. о классах дипломатических представителей. Он был дополнен Аахенским протоколом 1818 г. Большую роль в развитии дипломатического права сыграла Гаванская конвенция о дипломатических чиновниках 1928 г., подписанная двадцатью латиноамериканскими государствами и США, но ратифицированная четырнадцатью и без США. Она действует и в наше время. Эта конвенция долгое время оставалась почти единственным крупным международным договором, относящимся к области дипломатического права. Но и она появилась тогда, когда Советская Россия практически сформировала законодательную и договорную основу своих взаимоотношений с окружающим ее миром.

Важнейшим многосторонним соглашением по дипломатическому праву в настоящее время является Венская конвенция о дипломатических сношениях 1961 г., в которой участвуют более 150 государств. Она закрепила основные обычные нормы дипломатического права, а также ввела нормы с учетом сложившейся дипломатической практики. Такой же характер носит Венская конвенция о консульских сношениях 1963 г. Но эти конвенции, как видим, появились только во второй половине ХХ века. Первая его половина руководствовалась двусторонними договорами, возможность заключения которых предусматривается и Венской конвенцией (п. «в» ст. 47). В них разрабатывались отдельные аспекты правового положения дипломатических и консульских представительств и их персонала.

В качестве источников дипломатического и консульского права общепризнанными являются также международные обычаи, т. е. правила поведения, признаваемые обязательными в международных отношениях государствами (всеми или группой) в силу своего неоднократного и единообразного применения. До принятия указанных многосторонних договоров дипломатическое право состояло почти исключительно из обычных норм. В преамбуле конвенции 1961 г. подтверждается, что «нормы международного обычного права будут продолжать регулировать вопросы, прямо не предусмотренные положением настоящей Конвенции». В исследуемое время международные обычаи находили свое отражение как в двусторонних договорах советского государства с другими странами, так и в его внутреннем законодательстве. Акты внутреннего законодательства по вопросам международных отношений и решения международных и национальных судов по делам с международным элементом считаются «косвенными» источниками международного права в целом.

Работа написана с использованием всех упомянутых выше видов источников международного права: международных договоров и соглашений, внутреннего законодательства, материалов делопроизводства, извлеченных из российских и зарубежных архивов, с привлечением широкого круга исследований по проблеме российских и зарубежных ученых. Основную источниковую базу исследования составили международные договоры и соглашения, акты публично-правового характера, принятые и изданные советским правительством для регламентации международных отношений и урегулирования разнообразных связей РСФСР и СССР с другими странами (на примере Германии). Они публиковались в разных изданиях в обеих странах, как в России, так и в Германии²⁰. Существенно дополняют картину советско-германских дипломатических отношений воспоминания германских дипломатов и специалистов, трудившихся в СССР на стройках социализма²¹.

Второй крупный массив документов составляют подзаконные акты (приказы, циркуляры, инструкции, постановления, распоряжения, указания), издававшиеся народными комиссариатами (НКИД, НКВД, НКФ, НКТ и др.) с целью разъяснения того или иного закона или договора. В них определялись правила и порядок деятельности местных органов власти и их сношений с консульскими учреждениями. По интересующей нас теме этот комплекс документов сосредоточен в государственных архивах Москвы (ГАРФ и АВП РФ) и Новосибирска (ГАНО). В ГАРФ особый интерес представляли документы ОГПУ и НКВД, касающиеся правового положения в СССР иностранцев, в том числе германских граждан, определявшие визовый режим, порядок въезда и выезда из СССР, выплаты валюты, арестов и высылок и т. п. В Архиве внешней политики РФ (Референтура по Германии) содержатся характеристики консульской сети, обстоятельств открытия и ликвидации консульских представительств, нотная переписка НКИД и германского посольства в Москве, материалы, характеризующие вопросы гражданства, пребывания германских граждан в СССР.

Директивная документация, регулировавшая присутствие на советской земле иностранцев (принятие советского гражданства и выход из него, получение вида на жительство, виз и разрешений и т. п.), сосредоточена также в местных государственных архивах, поскольку этой деятельностью занимались в 1920–1930-е гг. иностранные (ИНО) и административные (АО) отделы советских органов власти. Так, в Государственном архиве Новосибирской области (ГАНО), в фонде Краевого исполнительного комитета, иностранный отдел которого курировал деятельность заграничных консульских представительств на территории Сибири, можно найти не только всю документацию такого рода, но и материалы, характеризующие повседневную жизнь здесь иностранных представительств и граждан. История преследования германских граждан в 1930-е гг., в том числе сотрудников германских консульств, восстанавливалась главным образом по материалам архива Управления ФСБ в Новосибирске, где хранятся дела на репрессированных немцев.

Основную источниковую базу монографии составили материалы германских архивов (Bundesarchiv, Berlin) и Политического архива Министерства иностранных дел (Politisches Archiv des Auswärtigen Amts — PA AA, Bonn, Berlin). Это доклады, донесения, телеграммы послов и других сотрудников посольства в Москве в МИД, меморандумы, переписка дипломатов с сотрудниками НКИД, хранящиеся в разных отделах внешнеполитического ведомства. Здесь же хранятся персоналии, личные дела дипломатов, консулов и лиц из вспомогательного персонала консульства, в которых сосредоточены не только документы личного характера, повествующие о служебной карьере, но и материалы, характеризующие обстоятельства исполнения ими своих служебных обязанностей. Ценность их тем более велика, что фундаментальное издание «Документов внешней политики СССР», остановившееся на 1938 г., обходило в свое время проблематику советско-германских отношений в 1930-е гг.

Практически все источники, на которых основано исследование, будучи извлечены из ранее секретных или недоступных исследователям архивных фондов, вводятся в научный оборот впервые, и в этом смысле монография приобретает значение не только историографического факта, но и факта источниковедческого. Работа оснащена цитатами из документов, недоступных широкому кругу читателей, взятыми главным образом из переводов на русский язык документов, извлеченных из германских архивов.

Глава 1. ВЫХОД РОССИИ ИЗ МИРОВОЙ ВОЙНЫ. ВРЕМЯ МИРБАХА

1.1. Брест-Литовский мирный договор 3 марта 1918 г.

Российская империя участвовала в Первой мировой войне 1914–1918 гг. между двумя коалициями капиталистических держав — германо-австрийским блоком и Антантой — в составе последней. Главными союзниками России являлись Франция, Великобритания и Япония. Позднее к Антанте примкнули Италия и США, а в германо-австрийский блок вошли Турция и Болгария. В феврале 1917 г. пришедшие к власти в России после свержения с престола Романовых буржуазно-демократические силы не отважились прекратить длившуюся уже три года войну. Более того, они подписались под обещанием российскому народу продолжить ее вплоть до «полной и окончательной победы» над врагом. И только большевики — левое крыло Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП), сформировав после победы восстания рабочих и солдат в Петрограде 25 октября новое «рабоче-крестьянское» правительство — Совет народных комиссаров, — сумели резко изменить направление внешней политики и объявить о выходе России из войны. Принятый ее новым законодательным органом — Вторым Всероссийским съездом Советов рабочих и солдатских депутатов — Декрет о мире объявил «империалистическую» войну «величайшим преступлением против человечества» и предложил всем воюющим народам и их правительствам немедленно начать переговоры о справедливом демократическом мире — мире без аннексий и контрибуций. Но союзникам России, жаждавшим реализовать свои захватнические планы, ради которых велась эта война, необходимо было ее продолжать. Поэтому они встретили в штыки инициативу нового российского правительства. Не возымели действия и другие обращения правительства РСФСР ко всем воюющим державам с предложением о перемирии²². Что касается Антанты, то она в конце ноября, наконец, сформулировала «категорический протест» против инициирования Россией мирных переговоров.

Но в переговорах оказались заинтересованы отрезанные от всего мира блокадой англо-французского флота голодающая Германия и ее союзники, Австро-Венгрия и Турция, исчерпавшие все средства для продолжения войны. Желание заключить сепаратный мир с Временным правительством России германские политики выражали еще летом 1917 г. Поэтому 27 (14) ноября Германский рейх, хотя тоже жаждал победы, ответил на советское предложение согласием начать мирные переговоры. Решение это досталось ему нелегко. Ведь он вынашивал военные планы в отношении Российской империи задолго до начала мировой войны. Так, уже немцы Карл Маркс и Фридрих Энгельс требовали низложения царского самодержавия как главного препятствия к осуществлению мировой пролетарской революции²³. В начале ХХ в., провозгласив целью свой военной доктрины установление немецкого мирового господства, Германия вообще исключила Российскую империю, сильно беспокоившую ее стратегов своими темпами экономического развития, из числа «великих стран».

Намечалось оттеснение России далеко на восток, «к границам до Петра Великого». Предполагалось расчленение ее европейской территории под предлогом освобождения «нерусских народов» от господства «реакционного царского режима»²⁴, отторжение от нее Польши, Финляндии, Прибалтики, а также и других окраин. Они должны были стать крупными сырьевыми базами Германии в качестве ее колоний либо в результате прямой аннексии, либо посредством создания «буферных государств», полностью зависимых от рейха. Западные районы «Царства Польского», согласно этим планам, включались непосредственно в состав Германии. В правящих кругах Берлина обсуждалась также идея аннексии польских земель, входивших в состав Пруссии, после выселения из них поляков и евреев. Урезанной таким образом России немцы хотели навязать кабальный торговый договор, который превратил бы ее в аграрный придаток германского капитализма²⁵. Теперь терпящая поражение в войне Германия должна была на время забыть о своих амбициях и пойти на заключение сепаратного договора со своим главным противником на Востоке, Россией.

Правительство В. И. Ленина, спасая завоевания революции при катастрофическом состоянии российской армии, полученном в наследство от Временного правительства, было вынуждено, несмотря на грабительские требования германского военного командования, пойти на подписание Брест-Литовского мирного договора 3 марта 1918 г. Это событие оценивается классиками советской дипломатии как чрезвычайное. Независимо от мотивов, по которым стороны начинали переговоры, оно означало фактическое признание легитимности правительства РСФСР со стороны ряда крупных европейских государств, хотя и находившихся с ней в состоянии войны²⁶.

Представители Германии на мирных переговорах добивались подписания договора российской стороной «с нарастающим нетерпением, жестокостью и ультимативностью». Он мог бы дать ей и ее союзникам возможность развязать руки на Востоке, сохранив под своим господством все территории, захваченные в ходе войны. И реальное соотношение сил на переговорах также складывалось не в пользу российского советского правительства, лишившегося профессиональных дипломатов из-за саботажа, устроенного чиновниками бывшего министерства иностранных дел. Так, уже в первых австро-германских условиях мира, врученных 15 (28) декабря 1917 г. председателем германской делегации фон Кюльманом советской стороне, считался решенным вопрос о выходе польских земель, Литвы, Курляндии, а также части Эстонии и Лифляндии из состава России и переходе их «под покровительство Германии». В дальнейшем ультимативный тон и аннексионистский характер требований, предъявляемых России, будут еще более усилены и ужесточены, и договор не без оснований получит потом название «грабительского» и «циничного». Однако советское правительство не прерывало переговоров, ведение которых было поручено Льву Давидовичу Троцкому, исполняющему обязанности народного комиссара по иностранным делам. Оно намеревалось получить мирную передышку, да к тому же использовать агитационные возможности вокруг переговоров в Бресте для приближения мировой революции. Особые надежды возлагались на перерастание в революцию революционного движения в Германии. Руководство большевистской партии рассчитывало на помощь немецкого пролетариата и надеялось организовать такой всенародный отпор врагу, который остановил бы новое германское нашествие.

Но реальные события стали развиваться по другому сценарию. 18 февраля 1918 г. немцы, обвинив советское руководство в срыве переговоров, возобновили военные действия, заняли Двинск и Полоцк и двинулись в направлении Петрограда. Слабо вооруженные, только начавшие создаваться в эти дни, разрозненные части Красной Армии едва сдерживали рвавшиеся к столице немецкие соединения. Что же касается «всенародного вооруженного отпора в защиту социализма», на которое надеялись в Петрограде, то его в эти дни явно не получилось. 3 марта 1918 г. Советская Россия подписала мирный договор с Германской империей. Казалось, Германия добилась целей, которые ставила в войне против Российской империи. От Советской России по договору ей отходили Польша, Литва, Курляндия, Лифляндия и Эстляндия. Кроме того, в руках немцев оставались те районы, которые лежали восточнее установленной договором границы и были заняты к моменту подписания договора немецкими войсками. Россия теряла на Западе польские, литовские, частично белорусские и латвийские земли.

Брест-Литовский договор оторвал от России часть Кавказа, где Турция выторговала себе Карс, Ардаган и Батум. Украина и Финляндия признавались самостоятельными государствами. Финляндия и Аландские острова очищались от русских войск. Россия несла огромные потери: около 1 млн кв. км территории, почти 56 млн человек — треть населения страны, проживавшая на этих территориях, 54% промышленного потенциала и 33% железных дорог²⁷. С украинской Центральной радой Советская Россия обязывалась заключить мирный договор и признать мирный договор между Украиной и Германией. Для эксплуатации российских богатств немцы планировали создать синдикат с капиталом от 50 до 100 млн марок. Собираясь превратить поверженную Россию в особый сырьевой придаток рейха, они предполагали создать при германском представительстве в Москве специальный «хозяйственный штаб» для координации экономической деятельности своих фирм в России.

Рихард фон Кюльман 1873–1948

Но договор означал также и возобновление дипломатических отношений между бывшими противниками в мировой войне. Правительство В. И. Ленина согласилось на немедленное возобновление прав и привилегий германских штатных консульств и должностных лиц дипломатических и консульских представительств Германии, как и «прикомандированных к германским консульствам в России специальных чиновников». Такие же права получили агенты русского финансового ведомства и их секретари (атташе) в Германии²⁸.

Брест-Литовский договор предусматривал допуск консулов другой стороны во все места своей территории, возрождая довоенные правила, когда «не существовало изъятий для отдельных мест или частей территории со смешанными наречиями». Однако произойти это могло лишь после окончания войны и заключения всеобщего мира. В этом смысле договор предвосхищал условия, закрепленные в Венской конвенции о консульских сношениях 1963 г., которая предусматривает, что местонахождение консульского учреждения, его класс и консульский округ определяются представляемым государством и подлежат одобрению государством пребывания.

Несмотря на все понесенные Россией временные потери, можно признать, что Брестский мир сыграл и своего рода положительную роль. Он побудил большевистскую партию всерьез задуматься о необходимости не «мировой революции», предписанной учением К. Маркса, а выработки концепции мирного сосуществования «социалистического» государства с капиталистическими странами. Идя на подписание договора с немцами, глава советского правительства еще не ставил вопрос о формах и методах взаимоотношений Советской России с такими странами, но уже в те месяцы была решена принципиальная проблема — допустимость таких отношений. Именно в это время В. И. Ленин впервые выдвинул идею о возможности блокирования советского государства с одними буржуазными государствами против других, более агрессивных и опасных для судеб социализма²⁹.

Тяжелые переговоры о мире в Брест-Литовске возродили надежды у лидеров Антанты на продолжение военного конфликта между Россией и Германией. В дипломатических кругах, в парламентах и прессе союзников неожиданно заговорили о возможности признания советского правительства и посылки своих представителей в Советскую Россию. За войну с Германией агитировали все другие российские партии — кадеты, эсеры, меньшевики, как и последователи Троцкого и Бухарина внутри большевистской партии, не желавшие «соглашения с империализмом». Американский президент Вудро Вильсон прислал приветственную телеграмму IV съезду Советов, рассчитывая на его отказ от ратификации Брест-Литовского договора, и пообещал поддержку советскому правительству деньгами и материалами. Но 16 марта, уже на следующий день после состоявшейся ратификации, посол США Фрэнсис с одобрения Госдепа обратился с заявлением ко всем контрреволюционным силам в России с призывом к свержению советской власти и продолжению войны против Германии. Им была обещана всевозможная «немедленная помощь». «Мы не признаем Брест-Литовского мира», — заявил американский посол³⁰. Так были развязаны руки для организации действий против советского правительства, как внутренней контрреволюции, так и внешней интервенции. Серьезная угроза нависла и над Брестским договором.

1.2. Прибытие в Москву германского представителя

Принятие германо-австрийской миссии по делам о военнопленных во главе с графом Мирбахом стало первой крупной политической акцией нового российского внешнеполитического ведомства — Народного комиссариата по иностранным делам под руководством Г. В. Чичерина, сменившего на этом посту Л. Д. Троцкого, занявшегося другим важным делом — созданием Красной Армии. В апреле в Берлине во главе с А. А. Иоффе открылись Полномочное представительство РСФСР и Российское генеральное консульство.

Лев Давыдович Троцкий 1879–1940

Германский представитель граф Вильгельм фон Мирбах-Гарфф, отпрыск весьма родовитой аристократической семьи Рейнской земли, чьи корни восходят к XIII в. и чьи фамильные замки до сих пор стоят на берегах Рейна и Мозеля, прибыл в Петроград сразу после подписания договора. Когда-то Мирбахи были рыцарями, позже они делали либо военную, либо дипломатическую карьеру. Наш граф Мирбах 1879–1940 был дипломатом. Он хорошо знал столицу Российской империи, поскольку еще до войны, в 1908 г., был отправлен советником германского посольства в Санкт-Петербург, пробыл в нем почти четыре года, довольно прилично выучил русский язык, приобрел опыт и прекрасную репутацию. Благодаря этим обстоятельствам он и получил сначала пост чрезвычайного представителя, а потом посла Германии в большевистской России. Но судьба не была к нему благосклонна, он стал жертвой теракта 6 июля 1918 г., после которого был перевезен в Германию и захоронен на фамильном кладбище. Потомки, высоко оценив заслуги Мирбаха, причислили его к числу выдающихся представителей рода³¹.

Но в России о пребывании Мирбаха на посту дипломатического представителя последнего германского императора Вильгельма II современники оставили весьма мало положительных впечатлений. Слишком коротким было его пребывание в новой российской столице — Москве, слишком малоинтересной представлялась им практическая деятельность посланника ненавистного рейха, недавнего врага и грабителя, растащившего многонациональную державу на куски договором, похожим, скорее, не на мир, а на капитуляцию. Лишь последняя дата — 6 июля 2018 г., столетие террористического акта в отношении германского посла — вызвала своего рода всплеск интереса к нему и появление статей, посвященных этому событию. Правда, и в них основное внимание уделено исследованию самого террористического акта, его исполнителям и организаторам, нежели его жертве.

Граф Мирбах со своим посольством прибыл в Москву 23 апреля 1918 г. Они обосновались в доме № 5, в двухэтажном особняке, принадлежавшем вдове сахарозаводчика и коллежского советника фон Берга, в Денежном переулке, элегантной, короткой и пустынной улочке (ныне улица Веснина). Здесь, кроме находившегося уже в доме № 11 германского консульства, располагались еще французская миссия (дом № 17) и морской атташе Франции (№ 18). Эта странная близость представителей прежних неприятелей вызвала, как писал сосед Мирбаха по Денежному переулку, член французской военной миссии Жак Садуль, у окружающего московского населения разговоры о возможных инцидентах во время частых франко-германских встреч. По словам Садуля, познакомившегося с германским послом еще в Петрограде у Л. Д. Троцкого и Г. В. Чичерина, 47-летний представитель древней рейнской знати выглядел соответственно — весьма импозантно: «высокий, изысканный, моложавый, производил впечатление человека активного и умного, наделенного яркой индивидуальностью»³².

Немного о Жаке Садуле (1881–1956), чьи записки являются наиболее важным источником для изучения процесса возрождения разрушенных мировой войной российско-германских отношений в этот период. Он родился в 1881 г. в семье рабочего, получил образование в Сорбонне на факультете права, стал в 1903 г. членом французской социалистической партии. Капитан французской армии, он в сентябре 1917 г. был назначен на должность атташе при французской военной миссии, прибыл в Петроград 24 октября 1917 г., т. е. в день начала революционных событий, стал не только их наблюдателем, но и непосредственным участником. Здесь он познакомился с В. И. Лениным, подружился с Л. Д. Троцким, вступил в РСДРП(б). В письмах (октябрь 1917 — июль 1918 г.) своим соратникам Р. Роллану, А. Барбюсу, опубликованных в Берне, затем в Петрограде и Париже, он, занимая поначалу сторону союзников, к июлю 1918 г. окончательно встал на сторону советской власти. Он будет участвовать в деятельности Французской группы РКП(б), во время Гражданской войны выполнять различные функции в советском правительстве, в частности осуществлять тайную связь между советским правительством и французскими войсками в Одессе. В будущем он станет известным деятелем международного коммунистического движения, примет как член исполкома участие в работе I и II конгрессов Коминтерна. 3 ноября 1918 г. произнесет речь на церемонии открытия в Александровском саду (у Кремля) памятника Робеспьеру, а 7 ноября — памятника Ж. Жоресу. В тот же день французский военный трибунал заочно приговорит его к смертной казни.

Адольф Абрамович Иоффе 1883–1927

Впечатления Садуля о происходивших в Петрограде октябрьских событиях и победе большевиков представляют для нас большой интерес. Как человек военный он отдавал главную роль армии, которая, как он считал, к Октябрю действительно была готова «встать за большевиков»: «Восточный фронт рушится, армия в состоянии “неслыханного упадка”. Жестокость, непонимание, нехватка офицеров, отсутствие подготовленных специалистов, презрение к военачальникам, антиправительственные настроения. Дисциплина падает. Солдаты справедливо не доверяют офицерам. Ежедневные убийства офицеров. 43 тысячи из них изгнаны из войск своими же солдатами и бродяжничают по стране. Солдаты не доверяют теперь и ими же избранным комитетам, отказываются им подчиняться. Массовое дезертирство. Отказы идти в бой. Как за несколько месяцев, в разгар войны, под немецкими снарядами, вернуть к жизни эту плоть без души, все части которой поражены болезнью? — задает он справедливый вопрос. — Да, кроме того, что может сделать даже многочисленная армия без поддержки тыла? В тылу уже царит анархия. Последние полгода правительство страной не правит. Милюковы, Керенские — неэнергичные, непоследовательные и неспособные чего-либо добиться идеологи-краснобаи. Административный и экономический механизм рассыпается в прах. Воровство, грабежи, убийства происходят, следует признать, среди всеобщего спокойствия, безразличия. Новая Россия, рожденная революцией, хрупка воистину, как новорожденный. Республика не может пойти на новые чудовищные человеческие жертвы, которыми только и был обеспечен относительный успех наступлений Брусилова».

В октябре ситуация стала другой. Накануне низвержения Временного правительства подавляющее большинство гарнизона Петрограда открыто стояло на стороне рабочих: «Правительство практически изолировано в своей резиденции и порывается из нее бежать. Тщетно: враждебная столица не отпускает. Попытка вытолкнуть из Петрограда революционные полки безуспешна. Она лишь окончательно губит правительство». Выступление большевиков, начавшееся ночью 25 октября, прошло спокойно, просто к утру в нужных местах произошла смена караулов. Так, в гостинице “Астория”, в которой разместились несколько сот русских офицеров и большинство офицеров союзных миссий, охрану из юнкеров, верных Временному правительству, только что легко заменил отряд большевиков»³³.

Почти ежедневно он посылает во Францию письма, своего рода документированные отчеты о своей деятельности как члена миссии, с анализом революционных событий в России, проходивших перед его глазами. Стоя на позициях Франции и Антанты, он будет все же стремиться соблюсти точность и последовательность событий. Он нарисует яркие портреты вождей Октябрьской революции Ленина и Троцкого и вынужден будет признать потом тот факт, на который в течение 9 месяцев пытался закрывать глаза, что «против революции, и только против нее» союзники, интересы которых он представлял, «направляли все свои удары». Он станет одним из самых заинтересованных и компетентных комментаторов «времени Мирбаха» в России, связанных с незадачливыми попытками германского посланника наладить отношения гибнущего в войне с союзниками, но еще не добитого Германского рейха, с правительством большевиков.

Сам Садуль так оценивал себя как свидетеля описываемых событий: «Признаюсь, все эти пять месяцев у меня было то существенное преимущество, что я постоянно находился в гуще политической жизни России, и в оппозиционных кругах, и в большевистских. И именно потому, что я исходил не из слухов и собственных желаний, но из фактов, я никогда не пытался представить Россию такой, какой она должна была бы быть для полного счастья союзников, я описывал ее такой, какая она есть к величайшему сожалению всех».

Мнение Бориса Хавкина. Положение Германского рейха, интересы которого в это время должен был защищать посол Мирбах, как считает исследователь Борис Хавкин, было весьма сложным. Германия проигрывала войну на Западе, а на Востоке, где вроде бы война у России была выиграна, она не могла считать этот выигрыш полной своей победой. С помощью Бреста германской военно-политической элите пришлось признать и поддержать большевистскую власть, чем она неминуемо приближала революцию в своей собственной стране. Большевики же, считая «похабным» этот мир с германскими империалистами, вынуждены были соблюдать его, так как судьба русской революции теперь зависела от германского кайзера, его военных и дипломатов. Граф Мирбах стал заложником, с одной стороны, политики вынужденного партнерства рейха с большевиками, с другой — поисков Германией политических альтернатив правительству Ленина и поддержки ею антисоветских сил в России.

Противоречивую политику по отношению к Германии пришлось вести и большевикам, с одной стороны, заключившим сепаратный мир в Брест-Литовске и тем самым помогавшим кайзеру удержаться у власти и продолжать войну на Западе, а с другой — разжигавшим в Германии очаг мировой революции. Таким образом, германский посол вынужден был проводить сразу две взаимоисключающие политические линии, что и сделало возможной политическую провокацию, жертвой которой в конечном счете он стал³⁴.

Вильгельм фон Мирбах 1871–1918

Но не менее сложным оставалось в это время и внутреннее положение Советской России, в которой начали поднимать голову различные антибольшевистские силы. Садуль благодаря своим встречам и беседам с вождями, с другими членами Совнаркома внимательно следит за событиями. Большевики, считает он, спустя 6 месяцев после Октября начали менять свою внутреннюю политику. До последнего времени их деятельность — и они это осознают — была исключительно и чересчур разрушительной. За четыре месяца их правления старое общественное здание было развалено, да и первые постройки, возводимые в соответствии с абстрактной доктриной, рухнули. Но Ленин и Троцкий с замечательной гибкостью сумели приспособить эти слишком теоретические принципы к реальности, насколько это возможно, чтобы не быть обвиненными своими сторонниками в предательстве. Поистине их усилия, направленные на то, чтобы понять и быть понятыми, громадны. Они одержимы своим новым детищем. Они надеются, они имеют все права надеяться, что через три или четыре месяца они создадут новое и жизнеспособное государство.

Садуль видит, что «мистическая вера в мировую и немедленную социальную революцию» большевиков ощутимо поколеблена. Становящаяся все более очевидной империалистическая сущность немецкого социал-демократического большинства приводит их в отчаяние. Они понимают, что советскому режиму, если он будет существовать, безусловно, придется по крайней мере несколько лет считаться в Европе с капиталистическими и буржуазными правительствами. Но за исключением вооруженной иностранной интервенции, возможной и даже вероятной с целью поддержки некоторых партий, большевикам пока ничего серьезно не угрожает. Потому что различные оппозиционные группы представляют собой разрозненные силы. Все они стремятся к свержению большевиков, но, как видно, неспособны для этого объединиться и еще менее способны, даже если они своего добьются, прийти к необходимому согласию по общей программе и, как следствие, удержаться у власти.

Жак Садуль 1881–1956

Он считает также, что тем группировкам, которые после большевиков возьмут власть, если за ними не будут стоять значительные вооруженные силы, придется считаться с новыми настроениями и устремлениями русского народа. «Никто, к примеру, не решится отобрать у крестьян переданные им земли крупных светских и церковных землевладельцев, у рабочих — право участия в управлении заводом, определенное нынешним законодательством. Как бы ни устали массы за пятнадцать месяцев изнурительных политических битв, какими бы пассивными, аполитичными они ни казались, они не согласятся с легкостью отказаться от этих очень важных экономических и политических прав, которых они ждали с февраля 1917 г. и которые столь глубоко удовлетворяют их природные анархические инстинкты»³⁵.

Садуль характеризует положение оппозиционных партий, одна из которых и станет организатором убийства Мирбаха. Но, даже объединившись, считает он, они, безусловно, не смогут осуществить планируемый антибольшевистский переворот. Тем более он не может быть по силам какой-либо одной из них. Самой активной, самой боевой из всех оппозиционных групп и, вероятно, самой популярной со своей демагогией в некоторых рабочих кругах он считает «анархическую» партию. Она также единственная, кто благодаря опоре на довольно многочисленные группировки имеет возможность вступить в бой со штыками большевиков. Она, похоже, завоевывает популярность в городах. Большевики обеспокоены. Но если они проявят немного решительности и если обстоятельства (продовольствие, безработица и т. д.) не будут для них слишком неблагоприятны, они сломят это движение, одновременно укрепят свой престиж и охладят пыл других оппозиционеров.

К тому же, считает Садуль, активные элементы партий эсеров и эсеров центра не имеют в настоящее время за собой никакой массовой силы. Это офицеры без войск. Их умная и активная оппозиция имеет тот практический результат, что она подталкивает большевиков к более реалистичной политике, более соответствующей интересам России и нашей, т. е. союзников, политике. Правые эсеры оставили от социализма лишь одну вывеску. Эти интеллигенты, почти все вышедшие из рядов буржуазии, запуганные категоричностью большевиков, подавленные повсеместным хаосом, для которого они же делали все возможное, все более поворачиваются в сторону чисто буржуазных партий. Не признаваясь пока еще публично, многие из них в личных беседах заявляют о необходимости реставрации монархии.

Они также протягивают руку кадетам, чье политическое бессилие для всех, кто сомневался в этом очевидном факте, показали выборы в Учредительное собрание, и которые, очнувшись от своего республиканского сна, также сотрудничают с монархистами, стоящими на крайнем правом фланге, поборниками абсолютной монархии. По правде говоря, все они — германофилы, потому что хотят установить абсолютистский режим, который потопит в крови революцию, перережет и депортирует всяких там жидов, большевиков, социалистов и кадетов. Правые больше всего ненавидят кадета, этого гнусного либерала, который, сам того не подозревая, подготовил 1917 г., как наши энциклопедисты — 1793-й. Он и есть первый виновник развала, в котором гибнет Россия.

1.3. Политика Мирбаха

В отличие от Садуля, Мирбах не сумел верно оценить политическую обстановку в Советской России. Он был уверен в том, что большевики доживают свои последние дни, и считал необходимым поддерживать советское правительство всеми средствами, поскольку никакое другое правительство не согласится на соблюдение столь выгодного для Германии договора. Для продления их агонии он инициирует им денежную помощь, и 18 мая 1918 г., через два дня после встречи с Лениным, запрашивает разовую сумму в 40 млн марок и по 3 млн марок ежемесячных выплат. Но и эта сумма, считал посол, при изменении обстоятельств могла удвоиться. Более того, он настаивает также на организации снабжения большевиков необходимым минимумом товаров.

Ленин на встрече с посланником признал, что в стране растет число его противников и что ситуация в стране более серьезная, чем месяц назад. Он указал также, что состав его противников за последнее время изменился. Раньше это были представители правых партий; теперь же у него появились противники в собственном лагере, где сформировалось левое крыло. Главный довод этой оппозиции, продолжал Ленин, это то, что Брестский мир, который он все еще готов упорно отстаивать, был ошибкой. Он сетовал на то, что под германской оккупацией оказываются все новые районы России; не ратифицирован до сих пор мир с Финляндией и Украиной; усиливается голод. До действительного мира, указывал Ленин, очень далеко, а ряд событий последнего времени подтверждает правильность выдвинутых левой оппозицией доводов. Из слов вождя революции о растущем давлении на власть Мирбах сделал неверные выводы, он заключил, что большевистское правительство скоро падет.

Германское правительство, более всего заинтересованное именно в большевиках, а не в тех, кто стремился их сменить и с помощью Антанты воссоединиться с отторгнутыми по Брестскому миру территориями, требовало «продолжения банкета». Но это не помешало Мирбаху начать выполнение задачи № 2 — готовиться к скорому падению правительства В. И. Ленина и к формированию в России нового прогерманского антисоветского правительства. Берлин, которому он 13 июня 1918 г. сообщил об обращении к нему разных русских политических деятелей, выясняющих возможность оказания германским правительством помощи антисоветским силам в деле свержения большевиков, одобрил его инициативу.

Ленин в своем кремлевском кабинете, октябрь 1918 г.

Подготовка реставрации монархии в России. «Монархисты, — пишет Садуль, — после приезда Мирбаха в Москву почувствовали себя в своей тарелке. Первый визит германский посол нанес великой княгине, свояченице Николая II. Состоялись встречи и с другими видными монархистами. Словом, переговоры начались. Очевидно, что речь идет о подготовке к реставрации царизма. Монархисты-абсолютисты готовы без зазрения совести принять любые условия, в частности, и военный союз с Германией, и независимость Украины». И Садуль снова, в который раз, призывает союзников, остающихся, как он считает, для большевиков единственной спасительной надеждой, «не дать им погибнуть под тем, по-прежнему ходовым предлогом, что якобы сумасшествие связывать наше будущее с агонизирующей партией. Ведь ее со дня на день отправят за борт, как только Германия подтянет свои силы, и это оттолкнет от союзников еще рассчитывающие на них все немонархистские элементы». Сами же эсеры и эсдеки ничего большего, кроме раздачи щедрых, но платонических обещаний, не могут, потому что политически они недееспособны, и их болезнь обострится, если Россия попадет в руки немцев³⁶.

Между тем растут контакты Мирбаха с антибольшевистскими политическими силами, так называемыми правыми, свергнутыми в октябре 1917 г. Немцы, которых большевики привели в Россию и мир с которыми составлял единственную основу их существования, готовы сами свергнуть большевиков. Так, Мирбах начал зондировать почву для освобождения царской семьи, которая будет расстреляна по решению Москвы в Екатеринбурге через 11 дней после его убийства, — это могло стать первым шагом к реставрации монархии. «При всей невероятности предположений, что Николай II, даже если бы немцы вызволили его и его семью, признал бы Брестский мир, — пишет Хавкин, — отметим, что Мирбах, действуя по указанию Берлина, предпринимал усилия по оказанию помощи русскому царю и его семье и их спасению». Он приводит в подтверждение этой версии такой факт: «Известно, что кузен русской императрицы великий герцог Гессенский Эрнст Людвиг после подписания Брестского мира обращался в советское полпредство в Берлине с просьбой об освобождении царской семьи и ее отправке в Германию. За это он обещал предотвратить вероятное наступление германских войск на Москву и аннулировать контрибуцию, наложенную на советскую Россию Брестским миром».

Следует признать также, что Садуль не зря уделял большое внимание деятельности германского посольства в Москве. Она имела первостепенное значение для бывших союзников России, в свою очередь, усиленно пытавшихся расстроить германо-советский блок. Ибо одной из главных задач Мирбаха было предотвращение соглашения между ними и советским правительством, за которое ратовал французский военный дипломат, ставший своего рода антиподом германского посла. Когда 10 мая Антанта предложила советскому правительству помощь и признание в случае разрыва Брестского мира, Мирбах немедленно сообщил об этом в МИД и предупредил, что «ввиду колоссальных трудностей большевистского правительства и его растерянности» из-за продолжающегося германского наступления и организованного немцами переворота на Украине «вполне вероятны всякие неожиданности». Действительно, вечером 10 мая представители Антанты вновь обратились к Я. М. Свердлову, председателю ВЦИК и секретарю ЦК партии, и предложили «организовать доставку продовольствия из Сибири». Что касается оппозиционных социалистических партий, то и они готовы были «забыть раздоры и начать сотрудничать с большевиками» для организации борьбы против Германии. «Я продолжаю тайную работу, чтобы обеспечить отказ от обоих предложений», — заключал Мирбах³⁷.

Первые плоды деятельности Мирбаха. Таким образом, в конечном счете германское посольство должно было содействовать преодолению экономических трудностей большевистского правительства. Вот и Садуль наблюдает некоторое оживление экономики. Прибытие Мирбаха, считает он, привело к возобновлению экономических отношений со вчерашним неприятелем. Появилась надежда на то, что давление немцев вынудит советское русское правительство свернуть гражданскую войну и поступиться некоторыми принципами в пользу промышленников и банкиров, составляющих ядро этих якобы демократических партий. Их все более явственно привлекают на сторону немцев. Пока о своем предательстве они еще открыто не сказали. Но оно проступит сквозь факты по мере умножения деловых связей, и особенно если станет вполне очевидным то, что Антанта решительно неспособна победить. Но если бог войны склонит чашу весов судьбы в их пользу, все эти вполне сентиментальные капиталистические партии, несомненно, повернутся к ним. Они готовы склонить голову перед силой. Сила же пока, похоже, на стороне Германии, и они спешат попасть в ее свиту.

К тому же у русских буржуа есть отличный пример украинской буржуазии, которую союзники слепо поддерживали, а она тем не менее позорно перешла на сторону немецкого империализма. И при этом русская буржуазия до сих пор от нее не отмежевалась. Так что пока в России, сетовал Садуль, лишь эсеры «центра», правые социал-демократы и некоторые меньшевики, похоже, остаются верными союзникам и враждебными по отношению к немцам. Но эти элементы не имеют никакой политической силы, и Антанта, таким образом, сможет получить от них лишь чисто платоническую помощь³⁸.

Главным действенным оружием в разгоравшейся в России гражданской войне в эти весенние месяцы 1918 г. была антибольшевистская пропаганда, одним из главных героев которой становится Мирбах. Ее ведут все: меньшевики, центристы и правые, готовые вставить палки в колеса российской истории. Предпочтение отдается дезинформации, посредством которой они думают вызвать недовольство общественного мнения и настроить его против Советов. Они искаженно комментируют секретные пункты Брестского договора, сообщают о высадке союзниками значительных военных сил в Мурманске и Архангельске. Распоясавшаяся, не контролируемая властями пресса каждый день публикует фальшивые ультиматумы, в которых Мирбах якобы требует самых невероятных уступок: поставок сибирского хлеба, военной оккупации немцами Петрограда, Москвы и крупных российских городов. Они сообщают о роспуске большевистских Советов на Севере, на Юге, повсюду, о крестьянских восстаниях; заявляют о скором аресте кораблей союзников в Белом море и высылке всех военных советников, разоружении латышских стрелков, расформировании новой российской Красной Армии и т. д. и т. п. Возмущенные большевики закрывают газеты, арестовывают ораторов и редакторов. Оппозиция взывает к состраданию. Какое правительство между тем оставит такие провокации без ответной жестокости?³⁹

Однако из всех партий, сотрудничавших с правительством Советов, против Брестского мира и за немедленную войну против центральных империй активно выступали, как считал Садуль, лишь левые эсеры. Но и они не были склонны идти на соглашение с союзниками, поскольку резко осуждали их империалистические устремления. У них больше слов, чем стремления достичь конкретных целей. Воинственная пропаганда левых эсеров, мечтающих о «партизанской войне», вносящая новый раскол в просоветский блок, могла бы быть на пользу союзникам. Ведь она вынудила бы нашего противника выдвинуть вглубь России определенное число дивизий, снятых с Западного фронта, и начать здесь изнурительное дело реорганизации, умиротворения, подобное тому, что они вынуждены осуществлять на Украине.

К концу мая 1918 г. ситуация в стране такова: оппозиция большевикам начала активизироваться. «На местах вспыхивают восстания, они свергают и уничтожают советские власти. Такое восстание только что началось в Саратове. На Урале — Дутов. На Дону — Краснов. На границе с Сибирью — чехословаки. В определенной степени связан с этими движениями был только что раскрытый в Москве заговор анархистов; в нем участвовало несколько сот офицеров». Таким образом, все противники правительства пытаются воспользоваться недовольством народных масс, раздраженных голодом и безработицей. «Но смогут ли они в ближайшее время свергнуть правительство? Как и раньше, я так не считаю. Без поддержки германского оружия у оппозиции нет ни малейшего шанса покончить с большевизмом. Что касается Германии, то она все меньше и меньше расположена оказывать ей прямую военную поддержку, без которой победа невозможна. Большевики же “горько сетуют” по поводу тактических ошибок, допущенных вождями эсеров, Спиридоновой, Камковым, Карелиным, действующими импульсивно, не как политики. Это очевидно для всех, кто имел с этими лидерами дело», — отмечает Садуль.

До выступления левых «товарищей» против большевистского правительства, предвиденного прозорливым французом, действительно оставалось чуть больше месяца.

О «деловой активности». Между тем Германия начала проявлять в России деловую активность. Она делает довольно крупные закупки, за которые платит деньгами, а не товарами. Кроме того, немцы принимают заказы, хотя не гарантируют сроки поставки, поскольку выполнение контрактов зависит в первую очередь от импорта сырья из России и от того, сколько его в Германии останется после промышленной переработки. Наконец, она добивается денационализации предприятий, принадлежавших ей до войны, и постепенно вновь становится их владельцем. Немцы также покупают задешево много новых предприятий. Немецкие капиталисты оказывают, таким образом, бесчисленные услуги русским капиталистам, что, несомненно, подталкивает буржуазные круги к прогерманской ориентации.

Мирбах нашел великолепное средство экономической пропаганды. Он требует возврата ценностей, хранившихся в банковских сейфах, арендованных германскими подданными, арестованных после объявления войны, а затем конфискованных большевиками. Более того, каждый день Мирбах представляет в экономические комиссариаты бесконечные перечни ценностей, хранимых в сейфах и принадлежащих русским, и утверждает, что эти ценности — собственность немцев, что на момент объявления войны они были переданы их владельцами русским на хранение, и от их имени требует их возврата. Такие, по словам Садуля, нечистоплотные и весьма ловкие ухищрения, позволяющие в конечном итоге целому ряду русских, считавших себя окончательно разоренными, получить обратно свое состояние, обеспечивают Германии симпатии многих семей.

За десять дней до рокового часа. 25 июня в письме Кюльману Мирбах подвел черту под большевистским периодом правления в России, указав, что «после двухмесячного внимательного наблюдения» уже не может «поставить большевизму благоприятного диагноза». «Мы, несомненно, стоим у постели опасно больного человека, состояние которого может иной раз и улучшиться, но который обречен», — пишет Мирбах. Чтобы поддержать смертельно больного союзника в условиях, когда на его замену новым правительством, которое согласилось бы на соблюдение Брестского договора, не оставалось никаких надежд, он предлагает Берлину его существенное смягчение в виде возврата России Украины и Эстонии⁴⁰.

Садуль в это время также подводит своеобразные итоги напрасных потуг союзников во «время Мирбаха» договориться с большевиками. Он считает, что политика большевиков — это лавирование между двух огней. Она представляется двусмысленной лишь тем, кто отказывается не то что принять, а хотя бы понять директивы большевистской внешней политики, неоднократно и очень откровенно изложенные в последние месяцы Лениным и Троцким. В своем нынешнем положении Россия не имеет ни моральных, ни материальных возможностей участвовать в войне. Следовательно, она не объявит войну германскому империализму, равно как и не даст втянуть себя в войну империализму англо-французскому. Стремясь избежать войны, Россия, сколько возможно, будет сопротивляться любым призывам и любым провокациям.

Самое ценное завоевание большевиков — это власть. Поэтому и Ленин вновь и вновь говорит, что Россия лавирует между двумя равно опасными для нее рифами — Германией и Антантой, стремясь изо всех сил не разбиться ни на том, ни на другом. И спасать в первую очередь они думают свои Советы. Русский пролетариат (или его диктаторы) считает, что, когда он завершит с трудом продвигающееся сейчас дело реконструкции и централизации, он без труда вернет себе утраченные провинции и заставит захватчика дорого заплатить за жестокость и унижения. Пока он не создал стабильную и сильную власть, он должен делать все возможное для того, чтобы поддерживать ту политическую форму, которая обеспечивает ему господство. Он должен любой ценой сохранить советский строй, то самое мощное оружие, которым воспользуются трудящиеся массы Запада, когда и они, в свою очередь, включатся в революционную борьбу.

Садуль уверен, что Ленин и Троцкий в целях сохранения власти примут самые мучительные унижения, пойдут на самые крупные территориальные уступки — как бы ни попиралось их собственное достоинство. С их точки зрения, окончательной и невозместимой является только потеря народом власти. «Я также знаю, — заявляет он, — что после Бреста Троцкий и Ленин с новыми усилиями призывали державы Антанты к тесному и лояльному сотрудничеству в целях экономической и военной реорганизации России. Я, наконец, знаю, что на эти отчаянные призывы союзники неизбежно отвечали, вопреки очевиднейшему собственному интересу, презрительным nоn possumus (не можем — лат.)».

Садуль подмечает также некоторое изменение генеральной линии внутренней политики Ленина и Троцкого. «Уже более трех месяцев я стремлюсь показать, — пишет он, — усиливающиеся скорее на деле, чем формально, тенденции к сближению с буржуазными элементами, интеллигенцией, специалистами, капиталистами. Опыт подтвердил необходимость сотрудничества, за которое я выступал, как умел. Имея под собой единственную опору — пролетариат, власть Советов блистательно продемонстрировала свою разрушительную мощь и свою несостоятельность в созидательной работе. В результате, по логике вещей, ей пришлось попытаться применить на практике модель, которую еще 26 октября мне изложил Троцкий: “Чтобы отобрать власть, необходимо и достаточно иметь руки рабочих. Но чтобы сохранить власть народа — рукам потребуются умы!”».

И пока Франция со стоическим безразличием наблюдает за тем, как один за другим исчезают те многие миллиарды, о которых забыла наша страна, противник с умелым упорством, прибегая к мощным финансовым и техническим средствам, создает плотную сеть официальных торговых организаций, покрывая ею практически всю территорию России. Каков бы ни был исход войны, эта сеть, несомненно, обеспечит Германии плодотворные деловые связи с Россией. И в этом смысле германский посол достигает больших успехов. Специальные отделы посольства Мирбаха и торговые комиссии, созданные для исполнения положений Брестского договора, активно работают по хорошо разработанному плану и умело приспосабливаются к здешним условиям. Все эти органы, напичканные видными торговыми и промышленными австро-немецкими деятелями, выдвигают множество предложений и дают советским организациям, с которыми они поддерживают постоянные отношения, самые соблазнительные обещания.

Садуль считает, что большевики мыслят масштабными категориями и во всех других областях экономики. И немцы вполне успешно приспосабливаются, по крайней мере на данный момент, к этой чуждой их тенденциям идеологии. Даже если их и возмущает подобное насилие над принципами буржуазной политической экономии, у них хватает ума свое возмущение не показывать. Они восхищаются — еще бы — широтой теоретических взглядов, но еще больше — отсутствием практического опыта у большинства своих оппонентов. Большевики, широко образованные, как все русские интеллигенты, как и многие социалисты, используя помощь буржуазных специалистов, введенных ими в состав ВСНХ, прекрасно разбираются в экономических вопросах. Они знают, что по своему промышленному развитию Россия на 50 лет отстала от ведущих западных держав, что у нее не хватает рабочей силы, оборудования и специалистов, что ее развитие возможно лишь с привлечением иностранных капиталов и специалистов. Большевики надеялись осуществить эту грандиозную программу, призвав на помощь все страны: Францию, Англию, Германию, Америку. Они надеялись вызвать среди них выгодную для России конкуренцию, которая помешала бы любой из этих стран установить над ними кабальную экономическую гегемонию, быстро поставившую бы их в политическую зависимость. Державы Антанты не захотели понять, какую выгоду могли бы они извлечь из участия в осуществлении этой программы, и большевикам временно пришлось иметь дело с одной лишь Германией. Германия, которой даже не пришлось бороться, чтобы опередить соперников, конечно же, намерена получить для себя львиную долю. Уже сейчас речь идет об огромных концессиях для строительства железных дорог, добычи нефти, угля, железа, золота и т. д.

Что ждет Россию? В ответе на этот вопрос французский военный дипломат весьма оптимистичен. Он пишет: «На страшных руинах, нагроможденных десятью месяцами методического разрушения буржуазных социальных форм, начинают и впрямь проявляться мощные ростки нового мироустройства, которому, должно быть, потребуются еще годы, чтобы принести свои плоды. Но уже то, что осуществлено во всех областях — административной, военной, экономической, — громадно. Было бы бессмысленно и бесчестно это отрицать. Если бы Советы не были с севера, востока, юга и запада столь безжалостно окружены силами германо-франко-англо-японского империализма, если бы они не были отрезаны от своих житниц, промышленных центров, рудников и угольных шахт, от своей нефти, если бы они не были разорены, доведены до голода, изранены заграницей, если бы им нужно было бороться только против русской буржуазии, против политического и экономического саботажа, организованного контрреволюцией, кто знает, не преодолели бы они победно уже теперь первые этапы коммунистического устройства?»

1.4. Убийство германского посла

О съезде Советов. В описании главного события, трагически завершившего карьеру германского посла в России, мы опять воспользуемся рассказом Садуля, бывшего не только сторонним наблюдателем, но и активным его участником. Начнем с описания 5-го Всероссийского съезда Советов, на котором была утверждена первая Конституция РСФСР. Съезд открылся 4 июля в просторном и роскошном зале Большого театра под председательством Свердлова, председателя ВЦИК. На нем присутствуют: 673 большевика-коммуниста; 269 левых эсеров; 30 максималистов; 100 прочих делегатов от различных партий и беспартийных. Зал настроен против немцев. Особенно активны левые эсеры, которые ведут себя еще хуже, чем на предыдущем, мартовском 4-м съезде, отказавшиеся уже тогда ратифицировать Брестский мир. Потом пятеро или шестеро из тех представителей, бывших в составе большевистского СНК, подали в отставку, подчеркнув, однако, что они готовы не разрывать отношения и по-прежнему выражают доверие правительству; сотрудничество еще продолжалось некоторое время.

Но начались и весьма резкие выступления левых эсеров, направленные уже не только против Брестского мира, но сопровождавшиеся критикой большевиков за отход от социалистических принципов, за усиливающуюся в правительстве тенденцию к снижению накала классовой борьбы и к соглашению с буржуазными силами. В последние две-три недели в «Знамени труда», ежедневной газете эсеров, началась и более резкая кампания. В ней оскорбляли Мирбаха, звучали призывы к возобновлению военных действий в форме партизанской войны. Большевиков подобная позиция крестьянской партии, единственной массовой партии, еще поддерживающей их, обеспокоила, но не слишком. Большинство из них считало, что эти участившиеся воинственные заявления левых эсеров несерьезны, поскольку левые эсеры не осмелятся начать военные действия, которые могут закончиться свержением власти Советов. По меньшей мере они могут ослабить влияние их собственной партии среди поддерживающих ее крестьян, настроенных главным образом пацифистски, могут внести раскол в Советы, взбудоражить народные массы и тем самым сыграть на руку контрреволюции.

И вот теперь, на 5-м съезде, происходит катастрофа. Главную речь дня произносит встреченный замечательной овацией Александров, представитель Крестьянского съезда Украины. Весь зал стоя кричит: «Да здравствует восставшая Украина!» Все поворачиваются к дипломатической ложе, где сидят несколько атташе германского посольства, которым, видно, с трудом удается сохранять самообладание. Речь Александрова, трогающая своей простотой, по сути, длинный крик горя, гнева, отчаяния против немецких угнетателей, которых оратор клеймит за грабежи и чудовищные репрессии: «Вся Украина восстала против Германии. Товарищи, придите нам на помощь. Как только прогоним из Киева нашего Мирбаха, барона Мумма, вы сможете прогнать из России московского Мумма, Мирбаха».

«Каждую фразу прерывают яростные аплодисменты. Неистовое негодование, возмущение особенно заметно на скамьях левых эсеров, расположенных справа от президиума. Крики “Долой Брест!”, “Долой Мирбаха!”, “Долой германских прислужников!” раздаются со всех сторон. Дипломатической ложе грозят кулаками»… В течение дня Троцкий произносит две речи. Он устал и нервничает. Его голос перекрывают выкрики левых эсеров, которые обзывают его Керенским (худшее оскорбление, пусть не забывают в Париже), лакеем Мирбаха и т. д. и т. д. Камков, самый популярный из эсеровских ораторов, тоже нервничающий, как и Троцкий, произносит неслыханную по резкости речь. Под аплодисменты своих друзей и подавляющего большинства присутствующих, указывая пальцем на немецких дипломатов, он называет их «подонками и бандитами»⁴¹.

Владимир Ильич Ленин 1870–1924

После оскорбительных нападок Камкова еще более резкие — в речи Спиридоновой. Они разверзли глубокую пропасть между двумя партиями и свидетельствуют о внезапном решении эсеров не идти больше ни на одну уступку; разрыв, похоже, неизбежен. В своих ответах Троцкий и Зиновьев состязаются с Камковым и Спиридоновой в грубости. Они не соглашаются ни в чем. Они без оглядки набрасываются на своих противников, особенно на Спиридонову, чье революционное прошлое, террористические акты, долгие тюрьмы, чудовищные издевательства жестокой царской полиции обеспечили ей в народе престиж, почти равный тому, каким обладает Ленин. Они нападают на всю эсеровскую партию, которой ставят в вину ее колебания в период Октябрьского восстания, ее уклоны потом и предательство теперь. Они призывают к народному гневу и возмездию по отношению к этим людям, старающимся вовлечь обреченную на поражение Россию в бессмысленную войну, которую Советы не могут и не хотят вести и которая приведет революцию к смерти.

«Мосты сожжены. И те, и другие пустились в словесный садизм, который, похоже, исключил всякую возможность сближения. Но эти страстные заседания были замечательными. Живое пламя революции, исчезнувшее на прошлом съезде, горело во всех сердцах». «Заседание, прерванное, когда в зале царило неописуемое возбуждение, продолжилось вечером. Неожиданность для всех, и тяжелая неожиданность для многих, грубость и враждебность в речах левых эсеров по отношению к большевикам…»

Москва. 6 июля. Заключительный аккорд. Прихожу на съезд к четырем часам. Зал полон, — продолжает свой рассказ Садуль. — Но сцена, предназначенная для членов Центрального исполнительного комитета, Совета народных комиссаров и президиума (бюро), почти пуста. Ни одного из лидеров нет.

В зале странные разговоры. Якобы покушение на Мирбаха. Одни говорят, германский посол остался невредим, другие — ранен. Я поднимаюсь на сцену. Иду за кулисы. Встречаю Стеклова, который, как и положено журналисту, разумеется, ничего толком не знает, затем Рязанова и еще людей, они тоже плохо информированы, наконец, помощника Чичерина, который рассказывает мне об этой трагедии. Двое левых эсеров, Блюмкин и Андреев, члены Чрезвычайной комиссии, появились в три часа в посольстве Германии, имея поддельную записку за подписью Дзержинского, председателя ВЧК. Их принял советник Рицлер, которому они заявили, что хотели бы предупредить посла о готовящемся против него покушении. Подробности, которые они сообщали, в высшей степени заслуживали внимания, и Рицлер пошел звать Мирбаха. Как только Мирбах появился в комнате, он был убит Блюмкиным выстрелом из револьвера. Преступники выскочили через окно, взорвав при бегстве две бомбы.

Новость расходится. Все в напряжении. Выдвигаются различные версии. Что это — самостоятельная акция двух людей, которых подтолкнули к ней провокационные выступления Камкова и Спиридоновой? Террористический акт, на который решились лидеры левых эсеров, чтобы спровоцировать возобновление войны с Германией? А вот и реакция Совета народных комиссаров, который, как и следовало предполагать, в обращении к народу заклеймил левых эсеров, заявивших сегодня, что решение о покушении на Мирбаха было ими принято официально и исполнялось по приказу. В обращении указывается, что цель этого преступления состояла в том, чтобы втянуть Россию в войну против Германии. Утверждается, что убийцы являются агентами англо-французского империализма. Уверен, что Совет ошибается. Ибо любому думающему человеку ясно, что убийство Мирбаха должно быть выгодно Германии, и только ей. Было бы неосмотрительно со стороны союзников вдруг вручить противнику оружие, которым он, оказав давление на правительство Советов, сможет вырвать у того новую уступку.

Пока продолжаются дискуссии, выдвигаются все новые предположения, понемногу, под предлогом заседаний различных фракций, интернационалисты, большевики, все партии, кроме левых эсеров, вызываются из зала. К восьми часам вечера в зале, не считая нескольких журналистов, остаются только делегаты левых эсеров и их сторонники. Хочу выйти. Театр окружен красногвардейцами. Выходы охраняются. Мы — пленники.

…Проходит не один час. Оставшийся в зале знакомый большевик опасается, что его товарищи, если восстание эсеров приняло угрожающий характер, могут начать кровавые репрессии против делегатов. Он убеждает меня уйти. Когда эсеров будут арестовывать, мое качество французского офицера (представителя проклятого империализма) может навлечь на меня ненужную жестокость солдат. Около трех часов утра я последовал его совету. С трудом выхожу из театра, несмотря на то, что у меня пропуск, который незадолго до этого незаметно передал мне Аванесов, один из организаторов съезда. На темных улицах ни одного прохожего. Патрули, автомобили с солдатами. Несколько выстрелов вдалеке. Тщетно пытаюсь попасть в гостиницу «Националь», где живут многие мои друзья-большевики. Охрана непреклонна. Мое упорство стоит мне угроз, которые не позволяют проявить настойчивость. Мы на новом повороте революции⁴².

Германия в раздумьях. Официальному Берлину после убийства графа Мирбаха представился случай отказаться от поддержки правительства Ленина. Но этого не произошло. Отчасти под давлением немецких рабочих, отчасти вследствие тяжелых боев на западном фронте, которые в тот момент решали судьбу империалистической войны, Германия не пошла на разрыв. Ультимативно выраженное предложение советскому правительству о вводе в Москву батальона немецких войск для охраны посольства было, пожалуй, единственным, на что она решилась, ибо сил для возобновления войны с Россией у Вильгельма II не было. Более того, кайзер выступил против разрыва отношений с Россией и призвал поддерживать большевиков при любых условиях. «Парадоксальным образом», как считал французский эксперт, больше всех от убийства Мирбаха выиграл именно Ленин. Ему удалось с помощью официального Берлина сохранить Брестский мир и «уничтожить последнее препятствие» на пути к однопартийной диктатуре большевиков — партию левых эсеров, организаторов заговора. Отвечая на ультиматум, Ленин подчеркнул желание мира народными массами России и выразил готовность русского правительства дать германскому посольству вполне достаточную и надежную охрану из своих собственных войск. «Мы не можем ни в коем случае согласиться на допущение в Москву иностранной военной части, твердо надеясь при этом, что германское правительство, одушевленное тем же желанием мира, не будет настаивать на своем пожелании», — так звучал его ответ немцам. В итоге был достигнут компромисс, по которому охрана миссии поручалась советским полкам, но частично и охране немцев, не одетых в военную форму.

Да, Германия уже не имела сил, чтобы объявить России войну, тем более что к развязыванию военной кампании ее вовсе не принуждали обстоятельства. Немцы трезво оценили все те трудности, с какими они сталкиваются на Украине, почти безоружной, где их поддерживает правительство, составленное из их прислужников. В России же их ожидало сопротивление, хотя и с плохо, но все же вооруженной армией, которая будет оказывать сопротивление в решении первоочередной задачи — осуществить «политическое умиротворение», то есть уничтожение власти Советов, пустившей в стране глубокие корни. Да, немцы могли изгнать большевиков из Петрограда и Москвы, но это ничего бы не решило. Изгнанное правительство Советов по-прежнему оставалось бы правительством и как минимум грозной оппозиционной и подрывной силой, для уничтожения которой им надо было бы бросить в Великороссию в два раза больше тех семи или восьми армейских корпусов, действующих на Украине, где они получили горький урок. Но к этому миллиону солдат надо прибавить, если бы им вздумалось сделать то же самое в Великороссии, экспедиционный корпус, который придется направить против англо-франко-чехословацких сил и японцев, если последние решатся начать широкомасштабную европейскую интервенцию. Где взять Германии эти 1 500 000 солдат, крайне необходимых для того, чтобы на Восточном фронте справиться с обеими задачами: усмирить Россию и противостоять союзникам?

Советское правительство со своей стороны сделало все возможное, чтобы предотвратить этот разрыв. Во-первых, уже в день убийства посланника правительству Германии были принесены извинения в результате посещения немецкого посольства высшими должностными лицами, которые выразили свои соболезнования советнику миссии Рицлеру и «негодование по поводу этого акта политической провокации». Телеграфным поручением В. И. Ленина послу А. А. Иоффе в Берлине было предложено «немедленно посетить германского министра иностранных дел и выразить германскому правительству возмущение русского правительства этим актом, а равно семью убитого графа Мирбаха для выражения ей своего соболезнования».

Для расследования дела об убийстве посланника советское правительство образовало 7 июля следственную комиссию (в составе П. И. Стучки, В. Кингисеппа и Я. С. Шейнкмана), провело аресты нескольких сот участников мятежа. Все члены ЦК партии левых эсеров, оказывающие вооруженное сопротивление во время ареста, подлежали расстрелу на месте. Однако большинству участников мятежа и исполнителям теракта (Блюмкину и Андрееву) удалось скрыться. Пятый Всероссийский съезд советов рабочих, крестьянских, красноармейских и казачьих депутатов 9 июля принял постановление по докладу наркома по военным делам Л. Д. Троцкого, в котором была дана правовая оценка этого преступления⁴³.

Однако несколько времени спустя, в предсмертные часы кайзеровского правительства, течения, направленные на свержение в России советской власти, одержали в Берлине верх. В ноте от 5 ноября, сообщавшей советскому правительству решение Германии порвать сношения с Россией, одним из мотивов для этого разрыва приводилось «непредоставление Германии полного удовлетворения по делу Мирбаха». Но главным поводом для разрыва стали другие факторы.

Глава 2. ОТ МИРБАХА К БРОКДОРФУ-РАНЦАУ

2.1. Денонсация Брест-Литовского договора

Густав Хильгер — ключевая фигура. После Мирбаха германскую дипломатию в Советской России представляли его преемник Карл Гельферих, Уполномоченный правительства Германии в РСФСР Густав Хильгер, сменивший его летом 1921 г. Курт Виденфельд. Самый заметный след из них оставил доктор Густав Хильгер. Он прослужил в московском посольстве в общей сложности 21 год в качестве главы его экономического отдела и главного (легационного) советника всех четырех чрезвычайных и полномочных послов. сменявших друг друга на этом посту. При его посредстве как переводчика будут происходить беседы советских дипломатов с руководством рейха перед началом Великой Отечественной войны.

Краткая история его становления как дипломата такова. Хильгер родился в 1886 г. в Москве в семье имперских немцев. Отец его был выходцем из Реймшайда, где его предки вели торговлю и откуда он был направлен в Санкт-Петербург для создания отделения фирмы. Материнские предки занимались красильным делом в Эльберфельде. Прадед Густава приехал в Россию еще в 1832 г. и основал недалеко от Москвы, на Клязьме, красильную фабрику, которая со временем превратилась в крупное преуспевающее текстильное производство благодаря секретам турецкой красной краски, которыми он обладал, и почти столетнему упорному труду семьи.

Знаменитая немецкая школа в Москве, где получали образование дети лучших представителей российского дворянства и бюргерства, дала Густаву отличное знание русского языка, российской истории и литературы. Однако по настоянию родителей он, окончив технический институт в Дармштадте, стал инженером. Затем была стажировка в Америке на заводе сельскохозяйственного машиностроения. С 1910 г. Хильгер трудился на ответственных постах московской арматурной фабрики, объездил в служебных командировках всю Россию и получил, как он позднее писал, «основательные знания страны и людей». Война застала его в Германии во время учебной командировки, а поэтому после возвращения в Россию, где у него оставалась семья, он был арестован как германский шпион и вместе с несколькими тысячами гражданских интернированных немцев отправлен в Вологодскую губернию. Большинство их, воспользовавшись начавшимся в результате революции хаосом, легально или нелегально покинули место ссылки и стали искать пути выхода на Запад. Сумел добраться до Москвы и Хильгер.

К этому времени в связи со вступлением США в войну американское посольство, располагавшееся в Вологде, перестало выполнять функции опеки германских граждан в России, и они перешли к шведскому генеральному консульству. Делами германских военнопленных в России занималась дочь шведского посланника Эльза Брандштрем, прозванная «сибирским ангелом» за гуманизм и материнскую заботу о пленниках. Вместе с ней в рамках шведского консульства Хильгер и начал работу с военнопленными, в частности, при его участии в январе 1918 г. в Москве было открыто для них первое убежище.

Так началось для Хильгера его дипломатическое поприще. После заключения Брест-Литовского мирного договора он продолжил занятия делами военнопленных в германском посольстве и уехал в Германию после его денонсации. Вместе с генеральным консулом Шлезингером он оказывал сопротивление союзникам, взявшим под свой надзор в январе 1919 г. всех находящихся в Германии военнопленных, противился отправке в Россию транспортов с русскими пленниками, которых они надеялись поставить на службу интервенции против большевистской России. В феврале 1919 г. Хильгер был взят на службу в имперское ведомство по делам военнопленных. Ему были поручены надзор над германскими лагерями, в которых содержались русские военнопленные, и организация приема и обустройства немецких репатриантов. Согласно соглашению от 7 июля 1920 г. Хильгер стал уполномоченным германского правительства по делам военнопленных и интернированных в Москве и возглавил комиссию по их репатриации, получившую консульские полномочия. Оставался только шаг к участию 35-летнего инженера в восстановлении российско-германского экономического взаимодействия. К нему мы еще не раз вернемся в свое время.

Прибалтика как яблоко российско-германского раздора. После ухода Мирбаха резко обострилось российско-германское противостояние в Прибалтике. Терпящее поражение в войне правительство Германии предприняло попытку восполнить грядущие территориальные потери рейха некоторыми приобретениями за счет бывших российских губерний. Ослабление России разбудило немецкие аппетиты и создало возможность для притязаний на включение Прибалтики в состав рейха. Еще до Бреста германская военная администрация добилась от местных ландтагов оккупированных областей принятия решений об отделении от России и вхождении их в рейх. На брестских переговорах германское командование потребовало от советской делегации оставления за Германией 150 тыс. кв. км (всей Курляндии, части Лифляндии, г. Риги и Рижского залива с островами). Отказ советского правительства удовлетворить эти требования послужил предлогом к срыву переговоров и к наступлению германской армии по всему фронту в Прибалтике. В течение 5 дней (18–22 февраля) она была оккупирована немцами, и германские войска вышли на подступы к Пскову⁴⁴.

Тот факт, что подписанный 3 марта 1918 г. Брест-Литовский договор не провозглашал ликвидацию суверенитета России над Лифляндией и Эстляндией, не помешал германским властям развернуть активную работу в них по установлению такого «государственного порядка», который был им угоден. Спустя неделю после подписания договора на совещании представителей верховного главнокомандования и имперского правительства о политическом положении в Литве и прибалтийских областях принято решение о сохранении Германией «фактического господства» в этих областях «путем подчинения их своей верховной власти». Прибалтийские области (т. е. Курляндия — Литва, Лифляндия и Эстляндия) должны были объединиться в «единое государственное целое» и присоединиться к Германской империи⁴⁵. 14 апреля объединенный ландрат прибалтийских земель такое желание высказал. «Единое сплоченное конституционно-монархическое государство с единой конституцией и единым управлением присоединялось к Германской империи путем личной унии с прусским королем»⁴⁶.

В результате самостоятельность новых государств, получивших название «окраинных» (Rangstaaten), была отдана на откуп завоевателю, принявшему окончательное решение о создании из них некоего «союза» в рамках германского рейха, включавшего Эстляндскую, Лифляндскую и Курляндскую губернии Российской империи. Но «чтобы менее резко бросалась в глаза зависимость законодательства окраинных государств от имперских законов, статс-секретарь имперского ведомства внутренних дел сделал следующее предписание имперским ведомствам: «все постановления о введении имперских законов в этих странах окончательно исключить из вводной части и в измененной и смягченной редакции поместить в конце». Существовала острая потребность завуалировать происходящее, поскольку «основная масса латышского и эстонского населения, как подчеркивал на одном из совещаний будущий президент Германии Фридрих Эберт, депутат рейхстага и правый лидер социал-демократии, является противником договора» с Германией, «если даже они и хотели отделения от России»⁴⁷.

В связи с этим появилась необходимость договориться с Россией об отказе от своих бывших территорий. Советское правительство было вынуждено пойти на переговоры с немцами, открывшиеся в Берлине, где 27 августа 1918 г. был заключен «Добавочный договор» к Брест-Литовскому мирному договору. В ст. 7, гл. IV договора указывалось, что «РСФСР отступается от верховной власти над Лифляндией и Эстляндией»⁴⁸. Это немцы считали своим главным достижением, поскольку удалось добиться того, на что Брестский договор права не давал. В качестве эквивалента «за уступку русских» немцы любезно согласились «на прохождение через новые окраинные государства определенных неотъемлемых торговых путей» (ст. 8), благодаря чему Россия получала необходимый для экономики доступ к своим прежним портам — Ревелю, Риге и Виндаве. Россия согласно этому дополнительному соглашению обязывалась выплатить Германии контрибуцию в 6 млрд золотых рублей (250 тыс. золотом, на 1 млрд товарами и 2,3 млрд кредитными билетами займа, обеспеченного государственными доходами от концессий, предоставленных немецким фирмам). В нее входили суммы русского государственного долга, затрат на пленных, ущерб, причиненный гражданским лицам и отчужденным предприятиям⁴⁹. Особую статью составляли убытки, причиненные действиями органов власти или населения дипломатическим и консульским чинам, зданиям посольства и консульств и их инвентарю. В Германии этот «грабительский» договор оценивали как большую победу не только немецкого оружия, но и немецкой дипломатии.

Инцидент на берлинском вокзале. Денонсация договора. «Мирная передышка» для России, доставшаяся столь дорогой ценой, оказалась недолгой. Правящие круги Германии первыми стали нарушать Брестский мир и, не возобновляя «большой» войны, стали на путь «ползучей агрессии», под разными предлогами захватывая одну за другой части территории России и Украины. С весны 1918 г., когда высадкой английских войск на севере России, а также японских и английских отрядов на Дальнем Востоке началась открытая вооруженная интервенция, Германия самым активным образом поддержала все антисоветские силы. Германские представители, стремясь накалить обстановку, обращались к советскому правительству с резкими нотами и протестами по разным поводам, не раз присоединялись к выступлениям дипломатов Антанты против советского правительства. Так, в начале сентября 1918 г. германский генеральный консул Брейтер заявил протест совместно с представителями Антанты против ареста заговорщика Локкарта.

В ноябре 1918 г. правительство Германии, озабоченное необходимостью договариваться о перемирии с Антантой, выступило инициатором разрыва дипломатических отношений с Советской Россией. Так, за три дня до начала германской революции, 5 ноября, германское правительство, воспользовавшись фактом обнаружения в багаже курьера, ехавшего к посланнику Советской России в Берлине А. А. Иоффе, «немецких революционных листков», объявило о нарушении ею ст. 2 договора о запрещении агитации и о разрыве отношений. Было высказано также недовольство тем, что не найдены и не подвергнуты суду убийцы посла Мирбаха. В результате германское представительство и все приступившие к работе комиссии, как по эвакуации граждан и военнопленных, так и по выполнению других условий Брестского мира, были отозваны, советские дипломаты высланы из Берлина, германские — выехали из Москвы.

Компьенское перемирие. Советское правительство считало инцидент на Берлинском вокзале провокацией немецкой стороны, потерпевшей поражение на фронте и желавшей выслужиться перед победителями. Слишком многое свидетельствовало об инсценировке эпизода: ящик с дипломатической советской почтой «случайно» упал и разбился; из ящика «выпали» листовки на немецком языке, обращенные к германскому пролетариату. К тому же немцам уже стало известно, что союзники готовят требование к Германии отказаться от Брест-Литовского мира. Оно и будет зафиксировано в договоре о перемирии, подписанном 11 ноября 1918 г. в Компьене — местечке близ Парижа — между Германией и ее союзниками и странами антигерманской коалиции⁵⁰. Немцы постараются выторговать себе лучшие условия капитуляции, угрожая в противном случае попасть «в объятия большевиков». Не помогло.

Условия перемирия свидетельствовали о явном намерении Антанты использовать Германию в борьбе против России. Так, ст. 12 предусматривала, что германские войска должны покинуть территорию России только тогда, когда «союзники признают, что для этого настал момент, приняв во внимание внутреннее положение этих территорий». В ст. 16 указывалось, что союзники «в целях поддержания порядка» будут иметь свободный доступ на территории, эвакуированные немцами на восточных границах. В противовес этому условию предполагалось прекращение военных действий и немедленный вывод германских войск со всех захваченных ими территорий на Западе⁵¹.

Немцы были вынуждены передать уже выплаченное Советской Россией золото (93 т — на сумму 124 835 549 золотых рублей⁵²) союзным державам «на хранение». Они получили два взноса в размере около 0,5 млрд марок, частично золотом, частично рублями. В. И. Ленин считал, что этим золотом страна заплатила немецким империалистам за Брестский мир, а теперь «страны Согласия отнимают его у них»: «разбойник победитель отнимает у разбойника побежденного»⁵³.

Докладывая об инциденте на берлинском вокзале VI Всероссийскому чрезвычайному съезду, Ленин обвинил в нем Германию, которая действовала если не по прямому соглашению с англо-французскими политиками, то желая им услужить, чтобы они были к ней великодушны. «Мы, мол, тоже выполняем обязанности палача по отношению к большевикам, вашим врагам». Наркомат по иностранным делам в отчете VII съезду Советов в декабре 1919 г. также категорически настаивал на том, что пропагандистские листовки на немецком языке были подложены немецкими органами. С этим фактически соглашался советник германского посольства Хильгер, считавший эпизод на вокзале удобным поводом прервать с Россией отношения. Правда, он признавал и факт получения советским представительством в Берлине посредством курьерской почты «значительных средств» для ведения коммунистической пропаганды⁵⁴.

Но МИД Германии, перекладывая с больной головы на здоровую, возложил ответственность за нарушение мирного договора на советскую сторону. Высылка работников советского посольства из Берлина была последним актом отчаяния кайзеровского правительства: через несколько дней вспыхнула революция в Германии и Австро-Венгрии, которая привела к уничтожению двух немецких монархий. Позднее Берлин все же признает, что Брест-Литовский договор потерял международно-правовое значение в отношениях с Россией только после заявлений о денонсации, сделанных советским правительством (постановлением ВЦИКа об аннулировании Брест-Литовского договора) 13 ноября 1918 г.⁵⁵.

Как видим, сепаратный мир Германии с Россией не спас ее от поражения в войне и не принес ей особых выгод. Тот финал Германии, к которому стремилась Антанта, по признанию английского дипломата и разведчика Локкарта, был вызван Октябрьской революцией, которая сделала «путем разложения внутри германского империализма и германской монархии гораздо больше, чем могло бы сделать продолжение войны Николаем II»⁵⁶. Но и России предстояли нелегкие времена. Она вступала в тяжелейший период своей истории — период полной дипломатической изоляции, гражданской войны и иностранной военной интервенции. Для нее мировая война должна была продолжиться.

2.2. Граф Брокдорф-Ранцау и постановка «русского» вопроса

Не преувеличивая значения роли личности в истории, необходимо все же признать, что подчас именно личность оказывается способной осуществить то, на что не способны правительства и партии. Так, в событиях столетней давности, о которых пойдет речь, принимали участие сотни выдающихся личностей, сыгравших свои роли не только в истории России, начавшей свой социалистический эксперимент в ноябре 1917 г., но и в судьбах Германии, Европы и всего мира. К числу таковых вполне может быть причислен немецкий дипломат, первый министр иностранных дел Веймарской республики, который станет и первым Чрезвычайным и Полномочным Послом Германии в Советской России, — Ульрих Брокдорф-Ранцау. Имя его хорошо известно историкам дипломатии, поскольку события начала ХХ в. продолжают вызывать неутихающие споры о российской революции, о советско-германских отношениях, о политике большевиков, не то продавшихся Германии, не то спасших Россию от окончательного распада и растаскивания ее территорий империалистическими державами. С этим именем связаны формирование дружественного курса германской дипломатии в отношении России (СССР) и история установления многосторонних отношений, закрепленных в ряде советско-германских договоров в 1920-е гг., которые, несмотря на различия общественного устройства сторон, продемонстрировали возможность развития дипломатии мира и добрососедства.

Истории было угодно, чтобы именно граф Ульрих фон Брокдорф-Ранцау, аристократ по происхождению, юрист с университетским образованием, офицер прусской армии, дипломат германского рейха с более чем 20-летним стажем, оказался в гуще событий, связанных с гибелью двух европейских империй, Германской и Российской, которая поставила на повестку дня международной политики пресловутый «русский вопрос». Не секрет, что этот вопрос до сих пор терзает умы и воздействует на честолюбие зарубежных политиков, пытающихся «подстроить под себя» современную Россию. Поэтому краткий экскурс в историю его формирования не может быть лишним. Для этого необходимо обратиться к заключительным событиям Первой мировой войны 1914–1919 гг., во многом обусловившим его появление.

30 декабря 1918 г. Брокдорф-Ранцау, будучи посланником рейха в Копенгагене, получил пост статс-секретаря МИДа, равноценный посту министра иностранных дел, который и был ему поручен в феврале 1919 г. Филиппом Шейдеманом, одним из лидеров немецкой социал-демократии, возглавившим коалиционное «веймарское» правительство. Министерство иностранных дел должно было теперь, после ликвидации империи, играть ключевую роль в делах внешней политики республики, руководствуясь лишь директивами рейхcканцлера и распоряжениями министра. Внешняя политика республики, а стало быть, решение двух важных и в некотором роде полярных проблем — достижение приемлемого для побежденной Германии мира с державами-победительницами, с одной стороны, и восстановление отношений с Россией, с другой, оказались в известной степени в руках Брокдорфа-Ранцау. Дело это оказалось весьма непростым, поскольку надо было не только учитывать национальные интересы Германии, но и приспосабливаться к позициям держав Антанты, занятых разработкой условий мирного договора. Восстановление же отношений с Россией, которые после денонсации Брест-Литовского договора признавались МИДом Германии равными «состоянию фактической войны»⁵⁷, надо было начинать практически с чистого листа. К тому же необходимо было преодолевать собственное чувство гордости за поруганное Отечество и предубеждения против коммунистического правительства России.

Этого требовала личная биография 49-летнего дипломата, родившегося 29 мая 1869 г. в Шлезвиге в старинной дворянской семье, изучавшего юриспруденцию в университетах Невшателя и Фрайбурга, в 1891–1893 гг. отслужившего в прусской армии и ставшего офицером. Его дипломатическая карьера на посту секретаря началась в Брюсселе, продолжилась в Петербурге и Вене. Он был советником миссии в Гааге, генеральным консулом в Будапеште. С 1912 по 1918 г., т. е. все годы Первой мировой войны, находился в Дании в ранге посланника. На арену большой политики Брокдорф-Ранцау выдвинулся лишь к окончанию войны в 1918 г. Как противник подводной войны он сблизился с вождями германской социал-демократии Эбертом и Шейдеманом, и они, придя к власти в результате революционных событий, сочли его кандидатуру наиболее приемлемой для поста министра иностранных дел. В этом качестве он и стал председателем германской делегации на мирной конференции в Версале⁵⁸.

Стоявшая перед германской дипломатией задача восстановления суверенитета поверженной в мировой войне великой державы — германского рейха — потребовала определить в этом деле роль России. Последний имперский госсекретарь по иностранным делам Пауль фон Хинтце, выражая общее мнение ведомства, давал в августе 1918 г. такое напутствие своим преемникам: «Мы можем только мечтать о скором конце большевиков, но не можем ему способствовать. Большевики — в высшей степени обыкновенные, хотя и антипатичные люди… Но мы должны с ними работать, неважно, с охотой или без нее, до тех пор, пока нам это будет нужно»⁵⁹. Так, уже в это время, исходя не из идеологических предпосылок, а из государственных интересов, было определено функциональное значение развития отношений с восточным соседом в качестве противовеса державам Запада.

Вильсон Томас Вудро, 1856—1924, 28-й президент США (1913—1921 гг.).

Такая позиция вполне отвечала умонастроениям новых германских политиков, и Брокдорфа-Ранцау в том числе. В своей первой программе от 21 января 1919 г. он, находясь под впечатлением «14 пунктов» американского президента Вудро Вильсона о послевоенном мироустройстве, положенных в основу Версальского мирного договора, недвусмысленно высказался за необходимость экономического оздоровления России. В этом, считал он, интересы Германии совпадали с интересами западных стран. Благодаря совместным действиям «террористический коммунизм», угрожающий Европе и разрушающий ныне русское народное хозяйство, снова должен был приобрести такую экономическую форму, которая вызовет и «внутриполитический переворот». «В реставрации России в таком смысле заинтересованы все державы: Франция может вернуть свои довоенные займы, Англия и Америка защитят свои военные инвестиции. Германия не имеет возможности инвестировать новые капиталы в русское хозяйство, но обладает огромным «человеческим материалом», при помощи которого промышленность и сельское хозяйство России могли бы снова достичь своего расцвета»⁶⁰.

Экономические выгоды, которые в долгосрочной перспективе обещала совместная работа западных держав с Германией в русском вопросе, могли, считал он, превзойти ожидания, если условия мирного договора, предложенные германскому правительству, будут для Германии более благоприятны. Однако этим надеждам не суждено было сбыться. Время, когда к мнению германского правительства в Европе прислушивались, безвозвратно ушло в прошлое. Совет десяти союзников, разрабатывавший вопросы о перемирии, где главную скрипку играли главы трех государств, США, Англии и Франции (Вильсон, Ллойд Джордж и Клемансо), предложил Германии весьма суровые требования, невыполнение которых грозило прекращением переговоров. Маршал Фердинанд Фош, глава военной организации стран Антанты, в командном вагоне которого было подписано Компьенское соглашение, в частности, настаивал на очищении Германией от своих войск Познани, значительной части Средней Силезии и всей Верхней Силезии. Планировалась передача их Польше, которая должна была укрепить франко-польский союз как противовес Советской России. Уже этими требованиями Берлину, который категорически возражал против очищения указанных территорий, был нанесен ощутимый удар. В случае принятия этих требований Брокдорф-Ранцау уже тогда пригрозил уходом в отставку со своего поста. Он не сделал этого только потому, что находившийся в Берлине неофициальный представитель США заверил его, что мирная конференция вряд ли решит этот вопрос в нежелательном для Германии польском духе.

2.3. Немцы в Версале

Итоги мировой войны были подведены в Версальском договоре. И хотя «русский вопрос» напрямую не обсуждался на Версальской конференции, но он там незримо присутствовал, потому что главным объектом «урегулирования» была побежденная Германия. Прерванные, казалось, навсегда, российско-германские отношения, имевшие вековую историю, получили на ней огромные стимулы к своему возрождению. Если учесть, что именно Германия первой начнет прокладывать дорогу к полному признанию советского государства, к восстановлению с ним дипломатических отношений, важными становятся связанные с нею события Версаля.

Германская делегация во главе с Брокдорф-Ранцау была приглашена на конференцию в Париже, открывшуюся 18 января 1919 г., только спустя четыре месяца, 25 апреля, когда основные условия мирного договора уже были на ней разработаны. В пригласительной телеграмме прямо указывалось, что германская делегация вызывается не для обсуждения условий, а для получения по сути готового текста прелиминарного мира. Оскорбленный этим Брокдорф-Ранцау отказался ехать в Париж и сообщил, что посылает делегатов, которым даны полномочия принять проект договора для передачи его правительству Германии. Клемансо, председательствующему на конференции, пришлось послать новую телеграмму, в которой он теперь просил выслать делегацию, «облеченную полномочиями обсуждать все вопросы, связанные с миром»⁶¹.

Граф Ульрих фон Брокдорф-Ранцау 1869–1928

Но в МИДе из разных источников, в том числе от второстепенных участников конференции, знали, что при их выработке между союзниками разгорелись нешуточные распри. Во-первых, аппетиты участников дележа столь богатого пирога, каким представлялась им поверженная Германия, постоянно росли. Во-вторых, между ними возникли разного рода противоречия, которые можно было использовать немцам при обсуждении условий мира. Так, Франция в течение всего 1919 г. неутомимо добивалась окончательного сокрушения Германии, а ее лидер Клемансо настаивал на том, чтобы отодвинуть французскую границу до Рейна и на прирейнских землях создать самостоятельную республику, лишенную вооружения и права воссоединяться с Германией. Французские политики носились с планом соединения лотарингской руды с рурским углем. Маршал Фош пытался доказать своим «коллегам», что Германия-республика еще опаснее для сохранения всеобщего мира, чем Германия-империя. Он предупреждал о возможном распространении «духа прусского милитаризма», которым проникнут весь германский народ, на республиканское правительство. Гарантиями против угрозы новой войны были установление по Рейну западной границы Германии от Швейцарии до Голландии, оккупация союзными войсками левого берега и рейнских мостов, а также подчинение немецкого населения таможенному режиму, общему с соседними западными государствами. Только такие меры, полагали французы, могли предотвратить неожиданное нападение немцев и обеспечить безопасность «демократических государств» — Бельгии и Франции⁶².

Однако ни Америка, ни Англия не желали усиления позиций Франции в Европе. Они дружно выступили против ее требования к Германии ограничить военное производство и установить над ним международный контроль. «Германии следует оставить армию, необходимую для подавления большевизма», — говорил Вильсон, отражая интересы буржуазии США, стремившейся сохранить германский военный потенциал, укрепить его и использовать как для борьбы против Советской России, так и для усиления своих европейских позиций против английских и французских конкурентов⁶³.

Преодолеваем «гордость и предубеждение». Кроме того, в МИД поступала информация о то и дело всплывающем на повестке конференции «русском вопросе», что могло свидетельствовать о намерениях Антанты установить отношения с большевистским правительством раньше, чем это сделает Германия. Это заставило Ранцау начать выработку собственной программы восточной политики, с которой он выступил 22 апреля в кабинете. О возможности или необходимости совместной работы с Антантой в ней уже не было и речи. Но, естественно, новая концепция формулировалась не без оглядки на союзников, чьи подозрения о том, что германское правительство тайно сговаривается против них с большевиками, Ранцау без нужды не желал укреплять. В этом была причина того, что открыто он высказывался против установления официальных отношений с советским правительством. Его останавливала, во-первых, позиция Антанты, которая с самого начала переговоров в Париже квалифицировала большевистское правительство как общего врага. Были и другие соображения, которые придавали ему силу. Нестабильное внутреннее положение в Германии, невозможность начать экономическую деятельность в России и предположение, что советское правительство вот-вот падет, заставляли Ранцау оглядываться на Антанту и проверять, не является ли несвоевременным каждый контакт с Советами. К тому же Германию останавливала не только идущая в России гражданская война, но и собственная внешнеполитическая беспомощность, неустойчивость внутриполитической ситуации, боязнь вторжения западных держав на территорию рейха.

Сутью российской политики Германии Ранцау провозгласил теперь «создание такой России, которая будет нам близка политически и экономически». Он высказался за поддержку отдельных предпринимателей и групп, преследующих такую цель, заявил о том, что «правительство будет приветствовать любую частную немецкую инициативу, реализация которой начнет уже сейчас создавать возможности для будущего взаимодействия с Россией». Однако просил не делать никаких внешних демонстративных заявлений на этот счет и предлагал подождать с установлением официальных отношений, пока не созреют условия. «Официальное завязывание контактов с Россией должно быть начато лишь в момент, когда требования Антанты покажут полную невозможность достижения с нею соглашения», — считал он. Историк Удо Венгст оправдывал своего министра тем, что он якобы исходил не столько из односторонней ориентации восточной политики Германии, сколько из идеи, что эта политика, целью которой является ликвидация последствий мировой войны, может состояться только благодаря совместным действиям по восстановлению всей Европы. Поэтому как односторонний союз с Западом для борьбы против России, так и союз с Востоком в целях борьбы с западным насильническим миром были бы продолжением мировой войны. Ранцау не желал превращать Германию в поле битвы между Западом и Востоком, тем более что союзники в это время все более склонялись к признанию в качестве легитимного в России правительства адмирала Колчака.

Унижения немцев в Версале. Встреча германских представителей в Версале сбила с них последние ощущения чувства собственного достоинства. Делегация прибыла в Париж 30 апреля, но лишь 7 мая ее вызвали в Версаль. Открывая первое заседание конференции, Клемансо произнес пламенную речь, пафос которой сводился к утверждению, что наконец-то наступил час расплаты. Победители обещали применить «все имеющиеся в их распоряжении средства, чтобы полностью добиться следуемого им законного удовлетворения»⁶⁴. Немцам было заявлено, что никакие устные дискуссии допущены не будут, и их замечания должны быть представлены в письменном виде. Для возможного обращения за разъяснениями был дан срок 15 дней. Пока Клемансо говорил, и его речь переводилась на немецкий язык, секретарь вручил Брокдорфу-Ранцау толстый манускрипт с условиями мира.

Немцы изучали их более двух недель. В Берлине прошли демонстрации протеста, с балкона президент Эберт и премьер Шейдеман призывали: «Пусть отсохнут руки у того, кто подпишет такой мир». Брокдорфу было приказано оставаться в Париже и вести личные переговоры с руководителями конференции о пересмотре некоторых пунктов. Особенно резко протестовали в Германии против признания ее виновницей войны, ибо это повлекло бы за собой капитуляцию, сдачу армии и непременную выдачу генералов. Армию же надо было сохранить во что бы то ни стало. На этом настаивал генералитет во главе с новым главой государства — президентом Гинденбургом. Германская делегация посылала руководству конференции ноту за нотой, настаивая на смягчении отдельных условий, на что получала неизменный безоговорочный отказ. Не помогали попытки, используя противоречия в лагере своих противников, договориться по отдельности с английскими или американскими представителями.

29 мая ответная нота с протестом против всех пунктов мирных условий и своими контрпредложениями была, наконец, подана. Немцы отказывались в пользу Франции от Эльзас-Лотарингии, требуя, однако, провести там плебисцит, выразили готовность передать полякам значительную часть Познанской области и предоставить Польше доступ к открытому морю. Они принимали передачу своих колоний Лиге наций при условии признания также и за Германией права на получение мандата. Признали репарации в 100 млрд золотых марок, уступили часть флота. Что касается виновности в войне, то Германия настаивала на создании «беспристрастной комиссии», которая расследовала бы этот вопрос. 16 июня Брокдорф-Ранцау получил новый экземпляр мирного договора, то есть ту же самую толстую книгу, в которой красными чернилами на полях были вписаны некоторые изменения. В частности, Франция отказалась от планов политического господства в Саарской области в пользу Лиги наций. В Верхней Силезии предполагалось провести плебисцит и т. д. На принятие его в таком виде или на отказ от договора Германия получила пять дней. В случае неполучения ответа державы обещали объявить об окончании перемирия и о принятии тех мер, которые они сочтут необходимыми «для того, чтобы силой провести и выполнить эти условия». Единственная уступка заключалась в прибавке 48 часов к этим пяти дням по настойчивой просьбе Ранцау.

Германия получает свой «Брест-Литовск». Берлин решил подписать договор без всяких оговорок. Министр иностранных дел счел это самоубийством для Германии и объявил об отставке. Унижения, которым его подвергли, переполнили чашу терпения. Но «согласные» в правительстве настояли на подписании, надеясь и рассчитывая на то, что договор не будет выполняться. Мнение Гинденбурга поставило точку в обсуждении. Он заявил, что армия неспособна сопротивляться и будет разбита. Кроме того, в результате тайных переговоров с французами ему было обещано, что кайзера и генералов не тронут⁶⁵.

23 июня новый министр иностранных дел социал-демократ Мюллер и министр юстиции Белл прибыли в Париж. 28 июня 1919 г. в Зеркальном зале Версальского дворца державы-победительницы (США, Британия, Франция, Италия, Япония, Бельгия и др.) подписали договор с побежденной Германией. Формально под мировой войной была подведена черта. В Европе должен был воцариться мир. Но участники событий понимали истинное значение Версальского договора. Тот же маршал Фош, ознакомившись с его окончательным текстом, оценил его так: «Это договор не о мире, а о перемирии на 20 лет». Получается — как в воду глядел.

По Версальскому договору, признавшему Германию главной виновницей мировой войны, она потеряла седьмую часть своей территории и десятую часть своего населения. С отторгнутыми у нее землями было потеряно 50% добычи железных руд, 25% каменного угля, 17% производимого картофеля и 13% пшеницы. Унизительными были статьи договора о разоружении. Отменялась всеобщая воинская обязанность, а сухопутная армия, которая должна была комплектоваться за счет вольного найма, не могла превышать 100 тыс. солдат при 4 тыс. офицеров. Запрещались генеральный штаб, возможность иметь на вооружении тяжелую артиллерию, авиацию, танки. Резко ограничивался надводный военно-морской флот, а подводные лодки, нанесшие столько вреда флоту союзников, вообще запрещались. Создавалась демилитаризованная зона по берегу Рейна, на которой в течение 15 лет должны были находиться войска союзников и действовать особая комиссия для контроля за разоружением. Германия должна была поставлять в течение 10 лет около 400 млн тонн (60% добычи) каменного угля. Она лишалась 90% торгового флота, почти всех локомотивов и многого другого. К этим потерям присоединялись огромные репарации: 20 млрд марок золотом, ценными бумагами и товарами Германия должна была выплатить до 1 мая 1921 г., размер последующих выплат определялся особой комиссией из стран-победительниц⁶⁶.

Брокдорф-Ранцау во главе немецкой делегации на мирной конференции в Париже (Версаль)

Дипломатическая деятельность Брокдорф-Ранцау, расценившего подписание договора как «предательство» Германии, с уходом в отставку пресеклась, но прекратилась лишь на время, ибо «русский вопрос» оставался нерешенным. Должны были произойти события, которые вновь выведут его на авансцену российско-германских отношений. А пока вышедшим из войны германской и советской республикам предстояла тяжелая борьба за свое экономическое и политическое существование. «Выполнять» или «не выполнять» Версальский договор — этот вопрос станет предметом оживленных дебатов во всей Германии. Правые партии, военные организации, фашистские демагоги, за спиной которых стоял рейхсвер и которые стремились в глазах народных масс присвоить себе роль защитников интересов нации, требовали сопротивления. Важнейшим пунктом фашистской программы был лозунг «Долой Версальский мир!» Лидеры других партий, боясь прямого отказа от выполнения условий мира, ставили задачу ревизии Версальского договора, навязанного ей державами-победительницами. Эти державы, как коршуны, накинулись на поверженную Германию, и уже в июле 1920 г. на конференции в Спа, еще не определив общей суммы репараций, окончательно установили долю каждого из союзников: Франции — 52%, Великобритании — 22, Италии — 10, Японии — 0,75, Бельгии — 8, Португалии — 0,75, Греции, Румынии и Югославии, странам, не представленным на конференции, — 6,5%. Для США было сохранено право получения своей доли репараций, хотя американский Сенат не утвердил Версальского договора⁶⁷.

Жорж Клемансо, 1841–1929, премьер-министр Франции в 1906–1909 и 1917–1920.
Один из организаторов антисоветской интервенции, пытался установить военно-политическую гегемонию Франции в Европе. Председатель Парижской мирной конференции 1919–1920

Версальский договор лишил Германию статуса великой державы. На Германию и на ее бывших союзников было возложено возмещение всех расходов, потраченных на войну. Версальский договор рассматривался в Германии как оскорбление национальной чести, как акт бесправия и диктата победителей и на долгие годы сохранял потенциальную опасность новой войны. Борьба с Версальским договором и восстановление могущества рейха, будучи поддержаны большинством немцев, станут политической задачей всех правительств Веймарской республики, сменявших друг друга. Они или открыто признавались в этом, или делали это на пути противодействия исполнению договора в отдельных его частях.

Бедственное положение Германии становилось мотивом к объединению с Советской Россией, поскольку ее враги из времени мировой войны стали в это время и врагами России: обе страны ощущали их ненависть. Поддерживаемой Францией Польше, независимость которой Германии пришлось признать, были возвращены отдельные районы Померании, Познань, часть Западной и Восточной Пруссии и Верхней Силезии (судьбу последней должен был решить плебисцит, который и передал ее Польше в 1921 г.). Данциг (Гданьск) объявлялся вольным городом под управлением Лиги наций, но включался в таможенные границы Польши. Польша получала выход к Балтийскому морю через Данцигский коридор, который отделял Восточную Пруссию от остальной Германии. Но Польша получила не только немецкие земли, но и земли российские, чем создавалась до сих пор сохраняющаяся претензия Польши на великодержавие. Однако это объединяло против Варшавы Германию с Советской Россией, остававшейся одним из немногих государств, не считавших Германию единственной виновницей большой войны.

Неслучайно германское правительство ответило отказом на выраженное в ноте от 21 августа 1919 г. требование держав Антанты об официальном присоединении Германии к блокаде Советской России. Отказ прозвучал в его ноте союзным и присоединившимся правительствам от 29 октября 1919 г., в которой говорилось буквально следующее: «Немецкий народ в последние годы почувствовал на себе весь ужас последствий голодной блокады. Он знает, что от нее в первую очередь жестоко пострадали дети и старики, женщины и больные, т. е. люди, не участвовавшие в войне. Ему также известно, что блокада оказала разлагающее влияние на состояние духа населения и лишь способствовала распространению анархических движений, вместо того чтобы их сдерживать. Следует опасаться, что эти явления могут повториться в России»⁶⁸.

2.4. О ноябрьской революции в Германии

Сближение двух держав осложнялось еще и тем обстоятельством, что большевики именно Германию рассматривали как подходящее для мировой революции государство на ее первом этапе. Слова В. И. Ленина о том, что овладение Германией означает овладение ключами к Европе, после войны приобрели не только пропагандистский смысл. Они соответствовали тезису Карла Маркса, что социалистическая революция должна была произойти в высокоиндустриальной стране Европы, способной установить диктатуру пролетариата. Такой силой считалась немецкая коммунистическая организация «Спартак» во главе с Карлом Либкнехтом и Розой Люксембург. Назревавшая в Германии революция, как считал Ленин, не должна была заключать союз ни с правительством Вильгельма II, ни с лидером СДПГ Фридрихом Эбертом, ни с другими «шельмами». Это обстоятельство провоцировало определенную ненадежность в отношениях с Советской Россией. Министерство иностранных дел (Аусамт) подозревало наличие «подрывной деятельности» советских дипломатов, но, неверно оценивая жизнеспособность нового режима в России, рассчитывало на его скорое падение. Случай с курьером Иоффе должен был придать ему решимости к разрыву. Уже 6 ноября, за 3 дня до германской революции, Иоффе пришлось покинуть Берлин.

Роза Люксембург 1871–1919

Восстание началось в Берлине 9 ноября со стачки под лозунгами «Долой войну!», «Долой кайзера!». Десятки тысяч манифестантов заняли телеграф, правительственные здания: полицейское управление, императорский дворец. Событиями руководила Социал-демократическая партия во главе с ее лидером Фридрихом Эбертом. Карл Либкнехт и Роза Люксембург во главе «Спартака» также участвовали в событиях. В результате пока еще бескровной революции Вильгельм II отрекся от престола, рейхстаг был распущен, правительство ушло в отставку. Весь груз тяжелого наследия императорского правительства приняло на себя правительство народных представителей (Совет народных уполномоченных), которое 10 ноября 1918 г. вступило в переговоры с советским правительством. Правительство В. И. Ленина предостерегло рабочих и крестьян от Эберта как продавшегося «капиталу» и направило главе прусского Земельного ландтага Адольфу Гофману письмо с поздравлениями в связи с последними событиями в Берлине. Оно оценивало их как «шаг вперед, на котором нельзя останавливаться, а надо идти дальше». Но пост канцлера был предложен Эберту, которого и канцлер Макс Баденский, и буржуазные политики считали противником революции. Эберт, чтобы избежать большевизации событий и гражданской войны в результате продолжения революции, согласился. Уже днем 9 ноября Филипп Шайдеман, один из лидеров СДПГ, с балкона рейхстага провозгласил Германию республикой. Победил Эберт, а не Либкнехт, который чуть позже призвал ликующих немцев бороться за «новый пролетарский строй» и сделать Германию социалистической республикой, но было уже поздно.

Карл Либкнехт 1871–1919

Зато не опоздал с соответствующей реакцией на события император Германии. Ранним утром 10 ноября Вильгельм, не дожидаясь ареста, тихо покинул ставку Верховного главнокомандования в бельгийском Спа и отправился в Голландию, где и остался навсегда. По просьбе нового германского правительства, чтобы облегчить ему возможность ведения переговоров с Антантой, Вильгельм 28 ноября 1918 г. подписал акт об отречении от престолов императора Германии и короля Пруссии. В ответ республиканское правительство позволило выехать в Голландию семье кайзера.

Фридрих Эберт 1871–1925

Реакция Советской России. Большевистскому правительству ничего другого не оставалось, как приветствовать Ноябрьскую революцию в Германии в таком виде. Надежды же на новый Октябрь не оправдались, хотя в ряде городов и военных гарнизонов в ходе революционных событий были по примеру России созданы рабочие, крестьянские, солдатские и другие советы. Но «советизация» Германии не привела к повторению российского опыта, поскольку в большинстве своем советы находились под влиянием СДПГ, руководившей массовым движением, которая была далека от признания идей диктатуры пролетариата. Перерастанию буржуазно-демократической революции в Германии в революцию социалистическую, на что надеялись в Советской России, помешала Антанта. Она стояла на страже как сторожевой пес и давала понять немцам, что в случае пролетарского переворота перейдет к интервенционистским действиям. Поэтому правительство СДПГ препятствовало приезду в Германию советских представителей на Конгресс рабочих и солдатских советов 16 декабря 1918 г. Туда смог пробраться только один делегат, известный большевистский «специалист» по Германии Карл Радек. Была послана телеграмма Карлу Либкнехту, в которой выражалась надежда, что «немецкий пролетариат рука об руку с русским доведет свое дело до полной победы коммунизма». Но и тут коммунистов опередил ставший рейхсканцлером Фридрих Эберт, проведя выборы в Национальное собрание — германский парламент. Январское восстание рабочих в Берлине было подавлено правительственными силами, были арестованы и убиты несколько сотен его участников, в том числе лидеры КПГ Карл Либкнехт и Роза Люксембург. Радек был арестован и несколько месяцев провел в тюрьме. Фридрих Эберт, заключивший тайное соглашение о введении в Берлин войск для подавления революции, стал президентом Германии.

Карл Бернгардович Радек 1885–1939

Но сближение Германии с Советской Россией все же состоялось, хотя и не по тому пути, на который рассчитывал В. И. Ленин. Настоятельного восстановления отношений между сторонами требовало урегулирование целого ряда вопросов, одним из которых оставался вопрос о военнопленных, десятками тысяч томившихся на территориях бывших соперников в ожидании возвращения на родину. Важную роль играли интересы крупного капитала Германии, стремившегося возобновить прежние экономические связи с Россией, приносившие ему огромные доходы. Немецкие крупные предприниматели хорошо помнили об огромных экономических возможностях России и о тех достижениях, которые имела до войны русско-германская торговля. Вот некоторые ее показатели в 1913 г.: импорт товаров из Германии составлял почти 50% всего российского ввоза. Постоянно рос и экспорт товаров из России, который составил 8,7% германского ввоза. Особое место принадлежало электроиндустрии: Всеобщей компании электричества (АЕГ) и концерну Сименса⁶⁹.

Леонид Борисович Красин 1870–1926

Уже в 1918 г., при Мирбахе, руководители этих и других концернов (Вальтер Ратенау, Феликс Дейч, Тиссен, Ц. Ф. Сименс, директор фирмы Круппа Брун, Стиннес), объединившись в «Восточный синдикат», начали в Копенгагене переговоры о перспективах сотрудничества с РСФСР с народным комиссаром торговли и промышленности Леонидом Красиным. В мае 1918 г. Красин побывал в Берлине с неофициальным визитом⁷⁰. Весной 1919 г. представитель синдиката выезжал для продолжения переговоров в Москву. Осенью 1919 — начале 1920 г. Ратенау и Дейч вели аналогичные переговоры с Радеком. По инициативе Ратенау была создана специальная комиссия для изучения возможностей возобновления экономических связей с Россией. Но, возможно, прав и советский историк, который считал, что не эта «клика монополистов», Стиннес и компания, были более всего заинтересованы в «восточных экономических связях». О возобновлении их мечтали многочисленные «средние и мелкие торгово-промышленные фирмы и объединения, имевшие долголетние связи с русским рынком»⁷¹.

Так или иначе, но, как говорилось в отчете Народного комиссариата по иностранным делам РСФСР VII съезду Советов, на предложения советского правительства об установлении официальных отношений правительство Веймарской республики по-прежнему не реагировало. Более того, оно участвовало в формировании на территории Германии отрядов добровольцев из русских военнопленных, отправлявшихся на «белые» фронты Гражданской войны. Неоднократными протестными нотами правительство Советской республики отвечало также на щедрые субсидии разным белогвардейским организациям и «контрреволюционным» отрядам русских эмигрантов, которые выделялись германским правительством⁷². 1919 год, год блокады и «наиболее бешеной интервенции Антанты в русские дела», оставался, согласно отчету Народного комиссариата по иностранным делам, «годом полной изоляции Советской России»⁷³.

2.5. Новый русский референт Аго фон Мальцан и начало потепления отношений

К осени 1919 г. политическая ситуация в России стала меняться, и надежды на скорое свержение большевиков — таять. Успехи Красной Армии и начавшиеся в Копенгагене переговоры между английскими и советскими представителями усилили в германском МИДе мнение о том, что советская власть гораздо стабильнее, чем казалось. В это время новым русским референтом в МИДе стал барон Аго фон Мальцан, который с самого начала заявил о себе как сторонник сближения с Россией. Он полагал, что «большевизм, по крайней мере, на 3 или 4 года будет тем фактором, с которым придется считаться», а потому и нет необходимости чинить какие-либо препятствия устремлениям частных предпринимателей налаживать контакты с Россией, неисчерпаемым источником сырья и рынком рабочих мест для избыточного немецкого населения⁷⁴.

Адольф Георг Отто «Аго» фон Мальцан

Первым в Германии будущего союзника в борьбе с Версальским договором разглядело в России руководство рейхсвера во главе с генералом Гансом фон Сектом. Оно рассчитывало на войну Советской России с Польшей, в результате которой Россия могла восстановить свои старые имперские границы, а Германия — вернуть свои территориальные потери. Признав будущее экономическое и политическое объединение с Великороссией одной из главных целей германской политики, Сект призвал немцев перестать делать из России врага. Была надежда на то, что западные державы не смогут в будущем преодолеть такую мощную комбинацию из двух держав, и Германия с помощью России, развернув тесное взаимодействие Рейхсвера и Красной Армии, сможет снять и запреты Версаля в военной области⁷⁵.

К возобновлению отношений стороны вернулись в начале 1920 г. Сыграло свою роль заявление союзников, заинтересованных в открытии российского рынка, о снятии блокады с России. Союзники пожелали оказать помощь «несчастному положению внутренних областей России, лишенных всех привозимых в нее изделий», и возобновить «некоторые торговые сношения с русским народом». Они обещали организовать «ввоз в Россию платья, лекарств, сельскохозяйственных машин и других товаров, в которых русский народ остро нуждается, в обмен на зерно, лен и иные товары, в которых имеется излишек». Однако это решение не составляло еще «перемены в политике союзных правительств по отношению к советскому правительству»⁷⁶. Но оно заставило немцев насторожиться. Испытывая серьезное давление со стороны предпринимателей, «капитанов» немецкой индустрии, заведующий Восточным отделом Министерства иностранных дел Германии Мальцан счел возможным откликнуться на советское предложение от 18 января 1920 г., изложенное в письме к нему уполномоченного НКИД и НКВТ РСФСР. Консулу Моритцу Шлезингеру было поручено начать переговоры об обмене военнопленными с советским представителем Коппом. Подлинность полномочий, выданных на имя Виктора Леонтьевича Коппа, была подтверждена радиограммой Г. В. Чичерина МИДу Германии 28 января 1920 г. Таким образом, благодаря настояниям Москвы в германском МИДе началось обстоятельное рассмотрение «русского вопроса», то есть вопроса о «немедленном возобновлении в полном объеме официальных отношений». Выполняя поручение Мальцана, юридический отдел МИДа исследовал состояние дел и пришел к выводу, что прекращение действия советско-германских договоров не имело следствием возобновления войны между Германией и Россией. Да и фактическое отношение советской республики после заключения перемирия с западными державами не могло рассматриваться «как возобновление враждебных действий против Германии». Следовательно, констатировал юротдел, «мы находимся в состоянии прерванных дипломатических отношений, не оформленных договором, но не в состоянии войны»⁷⁷.

Гораздо большее значение для возможных будущих споров между странами он усматривал в Версальском договоре, который резервировал за Россией право на получение репараций с Германии и на требование от Германии «любого восстановления и возмещения нанесенного ущерба». Ст. 116 раздела ХIV «Россия и российские государства» Версальского мирного договора гласила: «Германия признает и обязуется уважать, в качестве постоянной и неотчуждаемой, независимость всех территорий, входивших в состав бывшей Российской империи 1 августа 1914 г. Германия окончательно признает аннулирование Брест-Литовских договоров, равно как и всех других договоров, соглашений и конвенций, заключенных ею с максималистским правительством в России. Союзные и ассоциированные державы специально оговаривают права России на получение от Германии всех реституций и репараций, основанных на принципах настоящего договора». К 116-й статье добавлялась ст. 117. Она обязывала Германию признавать «полную силу за всеми договорами или соглашениями, которые союзные или ассоциированные державы заключат с государствами, образовавшимися или имеющими образоваться на всем пространстве или части территорий бывшей Российской империи в том виде, как она существовала к 1 августа 1914 г., и признавать границы этих государств в том виде, в каком они будут таким образом установлены⁷⁸.

Но этот вопрос, как и сохранявшиеся имущественно-правовые споры, связанные с царским законодательством и немецкими ответными мерами периода мировой войны, с социалистическими преобразованиями, затронувшими немецкую частную собственность в России, могли быть урегулированы, считал эксперт, в ходе переговоров.

Снятие блокады союзников вокруг России в январе 1920 г. инициировало начало установления отношений ее с «окраинными» государствами (2 февраля в Дерпте был подписан мирный договор с Эстонией) и с Англией, подписавшей соглашение об обоюдном обмене военнопленными (12 февраля). Сторонники немецко-советских торговых отношений пришли к выводу, что Германия может опоздать в соревновании за русский рынок. В записке, составленной Мальцаном и легационным советником Геем 10 февраля, была предпринята попытка изобразить экономическое и военное положение России по возможности в позитивном свете. Про Красную Армию было сказано даже, что она хорошо дисциплинирована и возглавляется опытными командирами прежней армии, «носителями всероссийского национального духа, разбуженного интервенцией Антанты». Мальцану удалось склонить на свою сторону нового министра иностранных дел Мюллера — он, как и Сект, выступил за развитие отношений с Россией, поскольку не исключал возможности войны между Россией и Польшей, которая могла «благоприятно повлиять на ситуацию в Германии в отношении Данцига и Силезии».

Виктор Леонтьевич Копп 1880–1930

Создание миссий. 19 апреля в Берлине состоялось подписание Советской Россией Соглашения об обмене военнопленными и гражданскими интернированными с Германией⁷⁹, а затем и с другими странами: Бельгией, Францией, Италией, Венгрией. Соглашение с Германией содержало 11 статей, разработанных под руководством Государственного комиссара по делам военнопленных и гражданских пленных, члена Национального собрания Даниеля Штюкля (с германской стороны) и Виктора Коппа (с российской). Стороны соглашались на «немедленное» и быстрое интернирование пленных и брали на себя все расходы на их содержание вплоть до передачи их своему государству и на доставку их собственным транспортом к пунктам назначения. «Гражданскими интернированными» были признаны граждане обеих стран, в начале войны жившие на теперешней территории другой стороны или же находившиеся там длительно или временно до заключения Брест-Литовского договора. Русскими пленными считались участники как мировой, так и гражданской войн, сражавшиеся как за Российскую империю, так и за Советскую республику, а также и те, кто сражался против Советов. Германскими военнопленными считались «все германцы или бывшие германские подданные, которые попали во власть русских, сражаясь за германское государство, или в борьбе против Российской Советской Республики» (ст. 3, 4).

Согласно дополнительному соглашению от 7 июля 1920 г. в Москве и Берлине были созданы специальные миссии по делам военнопленных и гражданских интернированных лиц⁸⁰, которым разрешалось создавать свои отделения на соответствующей территории и заниматься «призрением и общей защитой интересов пленных». Они оказывали помощь инвалидам, престарелым, женщинам и детям, содействовали при составлении и сопровождении транспортов до границы государства пребывания. Миссии могли вступать в сношения с военными и гражданскими пленными, в частности с лагерными комитетами, посещать лагеря и рабочие команды, обращаться к властям с указаниями на неполадки, имевшими место в лагерях, лазаретах и при перевозке пленных. С целью пропаганды и содействия возвращению пленных на родину они могли издавать информационный бюллетень «при условии соблюдения законов данной страны», который, однако, не должен был «служить целям пропаганды». Информационный бюллетень, издаваемый русской миссией, должен был выходить на русском языке, немецкой — на немецком языке.

Миссиям разрешалось поддерживать связь с соответствующими учреждениями своей родины при помощи курьеров. Руководители комиссий (германскую комиссию возглавляли Сорбек и Гербер) получали право беспрепятственного общения со своим правительством по телеграфу и радио, как открытым текстом, так и с помощью шифра. «Почтовые отправления миссий, снабженные официальной печатью и адресованные официальным учреждениям подлежащего государства, не подлежали ни цензуре, ни вскрытию»⁸¹. С их помощью можно было устанавливать почтовые связи военнопленных с родственниками. Предполагалось также, что по вопросам собственности, наследства умерших, обмена списками умерших, мест погребения и т. п. будут разработаны особые соглашения. Как видим, уже этим миссиям были приданы некоторые черты дипломатического учреждения.

Важно заметить также, что соглашение от 19 апреля 1920 г. подчинило советской юрисдикции всех русских, находившихся в Германии, отказывая в правах эмигрантским организациям в Берлине. Тем самым Германия вплотную подошла к вопросу о признании де-юре советского правительства.

Что же касается экономических отношений, то германское правительство в это время все еще не было готово к их восстановлению в полном объеме, хотя Кооп уже активно вел с немецкими промышленными и банковскими кругами неофициальные переговоры о поставках жизненно важных для России товаров, в том числе локомотивов. С начала 1920 г., о чем свидетельствует пример Саксонии, они стали проявлять к этому делу большой интерес⁸². Активно включился в работу ставший наркомом внешней торговли и одновременно полпредом и торгпредом РСФСР в Англии Л. Б. Красин. Были продолжены переговоры с ним об участии германского синдиката (их вел Герц) в восстановлении экономики России. Для изучения возможностей российского рынка синдикат основал в Кенигсберге и Бреслау исследовательские бюро.

МИД Германии не имел также никаких возражений против установления торговых отношений между советским правительством и частными фирмами, в том числе и при посредничестве своего представителя по делам военнопленных. К августу 1920 г. Коппу удалось, «с ведома и при содействии министерства иностранных дел», установить «более или менее тесный контакт с германскими экономическими кругами», что можно было расценивать как «неофициальное возобновление экономических отношений с Советской Россией». Ему удалось заключить с ними несколько договоров о поставках в Советскую Россию локомотивов и других товаров⁸³.

Вальтер Симонс 1861–1937

Новый министр иностранных дел Вальтер Симонс. Между тем и в германском МИДе чаша весов в борьбе между двумя направлениями — полным игнорированием Советской России и немедленным установлением дипломатических отношений — стала склоняться в пользу последнего. После выборов 6 июня 1920 г. к власти в Германии пришло новое правительство, и министром иностранных дел стал Вальтер Симонс. В письме к Г. В. Чичерину (от 22 июля 1920 г.) он предложил возобновить переговоры об установлении «нормальных отношений» и произнес 26-го числа в рейхстаге речь о германо-советских отношениях, имевшую огромный резонанс. Россия изображалась в ней в весьма позитивных тонах, что резко контрастировало с прежними декларациями имперского правительства. «Мы не намерены, — заявлял Симонс, — обращаться с советской республикой как с парией, если нам не нравятся ее методы управления. Мы сами слишком настрадались из-за того, что нас считают парией, поэтому мы не должны обращаться с другими таким же образом… Я нахожу состояние дел на Востоке не столь тревожным, как, вероятно, считают многие из вас. Я не считаю, что в интересах Советской республики наводнять Германию толпами убийц и поджигателей, чего многие так боятся. Я не принадлежу к тем, кто не видит в России ничего, кроме хаоса. Я знаю из достоверных источников, от независимых и благоразумных людей, что в Советской России осуществляется активная восстановительная работа, в разных направлениях которой мы можем принять участие»⁸⁴.

Заявление Симонса встретило не только согласие, что показало дальнейшее обсуждение его речи в рейхстаге. Некоторые его заявления о созидательных возможностях большевиков понадобилось подкреплять надежными данными. Однако при всех корректировках своей позиции и признании некоторых преувеличений он оставался при главном своем убеждении, что Советская Россия, несмотря на свое новое внутреннее устройство, является великой европейской державой, с которой Германии придется считаться. «Для меня, — заявлял он, — большевистская власть является властью национальной, как всякая другая. До тех пор, пока русский народ признает власть Советского правительства и подчиняется ей, она является для меня и фактом, и правом».

«Воскресение» Мирбаха. Решение проблемы, однако, вскоре натолкнулось на ряд бюрократических препон, воздвигнутых в МИДе. В августе Г. В. Чичерин был уведомлен о том, что для возобновления официальных (торговых) отношений оставалось «только одно серьезное препятствие» — до сих пор не данное советским правительством «удовлетворение по поводу убийства графа Мирбаха». Требовалось также восстановить здание бывшего посольства в Петербурге⁸⁵ и возместить ущерб за уничтоженные там произведения искусства. Речь шла об известной галерее Мальмезона, возвращение которой даже в брестский период было воспринято как особенно тяжелое условие. Нарком просвещения А. В. Луначарский считал его выполнение совершенно недопустимым, ибо «наши лучшие галереи были бы совершенно опустошены»⁸⁶.

Мальцан предложил и процедуру так называемого «удовлетворения». Русское правительство должно было: а) выразить «в торжественной форме свое сожаление по поводу совершенного в свое время убийства посланника; б) привести доказательства того, что с его стороны сделано все, чтобы искупить вину за это убийство; в) сделать гарантийное заявление об охране посольства в будущем». Мы помним, что охрану посольства после убийства Мирбаха немцы считали весьма важным делом и требовали ввести в Москву для этого целый батальон немецких войск. Поэтому преемник Мирбаха Карл Гельферих, вообще считавший ошибкой сохранение дипломатических отношений с Россией и опасавшийся за свою жизнь, пробыл в Москве всего 10 дней, за которые, как рассказывал Хильгер, всего один раз выходил из здания миссии. А затем по собственной инициативе покинул Москву, что было расценено Аусамтом как совершенно необычный в дипломатии дисциплинарный проступок.

Согласно с нотой правительства Германии правительству РСФСР от 20 августа 1920 г. его извинения, учитывая международно-правовое значение «инцидента» с Мирбахом, должны были прозвучать устно перед особой миссией, которая будет направлена в Москву с этой целью германским правительством⁸⁷.

Георгий Васильевич Чичерин 1872–1936

Г. В. Чичерин категорически отказался от проведения такой церемонии, ограничившись письменными объяснениями в личном письме министру иностранных дел Симонсу. Он счел достаточными те извинения, которые уже были принесены правительством В. И. Ленина прежнему правительству Германии. Это было сделано 6 июля 1918 г. в результате посещения германского посольства высшими должностными лицами советского правительства, выразившими свои соболезнования советнику миссии Рицлеру, и телеграфным поручением советскому послу в Берлине Иоффе о выражении германскому правительству возмущения русского правительства этим актом, и соболезнований семье убитого графа Мирбаха. Вину за отсутствие судебного приговора Чичерин возложил на самих немцев, при помощи которых преступникам удалось скрыться на оккупированной германскими войсками Украине и избежать наказания⁸⁸.

Анатолий Васильевич Луначарский 1875–1933

По словам знавшего суть дела Хильгера, главным исполнителем теракта, который стрелял в посланника, был Андреев, умерший на Украине в 1919 г. от тифа. Второй фигурант дела, Блюмкин, после поражения Германии воспользовался амнистией, стал в 1920 г. воспитанником Военной академии Красной Армии в Москве, «ложно» объявлял себя в своих неофициальных выступлениях настоящим убийцей и пользовался этой
«славой», поскольку его сообщник уже не мог ему в том помешать. Это, вероятно, и заставило Мальцана выдвинуть данное требование, поскольку человек, заявлявший о том, что он стрелял в Мирбаха, разгуливал на свободе. Но Мальцан не стал настаивать на исполнении этого требования из-за соображения «не навредить налаживавшимся отношениям с Россией». Блюмкин же часто появлялся в «Клубе литераторов и художников», которым руководил Луначарский, имевший обыкновение приглашать на его заседания видных иностранцев. Однажды он, указав на Блюмкина, обратился к известному германскому политику, который присутствовал в клубе, с не совсем тактичным вопросом: «Может быть, вы хотите познакомиться с человеком, который застрелил вашего посланника?», чем ввел присутствующих в большое смущение. В 1929 г. Блюмкин посетил Троцкого в изгнании, а по возвращении в Советский Союз был репрессирован. Таким образом, правосудие все же восторжествовало.

Что касается вопроса о здании посольства в Питере, то он, по словам Коппа, носил характер второстепенный (cura posteria). Его можно было урегулировать предоставлением для дипломатической миссии в Москве подходящего здания с 80–100 комнатами (в бывшем посольстве было около 140 комнат). Немцы и сейчас собирались взять с собой большой персонал (100 человек) и соответствующее количество мебели. Гораздо более сложным было требование о возмещении утраченных художественных ценностей. Советское правительство считало его неприемлемым, ибо это означало бы взятие на себя «вину, заключавшуюся в том, что в момент возникновения войны толпа разграбила германское посольство»⁸⁹. Удовлетворение подобного требования создало бы прецедент для разрешения вопроса и о других такого рода взаимных требованиях.

Советское правительство не собиралось платить никаких «возмещений» и никаких долгов, в том числе и тех, что были предусмотрены в 1918 г. Брест-Литовским договором. «Наше сближение с Германией, — инструктировал Чичерин Коппа, — должно быть основано не на этих нелепостях, а на широком понимании политических и экономических интересов, заставляющих обе стороны в известном отношении друг другу оказывать поддержку. Скоро может настать момент, когда наша дипломатическая поддержка в известных вопросах может быть очень ценна для Германии. В экономическом отношении наша потребность друг в друге достаточно была освещена самими же немецкими деловыми кругами, чтобы служить аксиомой. Именно на этом должны быть основаны наши отношения, а не на смехотворных воскрешениях всяких безобразных остатков Брестского периода»⁹⁰.

Глава 3. ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВО СОВЕТСКОЙ РОССИИ В ОБЛАСТИ ДИПЛОМАТИИ И НАЧАЛО ДОГОВОРНОЙ ПРАКТИКИ

3.1. Полномочный представитель — агент советского государства за рубежом

Одним из первых важнейших актов советской власти в области дипломатического права следует признать Декрет СНК от 4 июня 1918 г. об упразднении рангов дипломатических представителей. Этим декретом прокламировался отказ от применения в отношении дипломатического корпуса России Венского регламента 1815 г. о рангах дипломатических агентов, введенного в дореволюционное русское право. Декрет упразднил дипломатические ранги послов, посланников и других дипломатических представителей, как российских, так и «всех агентов иностранных государств, аккредитованных при Российской Социалистической Федеративной Советской Республике». Вместо них вводилось единое для всех звание — «полномочный представитель», что, согласно тексту закона, свидетельствовало о незыблемости для советской власти принципа «полного равенства больших и малых наций»⁹¹, который будет взят на вооружение советской дипломатией уже в эти первые годы ее существования. Считалось, что этим актом уничтожался способ поднимать значение одних держав, достойных ранга «посла», и принижать значение других, удостоенных ранга «посланника».

Прежде чем оценить значение этого законодательного акта, необходимо сделать некоторые пояснения относительно проблемы классов и рангов дипломатических представителей. Практика международных отношений придавала этой теме большое значение, хотя к моменту заключения Венской конвенции 1961 г. правовое положение дипломатов разных рангов различалось уже очень мало, возможно, как раз благодаря позиции России (СССР). До 1818 г. в этом деле существовала большая неразбериха, и разные монархические дворы давали своим дипломатическим представителям ранги, звания по своему усмотрению, что вызывало вечные споры о старшинстве и первенстве в занимаемых местах. В конце концов, Венский конгресс 1815 г., а затем Аахенский конгресс 1818 г. установили четыре общепринятых ранга (класса): чрезвычайный и полномочный посол, чрезвычайный посланник и полномочный министр, министр-резидент и поверенный в делах. Подписан акт был восемью государствами, бывшими соперниками и союзниками в борьбе с Наполеоном (Россией, Англией, Францией, Австрией, Пруссией, Швецией, Испанией и Португалией), позднее его одобрили Италия и Румыния, а остальные государства хоть и не выражали официально своего согласия с ним, но применяли его в своей практике.

Внутри этих рангов каждое государство стало определять свои ранги или более дробные градации согласно собственным внутренним законам: в представительствах и в центральных ведомствах по иностранным делам появились атташе, секретари (первый, второй, третий), советники, советники-посланники, посланники, послы. И у этих рангов также имеются свои градации, послы, к примеру, делились на три класса: послы (легаты или нунции), посланники, аккредитуемые при суверенах, поверенные в делах, аккредитуемые при министрах иностранных дел. Тенденция здесь прослеживается такая: до 1928 г. государства прибегали к назначению дипломатическими представителями посланников (на 198 послов 1338 посланников), потом предпочтение стали отдавать послам, которых со временем становилось все больше. По объему привилегий, за исключением порядка аккредитования и ряда церемониальных моментов, эти дипломатические представители почти не различаются.

Итак, в 1918 г. старые дипломатические ранги в России были упразднены, заменены званием «полномочного представителя». Современники декрета уже тогда по-разному оценивали его значение для развития международного права и международных отношений молодой советской республики. А. В. Сабанин считал, что поскольку примеру России никто тогда не последовал, на деле этот декрет причинил НКИД некоторые трудности при определении места российского представителя среди представителей других государств. В частности, некоторые государства пытались поставить советских полпредов «в менее благоприятное положение, чем представителей других стран», выделив их в особую пятую (после посла, посланника, министра-резидента, поверенного в делах), т. е. низшую категорию. В результате российский (советский) представитель не имел возможности стать старшиной (дуайеном, старшим по времени пребывания в стране главой представительства) дипломатического корпуса, то есть сообщества дипломатов разных стран в стране пребывания. Пекинский дипломатический корпус, к примеру, долго оказывал противодействие в признании представителя СССР, старшего по рангу, старшиной дипломатического корпуса. Он был признан таковым только в 1925 г.⁹² К этому времени при назначении дипломатических представителей СССР (с 1924 г.) пришлось указывать в каждом конкретном случае, к какой из четырех категорий должны быть приравнены в каждой данной стране советские полпреды (на правах или со званием посла или посланника)⁹³.

Тем не менее само понятие полномочного представителя быстро «вкоренилось в правовое сознание всякого советского гражданина» и долгое время считалось «неотделимым от понятия о советском строе вообще». Хотя декрет 1918 г. и не был воспроизведен в союзном праве, но его положения о «полномочном представителе» долгое время сохраняли значение источника советского правового обычая.

Что касается иностранных дипломатических представителей, то от употребления в отношении них термина «полномочный представитель» пришлось отказаться, когда председатель ВЦИК РСФСР стал принимать верительные грамоты от «чрезвычайных и полномочных послов» зарубежных стран. Главы иностранных дипломатических миссий не могли согласиться на то, чтобы в списке дипломатического корпуса в Москве они стояли друг за другом по принципу алфавита⁹⁴, и не желали именоваться «полпредами». Более того, и советских полпредов за рубежом, в частности в Германии, стали называть, как и прежних российских представителей, послами («посол Н. Н. Крестинский»).

Для приема иностранных «полпредов» — послов был разработан простой и демократичный церемониал, одинаковый для всех рангов. Прием проходил, как и проходит сейчас, в Кремле, куда заведующий протокольным отделом НКИД препровождал представителя и его свиту. Там их встречал комендант Кремля, который, отдав рапорт, провожал их через 6–7 парных постов почетного караула, расставленных по пути следования, в приемную залу, одну из зал Большого дворца. В зале представителя встречали председатель ВЦИК (ЦИК СССР), один-два члена президиума, народный комиссар по иностранным делам и ответственные работники НКИД. После обмена речами, вручения верительных грамот и взаимных представлений представитель имел частный прием у председателя⁹⁵.

Верительные грамоты, по-русски иногда именуемые кредитивами, представляли собой письма от имени главы аккредитующего государства на имя главы принимающего государства. Тогда их было принято писать каллиграфическим почерком от руки, с указанием титула лица, к которому было обращено письмо, цели миссии, характеристики аккредитуемого лица, с обязательным выражением уверений в дружеских чувствах к адресату. Письма подписывались главой государства со скрепой министра иностранных дел аккредитующей страны и не имели никаких печатей. Верительные грамоты служили доказательством присвоения лицу представительского характера в государстве, на имя главы которого они адресованы. При образовании СССР дипломатические представители, аккредитованные до того времени при РСФСР, представляли союзному правительству новые верительные грамоты.

Приветственные речи, произносимые при церемонии вручения верительных грамот, в советское время утратили присущую им ранее пышность и свелись к простым и кратким приветственным словам. Неизменным оставался торжественный тон, в котором выражалось приветствие стране, в которую прибыл представитель, и заверения поддерживать и развивать добрые отношения с принимающим государством.

Советские полпреды «ушли» в прошлое в начале 1940-х гг. с введением в законодательство дипломатических классов «чрезвычайного и полномочного посла», «чрезвычайного и полномочного посланника» и «поверенного в делах» (по «Общему положению о советских органах за границей» от 9 мая 1941 г.). Другим законом — «Об установлении рангов дипломатических работников посольств и миссий СССР за границей» от 28 мая 1943 г. — были установлены два класса «чрезвычайного и полномочного посланника», ранги советников 1-го и 2-го классов, первых секретарей двух классов, вторых секретарей двух классов, третьего секретаря и атташе. Но термин «полномочный представитель» сохранялся в Конституции СССР еще в 1960-е гг.⁹⁶

Проф. Г. И. Тункин полагал, что советскому закону 1918 г. международное право обязано произошедшей нивелировкой правового положения послов и посланников, прежняя разница между которыми могла рассматриваться как «показатель неравноправия государств»⁹⁷. Так, в 1927 г. Лига наций, учитывая наметившуюся тенденцию уравнения в правах дипломатов разных рангов и попытку России вообще отменить таковые, поставила вопрос об их пересмотре. Звучали предложения именовать всех представителей послами, «полномочными министрами» и др., но они не прошли. Англия, Германия, Франция — страны, традиционно консервативные в отношении к дипломатическому праву, выступили за сохранение различий в рангах. Была признана несвоевременной и попытка кодифицировать другие вопросы посольского права, в частности вопрос о дипломатических привилегиях.

Кодификация дипломатического права была осуществлена позднее, в Венской конвенции 1961 г., которая признает три класса (ранга): послов и нунциев, посланников (оба при главах государств) и поверенных в делах (при министре иностранных дел). «Иначе, как в отношении старшинства и этикета, не должно проводиться никакого различия между главами представительств вследствие их принадлежности к тому или иному классу», — гласит п. 2 ст. 14 Венской конвенции. Класс определяется по соглашению между государствами.

В последующие после декрета 1918 г. два года, которые были для советской республики годами яростной борьбы за существование, законодательная регламентация посольского права практически отсутствовала. Одним из первых появилось постановление СНК, регулирующее сношения между правительственными органами РСФСР и пребывающими в республике представителями иностранных государств и общественных учреждений от 9 сентября 1920 г., в котором устанавливалось исключительное право НКИД быть посредником в таких сношениях. Любые официальные документы и акты, исходящие от представителей иностранных государств и «подлежащие предъявлению органам Республики», имели силу лишь при условии снабжения таковых соответствующей визой НКИД. Она удостоверяла подлинность подписей иностранного представителя, «а равно, в подлежащих случаях, содержание таковых по существу». Аналогичные акты, исходящие от иностранных правительственных или общественных органов вне пределов РСФСР, при предъявлении их органам республики должны были снабжаться визой соответствующих советских представителей за рубежом, «удостоверяющей подлинность подписи лица, от коего данный документ исходит, а равно законное правомочие его на выдачу или совершение такового»⁹⁸.

3.2. Положение «О дипломатических представителях иностранных государств, аккредитованных при Рабоче-крестьянском правительстве РСФСР»

Советское правительство считало 1921 г. годом начала дипломатической работы, которая еще не выходила из стадии «дипломатического кустарничества», ибо отсутствовало «постоянное систематическое участие России в мировой политике»⁹⁹. Включение России в мировую политику будет связано с развитием советско-германских отношений, о чем речь пойдет в следующей главе. Но уже в этом году стали заключаться торговые договоры, и у советского государства появилась необходимость принятия законов, которые зафиксировали бы закрепленные в них нормы. Этой теме были посвящены два специальных акта от 30 июня: «О дипломатических представителях иностранных государств, аккредитованных при Рабоче-крестьянском правительстве РСФСР» и «О консульских представителях иностранных государств при Рабоче-крестьянском правительстве РСФСР¹⁰⁰.

Первый закон признал дипломатическими представителями лиц, снабженных «надлежащими от имени своих правительств верительными грамотами для выполнения внешнеполитических функций». Они прибывают с этой целью в Россию вместе с лицами, составляющими дипломатический корпус, «после надлежащего сношения иностранных правительств с Народным комиссариатом по иностранным делам на территории РСФСР» (ст. 1, 2). «Надлежащее сношение» предполагало не что иное, как предварительное согласие на принятие данного представителя, то есть получение агремана, с которого было принято начинать миссию. Гарантировались личная неприкосновенность, неприкосновенность частного жилища и служебных канцелярий (невозможность проведения в них «обыска, осмотра и опечатания без согласия на то главы дипломатического представительства, испрашиваемого в необходимых случаях через Народный Комиссариат по Иностранным Делам»); неподсудность «судебным установлениям по уголовным и гражданским делам, в силу коего судебные места РСФСР не принимают жалоб и исков к своему производству, а направляют таковые в НКИД, которому вменяется в обязанность принятие к удовлетворению потерпевших всех мер дипломатическим путем»; освобождение от личных, натуральных и денежных повинностей, общегосударственных и местных. Такие же права получали жены и не достигшие 16-летнего возраста дети дипломатических представителей и членов дипломатического корпуса.

Главы дипломатических представительств получали право «беспрепятственных сношений» со своим правительством и его дипломатическими представителями в других государствах путем посылки открытых и шифрованных депеш, а также через дипломатических курьеров. Они могли поднимать на занимаемых ими частных и служебных помещениях и средствах передвижения флаг своей страны и свободно передвигаться по стране пребывания.

Вслед за положением от 30 июня 1921 г. в адрес исполнительных органов ушла инструкция НКВД РСФСР, НКИД и ГПУ, разъясняющая его нормы и требующая принять к руководству целый ряд предписаний относительно порядка их исполнения. Она разрешала административным властям проникать в пользующиеся неприкосновенностью частные и служебные помещения дипломатических представителей только в строго определенных случаях: если оттуда раздаются призывы о помощи, если это помещение явно подвергается опасности, либо по приглашению его главы¹⁰¹.

Согласно дипломатическому обычаю, которого придерживались в начале ХХ в. большинство европейских стран, помещения миссий не имели права убежища. На такую позицию встали и советские правоведы. Но даже при подозрении в том, что помещение представительства используется «в качестве убежища» лицами, «разыскиваемыми российскими властями», или «для сокрытия следов преступления, а также добытых преступным образом вещей», вторжение в него было невозможно. Инструкция рекомендовала при возникновении такого подозрения «немедленно установить внешнее наблюдение за помещением посольства для предотвращения возможности скрывающемуся в нем лицу или вещам уйти или быть вынесенными оттуда». Старший по званию «администратор» должен был также «немедленно» обратиться к дипломатическому представителю с сообщением о нарушении и просить у него разрешения на осмотр помещения. При отказе — немедленно сообщить о том в НКИД, не снимая внешнего наблюдения.

Тогда же был принят и закон о курьерской службе¹⁰², которым завершилась интенсивная законотворческая работа в РСФСР в области дипломатии в 1921 г. За ним, как это было принято, последовала утвержденная СНК 4 ноября «Инструкция по применению настоящего постановления». Для открывавшихся в стране представительств эти нормативные акты имели большое практическое значение, поскольку регулировали насущные проблемы их повседневной жизни и деятельности, в том числе снабжение продовольствием.

Размещение и обеспечение всем необходимым прибывавших в Москву дипломатических миссий сталкивалось поначалу с большими трудностями материального порядка. Летом 1921 г. к решению возникших проблем был вынужден подключиться глава государства В. И. Ленин. В результате Наркомпродом была устроена особая лавка (склад) для продажи продуктов и других вещей иностранцам, имеющим особые личные удостоверения. Осенью этого года родилось и Главное управление по обслуживанию дипломатического корпуса — Бюробин. В его задачи входило обеспечение посольств помещениями, мебелью, инвентарем и продовольствием. Бюробин получил в свое распоряжение 38 особняков, большинство которых до сих пор используются зарубежными посольствами и миссиями¹⁰³.

О дипломатической почте. Принятые в конце 1921 г. нормативные акты разрешали свободный проезд дипкурьеров два раза в неделю для провоза дипломатической почты весом 16 кг (40 фунтов), которую представительства могли посылать в свое ведомство иностранных дел и наоборот. Облеченные правом дипкурьера иностранцы обязывались иметь надлежащим образом визированный дипломатический паспорт, а «все военные, гражданские, железнодорожные и прочие власти РСФСР — оказывать дипломатическим курьерам самое широкое содействие в целях беспрепятственного и быстрого передвижения и в целях сохранности дипломатической почты и багажа» (ст. 3). Инструкция требовала наличия курьерского листа, заверенного печатью и подписями руководителя соответствующего ведомства и содержащего перечень каждого места в почте, которое опечатывалось сургучной печатью. Такая почта не подлежала ни вскрытию, ни осмотру, ни в пограничных пунктах, ни при следовании по территории России. Курьера могло сопровождать одно лицо, обладающее дипломатическим паспортом.

Дипломатический багаж, перевозимый курьерами, могли составлять только произведения печати и предметы продовольствия или широкого потребления, в пределах установленных в РСФСР норм, в количестве не более двух пудов в месяц на каждого сотрудника. Перед отправкой из Москвы этот багаж просматривался совместно ответственным сотрудником НКИД и особо уполномоченным на то сотрудником дипломатического представительства иностранного государства, после чего опечатывался сургучной печатью обоих учреждений и проводился по описи, как и дипломатическая почта. Такой багаж не подлежал таможенному осмотру. Весь прочий багаж дипкурьера подлежал осмотру на общих основаниях. В железнодорожных вагонах они оплачивали согласно установленным тарифам проезд и провоз как личного, так и дипломатического багажа¹⁰⁴.

Следует признать, что указанные нормативные акты в целом воспроизвели обычные международно-правовые нормы. Адекватно этим нормам был решен и самый главный вопрос дипломатического права о курьерах. Это вопрос о том, могут ли они пользоваться личной неприкосновенностью и не подлежать аресту или задержанию в какой-либо форме, т. е. вопрос о соблюдении одного из главных принципов в отношениях между государствами — принципа абсолютной неприкосновенности дипломатической почты. Этот принцип утвердился в международном праве не сразу, и мнение, что он применим исключительно к дипломатическим документам или предметам, предназначенным для официального пользования, содержащимся в дипломатической почте, продолжало иметь своих сторонников еще в первые десятилетия ХХ в.

Соблюдение этого принципа ставило отправителя в строгие рамки необходимости придерживаться правила о содержании почты, в которой не должно быть ничего лишнего, и сопровождать ее видимыми знаками, свидетельствующими об этом содержании (наличие печатей, подписей, курьерского листа с перечнем предметов и т. п.). Утверждением таких правил советское государство окончательно определило свое отношение к принципу абсолютной неприкосновенности дипломатической почты, взяв его на вооружение в качестве обязательного для исполнения. Принятое после подписания Рапалльского договора с Германией 16 апреля 1922 г. единое для всех постановление о дипломатической почте¹⁰⁵ разрешало дипломатическим курьерам провозить без всякого досмотра в таможнях пакеты, посылки, тюки и пр., в обязательном порядке снабженные официальной печатью и надписью expedition officielle, внесенные в курьерский лист. Таможни не могли прикладывать к таким отправлениям ни пломб, ни печатей, а только взвешивать их «без повреждения печатей и оберток» и сообщать о весе Таможенному управлению Народного комиссариата внешней торговли (НКВТ). Вес дипломатической почты теперь не должен был превышать 16 кг в неделю. Кроме нее, разрешено было провозить транзитную дипломатическую почту в размере 16 кг в неделю на каждое государство, пользующееся всеми присвоенными дипломатической почте преимуществами. Таких государств в приложенном к постановлению списке значилось 19, включая Представительство АРА в РСФСР и Организацию доктора Нансена¹⁰⁶. Было введено также для предоставления льгот в этой области понятие взаимности.

Второй принципиальный вопрос — это вес дипломатической почты, определенный законами 1921–1922 гг. в 16 кг (сначала два раза, потом один раз в неделю) при ввозе и при вывозе. С точки зрения законодательства других стран эта норма являлась «совершенной новостью», ибо, кроме России, нормы для иностранной диппочты нигде не существовали. В этом вопросе стороны всегда руководствовались обычаем, а в отношении второстепенных вопросов — отдельными статьями налоговых, материальных и процессуальных кодексов. Советская власть впервые закрепила это положение в едином нормативном акте о правовом положении иностранных дипломатических и консульских агентов. Объясняя этот факт, глава экономическо-правового отдела НКИД Андрей Владимирович Сабанин писал: «Принятые нами… меры довольно характерны и, при более благожелательном к России в целом отношении, вызвали бы, вероятно, всеобщее одобрение, ибо они соответствуют точке зрения большинства учителей традиционного международного права, сетующих на то, что пресловутые дипломатические привилегии часто делаются средством для злоупотреблений. Я имею в данном случае в виду целый ряд распоряжений Совета Народных Комиссаров, борющихся с чрезмерным весом иностранной неприкосновенной дипломатической почты. Почта эта сделалась, как известно, для некоторых государств, — кроме злостной спекуляции, — чуть ли не средством к поддержанию на уровне своего золотого запаса». Во всяком случае Советская Россия весьма часто подвергалась грабежам с помощью «старого испытанного средства» в виде таможенной и политической контрабанды¹⁰⁷.

Сабаниным же описан случай, свидетельствующий о вопиющем злоупотреблении таможенными привилегиями со стороны некоторых иностранных дипломатических работников, обнародованный в 1929 г. латвийской прессой. Это были результаты досмотра латвийскими таможенными властями багажа латвийского посланника в Москве Озольса при возвращении его в Латвию после оставления им своего поста. В багаже бывшего посланника весом 1090 кило были найдены большие ценности: золотые кресты, ризы, иконы, украшенные бриллиантами картины, 116 кило серебра, икра, вина и т. д.

«Органичные акты» Советского правительства, полагал Сабанин, приняв общепринятую доктрину международного права, приближаются к мнениям той группы ученых, «которые толкуют понятие экстерриториальности ограничительно, и суть введенного нами новшества заключается именно в решении перевести дипломатическое право из стадии обычая в стадию писаного внутреннего законодательства». Таким образом, советское государство, создав правовую базу, наладило дипкурьерскую связь, намного опередив в этом отношении некоторые зарубежные страны, в том числе США, где она была оформлена только в 1934 г.¹⁰⁸

Итак, можно констатировать, что уже в начале 1920-х гг. Советская Россия перешла практически полностью к признанию при обмене с другими государствами дипломатическими представителями различных рангов, к руководству общими положениями международного права. Поэтому необходимость подробно регламентировать соответствующие нормы посольского права при установлении дипломатических отношений с новыми странами отпала. Характерный пример — обмен нотами между правительством СССР и Дании об установлении сношений между ними на основе «де-юре» от 18 июня 1924 г. В них провозглашалось, что условия датско-русского предварительного соглашения от 22 апреля 1923 г., касающегося положения дипломатических представителей, «должны быть изменены согласно общим началам международного права». Главным основанием являлся факт установления «нормальных дипломатических отношений между обеими странами»¹⁰⁹.

Декрет от 30 июня 1921 г. и последовавшие за ним нормативные акты оставались действующими и после образования СССР. В целом многое из законодательства РСФСР в области дипломатии считалось превратившимся в обычное советское право и еще долгое время не нуждалось больше в письменной регламентации. Более того, можно признать правоту Сабанина, который считал, что «амплитуда союзных законов, касающихся правового положения дипломатического представителя, была значительно у́же того, что имелось в законах РСФСР».

3.3. Новеллы 1927 г.

Примером может служить первый советский кодифицированный акт о дипломатических и консульских представительствах иностранных государств на территории Союза ССР от 14 января 1927 г.¹¹⁰. В нем были подтверждены узаконения 1921 г. относительно привилегий и иммунитетов, предоставленных на основе взаимности дипломатическим представителям и дипломатическому персоналу иностранных посольств и миссий. Этот принцип реально действовал с первых дней существования советского государства, строго следившего за тем, чтобы дипломаты на деле пользовались «личной неприкосновенностью», в силу которой их нельзя было подвергнуть «аресту или задержанию в административном или судебном порядке»¹¹¹.

Однако новый закон сохранил и ограничения прав для остальных сотрудников дипломатических представительств, которые такими привилегиями (личная неприкосновенность, освобождение от юрисдикции судебных учреждений СССР, от прямых налогов и личных повинностей и др.) не пользовались. Причем теперь объем лиц, могущих пользоваться привилегиями, был замкнут строгими рамками дипломатов в собственном смысле этого слова, в то время как в законе 1921 г. он зависел от соглашения. Это положение не соответствовало не только основным международным обычаям, но расходилось и с международной практикой 1920-х гг., которая демонстрировала постепенный отход от принципа непредоставления таких прав недипломатическим сотрудникам посольств и миссий. В германском посольстве в Москве, в частности, видели в нем своего рода препятствие, мешающее ему исполнять свои функции в полном объеме¹¹².

Этот вопрос о правах дипломатических работников будет одним из самых животрепещущих в процессе становления советско-германских отношений. История свидетельствует о том, что для международно-правового регулирования статуса дипломатических представительств было характерно наличие двух противоборствующих тенденций: одной, направленной на ограничение иммунитетов и привилегий, и другой, направленной на их расширение. Они обусловлены объективными противоречиями между интересами государства пребывания и интересами направляющего государства, которые всегда существуют. И проблема заключается в том, как их сбалансировать и на основе какого баланса формировать статус дипломатических представительств.

Государство пребывания, руководствуясь финансовыми интересами, необходимостью обеспечивать государственную безопасность, стремится к сокращению на своей территории числа привилегированных иностранцев, к правовым гарантиям, направленным против разного рода злоупотреблений со стороны иностранных дипломатических представительств. Аккредитующее государство, в свою очередь, заинтересовано в обеспечении максимальной безопасности для своих граждан и представительств за рубежом, в создании благоприятных условий для их работы. Казалось бы, тут нет противоречия, ибо каждое государство заинтересовано и в том, и в другом. Но государства и сейчас, как и в начале ХХ в., весьма сильно различаются по своим политическим системам, степени развития гражданского общества, по территории, географическому положению, численности населения, по реальному влиянию на международной арене и т. д. А это ведет в конечном счете к тому, что на том или ином этапе развития у них могут преобладать интересы либо направляющего государства, либо государства пребывания.

Считается, что Советский Союз до последних лет своего существования выступал за увеличение или во всяком случае за сохранение принятого в то время объема дипломатических иммунитетов и привилегий¹¹³. Но такая позиция выработалась не сразу. Можно сказать, что в 1920-е гг. она формировалась, преодолевая серьезное противодействие со стороны противников безоглядного панибратства молодого социалистического государства с капиталистическим миром, скрываемая или открытая враждебность которого по отношению к нему ощущалась постоянно и весьма остро.

Слишком разными представлялись политические и общественные системы советского государства и окружающих его государств, с которыми устанавливались дипломатические отношения. Велики были обоюдные опасения того, что иммунитетами и привилегиями дипломатических представительств можно будет злоупотреблять в целях нанесения ущерба государственной безопасности или экономике страны. Такие опасения приходилось, как мы увидим далее, преодолевать, опираясь на уже существующие обычаи, на предыдущую дипломатическую практику и на длительную упорную переговорную работу дипломатов. Именно такая работа предшествовала заключению советско-германского соглашения 1921 г.

Осознание наличия «несправедливости» в отношении «недипломатических» сотрудников посольств и миссий, что было характерно для 1920-х гг., пришло позднее. Советский Союз пересмотрел это положение и Указом Президиума Верховного Совета СССР от 27 марта 1956 г. внес изменения в этот порядок. Было установлено, что на основах взаимности в отношении каждой отдельной страны права и преимущества, предусмотренные положением 1927 г., могут предоставляться также недипломатическим сотрудникам иностранных посольств и миссий (за исключением советских граждан).

Дальнейшее расширение функций и задач дипломатических и консульских представительств с необходимостью вело к расширению привилегий и иммунитетов, предоставленных этим учреждениям и их сотрудникам. Совершенствовалось и советское законодательство. 23 мая 1966 г. было принято новое Положение о дипломатических и консульских представительствах иностранных государств на территории СССР, которое предоставило административно-техническому и обслуживающему персоналу этих учреждений возможность пользоваться в той или иной степени теми привилегиями, которые ранее предоставлялись только дипломатическим сотрудникам¹¹⁴.

В акте 1927 г. было зафиксировано также отношение советских законодателей к проблеме, вызывавшей в начале ХХ в. оживленные споры, — проблеме допустимости или недопустимости предоставления представительствам права убежища. Английские правоведы, в частности, склонялись к признанию возможности предоставления убежища лицам, ищущим его по политическим мотивам. В ХIХ в. Англия была своеобразным убежищем для многих революционных эмигрантов, в частности для Карла Маркса. Но в ХХ в. она запретила въезд в страну преследуемым за революционную деятельность у себя на родине иностранцам.

Советские правоведы пошли по пути французов, считавших, что неприкосновенность представительского здания должна существовать исключительно в той мере, в которой она необходима для беспрепятственного несения представителем своих обязанностей. Укрывательство лиц, разыскиваемых местной властью, означало бы только то, что представитель является в некоторой степени соучастником и единомышленником укрывающегося. Это привело бы к необходимости принятия против такого представителя соответствующих санкций вплоть до требования его немедленного отозвания¹¹⁵.

Поэтому акт 1927 г. объявлял неприкосновенность представительских помещений не дающей права предоставлять в них убежище лицам, в отношении которых имеются постановления управомоченных на то органов Союза ССР и союзных республик об их аресте. Но одновременно представителю вменялось в обязанность не допускать и насильственного задержания кого бы то ни было в этих помещениях.

Сужение безусловного судебного иммунитета дипломатических агентов. К новеллам нового закона 1927 г. можно отнести также значительное сужение безусловного судебного иммунитета, предоставленного декретом СНК от 30 июня 1921 г. дипломатическим представителям и членам дипломатического корпуса («право неподсудности судебным установлениям по уголовным и гражданским делам»). В начале ХХ в. международно-правовая практика и наука международного права признавали необходимость изъятия дипломатических агентов из-под юрисдикции, как уголовной, так и гражданской, того государства, в котором они аккредитованы. Разрешение этого вопроса предоставлялось в одних странах судебной практике (во Франции, к примеру), другие государства закрепляли его в нормах внутреннего законодательства (в Германской империи). Российская империя, имевшая хорошо разработанное в ходе судебной реформы 1864 г. процессуальное законодательство, придерживалась второго пути.

По нему пошло и советское законодательство, признавшее это изъятие специальной нормой декрета 1921 г. Пункт «в» ст. 3 провозглашал неподсудность членов дипломатического корпуса «судебным установлениям по уголовным и гражданским делам». «Судебные места РСФСР, — говорилось в нем, — не принимают жалоб и исков к своему производству, а направляют таковые в Наркомат по иностранным делам, которому вменяется в обязанность принятие к удовлетворению потерпевших всех мер дипломатическим путем». Эта норма была заимствована из законодательства Российской империи, а именно из Устава гражданского судопроизводства 1864 г., 224-я статья которого гласила: «Дела иностранцев, находящихся в России, как между собою, так и с русскими подданными, подлежат ведомству русских судебных установлений, по общим законам о подсудности». Ст. 225 «из означенного правила» исключила «иски, предъявляемые к лицам, принадлежащим к иностранным посольствам». Русские подданные, имеющие денежные требования к таким лицам, говорилось в ней, «могут обращаться в Министерство иностранных дел, которое обязано иметь настояние об удовлетворении оных»¹¹⁶. Правило это основывалось на международном праве, на начале внеземельности (droit d’exterritoralite’), а изъятие из местной юрисдикции, как видим, носило безусловный характер.

Следует признать, что на несостоятельность и противоречивость этого положения указывал еще Ф. Ф. Мартенс. Перекладывая заботы об удовлетворении исков к дипломатическим представителям с судебных мест на обязанность внешнеполитического ведомства, закон, по сути, отменял устанавливаемую им неподсудность этих исков российским судам. Мартенс считал, что министерство иностранных дел, не будучи облечено судебными функциями, не имеет никаких средств разрешать гражданские споры, которые порой являются весьма сложными и требуют определенных судебных действий, таких как вызов свидетелей, экспертов, местный осмотр и т. д. Наконец, МИД просто не в состоянии побудить ответчика к удовлетворению предъявляемых требований, даже в том случае, если они совершенно справедливы или бесспорны¹¹⁷.

Принятие советским законом 1921 г. прежней нормы российского законодательства не сделало его более отвечающим потребностям правовой практики. Это стало ясно к моменту создания союзного закона — положения от 14 января 1927 г. К этому времени окрепшее советское государство готовилось отметить 10-летие своего существования. Оно добилось признания со стороны капиталистических стран, имело дипломатические отношения с 20 иностранными государствами, около 100 своих консульских представительств за рубежом и более 100 иностранных консульских представительств на своей территории. Оно стало придерживаться в развитии отношений с государствами капиталистического мира принципа строгой взаимности, закрепив его в межгосударственных договорах и конвенциях. Декрет же 1921 г. таких начал не предполагал. Потребовалось внести в декрет 1921 г., положенный в основу нового закона, некоторые новеллы и отменить безусловный характер старой нормы.

Международно-правовая практика показывала также, что изъятие дипломатических агентов из местной юрисдикции не может иметь столь безусловного характера, поскольку при вещных исках относительно недвижимого имущества, находящегося на территории того государства, куда назначен дипломатический агент, последний в случае предъявления к нему иска обязан отвечать перед судом этого государства. Поэтому изъятие из местной юрисдикции не должно было распространяться на подсудность вещных исков по месту нахождения имущества.

Оказалось также, что не могло быть основания для изъятия из советской юрисдикции возможных вещных исков о праве на строения, земельные участки и т. д. к дипломатическим представителям в СССР, поскольку такие иски, согласно ст. 29 Гражданско-процессуального кодекса, должны были предъявляться по месту нахождения имущества или основной его части¹¹⁸.

Не имело смысла настаивать на привилегии неподсудности в тех случаях, когда сам дипломатический агент согласен являться ответчиком по судебному гражданскому делу или когда он сам вчиняет иск в одно из судебных учреждений того государства, при котором он аккредитован. В этом случае он может оказаться в ситуации, когда противная сторона предъявляет ему встречный иск, по которому он должен отвечать, исходя из принципа равенства сторон в процессе.

Новый закон 1927 г. ввел новеллу, значительно сузив безусловный судебный иммунитет, предоставленный прежним законом 1921 г. дипломатическим представителям и членам дипломатического корпуса («право неподсудности судебным установлениям по уголовным и гражданским делам»). В новом законе уголовные и гражданские дела были разведены, и установлены разные принципы неподсудности по ним. Что касается неподсудности по уголовным преступлениям, то она хотя и была признана безусловной, но все же имела исключение в виде случаев, когда на юрисдикцию судебных учреждений СССР имеется согласие правительства иностранного государства. Положение от 14 января 1927 г. провозгласило, что дипломаты «не подлежат юрисдикции судебных учреждений Союза ССР и союзных республик по уголовным делам, за исключением тех случаев, когда на это имеется согласие правительства подлежащего иностранного государства». Они «равным образом не обязаны давать свидетельские показания по судебным делам, а в случае согласия давать такие показания не обязаны для этого являться в суд».

Отказ от иммунитета по уголовным делам требовал подтверждения правительством страны назначения и означал недостаточность личного желания дипломатического агента предстать перед судом СССР. В этом смысле советский закон вписывался в общепризнанные положения международно-правовой практики.

По гражданским делам дипломатические агенты могли подлежать юрисдикции судебных учреждений Союза ССР и союзных республик «лишь в границах, определяемых нормами международного права или соглашениями с соответствующими государствами» (п. «б», ст. 2 нового положения). На практике отказ от судебного иммунитета по гражданским делам признавался достаточным, когда он был заявлен с согласия главы дипломатической миссии. По мнению проф. А. М. Ладыженского, отказ от иммунитета по гражданскому делу мог принять характер политического события, затрагивающего интересы государства, представителем которого является данный дипломат¹¹⁹.

Итак, неподсудность по гражданским делам дипломатических агентов декретом 14 января 1927 г. по сравнению с декретом 1921 г. была ограничена как формально, так и материально. Поскольку некодифицированные нормы международного права, на которые ссылался новый закон, сами по себе не имели обязательной силы внутреннего закона, предполагалось, что на помощь законодателю должна была прийти практика высших судебных органов.

Современники данного закона считали его более отвечающим как существующей международной практике, так и тем условиям, в которых развивались отношения советского правительства с представителями буржуазных государств. Действительно, апеллировать к НКИД для разрешения возникших жалоб и исков дипломатическим путем, как это предлагал прежний закон, стало невозможно на практике, поскольку НКИД не был облечен судебными функциями и не имел никаких средств для разрешения гражданских споров, которыми обладали суды. По сути дела, закон 1921 г., перекладывая заботы об удовлетворении исков к дипломатическим представителям с судебных мест на обязанность НКИД, отменял установленную им же неподсудность этих исков советским судам. Как показывала судебная практика тех лет, такого рода иски рассматривал Верховный суд РСФСР и решал их, исходя из положения, что изъятие дипломатических представителей из юрисдикции судебных учреждений СССР «составляет их прерогативу». Оно основано на признанной международным правом их экстерриториальности в качестве носителей суверенитета пославшего их государства, а именно в духе закона 1921 г.¹²⁰

3.4. Нормы консульского права в первых советских декретах и договорах

Консульские учреждения имеют целью охрану и защиту экономических и правовых интересов государства, его юридических лиц и граждан на территории другого государства. В своей деятельности они руководствуются законодательством и распоряжениями своего правительства, договорами и соглашениями, заключенными с иностранными государствами, и международными обычаями. Консульские учреждения бывают представлены генеральными консульствами, консульствами, вице-консульствами и консульскими агентствами. Районы их деятельности именуются консульскими служебными округами. Консулы получают от своего правительства патенты с соответствующими письменными полномочиями и вступают в исполнение своих служебных обязанностей с момента получения согласия (экзекватуры) от правительства страны, принимающей их в качестве консула. Во время болезни или отсутствия консула его замещают секретари, которые заведуют канцелярией консульства. Как правило, все вопросы, имеющие экономический и международно-правовой характер, консулы согласуют со своими посольствами, если таковые имеют место в стране пребывания, или, если таковых нет, со своим внешнеполитическим ведомством. В Германии его роль выполняло Министерство иностранных дел (Аусамт), в РСФСР (СССР) — Народный комиссариат по иностранным делам (НКИД). По всем текущим делам, касающимся их консульского округа, консулы имеют право общаться непосредственно с правительственными и общественными учреждениями своего округа. На зданиях, занимаемых консульскими учреждениями, консулы имеют право укреплять щит с гербом своего государства и поднимать на этих домах и при разъездах на шлюпках, яхтах, автомобилях и т. п. средствах передвижения государственный флаг.

Консульская служба является составной частью дипломатической службы. Основание дипломатического представительства в стране предполагает в качестве непременного условия создание консульств или хотя бы предоставление консульских прав и обязанностей дипломатической миссии.

Как и дипломатические представительства, консульства создаются прежде всего на основе соответствующих договоров, подробно перечисляющих преимущества консульских представителей. Таково требование «договорного права», создающегося в плоскости отношений «де-факто». Но существуют отношения «де-юре», когда договорное право касается вопроса о консульствах либо в самой общей форме, предусматривая взаимное назначение консулов, либо не делает различия между дипломатическими и консульскими представителями, устанавливая, что «официальные агенты» могут пребывать не только в столице, но и в других городах.

Мировая практика, регулируя положение консулов, отдавала предпочтение специальным двусторонним договорам, консульским конвенциям, которые включали в себя нормы о порядке назначения консула, о его привилегиях, правах в отношении своих граждан, о порядке освобождения его от должности и т. п. Известно, что со времени появления консульских конвенций в ХVIII в. и до 1930 г. было заключено свыше 900 соглашений, регулирующих вопросы консульских сношений и иммунитетов, и только за первые 30 лет ХХ века — более 50¹²¹.

Советское государство в исследуемом периоде заключило четыре консульские конвенции: с Польшей (1924), Германией (1925), Швецией (1927), Чехословакией (1935). Из них наиболее разработанной и систематизированной является советско-германская конвенция. Она признана не только «опирающейся на общие нормы консульского права», но и установившей «формы сожительства между советским и буржуазным государством» в вопросе, лежащем вне политики¹²². Со Швецией конвенция была принята в виде обмена нотами. Она не отличается богатством материальных норм, но интересна тем, что в ней провозглашался принцип наибольшего благоприятствования, бывший тогда своеобразной новеллой в международном праве¹²³. Отдельные постановления по консульским вопросам содержатся в договорах советских республик об установлении отношений и о торговле (с Афганистаном, Персией, Монголией, Финляндией, Норвегией, прибалтийскими республиками и др.).

То есть можно говорить о том, что консульские отношения с большинством стран устанавливались как раз в порядке отношений «де-юре», когда консульским делам либо посвящалась одна статья в договорах об установлении сношений и о торговле, заключенных республикой и СССР с другими странами, либо в самой общей форме предусматривалось взаимное назначение консулов. Связано это было, в частности, с тем, что в Советской России и в СССР в связи с провозглашением монополии внешней торговли, функция консулов по защите торговли, всегда считавшаяся главной, была практически устранена и передана в руки специальных торговых представительств.

Второй, не менее важный источник советского консульского права — это внутреннее законодательство о консульских сношениях. Основные законы о служебных правах и обязанностях консулов, именуемые консульскими уставами или регламентами, начали разрабатываться в ХIХ в., и к началу ХХ столетия появились во всех цивилизованных странах. Но консульская работа столь многообразна, что основные законы обрастают сотнями разного рода циркуляров, инструкций и распоряжений, усложняющими изучение консульского права (о положении консулов, их юрисдикции, налоговом режиме, канцеляриях и пр.). В монографии характеризуются основные законодательные нормативные акты, хотя подчас представляют интерес и акты подзаконные, извлеченные из архивов. Необходимо также иметь в виду, что внутреннее законодательство делится