В. А. Аватков

Россия, Турция и Постсоветский Восток в идейно-ценностной картине мировой политики

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 327

ББК 66.4

А18

Изображение на обложке с ресурса Freepik.com

Автор:

Аватков В. А., доктор политических наук, заведующий Отделом Ближнего и Постсоветского Востока ИНИОН РАН.

Рецензенты:

Каширина Т. В., доктор исторических наук, профессор, заведующая кафедрой международных отношений и внешней политики России Московского государственного лингвистического университета (МГЛУ);

Сардарян Г. Т., доктор политических наук, декан факультета управления и политики Московского государственного института международных отношений (университета) МИД РФ;

Воробьев С. В., доктор исторических наук, профессор кафедры международных отношений Дипломатической академии МИД России, профессор кафедры международных отношений и внешней политики России Московского государственного лингвистического университета (МГЛУ).

Монография посвящена изучению и осмыслению роли идейно-ценностного фактора во внешнеполитической идеологии России, Турции и стран Постсоветского Востока и его влиянию на взаимодействие элементов в формирующемся полицентричном миропорядке. В ходе исследования проанализирована современная система международных отношений и выявлены ее особенности.

УДК 327

ББК 66.4

© Аватков В. А., 2023

© ООО «Проспект», 2023

ВВЕДЕНИЕ

В условиях изменения мирового порядка и начавшегося перехода к полицентричности идеи и ценности выступают опорными столпами при формировании внешнеполитической идеологии государств. Внешнеполитическая идеология не отражена в стратегических документах и положениях, однако являет собой стратегию в отношении других субъектов, в отношении среды, представляя собой набор применяемых и перспективных принципов, ценностных основ поведения, целевые и пропагандистские установки, рассчитанные, прежде всего, на среднесрочную и долгосрочную перспективу и формирующие модель потенциального будущего, в соответствии с которым интерпретируется настоящее и создаются мифы о прошлом.

И хотя мир больше не находится между двумя большими идеологиями после распада СССР, существует запрос на замещение идейно-ценностного вакуума, образовавшегося с исчезновением советской модели. Поиск ориентиров и идеологем существования цивилизации привел к возвращению к традиционным ценностям, яркими проявлениями которых являются религиозный фактор и различные формы национализма. При этом, несмотря на то, что ценности развиваются внутри страны, они неизбежно сказываются и на внешнеполитическом курсе государств.

Формирование полицентричной системы международных отношений связано с большой долей взаимозависимости государств и их политических интересов, а также растущим конфликтным потенциалом уже существующих и только оформляющихся центров силы. Все это обусловило высокую актуальность идейно-ценностного фактора. Государства вынуждены пересматривать свои приоритеты в рамках новой глобальной реальности, переосмысливать себя и свое место в формирующейся системе и строить свой внешнеполитический курс на основе собственных ценностей и идеологий.

Идейно-ценностный фактор сегодня значим и в качестве инструмента для поиска и формирования качественно новых ориентиров для проведения внутреннего и внешнего политического курса любого государства. Идейно-ценностные установки, наряду с национальными интересами государства, являются столпом, на который опираются государства при формировании своего политического курса. Идеи и ценности складываются в каждой стране на протяжении определенного периода времени. Эти установки лежат в основе идеологем, встраиваемых элитами в общественный и политический дискурс.

Идеи и ценности, не закрепленные документально, звучат в официальных заявлениях и выступлениях действующих политиков, прослеживаются в действиях или бездействиях власть имущих. Заметнее всего идеологемы применяются в отношении внешнеполитических игроков при осуществлении механизмов мягкой силы, используемых для формирования лояльного и подконтрольного лобби внутри других государств.

Идейно-ценностный подход в исследовании внешнеполитического курса актора международных отношений помогает выявить реальные намерения государства и понять, какие страны и регионы являются для него наиболее важными. Кроме того, такой подход помогает понять, какие идеи и ценности формируют внешнеполитический курс государств и как они встраиваются в международные процессы.

Понимая идейные концепты, которыми руководствуется государство, экспертное сообщество может спрогнозировать его действия и скорректировать внешнеполитический курс. А это, в свою очередь, может повлиять на трансформацию всей международной среды. Любая система ценностей и маркеров, структурирующая идентичность, в то же время является существенной составляющей системы власти, организующей и поддерживающей порядок в рамках того или иного сообщества.

Примененный в работе идейно-ценностный подход позволил провести анализ внешней политики Турции, России и стран постсоветского Востока не только сквозь призму интересов, но идей и ценностей в рамках внешнеполитической идеологии.

Данная монография раскрывает идейно-ценностные концепты России, Турции и постсоветского Востока, что является принципиально важным в рамках радикальной трансформации всей международно-политической среды.

Глава 1. ИДЕЙНО-ЦЕННОСТНЫЙ ФАКТОР В СИСТЕМЕ МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ

1.1. Контуры нового миропорядка

Формирование нового мирового порядка возможно только посредством слома системы, после которого могут возникнуть новые, прочные связки между элементами, необходимые для стабильной работы системы в целом. Миропорядок, как и государство, обладает следующими составными единицами: иерархия элементов, баланс, связки и среда. При отсутствии или разрушении этих составляющих система сначала будет находиться на стадии стагнации, после чего начнет разрушаться. Однако на месте руин обязательно возникнет последователь, подтверждающий спираль истории, — новая система международных отношений.

Развал СССР, будучи масштабной геополитической катастрофой, не привел к разрушению других элементов и ключевых связок внутри системы международных отношений, но оказал существенное влияние на расстановку сил на мировой арене и обусловил трансформацию всех системных факторов.

Формального изменения иерархии не произошло. Совет Безопасности ООН существует сегодня в том же виде, только место СССР заняла его преемница в лице России, а институциональная и международно-правовая база в постсоветском периоде по большей части осталась без изменений. При этом реальная иерархия возвела на пьедестал лидерства США, которые изначально и совершенно ошибочно записали распад СССР на свой счет как следствие победы американцев в холодной войне.

Приняв желаемое за действительное на фоне ложного ощущения благоприятности мировой политической среды, Россия в лице ее первого президента транслировала добрые намерения и открытость, что США воспринимали не иначе как слабость, захватывая при этом медленно возникшие системные анклавы и распространяя западные либеральные ценности по всему миру. Все это привело к дисбалансу и ощущению вседозволенности и незыблемости гегемона, который после бомбардировок Югославии открыто держал курс на установление моноцентризма.

Ощущение незыблемости — не более чем иллюзия, поскольку однополярность не может существовать в мире на протяжении длительного времени. Она исторически одномоментна. Изначально навязанное лидерство США и справедливость «по-американски» скоро перестали соответствовать национальным интересам других акторов. Безоговорочное лидерство Вашингтона начали ставить под сомнение даже союзники, что поспособствовало формированию относительного плюрализма для приближенных элементов¹.

Чем больше участников сомневалось в целесообразности однополярной системы, тем больше насилия требовалось гегемону для оправдания своего исключительного положения. От США исходило все больше самовластия и все меньше демократии, хотя транслировалось прямо противоположное. Нужны были доказательства могущества, которые подразумевали «бусы для дикарей» в виде «мягкой силы», а также насилие для тех, кто «в танке». Требовался к тому же и общий враг, причем планетарного масштаба. На определенный отрезок времени таковым стал международный терроризм, но мир боролся с абстрактным явлением, что обусловило лишь кратковременную враждебность системных элементов. Враг должен быть узнаваем и иметь конкретное лицо.

Соединенные Штаты на протяжении многих лет целенаправленно меняли «правила игры», разрушая международно-правовую базу миропорядка, тем самым ускоряя системные изменения. США попытались подменить международное право своими собственными логиками, однако успех кампании был замечен лишь на западном фронте. Придуманная, воспетая и навязанная вовне исключительность Штатов относительно всего остального мира лишь углубляла разделительные линии в системе международных отношений, усиливала дисбаланс и приближала глобальный слом системы.

Иллюзии монополярности и гегемонизма привели к развитию параллельно сосуществующих мировосприятий. Пока Запад продолжал жить в логике конфронтации эпохи холодной войны, Россия пережила эпоху наивного политического младенчества и сделала акцент на поиске своего пути, собственной самости, в то время как страны не-Запада на волнах глобализации начали выстраивать свои внутрисистемные связи.

Перенапряжение Запада возникло во многом на фоне дефицита стратегического мышления. Пытаясь добиться полной изоляции России путем введения незаконных санкций и торговых ограничений, он не просто подрывает международную стабильность, формируя искусственные разделительные линии, но и закрывает от мира прежде всего себя, снижает перспективы собственного сохранения и развития в формирующемся миропорядке.

Подчиненное положение Европы было жизненно необходимо США, поскольку за счет него Вашингтон избегал низложения, предотвращал формирование альянса при участии Европы, России и Китая, а также имел ресурс и зрителя для поддержания иллюзии гегемонизма. Осознание собственной немощности все еще побуждает США действовать резко, опасно и порой необдуманно.

Гегемонизм предполагает однополярную систему международных отношений, при которой весь мир живет по указке единственного и безоговорочного лидера. В политической науке, помимо моноцентричной (однополярной), выделяют биполярные и полицентричные (многополярные) системы международных отношений. Однако мир всегда сложнее моделей и классификаций и может иметь более сложную иерархию. Более того, системы могут меняться стремительно, из-за чего изменения невозможно отследить в моменте. Помимо этого, системы, являясь лишь воображаемой реальностью, могут по-разному осознаваться в различных частях света и в умах разных лидеров и элит.

Запад, подверженный влиянию США, уже давно живет в моноцентричном мире. Все, кто не согласен с идеей американского гегемонизма, автоматически попадают в группу нарушителей негласных правил, придуманных и навязываемых США. Не-Запад убежден, что мир международных отношений плюралистичен, и эта мысль отчетливо прослеживается в риторике лидеров Китая, Индии и Турции.

При этом рассматривать взаимодействие Запада и не-Запада в качестве проявления условной биполярности — заниматься классическим упрощением. Если об относительном единстве Запада речь еще может идти в ближайшей перспективе, то не-Запад объединяется без особого рвения и желания и чаще представляет собой набор конкурирующих и сотрудничающих центров силы, консолидирующих вокруг себя ослабленные элементы мировой политики.

Такая система может быть условно охарактеризована как многокомпонентная биполярность, или биполярный полицентризм. Будущее этого осязаемого, но несформулированного и незафиксированного баланса сил зависит от степени ответственности ключевых игроков. При этом вариант тут только один — переход к различным новым формам полицентризма. По словам главы МИД России С. В. Лаврова, полицентричный мир неизбежен, и процесс его приближения можно лишь замедлить, но не остановить. В данном случае степень ответственности акторов определит, как именно случится переход. Здесь как раз вариантов много: от поиска компромиссов за столом переговоров до апокалипсиса в виде ядерной войны, против чего не раз категорически выступала Россия².

В любом случае конфликтность процесса системного строительства естественна и неизбежна. Точки слома и разлома при этом оказываются спонтанно и судьбоносно определяемыми, будь то убийство наследного принца или конфликт вокруг малых или средних государств.

В основе формирования постукраинского и постглобального миропорядка лежит агрессивная политическая среда. Агрессивность стран Запада обусловлена ощущением конца эпохи относительного доминирования и вынужденной необходимостью сойти с пьедестала, уступив место новым ключевым игрокам, которые неизбежно наступают на обломки системы и формируют свои неподконтрольные Западу связки.

Североатлантический альянс, архаизм холодной войны, стал «агрессором, совершившим многочисленные военные преступления» и живущим «за счет нагнетания искусственной конфронтации»³. Конечно, агрессивность среды органична и закономерна на фоне любого перехода и смены парадигм, но ее чрезмерность в сегодняшних реалиях — результат потери стратегического мышления со стороны стран Запада. Даже при учете низкой интенсивности физической конфликтности, в сравнении с двумя мировыми войнами, острота сегодняшней конфликтности зашкаливает.

Уровень конфликтности повышается за счет того, что затрагиваются главные и жизненно важные интересы ключевых игроков. Это, в свою очередь, формирует угрозы расширения бесконтрольного конфликтного поля на всю мировую политическую среду. Безусловная вера США в то, что можно управлять хаосом и конфликтностью, тщетна и утопична.

Наряду с желанием масштабировать точки конфликтности и сеять хаос, одним из наиболее опасных элементов глобальной перестройки можно назвать острый дефицит ответственности. Следует констатировать, что безответственное поведение ряда мировых держав свело на нет многолетние усилия по поддержанию баланса, обусловило низкую степень защищенности системы и обрекло целые народы на поиск путей спасения, а зачастую и просто выживания.

Постукраинский миропорядок окончательно оформится только в тот момент, когда все государства сделают свой выбор — суверенны они или подчинены воле других игроков международной системы. Суверенитет не может быть частичным, а выбор — безболезненным. Однако способ избежать сложного выбора пока что есть — примкнуть к одному из ядер формирующейся полицентричности.

Ложная вера в универсальность западной модели на базе секулярных и «либерально-демократических» ценностей ведет не к гармонизации мирового сообщества, а к его разобщению, дестабилизации, возникновению новых и усугублению старых проблем⁴.

Президент России В. В. Путин недавно заявил, что модель американского глобализма является «обновленным изданием неоколониализма..., миром для избранных, в котором права всех остальных попросту попираются»⁵.

Основными центрами притяжения в новом миропорядке станут государства, способные предложить модели будущего, отличные от западных, и заинтересовать других участников, вовлечь их в новое мироустройство. Для Москвы сложившийся межсистемный переход представляется возможностью для национализации себя не только внутри страны, но и на международной арене. Россия будущего должна нести в мир справедливость, безопасность и спасение — то, чем исторически она и была сильна. Доброе и безопасное сосуществование на основе уважения и баланса интересов может стать основой грядущей модели.

Следует учитывать, что «для эволюционных трансформаций время упущено», «современный мир стал слишком сложным, чтобы функционально значимые его трансформации могли бы осуществляться в эволюционном режиме»⁶. Это значит, что построение нового миропорядка будет революционным, то есть осуществится за счет агрессивного поведения основных акторов. Начать все с чистого листа вряд ли возможно, поскольку писать новую историю необходимо именно на обломках прошлого, как это всегда бывает в таких переломных моментах. Однако будущее действительно будет писаться с нуля, когда практически все элементы системы «сдержек и противовесов», созданные в прошлом, либо уже уничтожены, либо больше не действуют.

Мир не сможет быть единым на протяжении длительного времени. Различные системы и подсистемы будут вынуждены научиться сосуществовать в рамках одного мира. Это один из крупнейших вызовов, с которым столкнулся современный мир: подсистемы в определенной мере станут самостоятельными системами. Глубина разделительных линий между ними будет априори велика: от новых берлинских стен до неприступных китайских.

Сосуществовать в плюралистичном мире придется и оформляющимся центрам силы. Три таких ключевых центра новой геополитической реальности на сегодняшний день уже известны: США с подчиненной Европой, Россия и Китай. Но центров будет намного больше. В кратко- и среднесрочной перспективах борьба развернется за места в партере, очередь задворок мировой политики вынужденно выстроится сама, что сформирует потенциал борьбы в рамках следующего витка конфликтности. А как скоро настанет очередная эпоха конфликтности — вопрос времени и устойчивости новой модели миропорядка, формирующегося сегодня.

Контуры нового миропорядка только формируются. К слову, оформляются они не только естественным путем — не обходится и без сторонней помощи. Этот процесс можно назвать относительно управляемым, то есть регулировать процесс можно при желании и активизации усилий ключевых игроков. Агрессивизация Запада обусловлена сломом прежней системы и переходом к новой модели мирового порядка. В новом полицентричном мире не найдется места для западной исключительности и американского гегемонизма. Ключевым вызовом в контексте перехода к многокомпонентной биполярности (биполярному полицентризму) станет эта самая агрессивизация Запада, которому предстоит осознать и принять свое новое положение в системе.

1.2. Лидерство и современный мировой порядок

Динамика процессов, влияющих на саму архитектуру современной системы международных отношений, является беспрецедентной в исторической ретроспективе. На сегодняшний день на положение того или иного государства в иерархии системы международных отношений влияет довольно много процессов: информатизация, глобализация, пороговый статус в сфере технологий и производства (приближающаяся «кибернетическая волна» научно-технической революции). Высокоактивная фаза подъема нескольких цивилизаций наравне с вышеупомянутыми факторами создает дополнительные уровни соперничества государств, справедливо воспринимающих любой кризис как возможность.

Горизонт планирования сегодня беспрецедентно кратковременен, что не может не сказаться на качестве и устойчивости союзов и ведет к непостоянству при формировании «баланса сил» и «баланса угроз». Фрагментарность всей системы международных процессов и мозаичность отношений объясняется переформатированием связей в рамках существующих подсистем, что неизбежно сказывается на степени неупорядоченности как системы в целом, так и отдельных ее элементов.

Одним из следствий текущего процесса являются религиозно-идеологические конфликты, сохранившие старую форму, но приобретшие новое звучание и содержание в формирующемся миропорядке.

Хотя современная система международных отношений еще не оформлена с концептуальной точки зрения, ее кризисную составляющую можно охарактеризовать уже на данном этапе. После распада Советского Союза на смену биполярной системе пришла безальтернативная гегемония США, то есть, образовался идеологический вакуум, произошла качественная трансформация принципов взаимодействия, изменился баланс сил на мировой арене. Однако, несмотря на это, архаизмы холодной войны сохраняют свое влияние и по сей день. В условиях, когда часть мировой системы уверена в «безальтернативности либерально-демократического устройства государственности» с экстраполяцией этих положений на международный уровень, Москва наравне со многими странами, существующими по другую сторону баррикад от «западного блока», выступает за становление полицентричного миропорядка⁷.

Концепция многополюсного мира предполагает эволюционное развитие уже существующих институтов, способствующих поддержанию мировой политической стабильности, при сохранении специфики устройства и функционирования суверенных национальных государств⁸. Согласно западной картине мира, миропорядок должен быть унифицирован, исходя из американской модели цивилизационного развития, в связи с чем от партнеров Вашингтон требует проведения реформ в экономической, политической и социальной сферах как предварительное условие для дальнейшего сотрудничества.

Для достижения своих целей страны Запада готовы поступиться сложившимися международно-правовыми нормами и институтами глобального управления, но на практике обозначилась невозможность сформировать однополярность, даже плюралистическую⁹, дольше чем на «момент»¹⁰, относительно всего исторического процесса.

Вероятно образование полярности разного вида и форм. Бесполярность в том числе рассматривается как возможная форма будущего мироустройства. Данная теория не выглядит безумной в условиях усиления хаотизации и анархизации на международной арене в течение последних нескольких лет. Даже «великие державы» сегодня предпочитают фокусироваться на решении собственных проблем в различных формах изоляционизма, нежели заниматься распространением влияния и расширением зоны ответственности за пределами очевидных пограничных пространств.

Дисбаланс системы обусловлен полярными взглядами осевых акторов на ее основные элементы. С годами этот дисбаланс лишь усиливается ввиду отсутствия диалога и стремления найти приемлемые условия сосуществования в рамках одной системы. Конфронтация эволюционировала, и теперь наблюдается все меньше открытых и прямых столкновений и все больше пропагандистских кампаний, поддерживаемых рычагами из широкого инструментария «мягкой силы». В этом контексте директор Центра военно-политических исследований МГИМО МИД России А. И. Подберезкин отмечает: «В XXI веке спектр средств, относившихся прежде к публичной дипломатии и ассоциировавшийся только с “мягкой силой”, расширился до части средств экстремистского и террористического спектра, которые стали легитимными средствами политики»¹¹.

В таких условиях одним из наиболее насущных вопросов современной внешней политики выступает проблематика «соразмерного ответа». На этой почве возникает все больше дискуссий по поводу современных концепций ведения войны¹². В результате современные новые виды враждебности, такие как «война по доверенности» или, например, «гибридная война», являются лишь подтверждением того, что основные акторы стремятся снизить порог применения оружия, тем самым предотвращая прямое столкновение между ядерными державами. Вопреки надеждам западных идеалистов, распад СССР не оказал должного воздействия на уровень мировой конфликтогенности, не привел к установлению «конца истории».

Трансформации в мире происходят стремительно, что вынуждает акторов системы вырабатывать новые варианты своевременного и соответствующего ответа на современные вызовы. Например, речь идет о формировании новых наднациональных площадок и механизмов принятия решений, чей процедурный функционал будет соответствовать современному формату и изменившимся геополитическим реалиям на международной арене.

Так, появляются проекты ЕАЭС, Азиатского банка инфраструктурных инвестиций, ШОС, ССАГПЗ¹³ и т. д. В связи с кризисом международных институтов регионы взяли на себя ответственность за решение насущных проблем, что актуализирует регионализацию международных отношений и увеличивает значимость элементов глобальной системы в силу более устойчивых и надежных связей внутри данных подсистем. Дополнительную гомогенность подсистемам придает конфликтное взаимодействие на периферии, в области их «соприкосновения», где отдельные субъекты мировой политики оказываются лишь «разменными монетами» в борьбе сильных мира сего за передел зон влияния и освоение новых рынков сбыта.

Во главе каждой устойчивой подсистемы находится лидер, вокруг которого объединяются остальные участники региона. Формируя собственную инклюзивную систему безопасности в регионе, секьюритизируя границы по периметру, выстраивая партнерские отношения с внешними игроками и укрепляя экономическое сотрудничество с соседями, подобные лидеры в будущем имеют шанс войти в число «великих держав».

Становление новых центров силы является закономерным следствием заполнения вакуума, возникшего ввиду исчезновения с международной арены одного из двух равнозначных по степени влияния полюсов, регулировавших мировое пространство. Центры силы определяются не только наличием классических ресурсов. Одним из наиболее значимых аспектов сегодня оказывается способность предложить миру новые идеи и пути развития. Так, например, идеологическо-экономический путь Китая набирает все большее признание, в то время как западные демократии теряют поддержку среди последователей (пример — теракты в странах Евросоюза). Помимо больших идей, возникают и мини-концепты, рассчитанные только на региональный уровень, как, например, идея неоосманизма в Турции.

Согласно ряду исследователей, «вопрос о посткапиталистической идеологии и стратегии развития России остается на сегодня открытым»¹⁴. Россия, став правопреемницей СССР, делала упор исключительно на реализацию государственных интересов, в связи с чем сегодня оказалась на той стадии, когда выработка микро- и макроидей стала уже необходимостью.

Современная стратегия и концепция должны быть направлены прежде всего на развитие собственной нации — идея должна найти отклик среди собственного народа, а после — вовне — для привлечения остального мира, что подразумевает как минимум усиление гуманитарного сотрудничества¹⁵ (в первую очередь на постсоветском пространстве и [или] на пространстве «Русского мира»¹⁶).

Роль идейного фактора в мировой системе только растет, в результате чего радикальные концепты встречаются все чаще и распространяются все масштабней. Радикальные концепты существуют за счет фундаменталистских устремлений, апеллирующих к идеализируемому прошлому и обесценивающих все текущее, и состояния перманентной нетерпимости к «внешнему врагу». На борьбу с образом, как правило, тратятся практически все ресурсы псевдопассионарного взрыва, чем оправдывается изначальная несостоятельность и ущербность всего доктринального аппарата подобных проектов. Ярче всего это проявляется на примере развития концепций, лежащих в основе террористических образований, в частности, запрещенного в России так называемого Исламского государства.

Данная тенденция приобретает все больший географический охват из-за внешнеполитического курса Соединенных Штатов Америки, которые, претворяя в жизнь собственные наработки в виде концепции управляемого хаоса, а также в силу непонимания специфики политического процесса на Востоке, собственноручно запускают процесс разрушения региональных систем «сдержек и противовесов»¹⁷. Слом системы возможен в государствах, характеризуемых низким социально-экономическим положением населения, поскольку люди, сталкивающиеся с безработицей и тяжелыми условиями хозяйствования, подвержены влиянию проповедников радикальных идеологий. Слом системы возможен и в тех государствах, которым недостает уникальной и консолидирующей национальной идеи, так называемой национальной идентичности.

1.3. Специфика национальной идентичности в глобальном мире

В результате геополитических трансформаций и катастроф исчезают и возникают государства, которые, по сути, являются аппаратом управления населением. Оформившееся государство еще не является залогом того, что на его основе сформируется нация. При этом именно нация является основополагающим и системообразующим элементом крепкого и успешного государства. Одной из ключевых проблем СССР было как раз то, что советский народ не сформировался как нация.

Нациестроительство представляется масштабным и многоуровневым проектом, требующим комплексного подхода и детального внимания. Результативность складывается из воли народа и компетентности органов управления государства, которые строили нацию поэтапно — через содержательное идеологическое наполнение и создание благоприятных внешних условий. Позитивную динамику можно ожидать только при условии параллельно работающих движений: снизу вверх и сверху вниз. Построение нации исключительно за счет административного ресурса, вопреки желанию общества, исключено. Эффект действует в обе стороны. Обществу, активно стремящемуся к объединению, однако лишенному поддержки органов власти, будет недоставать самости.

Самость — характеристика не только обществ, но и государств. Ее отголоски можно найти и в идеологии национализма, и в активной внешней политике. У малых и средних держав эта самость проявляется в синдроме «осажденной крепости». Именно по этой причине особенно активно данные симптомы заметны в странах Прибалтики, на Кавказе и Украине — в странах постсоветского пространства, где рост национального самосознания протекал по целому ряду сценариев в рамках имеющихся геополитических кодов¹⁸.

Самосознание и ощущение идентичности считаются одними из основных факторов, обеспечивающих создание единой нации. При этом идентичность, с одной стороны, представляется раздвоенной (например, этнической и национальной), а с другой — объединенной¹⁹.

Тенденции, связанные с усилением и ослаблением идентичности, поддаются регуляции. Невмешательство во внутренние дела, пропагандируемое Россией, совершенно не учитывается теми акторами, которые считают себя победившей стороной в холодной войне²⁰. Так, Соединенные Штаты Америки видели своей целью укрепление «самости» Украины, но вольно или невольно в этом процессе активную роль сыграла и Россия путем присоединения Крыма, что вызвало стремительный рост радикального, крайне националистически настроенного элемента на территории Украины. Мобильность населения и открытость границ с течением времени приводят к ослаблению государственных «скреп».

Человек, постигая мир, перестает быть единицей конкретного государства и превращается в «гражданина мира», что используется отдельными фондами, предоставляющими гранты и стажировки за рубежом для взращивания эмиссаров своей идеологии. Однако, согласно третьему закону Ньютона, «действию всегда есть равное противодействие», и на Востоке это правило оформилось в контрнаправленную тенденцию, в рамках которой традиционное сознание борется с внедрением инородных элементов. Определенная клановость взаимоотношений — трайбализм — все еще преобладает в системе общественного взаимодействия для стран Магриба. Давление со стороны мирового сообщества на отдельный, маргинальный в их представлении элемент системы зачастую провоцирует жесткую ответную реакцию, но никогда не приводит к повиновению.

Ядерные амбиции Ирана в санкционный период, закрытый милитаризованный северокорейский режим, партии Африканского Рога и т. п. развиваются за счет народной консолидации вокруг лидера нации, а также при помощи тех, кто недоволен условным «консенсусом» прочих акторов. Они вынуждены развивать свой военный потенциал, расширять контактную базу с полувоенными формированиями как эмиссарами их воли, что подрывает региональную и мировую стабильность.

Однако сколь бы сильна ни была национальная идентичность, сколь консолидирующей бы ни являлась национальная идея, тяжело противостоять внешним силам без достаточной информационной мощи, поскольку большая часть современных конфликтов начинаются именно в информационном поле. Информация стала новым, изощренным и вместе с тем ключевым инструментом ведения войны. Киберпространство предоставляет большое поле для маневра относительно формирования некой зоны для реализации национальных интересов за счет расстановки «правильных» акцентов на ключевые события современной истории.

Политолог Р. Гилпин отметил, что реальной валютой на международной арене служат престиж и статус. Иными словами, нужный имидж сегодня играет значимую роль, поскольку если позиционирование государства признано другими акторами, то страна способна добиться поставленных целей, при этом не задействуя привычные исчерпаемые ресурсы (военную силу, финансовые и информационные активы). В этой связи страны Запада активно настраивают одних участников мирового процесса против других путем демонизации неугодных им субъектов мировой политики. История в большей степени, чем когда-либо, становится объектом, формирующимся в соответствии с точкой зрения интересанта. Яркими примерами этой формулы является освещение конфликта в Южной Осетии в августе 2008 года; сравнение информационных кампаний 2016—2017 годов во время освобождения Алеппо и Мосула при помощи российских и американских ВВС соответственно; работа «Палливуда» (комбинация двух слов: «палестинцы» и «Голливуд») при освещении Второй ливанской войны и другие.

Феномен социальных сетей и мессенджеров, многократно ускоряющих процессы коммуникации, в политических процессах все чаще выступает предметом для дискуссий. Умелое использование неформальных методов донесения своей точки зрения до избирателя позволяет кандидатам в ключевых странах мира выигрывать президентские выборы (роль платформы Facebook в предвыборной кампании Д. Трампа и мессенджера Telegram в президентских выборах в Иране в 2017 году), а оппозиционным группам — выводить людей на митинги и устраивать революции (влияние социальных сетей на интенсивность протестов во время «арабской весны»²¹).

Именно по этой причине одной из наиболее политизированных тем общественной жизни на сегодняшний день является контроль государства над информацией, поступающей извне и блуждающей внутри него. В этих условиях тезис о том, что мифы и реальность оказались в непосредственной близости благодаря активной деятельности СМИ и коммуникации, чей ресурс используется отдельными лобби-группами, политическими партиями²², коммерческими корпорациями и целыми государствами²³, сегодня является locus communis (лат. — общим местом).

Более насущным представляется вопрос подачи материала: умело нарезанный видеоряд событий оказывается на практике максимально эффективным. Современной молодежи, воспринимающей реальность в клиповом формате, сложно воспринимать информацию в долгих логически выверенных форматах (статьи, журналистские расследования, документальное кино). За счет сжатых информационных форм идеализируются или наоборот демонизируются лидеры государств, формируются устойчивые паттерны восприятия государств и обществ, что позволяет осуществлять необходимые действия элите, осуществляющей даже не национальные, а, скорее, собственные интересы. Такого рода клипы должны быть короткими и непротиворечивыми, вмещающими одну идеологему (классическим примером служит цепочка: «Асад — диктатор. Долой Асада!»).

Именно по этой причине если раньше революционеры могли утверждать «вчера было рано, завтра будет поздно», то сегодня эта формула призывает брать инициативу в свои руки, исходя из более узких хронологических рамок, и может звучать примерно таким образом: «Час назад — рано, через час — поздно».

Как показал египетский кейс в 2011 году, молодежь при грамотном управлении способна на масштабные и радикальные действия. Верно подобранный тайминг способен обеспечить разницу в тысячи человек, пришедших на демонстрации, тем самым разрешив в ту или иную сторону судьбу стоящего на повестке дня вопроса. Данным инструментарием сегодня пользуются не только силы, выступающие против действующих режимов. Государство при общении с обществом также научилось доносить нужные идеи посредством современных и актуальных методов коммуникации.

Повышение политической активности отдельных социально-классовых субъектов (в первую очередь в виртуальном пространстве) катализирует групповую ответственность за будущее нации при одновременном падении частоты появления на политической арене харизматичных лидеров, которые были бы готовы взять на себя ответственность не только за косметические изменения, но и за структурные реформы. Кризис лидерства можно перенести в международную плоскость: возникает все больше зон нестабильности, динамика становится все более разрушительной ввиду нехватки политической воли для инициации мер из курса по кризисному менеджменту. Исключениями в этом списке являются Китай и Иран, а также Россия и Турция.

Лидерство подразумевает определение целей и логик развития страны, а также способность постепенной их реализации в виде общегосударственного внутри- и внешнеполитического курса. Расстановка акцентов государственного развития не может проходить вне контекста общемировых пертурбаций (колебания маятника повестки между консерватизмом и либерализмом). Волны развития сменяются стагнацией и спадом, консерватизм, набирающий вес, в том числе в России²⁴, — либерализмом, и наоборот.

Данный исторический этап можно охарактеризовать как время бунта консерватизма против либерализма, этот процесс наблюдается практически во всех ключевых государствах современности. Серьезные изменения подобного масштаба не могут протекать без смены элит, разноуровневых кризисов, преобразований в области индоктринального оформления политики.

При этом конфликтные плоскости редко сохраняются, статика для противостояния не характерна как для форм, методов, так и для локации. В этой связи столкновения на «Большом Ближнем Востоке» будут распространяться на регионы Юго-Восточной Азии (возникновение террористических «филиалов» в Индонезии, Малайзии и на Филиппинах) и постсоветского пространства (учитывая количество иностранных боевиков в Сирии и Ираке, в красной зоне находится и Южный Кавказ, и Средняя Азия), где активничает ряд внешних акторов. В этой связи для России необходимым представляется разработка собственной модели превентивных действий²⁵.

Ключевым вызовом в рамках современных международных отношений можно назвать необходимость формулирования новых правил игры, которые бы отражали объективную действительность, а не иллюзорный мир, где желаемое отчаянно выдается за действительное, при том что нормы международного права — это не умозрительные конструкты, которыми одни акторы пренебрегают открыто, а другие — непублично. В этом смысле особенно ценной представляется дискуссия вокруг взаимной легитимации двойных стандартов. Для формирования нового базиса требуются идеи развития и глобальный взгляд, основанный на понимании региональных процессов и инструментария политических технологий.

Построение национальной идентичности необходимо, и это обусловлено тем, что государство, общество и человек не способны существовать без идеи. Ослабшая, искусственно созданная или привнесенная извне идентичность представляет угрозу для государства, поскольку возрастает риск смены культурного кода и подрыва национальной безопасности. Развитое, транслируемое и находящее отклик чувство идентичности в совокупности с самостью, компетентным, ответственным подходом к управлению государством и подкрепленное мощной информационной поддержкой становится формулой успешного нациестроительства.

1.4. Идейно-ценностный ландшафт постбиполярной эпохи

Идейно-ценностный ландшафт мирового пространства на сегодняшний день характеризуется ростом влияния этноконфессионального фактора. В эпоху биполярной конфронтации существовало лишь две модели развития — западная демократия (либеральная) и народная демократия (социалистическая).

СССР и США сосуществовали в одной системе в качестве двух центров силы, обладающих колоссальными экономическими и военными ресурсами, однако диаметрально противоположных с идеологической точки зрения. Даже большинство государств — членов образованного в 1961 году Движения неприсоединения, несмотря на декларируемый принцип нейтралитета, так или иначе склонялись к одному из полюсов противостояния.

В СССР и США политические модели были сформированы на основе западных секулярных идеологий — индивидуалистической либеральной и коллективистской марксистской. В то время как последняя отрицает религию под предлогом «научного атеизма», либеральная демократия допустила ее влияние только на уровне личных предпочтений индивида, не сопряженных с коллективной идентичностью.

Воздействие западной модели отразилось и на некоторых национальных законодательствах и нормах международного права. В ст. 18 Международного пакта о гражданских и политических правах говорится, что каждый человек имеет право на свободу мысли, совести или религии; «никто не должен подвергаться принуждению, умаляющему его свободу иметь или принимать религию или убеждения по своему выбору»²⁶. Данный пакт подписан 168-ю государствами — членами ООН (из 193), но даже среди них есть более 40 стран, где за определенной религией (конфессией) закреплен официальный статус.

Конфликты на этноконфессиональной почве обусловлены несостыковками международного права, основанного на концепциях Запада, и национального законодательства ряда стран мусульманского Востока. Подобные столкновения могут найти выход на уровне официальных акторов, как это случилось с Каирской декларацией о правах человека в исламе ОИС 1990 года²⁷ и Арабской хартией прав человека ЛАГ 2004 года²⁸, подвергшимися острой критике со стороны транснациональных НКО и даже Верховного комиссара ООН по правам человека. А могут найти отклик среди экстремистских группировок вроде «Аль-Каиды»²⁹ и ИГ³⁰, жаждущих ликвидации «безбожной цивилизации» Запада.

Представлялось, что вместе с холодной войной закончился и «век идеологий». Мир начал развитие под влиянием постбиполярной глобализации. В евроатлантическом пространстве поэтапно формировался триумфализм, возникший в связи с распадом СССР и фактическим поражением социалистической модели на идейно-ценностном фронте. Наиболее ярким примером здесь является пресловутый «конец истории» Ф. Фукуямы, по словам которого либеральная модель считалась конечным этапом идеологического развития системы. Однако позже автор все-таки признал ошибочность своей концепции, хотя на западные настроения и монументальную веру в универсальность «либерально-демократических» ценностей это признание не оказало никакого влияния. Для стран Запада стало открытием, что навязывание инородных ценностей представителям другого культурно-исторического типа обречено на хаотизацию и обострение конфессиональных вопросов³¹.

Как следствие, несмотря на чаяния западных политиков, гармонизации в международном политическом поле так и не случилось, ведь в связи с распадом СССР в идейно-ценностном ландшафте мировой политической арены возник «вакуум», в котором стали произрастать модели религиозной и национальной идентичности преимущественно традиционного толка.

Параллельно шло два процесса — пока этноконфессиональный фактор занимал все большее значение в политических процессах, активизировались разные типы экстремистских организаций: те, что используют в основе своего движения религиозные концепты и те, кто эксплуатирует нарративы этнического сепаратизма и/или ирредентизма.

В некоторых исследованиях метаморфозы идейно-ценностного характера постбиполярной эпохи конца 1980-х — начала 1990-х годов находятся в неразрывной взаимосвязи с феноменом «религиозного ренессанса»³². При этом если на Западе «религиозный ренессанс» проявился в постепенных изменениях социальной и политической систем в рамках формирования так называемого постсекулярного общества (или секуляризации наоборот)³³, то на афро-азиатском пространстве данный процесс приобрел кардинально другие формы.

Наиболее ярким проявлением «религиозного ренессанса» стало «исламское пробуждение», в качестве отправной точки которого принято рассматривать 1979 год, так как именно в этот год совпали три исторических события: начало войны 1979—1989 годов в Афганистане, захват Запретной мечети Мекки в Саудовской Аравии и Исламская революция в Иране. Все эти события сделали религиозный фактор «очевидностью для мирового сообщества»³⁴. В развитии «исламского пробуждения» четко прослеживаются три этапа:

1) 1970—1980-е годы — актуализация исламского фактора на уровне государственной политики стран Ближнего Востока и обострение суннитско-шиитских противоречий в силу конфронтации Саудовской Аравии и Ирана;

2) 1990—2000-е годы — резкий скачок исламистского экстремизма и актуализация проблемы международного терроризма после терактов 11 сентября 2001 года в Нью-Йорке;

3) 2010—2020-е годы — оформление «исламизма 2.0»³⁵ и участие исламистских движений и организаций в протестах «арабской весны».

Каждый из этапов характеризовался синхронной политизацией ислама на государственном уровне и в сфере публичной политики, при этом механизмы реализации экстремистской идеологии активнее всего применялись на протяжении последних 30 лет. В период «арабской весны» 2010-х годов произошло объединение методов террора, активно используемых «Аль-Каидой» и ИГ³⁶ с инструментами «ненасильственного протеста», которые активно применялись на практике представителями движения «Братья-мусульмане»³⁷ во время массовых протестов в Тунисе и Египте. В каждом из приведенных выше примеров за ростом религиозного экстремизма следовало обострение конфликтов на этнической почве.

В условиях текущих трансформаций идейно-ценностного ландшафта мировой политики и тенденций в виде распространения влияния экстремистских идеологий в зоне риска в первую очередь находятся многонациональные и поликонфессиональные государства, к которым относится и РФ. Не учитывая период 1990-х — начала 2000-х годов, Россия в этом отношении достаточно стабильна, особенно в сравнении с некоторыми странами собирательного Востока.

Однако с началом украинского кризиса 2022 года риторика антисистемных элементов и агентов влияния пропагандирует «деколониальный» дискурс, целью которого является дестабилизация целого ряда субъектов РФ, обладающих ярко выраженной этнической или религиозной спецификой. При этом внешнее влияние здесь очевидно: 23 июня 2022 года по инициативе Комиссии США по безопасности и сотрудничеству в Европе состоялось тематическое мероприятие, на котором «деколонизация» России была прямым текстом названа «моральным и стратегическим императивом»³⁸.

С учетом того факта, что государственные границы крайне редко совпадают с ареалами расселения этносов, а религиозная идентичность и вовсе обладает наднациональным характером, многонациональные и поликонфессиональные государства постоянно находятся в зоне риска искусственно созданной извне дестабилизации. Этнические и религиозные конфликты за пределами России вызывают резонанс внутри страны, особенно когда речь заходит о мусульманских или тюркских народах, составляющих значительную часть населения как в самой РФ, так и в ближайших государствах постсоветского Востока. Как известно, в сознании мусульман важную роль играет умма (община), представление о которой может меняться в зависимости от уровня, начиная с локального и регионального и заканчивая страновым или глобальным.

Очевидный лидер «исламского мира» еще не обозначен, однако на эту роль претендует сразу три государства — Саудовская Аравия, Иран и Турция. Отсутствие такового оказывает прямое влияние на идейно-ценностное поле политических процессов среди мусульман. При этом Эр-Рияд, Тегеран и Анкара представляют три конкурирующие между собой модели развития мусульманского общества. И если КСА и ИРИ транслируют идею суннитской и шиитской солидарности, то руководство Турецкой Республики сделало ставку на этнический фактор, уверовав в концепцию «тюркского мира». Ее основным инструментом является не только «мягкая сила», но и Организация тюркских государств, объединяющая на данный момент Турцию, Азербайджан, Казахстан, Узбекистан и Киргизию при наблюдении Туркмении и Венгрии³⁹.

Согласно аналитическому обзору ВЦИОМ за 2022 год, более 6% граждан РФ причисляют себя к последователям ислама⁴⁰, а по официальным данным Росстата, на конец 2019 года более 19% зарегистрированных религиозных организаций относилось к мусульманским общинам⁴¹.

Также по итогам Всероссийской переписи населения 2010 года совокупная доля тюркских народов составила около 8,7%⁴², а с учетом демографической динамики в регионах их традиционного проживания, несмотря на отсутствие официальных данных переписи 2020—2021 годов по национальному составу, можно предположить, что на текущий момент данный показатель может быть уже больше.

Таким образом, необходимо предотвратить любые негативные попытки внешнего влияния на мусульманские и тюркские общины России. К чему это может привести, прекрасно видно на примере периода отечественной истории 1990—2000-х годов, когда, с одной стороны, имели место быть отнюдь не единичные случаи участия исламистских радикалов на стороне террористов и экстремистов в ходе обеих «чеченских кампаний», а с другой, в российских регионах и в мусульманских республиках постсоветского Востока разворачивалась активная работа движения Ф. Гюлена при прямой поддержке со стороны правительства Турции по линии управления по делам религии (Диянет)⁴³. При этом если борьба с террористической деятельностью традиционно ведется при помощи силовых структур, то противодействие исламистам, цель которых — создание параллельных государству институтов, требует более изощренного и выверенного подхода.

Изменения идейно-ценностного ландшафта необходимо учитывать с целью более точного мониторинга трансформации экстремистских концепций, опирающихся на этнические и конфессиональные проблемы. Понимание генезиса и эволюции экстремистских идеологий способно внести существенный вклад и в осуществляемую на уровне государственной политики профилактику распространения радикалистской и антисистемной пропаганды. Вместе с тем на фоне текущих глобальных геополитических изменений в системе международных отношений РФ необходимо укреплять свои позиции не только в геополитическом пространстве, но и в идейно-ценностном поле.

Для успешного лоббирования идеи формирования полицентричного миропорядка необходимо развитие устойчивого концептуального обоснования культурно-исторической специфики России в качестве многонационального и поликонфессионального государства, так как в определенной степени внутренняя конфигурация нашей страны является отражением многообразия не-Запада.

На это, в частности, прямо указал Президент РФ В. В. Путин в своей речи 30 сентября 2022 года, сказав, что само российское централизованное государство «развивалось, укреплялось на великих нравственных ценностях православия, ислама, иудаизма и буддизма, на открытых для всех русской культуре и русском слове»⁴⁴. Российский лидер, высказываясь о формируемом миропорядке, часто использует такие понятия, как «справедливость», «уважение», «право», «стабильность»⁴⁵. Полицентричный мир может быть построен только посредством равноправного диалога с учетом интересов других акторов и на основе принципов, выработанных международной системой, а не разработанных группой заинтересованных лиц. Иначе говоря, образ постукраинского миропорядка должен отвечать внутренней культурно-исторической конфигурации России; он во многом соответствует концепции более справедливой полицентричной (многополярной) системы международных отношений, способной стать реальным выходом из идейно-ценностного кризиса постбиполярной западоцентричной эпохи.

При этом будущая мировая политика должна учитывать не только объективные интересы государств, но и этнические и религиозные специфики народов мира — так же, как и отечественная государственность объединяет в себе различные народы России со всем многообразием их традиций. Ибо путь к преодолению проблемы экстремизма на современном этапе лежит через гармонизацию идейно-ценностного ландшафта мировой политики, а не через попытки утвердить гегемонию какой-то конкретной парадигмы, как это произошло с западной системой ценностей в постбиполярную эпоху.

Глава 2. ИДЕЙНО-ЦЕННОСТНЫЙ ФАКТОР В ТЮРКСКИХ ГОСУДАРСТВАХ ПОСТСОВЕТСКОГО ВОСТОКА

2.1. Постсоветские государства между подсистемами

Глобальная трансформация мировой политической среды, отход от биполярного миропорядка в пользу безоговорочной и безальтернативной американской гегемонии, специфика власти и геополитическое положение стран в совокупности обусловили векторы дальнейшего развития не только каждой республики, но и всего пространства в целом. При становлении и выборе пути не обошлось без участия внерегиональных акторов, выбравших постсоветское пространство целью для распространения своего влияния. Большую роль в этом сыграла Турция⁴⁶. С момента распада СССР и до сегодняшнего дня на постсоветском пространстве сложились две соседствующие тенденции — интеграция⁴⁷ и дезинтеграция. Это позволило ряду экспертов характеризовать происходившее одновременно как «мирный развод» и как создание новых основ объединения. Независимые республики с отсутствующей толком идеологией прошли тернистый путь поиска собственной идентичности во внешней и внутренней политике.

Распад СССР обусловил появление качественного иного, постсоветского пространства — однако до сих пор остается неочевидным восприятие постсоветского пространства как такового. Считать ли его просто пространством, или же региональной подсистемой. Можно ли считать ряд акторов, существующих в определенной среде, объединенных некоторыми связками, региональной подсистемой? Особенно при условии, что многие связки являются, скорее, разъединяющими и конфликтными, нежели объединяющими.

Ядром интеграции на постсоветском пространстве остается Россия, долгое время воспринимающая советское наследие, существующее ныне в виде самостоятельных республик, как должное и считающая, что безоговорочная поддержка республик и приверженность советскому прошлому и общей истории «никуда не денутся». Исследование постсоветских государств навело на мысль, что сам термин «постсоветское» не только лишь про пространство (или подсистему), но и про определенный тип политического мышления, основными составляющими которого можно считать в том числе стремление к суверенитету, укрепление вертикали власти и государственности, борьбу за идентичность, формирование новых линий «свой-чужой», встраивание в сопредельные подсистемы международных отношений.

Оставшись в политическом вакууме без большой идеологии, которая диктовала бы путь дальнейшего развития, постсоветские республики были вынуждены встраиваться в уже существующие подсистемы, за неимением как экономического, так и идеологического ресурса для создания собственной. Так, по мере отдаления от советской идеологии с момента развала СССР государства постсоветского пространства приобретают черты, свойственные макрорегионам, в которых они находятся.

В странах Центральной Азии все больше проявляются признаки Востока — лидероцентризм, вождистская партийная система, клановость, неформальные политические отношения⁴⁸. Есть и такие страны, чей опыт встраивания сложно назвать простым и однозначным. Например, Украина оказалась между российской и европейской подсистемами, и положение «между» не могло не сказаться на осуществлении дальнейшей внешнеполитической траектории, в связи с чем внутренний разлом был предопределен. На Южном Кавказе достаточно сильное влияние оказывает возродившийся неформальный треугольник «Россия — Турция — Иран». При этом турецкое звено имеет два измерения — сугубо туркоцентричное и проамериканское.

Наибольшую опасность для государств постсоветского пространства представляет кризис государственности, с которым в том или ином виде сталкивается каждая независимая республика пространства. Сочетание еще не до конца оформившейся новой системы управления с заметными элементами советского образца делает государства достаточно уязвимыми. В большинстве государств социальные лифты работают плохо и зачастую действуют на основе неформальных и непрозрачных связей. Многочисленные протесты, попытки переворотов и революций все время испытывают постсоветские системы управления на прочность, независимо от типа государственного режима. Причина подобных проверок заключается в том, что постсоветские государства по большей части не имеют опыта независимого развития. Или же таковой имеется, но при иных обстоятельствах и «показателях», в других формах, с отличным составом населения и территорией. Данный вопрос затрагивает даже Прибалтику, наиболее враждебно настроенную ко всему российскому и советскому; при этом столица Литвы — Вильнюс — исторически белорусский и польский город.

Учитывая вышеизложенное, процесс формирования собственной идентичности в новом мире является, с одной стороны, необходимостью, с другой — определенным вызовом. Ряд стран выбрал довольно простой путь: возведение «стены забвения», а то и вовсе отрицания прошлого и ускоренной интеграции в чужую подсистему. Подобному пути последовала Прибалтика.

Другие звенья советской подсистемы оказались на распутье, а неопределенность и положение между стали причиной смешения героев и антигероев, путаницы в сознании граждан. Наиболее ярким примером может служить Украина. Лидероцентричные режимы Азербайджана, Казахстана, Таджикистана, Узбекистана и, конечно, Туркменистана пытаются создавать собственные нарративы, зачастую претендуя на воздействие в отношении соседей. И хотя Россия усиленно защищает историческую правду как внутри страны, так и на всем постсоветском пространстве, для многих соседей данный вопрос не является приоритетным.

Поскольку все части некогда мощной и единой советской подсистемы решительно отдаляются от своего исторического прошлого, избрав иные пути для дальнейшего движения, можно сказать, что постсоветская пространственная идентичность сложилась и оформилась — сегодня все — даже прибалты — чувствуют себя «пост».

Однако на самом деле сегодняшний этап можно назвать уже «прощанием с постсоветским», переходом от него в новую реальность, в которой, во-первых, Прибалтика является идеологическим продолжением Запада, во-вторых, Белоруссия, Казахстан и Россия формируют интеграционное пространство, в-третьих, Азербайджан двигается в сторону Турции, а Грузия предпочитает НАТО. Другими словами, происходит расслоение, «растаскивание» постсоветского пространства.

Первое время формирование постсоветского пространства характеризовалось некоторой стабильностью при относительном подъеме. Однако спокойствие было возможно только в тех государствах, в которых на фоне анархии и стихийности после развала Советского Союза во главе государства оказывались лидеры советской партийной закалки, либо же там, где выбор сделали в пользу встраивания в новую подсистему при полном отказе от связей с советским прошлым. Сегодня же и то, и другое все больше трансформируется в стадию архаизации, однако пока что чаще всего не имеет исторических альтернатив.

Поскольку смена постсоветских элит уже произошла на Украине, в Прибалтике, а также в Грузии и Армении, постсоветское как политический феномен в том числе становится частью прошлого. А те государства, которые по той или иной причине приостанавливают процесс смены власти, могут оказаться в сложной ситуации, так как механизмы сменяемости должны находиться в состоянии постоянной активности, иначе они могут не сработать в принципе или сработать некорректно в момент изменений.

Политически интересным является самоощущение малых и средних государств постсоветского пространства: позиционирование себя как части великой державы при отрицании связи с имперским прошлым. То есть имперскость, великодержавность при осуществлении внешней политики государства все еще числится в списке идеологем политического мышления. И порой это проявляется в чрезмерной агрессивности, хотя и не имеет никакого подкрепления с точки зрения ресурсов.

Ощущение причастности к единой мощной подсистеме становится все слабее с каждой новой сменой поколений и политических элит. На смену приходит направленность вовнутрь, сфокусированность на себе и на регионе, чувство утраченной безопасности. По мере отдаления и окончательного выхода из постсоветского транзита будет возникать достаточно сильное и естественное желание вернуть утерянное: идеологическую близость, чувство безопасности. Антисоветская риторика и отрицание советского прошлого может однажды преобразоваться в чувство ностальгии, и это уже проявляется, к примеру, в возникновении большого количества «советских» ресторанов в Прибалтике.

Постсоветские государства могут набирать силу и политический вес либо в кооперации, либо за счет помощи сильного соседа. При отсутствии коллективного взаимодействия некоторые республики потянутся к России, что проявится в том числе в росте популярности всего русского. А признание всего русского и распространение его популярности на постсоветском пространстве должно быть конвертировано в прибыль экономического и геополитического толка. Однако существует возможность развития иной тенденции — архаизации. Вероятность ее развития достаточно высока в государствах, граничащих с дугами нестабильности и точками конфликтности. Средняя Азия находится под конфликтным ударом, поскольку на фоне значительного социального расслоения и роста религиозного сознания возможное смещение зоны дестабилизации из Афганистана или Пакистана приведет к подрыву стабильности в государствах Средней Азии.

Между тем именно этнический национализм в его различных проявлениях и формах наряду с религиозным сознанием можно назвать сильнейшими социально-политическими скрепами в «постсоветских» государствах. По большей части причинами этому послужили идейный вакуум⁴⁹ и эгоцентризм новой политической истории и правящих элит. С высокой долей вероятности возможно столкновение альянса религиозных и националистических скреп с идеологемами соседних государств и конфронтация с региональной подсистемой международных отношений. Но возможна и обратная тенденция: национализм может стать объединяющим элементом. Турция, например, в рамках формирования туркоцентричного мира тюрок делает ставки именно на эту тенденцию.

Чем больше республики отрицают связь с СССР, тем сильнее в сознании укрепляется ощущение уязвимости и незащищенности. Во многом данный страх скрывается за растущей агрессивностью при продвижении национальных интересов. Важно понимать, что за счет агрессивного позиционирования страны власти не стремятся выйти вовне. Наоборот — в такой форме происходит поиск путей самосохранения.

Рано или поздно поиск собственного «я», национальной идентичности приведет к естественному включению государств постсоветского пространства во что-то «великое», поскольку нахождение в сильной подсистеме для них исторически обусловлено. Этой силой могут стать сложившиеся подсистемы международных отношений (например, ЕС) или искусственно формируемые (туркоцентричный «тюркский мир»); могут быть и слияния с сильными ядровыми государствами (Россией, Турцией, Польшей и пр.).

Едва ли окончательный разрыв и предание забвению советского периода может сыграть на руку элитам постсоветского пространства. Вычеркивая советскую эпоху, правящие круги должны придумать, чем заполнить искусственно созданные пробелы, а значит, собственноручно переписать историю государства. Создание собственной истории и мифологизация чреваты не только конфликтностью «историй», но и разочарованиями и ростом пассионарности. Разрыв между государствами постсоветского пространства, находящимися по разные стороны от России, сильно осложняет осуществление интеграционных процессов даже с теоретической точки зрения. Единственным связующим звеном, элементом объединения разобщенных республик с общим прошлым может стать Россия.

Однако возможное объединение разобранных кусочков в один пазл может нести в себе как выгоды, так и угрозы. В первом случае будут происходить процессы в рамках ЕАЭС⁵⁰. А в рамках угроз, например, ранее создавался ГУАМ. Вне зависимости от итога Россия остается государством-предопределением⁵¹ для постсоветского пространства.

Постсоветские элиты переняли форму западных институтов, но наполнили их собственным смысловым содержанием. При взаимодействии с остальным миром используют западные механизмы и рычаги: Запад уверяют в окончательном разрыве с Советской империей и имперским прошлым, Китаю рассказывают об экономике, Турции — о «тюркском братстве», Россия же вновь слушает о Великой Отечественной войне. Вся эта разнонаправленность и многовекторность направлена лишь на расширение собственных возможностей и ресурсов.

Многовекторность постсоветских республик возможна сегодня во многом благодаря адаптированию и местами копированию идейно-ценностных нарративов больших игроков. На фоне активных процессов формирования национальных государств на постсоветском пространстве создание идейно-ценностных нарративов не потеряло своей значимости и по сей день. Скорее, наоборот, в настоящее время этот вопрос является наиболее важным в политическом дискурсе.

Важно выдержать баланс — нарративы должны соответствовать национальным интересам. Пул четко сформулированных нарративов создает единый ценностный фундамент, используемый для проецирования идей на международной арене. Особенно отчетливо это прослеживается после распада СССР, когда государства постсоветского пространства встали на путь самоопределения и поиска собственных устойчивых идей. Для понимания идейно-ценностной составляющей стран Средней Азии нужно идти от общего к частному, и первым делом необходимо увидеть общую картину ценностей. Источниками ценностных идеологем являются внешнеполитические документы и официальные заявления представителей государств.

Вопрос формирования идейно-ценностной базы государств постсоветского пространства на сегодняшний день стоит довольно остро, поскольку с момента распада СССР главным вызовом независимых республик является подтверждение и защита собственной государственности. Нуждавшиеся в стабильности, поддержке и примере, постсоветские республики распределились между несколькими внерегиональными игроками, рассматривавшими регион в качестве новой зоны влияния, и запустили процесс адаптации и встраивания в чужие подсистемы. На сегодняшний день для формирования устойчивой государственности и полноценного развития стран необходимо определить национальные интересы, сформулировать находящие отклик идеи и ценности для трансляции внутри страны и за ее пределами и начать поиск собственного пути развития.

2.2. Тюркские государства постсоветского Востока: идейно-ценностный фундамент

При исследовании идейно-ценностного фундамента тюркских государств постсоветского пространства на примере Средней Азии и Азербайджана был выявлен ряд схожих идеологем.

Сохранение государственности является краеугольным камнем и основой как внешнеполитического, так и внутриполитического курса. Это имеет достаточно простое объяснение. Развал Советского Союза оставил независимые республики в подвешенном состоянии из-за «отсутствия завещания» — появилась, например, необходимость утверждения границ. По этой причине многие конфликты на постсоветском пространстве являются именно этническими и пограничными. Между тем они, на примере Нагорного Карабаха, до сих пор несут большой конфликтный потенциал и угрозу региональной безопасности.

Государственность включает в себя многое: территориальный вопрос, признание границ, статуса, власть — именно поэтому понятие государственности можно назвать предопределяющим в политике тюркских государств⁵². Кроме того, религия занимает все большее значение и начинает играть более значимую роль в иерархии ценностей. Это обусловлено тем, что после 1990-х годов начался процесс, который во многом характеризуют как возрождение ислама в Средней Азии. В национализации ислама проявлялось освобождение национальных государств от советской идеологии и советской машины. Ислам служил не только дополнительным культурным ресурсом, но и новым источником укрепления легитимности⁵³. Сегодня страны Средней Азии выбрали для себя путь встраивания в другие подсистемы с тем, чтобы получить максимум дивидендов. Однако важно отметить, что государства региона включаются в международные процессы, но не подчиняются отдельным акторам системы.

В качестве ориентира во внешнеполитическом курсе была выбрана многовекторная политика и выстраивание диалога с большим количеством государств, которые могут в перспективе стать партнерами. Кроме того, прослеживается открытость к диалогу со странами и участие в региональных и международных организациях. По словам Марлен Ларюэль, французского историка и политолога, страны вырабатывают уникальный, отличительный подход к внешним акторам, позволяющий им принимать тот облик, который от них ожидают. Например, при взаимодействии с международными структурами выдвигается посткоммунистический аспект, когда необходимо указать свою принадлежность к общине — ислам, при общении в рамках сотрудничества с Россией — общее советское наследие⁵⁴. Более того, используются исторические и геополитические отсылки — от буферной зоны до Шелкового пути, от своей «тюркскости» до апелляции к ценностям доисламских эпох, от сепаратизма и экстремизма до терроризма.

Государства Средней Азии объединяет не только желание выстроить многовекторную политику, бывшие республики хотят быть более самостоятельными и независимыми от внешнего давления, насколько это возможно. По этой причине тюркские государства постсоветского пространства провозгласили демократию главной внешнеполитической ценностью. Во многом за счет копирования некоторых западных логик страны и пытаются «встроиться» в демократический мир. Однако сила включения каждой республики сугубо индивидуальна. Отследить ее можно в первую очередь через сотрудничество с Западом. Демократия в данном случае является мнимой ценностью, страны региона используют ее в качестве некоего «кодового слова», необходимого для взаимодействия с современным внешним миром. На практике вышеупомянутые государства крайне далеки от провозглашенных демократических идеалов. Внутри государства господствует «сильная рука», зато вовне транслируются демократические реформы и устремления, которые служат лишь инструментом достижения внешнеполитических целей. В качестве важного ценностного фактора можно определить собственное интерпретирование исторического прошлого государств.

Национальная идентичность в том числе является акцентным направлением, приобретшим особую актуальность на фоне политики «коренизации» и фольклоризации истории стран Средней Азии и Азербайджана⁵⁵. Например, кочевая подвижность многих народов Средней Азии сочетается с многовекторным внешнеполитическим курсом. Примечательно, что «каждая страна региона искала новых исторических «героев», новые источники легитимации в качестве необходимых элементов для выстраивания идеологических доктрин, подчеркивающих значимость указанных стран в региональной и мировой системе координат»⁵⁶.

Из исследования российского эксперта по Центральной Азии, доктора политических наук Д. Б. Малышевой следует, что «неформальные институты и связи продолжают играть определенную роль в политической жизни государств Центральной Азии, что привносило и привносит в политику Средней Азии элемент ретрадиционализации⁵⁷. Ретрадиционализация понимается как полное или частичное возращение к традиционным институтам или ценностям. Из этого следует возрождение традиционных норм и ценностей, что отражается в переписывании истории на свой лад. Большинство лидеров тюркских государств постсоветского пространства транслируют необходимость создания общественной идеологии и наличия «отца нации», который стал бы своего рода маяком для дальнейшего пути государств.

Важно отметить, что страны Средней Азии и Азербайджан под поисками национальной идентичности и утверждением самобытности и права на самостоятельное развитие подразумевают ценности традиционного ареала с высокой долей религиозного и консервативного сознания⁵⁸. В конце XX века Азербайджан в процессе становления независимости должен был определиться, на каких ценностях будет базироваться дальнейшая внешнеполитическая деятельность страны без опоры на советскую машину. Нарративы государства нашли свое отражение в Концепции национальной безопасности Азербайджанской Республики от 23 мая 2007 года.

Особое внимание стоит обратить на термин «азербайджанство», подразумевающий консолидацию и дальнейшее сохранение единства азербайджанского народа. «Азербайджанство», согласно документу, зиждется на исторических, морально-нравственных, культурных ценностных столпах. В качестве национальных ценностей определена «независимая, многогранная, сбалансированная и активная внешняя политика, основанная на национальных интересах и отстаивании ее позиций на мировой арене»⁵⁹. Моральные ценности азербайджанского народа находят свое отражение в охране культурно-исторического наследия, к которому относят: развитие языка, самосознание, чувство патриотизма и национальной гордости, интеллектуальный потенциал. Пропаганда идеи «азербайджанства» наряду с сохранением культурного наследия числится в списке национальных ценностей государства⁶⁰.

Стоит подчеркнуть, что Азербайджан уважительно относится и полностью разделяет и общечеловеческие ценности. Это почтение проявляется во многом в отношении европейских нарративов. Тем не менее национальные ценности ставятся превыше остальных категорий, что в очередной раз доказывает преобладание национальной повестки во внешнеполитическом векторе. Приверженность национальным ценностям обозначена и в статье главы МИД Азербайджана Э. Мамедъярова «Внешнеполитическая стратегия Азербайджана основана на национальных интересах и соответствует вызовам времени» от 2017 года.

В качестве цели и ориентира внешней политики министр иностранных дел выделяет первостепенность национальных духовных и религиозных ценностей. Согласно документу, республика стремится выстроить систему международных отношений на основе верховенства закона. Справедливая и безопасная политическая среда невозможна, по мнению Э. Мамедъярова, без диалога. В данном случае речь идет о диалоге культур и цивилизаций. Так, мультикультурализм выступает еще одной ценностью внешнеполитического курса Азербайджана. Министр иностранных дел утверждает, что Азербайджан, следуя многовековым традициям толерантности и реализуя успешную государственную политику, собственным примером содействует диалогу цивилизаций и культур на глобальном уровне⁶¹. Важно понимать, что мультикультурализм несколько противоречит идее национальной идентичности, поскольку способствует поддержанию в стране ряда культурных различий и особенностей в противовес единой национальной культуре.

При анализе внешнеполитических документов Казахстана были выявлены особенности идейно-ценностного базиса государства. Согласно «Стратегии становления и развития Казахстана как суверенного государства» от 1992 года, многовекторная политика выступает в качестве системообразующего элемента и предполагает взаимодействие Казахстана со всеми государствами, которые могут представлять для страны практический интерес⁶².

Во внешней политике Казахстана преобладает идея евразийства, которая начала формироваться президентом Н. Назарбаевым после развала СССР. Таким образом, евразийство по-казахстански — это прямодушие общества; принятие другого, отличного от привычного; способность воспринимать чужой опыт через призму собственного и умение создать на этой основе свою специфическую цивилизацию⁶³. Согласно интерпретации Назарбаева, прагматичность является элементом системы евразийства. Президент Казахстана не отрицает значения культурных и цивилизационных факторов, предлагает строить интеграцию на основе экономического прагматизма в рамках реальных воплощений идей⁶⁴. Как следствие, в рамках евразийской концепции каждое государство обладает правом самостоятельно решать, насколько целесообразно участие в том или ином интеграционном процессе при условии, что интеграция выстроена на принципах экономической выгоды и с учетом демократических ценностей и уважения государственного суверенитета.

Ценность исторического прошлого государства отражена в «Концепции становления исторического сознания в Республике Казахстан» от 1995 года⁶⁵. Согласно Концепции, необходимо изучать историю Казахстана не как часть российско-советского пространства, но как часть мировой истории, кочевой цивилизации тюркского мира центральноазиатского региона⁶⁶, что говорит о нарастающих региональных амбициях государства.

В «Концепции внешней политики» 2020—2030 годов⁶⁷ преемственность внешнеполитического курса обозначена как один из определяющих компонентов развития Казахстана. Согласно документу, должна сохраняться проактивность и прагматичность курса. Проактивность позволяет выходить за пределы и осуществлять многовекторную внешнюю политику, а прагматичность держать эту многовекторность в некоторых рамках, чтобы внешний курс соотносился с национальной спецификой.

В связи с текущей международной повесткой возникает вопрос сопоставления и соответствия традиционных культурных особенностей Казахстана и демократических ценностей извне. Больше остальных культуру Казахстана определяет номадизм, или кочевой образ жизни. Именно это является предпосылкой для современного сочетания ретрадиционализации и демократии — двух, на первый взгляд, несовместимых ценностей. В этом ключе в настоящее время данная корреляция определяется «степной демократией», где предпочтение отдается клановым связям. Такой подход определяет приверженность Казахстана к традиционному укладу во внешнеполитическом курсе⁶⁸.

Ценности Узбекистана отражены в Стратегии развития Нового Узбекистана 2022—2026 годов. Из положений документа следует, что столпами внешней политики государства является достижение мира, стабильности и сотрудничества. Стоит добавить, что вышеупомянутые ценности подразумевают открытость для взаимодействия независимо от идеологии, приверженность общечеловеческим ценностям, приоритет сохранения мира и безопасности, уважение прав и свобод человека⁶⁹.

Более того, как и в стратегии развития 2017—2021 годов, отмечается стремление способствовать укреплению и поддержанию гражданского, межнационального, межконфессионального мира. Приоритетным направлением названа сфера обеспечения безопасности, религиозной толерантности и межнационального согласия, а также укрепление независимости и суверенитета государства, вхождение в число развитых демократических государств, создание вокруг Узбекистана пояса безопасности, стабильности и добрососедства⁷⁰.

При выстраивании политического курса Узбекистана государственность и демократические принципы выступают в качестве целостного ценностного фундамента. В политике Узбекистана наряду с нарративами Казахстана и Азербайджана прослеживается уважительное отношение к историческому прошлому. По словам президента И. А. Каримова, «Мы опираемся на богатую духовную культуру народов Узбекистана, его уникальное историческое прошлое, бесценное философское и нравственное наследие»⁷¹.

Отличительной особенностью Туркменистана является осуществление политики позитивного нейтралитета, курс на который страна взяла сразу после распада СССР. 12 декабря 1995 года и 3 июня 2015 года Генассамблея Организации Объединенных Наций дважды принимала Резолюцию «Постоянный нейтралитет Туркменистана».

Идейно-ценностные столпы Туркменистана отображены в Концепции национальной безопасности Туркменистана и Декларации «О внешнеполитическом курсе Туркменистана в XXI веке». В двух документах провозглашена приверженность постоянному нейтралитету в международных отношениях, принципам миролюбия, добрососедства и демократии и стремлению обеспечения глобальной безопасности.

Из «Концепции внешнеполитического курса нейтрального Туркменистана на 2017—2023 годы»⁷² следует, что, помимо многовекторного взаимодействия и включения в международные процессы, отдельное внимание отведено постепенному укреплению отношений с зарубежными государствами на двусторонней основе и активному сотрудничеству с международными организациями. Учитывая позиции Туркменистана по вопросам современной международной повестки, можно сделать вывод, что масштабирование сотрудничества и развитие диалога на региональном и глобальном уровнях возможно только посредством обеспечения всеобщего мира, безопасности и благополучия.

По инициативе второго президента Туркменистана Гурбангулы Бердымухамедова на 106-м пленарном заседании 73-й сессии Генеральной Ассамблеи Организации Объединенных Наций государствами — членами ООН была единогласно принята Резолюция «2021 год — Международный год мира и доверия». Согласно заявлению бывшего президента, «Туркменистан конкретными делами подтверждает, что принципы нейтралитета, миролюбия, добрососедства были и остаются основой его внешней политики»⁷³. По его словам, это обосновывает всестороннюю поддержку выбора Туркменистана в пользу нейтралитета, направленного на поддержание всеобщего мира, безопасности и устойчивого развития всех стран и народов, со стороны мирового сообщества.

Более того, принятие Генеральной Ассамблеей ООН 2 февраля 2017 года Резолюции о ежегодном праздновании 12 декабря Международного дня нейтралитета констатирует, что нейтралитет во внешнеполитическом курсе Туркменистана является доминирующим элементом и отражением всех внешнеполитических решений. Другими словами, нейтралитет выступает как инструмент миролюбия и желание жить в мире и согласии с другими государствами мира.

Киргизия «сегодня стоит на распутье нескольких цивилизаций и культур»⁷⁴. Согласно Концепции внешней политики Кыргызской Республики от 2019 года⁷⁵, внешняя политика государства охарактеризована как сбалансированная, многовекторная и последовательная. Кроме того, в качестве ценностей обозначены: сохранение мира и стабильности, построение правового государства с парламентской демократией, сохранение единства многонационального народа⁷⁶. Во внешней политике Киргизии наряду с остальными государствами Средней Азии нашлось место многовекторности. В политике это проявляется в виде национального либерализма, то есть речь идет о «свободном рынке и демократических основах общества». Многовекторность понимается как «терпимое отношение к этническому, религиозному и идеологическому разнообразию; соблюдение баланса между традициями и модернизацией, прошлым и современностью»⁷⁷. А интегративность — «как поиск и стремление к новым достижениям, творческий подход ко всему новому и творческое развитие»⁷⁸.

Кроме того, в документах внешней политики Киргизии отводится значимое место главной идее — построению свободного гражданского общества. Другими словами, государство усиленно работает над созданием оригинальной национальной идеи, способной противостоять вызовам современного глобального мира⁷⁹. Это позволяет сделать вывод о серьезных региональных амбициях государства.

Страны Средней Азии и Азербайджан позиционируют себя на данном историческом этапе государствами с пробудившимися региональными амбициями. Основными ценностями государств провозглашены сохранение единства нации и защита государственности, подразумевающая территориальный вопрос, признание границ, статус государств. Страны активно реализуют многовекторную политику, курс на которую был взят вскоре после распада СССР с целью диверсификации источников дивидендов и взаимодействия с большим количеством акторов системы международных отношений. Для государств Средней Азии характерна адаптация западных институтов в свою систему ценностей — так демократические ценности сосуществуют с современной тенденцией к ретрадиционализации. Страны Средней Азии на фоне высокого конфликтного потенциала в регионе выступают за построение безопасного мира и вносят свой вклад в обеспечение региональной и глобальной безопасности посредством участия в региональных и международных организациях и ставят своей целью построение мира на основе справедливости, диалога и добрососедства.

2.3. Внерегиональное воздействие на тюркские государства постсоветского Востока

Развал Советского Союза послужил катализатором нескольких тенденций. Недавно образовавшиеся и не имеющие опыта независимого развития постсоветские республики нуждались в подтверждении их государственности за счет внешних акторов. Помимо этого, распад СССР стал причиной образования идейно-ценностного вакуума на постсоветском пространстве, в замещении которого был заинтересован ряд внерегиональных игроков: США, Китай, Европейский союз, Турция. Вследствие борьбы за идейный выбор постсоветских государств на данном историческом этапе можно говорить о «растаскивании» постсоветского пространства и попытки встроить его в другие региональные подсистемы.

В связи с этим нельзя опустить вопрос влияния внешних игроков на процессы в регионе — помимо турецкого идеологического воздействия, в Средней Азии наблюдается активность со стороны США, КНР и ЕС. США влияют на постсоветское пространство путем распространения либеральных демократических ценностей и рассматривают регион Средней Азии и Азербайджан в контексте геополитического противостояния с Россией и Китаем. Влияние Китая в регионе имеет сугубо экономический характер и не затрагивает ценности государств Центральной Азии и Азербайджана.

Растущая экономическая роль Китая в регионе приковывает внимание американских политиков⁸⁰. По словам Марты Олкотт, американского историка и политолога, влияние КНР с каждым годом увеличивается в геометрической прогрессии. Это обусловлено огромными потребностями Пекина в ресурсах и его стремлением приобрести экономические возможности, которые бы позволили держать под контролем Центральную Азию и сделать из региона своеобразный буфер для сдерживания недовольства собственных национальных меньшинств, проживающих вдоль границ Центральной Азии — в Синьцзяне⁸¹.

США и ЕС считают, что только дальнейшая демократизация способна предотвратить социальные волнения в государствах постсоветского пространства. В связи с этим ЕС реализует целый ряд проектов в регионе: от создания инвестиционных фондов до студенческих программ. Все они нацелены на дальнейшую демократизацию политических институтов стран Средней Азии, внедрение европейских стандартов и ценностей, либерализацию экономики. Однако Джеффри Манкофф, заместитель директора и научный сотрудник программы «Россия и Евразия» Центра стратегических и международных исследований (Вашингтон), указывает на то, что за последние полтора десятилетия в стратегическом плане Центральная Азия стала более плюралистичной, а политика Соединенных Штатов не поспевает за происходящими изменениями⁸².

При этом важно, что стратегия государств постсоветского пространства заключается в переработке западных идей. То есть это не простое копирование западных логик, а подстраивание и включение их в национальную идею, интеграция институтов в свое традиционное видение политического. Это отмечает их как государства с собственной национальной спецификой.

Россия наряду с вышеупомянутыми центрами силы является одним из игроков, в чью зону интересов входят государства постсоветского пространства. С точки зрения внешнеполитического курса России сохраняется тенденция на укрепление сотрудничества с тюркскими народами Центральной Азии. В этом ключе сегодня тюркский фактор предстает важным во внешнеполитическом курсе России. При этом для России значимо сохранение отношений с тюркскими государствами, равно как и обеспечение динамичного развития двусторонних отношений с Турцией.

Согласно национальным интересам России на пространстве СНГ, которые отражены в Концепции внешней политики РФ от 2016 года⁸³, приоритетными направлениями внешней политики Российской Федерации являются развитие двустороннего и многостороннего сотрудничества со странами СНГ, углубление отвечающих интересам России интеграционных процессов, а также укрепление добрососедских отношений и объединение потенциалов в различных сферах с государствами — участниками СНГ и другими сопредельными государствами, связанными с Россией многовековыми традициями совместной государственности, глубокой взаимозависимостью в различных сферах, общим языком, близкими культурами⁸⁴.

Россия считает ключевой задачу углубления и расширения интеграции в рамках Евразийского экономического союза (ЕАЭС) в целях стабильного развития, кооперации, повышения конкурентоспособности экономик государств — членов ЕАЭС, что говорит о наличии интеграционных структур с российским участием на постсоветском пространстве. На основе равноправия, уважения и учета интересов Россия способствует развитию сотрудничества в рамках сохранения общего культурно-исторического наследия. Более того, наблюдается расширение сотрудничества в гуманитарной, научно-образовательной и культурной сферах.

Важно отметить, что Россия уделяет особое внимание поддержке соотечественников, проживающих в странах СНГ, а также совершенствованию международно-правовых инструментов защиты их прав и законных интересов в таких сферах, как образовательная, языковая, социальная, трудовая, гуманитарная. Отдельное внимание отводится работе с молодежью, проживающей на территории СНГ. Однако при этом важно понимать, что Россия выстраивает партнерские отношения с государствами Центрально-Азиатского региона при соблюдении своих национальных интересов⁸⁵. Дальнейшее взаимодействие со странами региона Средней Азии и Азербайджаном строится на укреплении общего ценностного поля, недопущения фальсификации истории.

Согласно внешнеполитическим концепциям, большинство тюркских государств постсоветского пространства в качестве ценностей выделяют независимость и демократию. Отсюда следует, что государственность и демократические принципы служат в качестве основы идейно-ценностного фундамента, однако каждая страна трактует эти термины по-разному. Особое значение придается элементу ретрадиционализации, который во многом проявляется в почитании традиционного в истории и, как следствие, в переписывании истории.

Такая ценность, как многовекторность, подразумевает взаимовыгодные условия в рамках ведения определенной тактики выстраивания взаимоотношений с разными государствами. Многовекторность как обеспечение максимального количества дивидендов для себя через «подстраивание» к различным политическим процессам. Как следствие, выдвигается укрепление системы диалога культур и цивилизаций во внешнеполитическом курсе государств. Общие проявления демократии, суверенитета, регионализма в идейно-ценностном представлении являются проекцией западных ценностей. Данный фактор проявляется в следовании приоритету общечеловеческих ценностей. Но и здесь стоит указать на то, что демократия как ценность не проявляется в чистом виде. Она имеет формы традиционных составляющих, как на примере «степной демократии» Казахстана.

В том числе возрастающая религиозная составляющая ценностей остается фактором, влияющим на национальную идентичность государств Средней Азии, поскольку она включает консерватизм традиционного общества, способного оказать воздействие на темпы проведения реформ, выбор политического пути развития, идеологические ориентиры⁸⁶. Тем не менее национальные ценности не отделяются, а подчеркиваются как уникальные во внешнеполитическом векторе. Такие идеологемы, как «азербайджанство» в Азербайджане, «евразийство» в Казахстане, «интегративность» в Киргизии, выступают в виде поиска и стремления к новым достижениям, определяющим исключительность своей национальной специфики во внешней политике тюркских государствах постсоветского пространства.

Россия в своем внешнеполитическом курсе учитывает тюркский фактор. Главное, что предстоит современной России — это сохранение динамично-развивающихся отношений с тюркскими народами постсоветского пространства, учитывая факт распространения идеологического турецкого влияния на регион Средней Азии и Азербайджан.

Что касается Турецкой Республики и ее методов воздействия на постсоветские республики, то государство активно продвигает свои логики и ценности за счет механизмов формирования лоббистских структур в рамках работы многочисленных международных организаций. Такими действенными механизмами в отношении стран Средней Азии стали регулярные саммиты тюркских государств. Исходя из позиции правительства Турции, вышеупомянутые саммиты нужны для обмена мнениями между тюркскими государствами. Таким образом, итогом девятого Саммита глав тюркских государств в 2009 году стало создание Тюркского совета в качестве новой институциональной структуры тюркского сотрудничества, известной сегодня как Организация тюркских государств.

Структура нацелена на развитие многоуровневого сотрудничества между государствами-членами на основе добровольности, взаимного уважения и консенсуса и направлена на укрепление взаимного доверия, дружбы и добрососедства. Согласно официальной позиции Турции, создание Тюркского совета является историческим событием по причине образования институциональной структуры, объединяющей под своей эгидой тюркский мир. В связи с этим Тюркский совет представляет собой вершину интеграции по-турецки (туркоцентричной интеграции), которая есть на данном этапе в тюркских государствах⁸⁷.

Более того, Турция пытается включаться в образовательный процесс и контролировать научную сферу во всех тюркских государствах, что впоследствии поспособствует формированию подконтрольного Турции лобби. Например, «турецкий след» наблюдается во внешнеполитическом курсе Азербайджана⁸⁸ в рамках доктрин «неопантюркизма»⁸⁹ и «неоосманизма»⁹⁰, что связано с проактивной политикой Турции посредством «мягкой силы» в отношении тюркоязычных стран⁹¹.

В этом контексте стоит упомянуть совместные инфраструктурные проекты стран, например, коридоры по линии Азербайджан — Турция через Грузию. Помимо этого, приверженность идеям «пантюркизма» проявляется и в переходе стран Средней Азии с кириллицы на латиницу. Иными словами, по мнению тюркских государств постсоветского пространства, речь идет о «возвращении истинного, неискаженного варианта своей письменности, отражающего всю красоту тюркского языка и постепенное отдаление от влияния РФ»⁹². Анкара профессионально и ненавязчиво «овеивает пеленой братского мусульманско-тюркского союза»⁹³. И хотя сейчас внимание Анкары все больше переключается на кризисы в соседних с ней странах (прежде всего — в Сирии), ее позиции в Средней Азии прочны. Этому во многом поспособствовала общность культурных связей и роль хаба, связывающего Запад с Востоком⁹⁴.

Внешнее влияние в странах Средней Азии и всего постсоветского пространства на сегодняшний день остается на высоком уровне. Каждый из внерегиональных игроков использует свой подход для создания объединяющих связок с постсоветскими республиками. США и ЕС стремятся закрепиться в регионе посредством реализации экономических и инвестиционных программ, глобальная цель которых — демократизация политических институтов, либерализация торговли и внедрение европейских ценностей. Китай заинтересован в регионе как в новом и доступном рынке и пространстве, богатом ресурсами, в связи с чем Пекин транслирует экономическую заинтересованность в регионе. Турция сближается с тюркскими государствами постсоветского пространства на основе общности истории и культуры, постепенно формируя все новые и новые связки посредством реализации совместных инфраструктурных проектов и создания интеграционных платформ. Все заинтересованные игроки, за исключением Китая, нацелены на то, чтобы отдалить постсоветские республики от России и заместить национальные ценности привнесенными извне.

2.4. Турция на постсоветском пространстве

В распаде Советского Союза правительство Турции увидело новые возможности и геополитические выгоды. Разлад в единой и молодой подсистеме и дальнейшее разъединение республик фактически означало для Анкары начало нового внешнеполитического этапа — активизацию усилий в регионе Средней Азии и Закавказья⁹⁵. Раньше Турция не имела возможности подобраться к данным регионам в связи с непоколебимостью советских идеологем и установок, стремительно затоптанных во время парада суверенитетов.

Провозглашение независимости рядом республик вселило в правящие круги Турции надежду на скорое объединение с тюркскими государствами постсоветского пространства⁹⁶, которых из общего числа насчитывалось целых пять, не включая Россию, которая является крупнейшим тюркским государством.

Утратившие сильную и до поры устойчивую идеологическую основу, независимые республики нуждались в новом ориентире, способном заменить РСФСР. После 1991 года преимущественно внерегиональные державы стремились предложить руку помощи «новичкам» в международных процессах. В первую очередь таким заинтересованным внешним игроком стала Турция, планировавшая приобрести новые сферы влияния.

Интересно, что американцы проявили в то время ничуть не меньший интерес к независимым республикам постсоветского пространства, однако за неимением нужных специалистов по государствам с преимущественно восточным типом мышления предоставили Турции возможность разобраться в этом вопросе. Маловероятно, что на том этапе США могли представить, что вскоре Турция предпочтет роли правой руки и проводнику интересов Вашингтона самостоятельное развитие с претензией не только на региональное, но и на мировое лидерство.

В основу политики Турецкой Республики на постсоветском пространстве легла интеграционная модель сотрудничества вкупе с турецкой спецификой, зависящей от внешнеполитических реалий, внутриполитической ситуации на территории государств-партнеров. В связи с этим представляется целесообразным выделить три ключевых этапа взаимодействия Турции с постсоветским пространством:

1) 1991—2002 — «эпоха надежд»: активная работа по созданию интеграционных платформ для объединения усилий во всех сферах;

2) 2002—2014 — «эпоха поэтапности»: планомерная интеграция и воздействие на местную политическую элиту;

3) 2014 — настоящее время — «эпоха туркоцентричной интеграции»: время, когда Анкара становится хабом (центром притяжения) и пытается заменить тюркское турецким, использовать ресурсы накопленного влияния.

Подходы и механизмы взаимодействия в постсоветском регионе Анкара выбирает, исходя из конкретной страны. Так, представляется целесообразным также классифицировать государства постсоветского пространства по степени активности влияния Анкары:

1) тюркские государства постсоветского пространства (Казахстан, Узбекистан, Киргизия, Туркменистан, Азербайджан);

2) наиболее антироссийски настроенные страны — члены бывшей организации ГУАМ (Грузия и Украина);

3) тюркские народы, проживающие в многонациональных государствах (Россия и Молдавия);

4) все остальные государства постсоветского пространства.

Аккуратнее всего Турция выбирает рычаги и механизмы в отношении России. В качестве объекта воздействия были выбраны тюркоязычные субъекты государства, а главным средством оказания влияния стала «мягкая сила». В качестве примера использования инструментов «мягкой силы» на территории Росси можно привести сеть «образовательных» школ “Хизмет”»⁹⁷, аффилированных с турецким имамом Ф. Гюленом и ликвидированных в ряде российских регионов в 2008 году во исполнение постановления Верховного суда по обвинению в реализации экстремистской деятельности.

В Молдавии основной целью стало тюркское население на юге страны, на пространстве автономного территориального образования — Гагаузии. Вместе с тем Украину и Грузию Анкара обрабатывает посредством идей интеграции. Учитывая тот факт, что оснований для сотрудничества на базе этнического фактора нет, Турция нашла к Киеву и Тбилиси другой поход — экономический. Так, например, еще в 1990-х годах грузинская Аджария, часть населения которой исповедует ислам суннитского толка, превратилась в центр турецкого бизнеса и считается таковым вплоть до настоящего времени, что вызывает вопросы у части населения Грузии.

Еще одной точкой соприкосновения в рамках турецко-грузинского сотрудничества стала реализация совместных энергетических и инфраструктурных проектов. Важно, что данный формат сотрудничества предполагает участие третьего игрока, в качестве которого зачастую выступает Азербайджан. Важными совместно реализованными инициативами в этой сфере являются железная дорога Баку — Тбилиси — Карс, Трансанатолийский трубопровод (TANAP), газопровод Баку — Тбилиси — Эрзурум, а также нефтепровод Баку — Тбилиси — Джейхан.

Хотя история отношений Турции и Украины не похожа на модель взаимодействия Турции и Грузии, обе модели отношений — и турецко-грузинская, и украино-турецкая — имеют достаточно много общих черт, как минимум определяющих экономическую составляющую интеграции.

Влияние Анкары на Украине заметно усилилось начиная с 2013 года, в тот момент, когда Киев сменил пророссийский или лояльный к российскому вектору развития внешнеполитический курс на прозападный, включающий в себя, помимо прочего, евроинтеграцию. Смена политических линий послужила первым сигналом для турецких властей. Вторым сигналом стали присоединение Крымского полуострова к России и последующая схожая реакция и Киева, и Анкары, единогласно охарактеризовавших это «незаконной аннексией». «Нарушения прав крымско-татарского народа» использовались в качестве повода для провокаций в отношении Москвы, а впоследствии стали неотъемлемой частью двусторонней повестки Анкары и Киева и сплачивающим элементом в отношениях двух стран. Так называемый крымский кейс побудил Турцию и Украину взаимоукрепиться в Черноморском регионе, который имеет стратегическую значимость для обеих стран.

Главное отличие турецко-украинской интеграции от той же турецко-грузинской модели кооперации в том, что со временем к исключительно экономической составляющей сотрудничества добавилось взаимодействие двух стран в военной сфере⁹⁸, что с течением времени и по мере развития диалога становится все более очевидным.

Кроме значимых инвестиций, обеспечивающих развитие обоих государств, Турцию и Украину начали связывать покупка и продажа военной техники. От этих контактов Украина получила второстепенную роль рынка сбыта турецких товаров. Сегодня Украина является одним из основных импортеров турецких беспилотников Bayraktar TB2, кроме того, в конце 2020 года стало известно, что стороны подписали соглашение о производстве корветов и ударных беспилотников для украинских вооруженных сил. Немаловажным фактом является то, что на протяжении развития вне советской системы Грузия и Украина членствуют в недружественных России структурах: в постсоветский период — ГУАМ, сейчас — участие в процессах под эгидой Турции, считающихся с точки зрения национальных интересов России деструктивными.

Несмотря на реализацию различных моделей интеграции со странами постсоветского пространства и использование разнообразных инструментов влияния от «мягкой» до «жесткой силы», главным направлением внешней политики Турецкой Республики в регионе является формирование общетюркской интеграционной модели. Реализацию этой идеи турецкие власти видят в создании сетевых протурецких структур, вовлечении в них заинтересованных сторон и формировании лояльных Анкаре лоббистских групп на территории стран-партнеров. За счет продвижения вышеупомянутой туркоцентричной системы Турция намеревается реализовать некоторые идеи.

Кроме того, формирование туркоцентричной системы возможно за счет приведения к власти лояльных элит и посредством работы с молодежью в сферах образования, науки и бизнеса. Наконец, получить финансирование собственных проектов, оказав влияние на власть, и концентрировать движение ресурсов на себе в рамках идеологии хаба. Наиболее наглядным примером эффективной работы можно считать деятельность Турции в «братском» Азербайджане.

По большому счету, главная идеологема, определяющая всю внешнюю политику Турецкой Республики, звучит как «мир больше пяти». В первую очередь, это касается реформы Совета Безопасности ООН, поскольку Анкара борется не только против иерархии и разделения стран из-за права вето, но еще и за права всех угнетенных народов, установление прочного мира во всем мире. Турецкая Республика позиционирует себя на международной шахматной доске как хаб. Иными словами, как центр притяжения и элемент объединения Севера и Юга, Запада и Востока.

Вдобавок, согласно ключевым внешнеполитическим догмам, Анкара стремится стать лидером сразу