Ценность права в условиях цифровой реальности

Монография

Под общей редакцией
доктора юридических наук,
доктора философских наук,
профессора О. Ю. Рыбакова

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 34:004

ББК 67.0:32.81

Ц37

Авторы:

Беляев М. А. – гл. 12 (совм. с Е. О. Чащухиным); Ветютнев Ю. Ю. – гл. 9; Гаврилова Ю. А. – гл. 10; Дидикин А. Б. – гл. 5; Егорова М. А. – гл. 7 (совм. с Д. В. Пономаревой); Евдеева Н. В. – гл. 14; Исраелян В. Б. – гл. 15; Камалова Г. Г. – гл. 1 (совм. с Т. А. Поляковой); Курочкин С. А. – гл. 13; Ланг П. П. – гл. 6; Малюкова О. В. – гл. 4; Нерсесянц А. В. – гл. 16; Полякова Т. А. – гл. 1 (совм. с Г. Г. Камаловой); Пономарева Д. В. – гл. 7 (совм. с М. А. Егоровой); Пржиленский В. И. – гл. 3; Рыбаков О. Ю. – предисловие, гл. 2; Смирнов А. А. – гл. 11; Федорченко А. А. – гл. 8; Чащухин Е. О. – гл. 12 (совм. с М. А. Беляевым).

Рецензенты:

Денисенко В. В., доктор юридических наук, доцент, профессор кафедры публичного права филиала Московского государственного института международных отношений (университета) МИД Российской Федерации (г. Одинцово);

Пашенцев Д. А., доктор юридических наук, профессор, заслуженный работник высшей школы Российской Федерации, главный научный сотрудник отдела теории права и междисциплинарных исследований законодательства Института законодательства и сравнительного правоведения при Правительстве Российской Федерации;

Фролова С. М., доктор философских наук, доцент, профессор кафедры философии и социологии Московского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА).

Под общей редакцией доктора юридических наук, доктора философских наук, профессора О. Ю. Рыбакова.

В монографии представлены результаты исследования ценности права в условиях цифровой трансформации общества и государства. Сделан акцент на аксиологических основаниях права, возможности их сохранения и угрозах деформации. Изучена специфика адаптации права, правового регулирования к условиям цифровизации различных сфер общественной жизни. Поставлены и проанализированы вопросы правовых и этических ценностей цифровизации. Рассмотрены модели правового регулирования обеспечения информационно-психологической безопасности в условиях новой цифровой среды.

Законодательство приведено по состоянию на 30 июня 2023 г.

Монография предназначена для научных работников, преподавателей, юристов-практиков. Она будет полезна для студентов, магистрантов, аспирантов, а также широкого круга читателей, интересующихся проблемами места и роли права в техногенном обществе XXI в.

УДК 34:004

ББК 67.0:32.81

© Коллектив авторов, 2023

© ООО «Проспект», 2023

ПРЕДИСЛОВИЕ. ЦИФРОВАЯ ТРАНСФОРМАЦИЯ ОБЩЕСТВА И ГОСУДАРСТВА: СОХРАНЕНИЕ ЦЕННОСТИ ПРАВА

Современный мир становится все более технологичным. Формируются новые формы взаимодействия человека и институтов государства, общества, что прямо связано с одной из основных тенденций их развития: процессами ускоренной технологизации различных сфер общественной жизни и государственной деятельности, цифровизацией, обновлением информационно-коммуникационных технологий, совершенствованием искусственного интеллекта и других процессов, основанных на использовании новых научно-технологических достижений.

Трансформация общества и государства осуществляется впервые в историческом процессе не под влиянием политических и общесоциальных факторов, а в силу мощнейших технологических прорывов промышленной революции. Действительно, впервые в истории цивилизаций технологические изменения становятся факторами социальными, в целом влияющими на цифровую трансформацию общества и государства. Масштабное влияние на процессы, происходящие в обществе, государстве оказывает развитие науки, техники, технологий, причем такое воздействие становится тотальным, и в связи с этим требуется нормативное регулирование, упорядочивание, как стимулирующие цифровое развитие, так и ограничивающие возможные негативные последствия глобальной цифровизации. Неизбежно возникает один из главных вопросов о новом месте и роли права в изменяющемся информационно-технологическом обществе.

Задачу рассмотрения ценности права в условиях цифровой реальности поставили перед собой авторы данного коллективного монографического труда. Коллектив исследователей для решения данной задачи определил единый познавательный и аксиологический вектор, состоящий в следующем. Цифровая реальность есть осуществленное, но одновременно изменяющееся, развивающееся состояние, возникающее вследствие бурного, развития цифровых технологий. Ее уже сегодня следует воспринимать как актуальную данность, имманентную современному обществу и государству. Нет никакого смысла противостоять или выстраивать иной путь социального прогресса в силу объективного диалектически выраженного процесса взаимосвязи науки, техники, технологий и институтов общества, государства, успешно функционирующих благодаря этим технологиям при активном участии человека. Более того, отставание в технологическом развитии существенно влияет на репутационные показатели каждого государства. Современные государства, а следовательно, их экономические, политические и правовые системы не могут быть безразличны или нейтрально относиться к межгосударственному состязанию в области науки и передовых технологий. Это исторический факт, не требующий специальных доказательств. Страны, занимающие авангардные международные позиции, – это передовые страны в области науки и техники. В известном смысле успешность развития современных государств, их экономическое и финансовое благополучие предопределены результативностью внедрения научно-технологических достижений.

Очень важным обстоятельством является тот факт, что технологические нововведения и социальные трансформации имеют понятные и объективно выраженные для каждого человека показатели в виде повышения качества жизни и социального благополучия, увеличения возможностей для самореализации личности.

Следующим обстоятельством, которое объединяет авторов монографии, является обоснование необходимости и определение способности человека контролировать процессы цифровизации и управлять трансформациями общества и государства. Такое положение человека требует его устойчивости, возможности определять цели и задачи социобиологического самосохранения и недопущения конкуренции со стороны развивающихся технологий, прежде всего, искусственного интеллекта. Для дальнейшего эффективного управления и контроля за техносоциальными процессами человеку требуется наличие понятийного, аналогового, сравнительного мышления, ставшего в современных условиях едва ли не единственным основанием его творческо-самостоятельной деятельности. Кроме того, необходима постоянная рефлексия над ситуациями взаимодействия технологий, техники, социальных институтов, но самое главное – нужна постоянная социально-философская, антропофилософская и правовая диагностика техно-последствий для благополучия человека и качества его жизни. В известной мере эту функцию выполняют стратегические акты, определяющие векторы развития информационного общества, совершенствования технологий и, прежде всего, искусственного интеллекта. Для этого необходимы координационные, взаимокорреспондирующие усилия ученых различных областей знания, гармоничное совмещение научных программ и комплексная оценка их результативности. Важной особенностью современного этапа развития фундаментальной и прикладной науки, техники, технологий, исследований общества, государства, права выступает междисциплинарность.

Особую роль авторы монографического труда отводят значению права в условиях цифровой трансформации общества и государства. Новая реальность, инициированная техносоциальными трансформациями, формирует новое понимание права, представляющего собой самодостаточную ценность и одновременно базирующуюся на социокультурных ценностях, сформированных в ходе эволюции социума. Новое или обновленное понимание права непосредственно затрагивает аксиологический статус самого права и предполагает оценку ценностных оснований права.

Возникает множество вопросов, среди которых главным является возможность сохранения права в его прежнем виде. Сохраняется ли понимание права, которое сложилось в доцифровую эпоху, в современных условиях динамичных изменений в обществе и государстве под влиянием фактора «цифры»? Должно ли право неминуемо уступить место другому институту или наполнится иным содержанием, обретет новую форму и будет соответствовать потребностям регулирования отношений, возникающих в условиях цифровой реальности? Что понимать под цифровой реальностью в соотношении с реальностью физической и социальной – вопрос, вне которого сложно получить ответ на вопрос о статусе права в новом технологически преобразующемся обществе. Окажется ли алгоритмизация генеральным направлением построения моделей поведения человека и заменит ли она право, по крайней мере, в его прежнем понимании, содержании и форме? Что же происходит в социальной и цифровой реальности: кризис или развитие правовых ценностей? Каковы основные предпосылки, способы и формы адаптации правового регулирования отношений в различных сферах общественной жизни и управления государством к цифровой трансформации? Каковы проявившиеся вызовы и угрозы или возможные, потенциальные, негативно влияющие на функционирование права, деформирующие его ценностные основания, затрудняющие эффективный процесс развития правовой системы Российской Федерации?

Наряду с вопросами о праве, правах человека все более актуальным становится проблематика безопасности и ее различных аспектов. В силу этого коллектив авторов обратился к рассмотрению модели правового регулирования обеспечения информационно-психологической безопасности человека в условиях новой цифровой среды. В связи с этим возникает как теоретическая, так и практическая проблема правового обеспечения предупреждения агрессии в цифровой реальности. Многие трансформационные процессы опосредуются наличием или отсутствием этической составляющей цифровизации, коррелируют с характеристикой личности юриста нового поколения, ее духовно-нравственной составляющей. Очевидная актуальность правотворчества предполагает вместе с тем особое внимание к правоприменению, его социальной ценности в условиях технологического прорыва, обращению к философским и правовым аспектам применения искусственного интеллекта в правосудии.

Перечисленный круг научно-теоретических и практических проблем получил свое авторское понимание, изучение и, надеемся, решение в коллективной монографии, представленной вниманию читателей.

Монография подготовлена в рамках госзадания «Российская правовая система в реалиях цифровой трансформации общества и государства: адаптация и перспективы реагирования на современные вызовы и угрозы (FSMW-2023-0006)». Регистрационный номер: 1022040700002-6-5.5.1.

Доктор юридических наук,
доктор философских наук,
профессор Олег Юрьевич Рыбаков

Глава 1. ЦИФРОВИЗАЦИЯ ПРАВА: СОВРЕМЕННОСТЬ И ПЕРСПЕКТИВЫ

Т. А. Полякова, Г. Г. Камалова

Современный мир характеризуется активной цифровизацией всех сфер жизни человека, общества, государственного управления. В указанных условиях государства ставят в качестве стратегических целей выход на передовые рубежи посредством построения цифровой экономики и, соответственно, на основе развития, внедрения и коммерциализации инновационных цифровых решений в интересах стабильности и экономического процветания. При этом стремительная динамика цифровых технологических решений, которая вызывает колоссальные изменения общественных отношений, формирует новые вызовы и риски. Несомненно, это не могло не затронуть, не повлиять на право как универсальный регулятор социальной действительности.

Исследование правовой действительности свидетельствует о том, что воздействие цифровых технологий на современное право происходит по трем основным направлениям. Во-первых, указанные технологии оказывают трансформирующее влияние на регулируемые общественные отношения и, соответственно, их правовое обеспечение. При этом в сферу права «втягиваются» новые объекты, а традиционные претерпевают модернизацию. Во-вторых, в результате внедрения цифровых технологий во многом изменяется профессиональная юридическая деятельность, что трансформирует также предъявляемые к ним требования. И, наконец, в-третьих, взаимосвязанная модернизация права и юридической деятельности получает развитие в формировании так называемого «машиночитаемого права» как новой модели цифрового представления правовых норм и их реализации.

Сегодня уже широко признано научной юридической общественностью, что под воздействием научно-технических и технологических достижений право, как и общество, в целом трансформируется. В связи с масштабами происходящих процессов исследователями отмечается даже изменение собственно «регуляторного ландшафта»¹, что детерминирует происходящие изменения в системе правового регулирования. В результате закономерно меняется и правовое обеспечение общественных отношений в целом. В систему права внедряются новые понятия и категории, разрабатываются классификации, правила и процедуры, порой ранее характерные лишь для технической сферы, формируются и модернизируются институты права и целые отрасли, развивается разветвленная система подотраслей и правовых институтов, в том числе комплексных и межотраслевых.

В этой связи следует признать, что формирование и развитие информационного права также детерминировано влиянием информационно-коммуникационных технологий на общественные отношения в условиях нового этапа движения информационного общества. Значительную роль в правовом регулировании информационной сферы приобретают институты интернет-права, идентификации в цифровом пространстве, права на доступ к информации, а также информации ограниченного доступа и ряд иных, в содержании которых отражается правовая регламентация группы однородных информационно-правовых отношений. Это позволяет констатировать, что в настоящее время продолжается расширение системы институтов информационного права.

Сейчас активно ведутся дискуссии о цифровом праве, роль и место которого в системе права оценивается по-разному², активно обсуждаются вопросы о праве искусственного интеллекта³. Эти дискуссии и многое иное свидетельствуют об изменении (трансформации) системы права в современных условиях и вызывают обеспокоенность перспективами дальнейшего развития информационного права.

Динамика развития общественных отношений под влиянием цифровых технологий, особенно в условиях реалий мировой пандемии COVID-19, активизирует обсуждение формирования не только цифрового права, но и системы «цифровых» прав, под которыми понимают совокупность прав на доступ, создание, публикацию, хранение и использование результатов интеллектуальной деятельности в цифровой форме, доступ к цифровым технологиям и их использование, а также право общения и выражения мнений в информационно-телекоммуникационной сети интернет, право на конфиденциальность и анонимность персональной информации, а также согласие на использование персональных данных. В некоторых государствах получило конституционное или на законодательном уровне закрепление права на доступ к сети интернет. Дискуссии в отношении этого вопроса, требующего выработки определенной позиции в контексте эволюции прав человека в цифровую эпоху, ведутся и в среде российских юристов⁴. Возникает вопрос, новые ли это права, так называемые «цифровые», или разновидность общепризнанных прав и свобод человека и гражданина, уже закрепленных в международных и национальных правовых актах.

Безусловно, реализация «цифровых» прав, определяемых так видимо условно, исходя из широко используемого понятия «цифра»⁵, требует определенной информационной и правовой культуры человека. Широко используется понятие «цифровые следы» в цифровой среде, которое, несмотря на недостаточную определенность, в значительной степени становится объектом интереса государственных и коммерческих структур, заключая в себе возможности анализа и манипуляции. Вместе с тем требует внимания вопрос безопасности цифровых технологий, которые в свою очередь увеличивают возможности различных структур по перехвату и сбору личной информации, что может не просто ущемлять права человека и гражданина, но и значительно их нарушать, причинять ущерб.

В связи с этим заслуживают пристального внимания, научного обоснования с позиции не только информационного права, а межотраслевого характера подходы к выработке современных правовых механизмов, обеспечивающих уважение и защиту права на неприкосновенность частной жизни при применении информационно-коммуникационных технологий, а также создания организационно-правовой системы эффективного контроля и надзора в этой сфере. Следует признать, что защита «цифровых» прав человека и гражданина как составляющей обеспечения информационной безопасности личности, являющихся наиболее уязвимыми субъектами возникающих отношений, – одна из приоритетных задач обеспечения национальной безопасности в Российской Федерации на современном этапе⁶. Однако требуют выработки организационно-правовые механизмы, которые сегодня приемлемы для усиления контроля над киберпространством, чтобы не только не нарушать конституционные права граждан, но и принимать активные меры к их охране и защите, в том числе и превентивного характера. Представляется, что именно перед правом стоят сложные задачи создания условий развития и внедрения цифровых технологий, а также минимизации административных и правовых барьеров в этой сфере.

Исследование позволяет утверждать, что в современных условиях цифровизации и дальнейшего развития информационного общества происходит очередной виток эволюции прав человека, выраженный в появлении новых прав, а также переосмыслении существующих⁷. Одновременно происходит переоценка ценностей, охраняемых правом в контексте прав человека. Кроме того, для современных условий характерна модернизация способов реализации прав и свобод, все в большей мере переходящих в цифровую среду.

Еще одной существенной проблемой является тенденция использования научно-технических достижений в сфере клонирования, искусственного интеллекта и робототехники, расширения областей применения технологий больших данных, распределенного реестра, квантовых решений (технологий) и других инноваций. С одной стороны, эти информационные технологии создают более комфортную среду и позволяют решить множество задач, а с другой – значительно меняют наши представления о том, что необходимо и достаточно для жизни человека. Соответственно этот дискурс проецируется и на систему прав, на которую указанные и другие новые технологии, без сомнения, оказывают влияние. Кроме того, препятствия, возникающие при получении «цифровых» благ, направленные на обеспечение информационной безопасности (например, усиливающееся значение идентификации, контроля и мониторинга в целях выявление вредоносной информации), сегодня нередко оцениваются гражданами, общественными организациями как нарушение прав личности.

Развитие конституционно-правовых основ регулирования информационной сферы

Рассматривая динамику прав человека в современной России, нельзя оставить без внимания дальнейшее совершенствование и развитие конституционного регулирования, которое позволяет исследователям говорить «о смысловой модернизации» существующих конституционных положений»⁸. Следует согласиться с мнением ученых, что новеллы в Конституции РФ отражают происходящие процессы цифровизации и стоящие в связи с этим перед правом новые вызовы⁹. Как уже отмечалось, поступательное совершенствование конституционного регулирования не могло не затронуть вопросы обеспечения информационной безопасности, защиты цифровых данных и придало им уровень вопросов федерального значения, что впервые закреплено в ст. 71 Конституции РФ¹⁰.

Необходимо признать, что происходящие процессы трансформации общественных отношений свидетельствуют о назревшей необходимости модернизации (совершенствования) существующего правового регулирования практически во всех сферах нашей жизни, включая финансово-кредитную сферу, трудовые отношения, здравоохранение, образование, сферу связи, энергетическую, правоохранительную и т. д. В этой связи полагаем целесообразным привести слова Председателя Конституционного Суда РФ В. Д. Зорькина, который отметил относительно модернизации права следующее: «Подобно тому, как правила дорожного движения, рассчитанные на регулирование езды на лошадях, сменились правилами автомобильного движения, правилами авиаперевозок и космических полетов, так и сегодня зарождается новое право – “право второго модерна”, регулирующее экономические, политические и социальные отношения в контексте мира цифр, Больших данных, роботов, искусственного интеллекта»¹¹.

Вместе с тем законодательство не всегда соответствует требованиям времени и, представляется, что в целом развивается недостаточно системно, и это особенно характерно для выполнения национальных проектов и приоритетов, связанных с информационной сферой. Внесение изменений в законодательство происходит как бы «на злобу дня» без учета научных, обоснованных концепций. Безусловно, несовершенство правового регулирования сегодня создает в определенной мере препятствия для развития национального сектора цифровой экономики и вызывает обеспокоенность как общества в целом, так и научного юридического сообщества. Полагаем, что это усиливает значение и острую необходимость научного осмысления происходящих процессов с позиции теории и философии права, а также различных юридических отраслевых наук, несомненно, включая информационное право, которое уже предлагается рассматривать как самостоятельную отрасль права¹². Однако в этом процессе мы должны учитывать и заявленные новеллы в паспорте научных специальностей, вызвавшие алармизм в научном сообществе, вызванный сокращением в ближайшее время перечня научных специальностей и предполагаемых значительных его изменений, касающихся, например, отнесения информационного права к публичному праву. Следует также учитывать существующее динамическое размывание границ между отраслями права и целыми правовыми системами, что отражается в особенностях научных исследований и их отраслевой идентификации.

Существующие сложности правового обеспечения цифровых технологий привели к введению экспериментальных правовых режимов, которые направлены на выработку эффективных механизм регулирования новых сфер инноваций. В настоящее время принят Федеральный закон «Об экспериментальных правовых режимах в сфере цифровых инноваций в Российской Федерации», в рамках положений которого происходит апробирование опыта регулирования разработки, внедрения и коммерциализации новейших цифровых технологических решений¹³.

Рассматривая процессы и тенденции цифровизации права в современном мире, считаем важным также отметить изменения, происходящие в профессиональной деятельности юриста (юридической деятельности). Несомненно, это влияние цифровизации на юридическую сферу оказывается весьма существенным, присутствует разнопланово и в перспективе будет только возрастать. С развитием информационно-коммуникационных технологий перед правом открылись ранее не существовавшие возможности сбора, хранения и обработки разнообразной правовой информации, представленной в электронном виде. По мере увеличения скорости обработки «цифровых» данных и объемов хранимой информации уже сформировались огромные массивы правовой информации, содержащие значительные массивы документов, а также системы управления этими базами, позволяющие производить поиск по различным критериям. Этот процесс активно продолжается, расширяясь и углубляясь.

Решение задач информационного обеспечения юридической деятельности посредством предоставления удобных сервисов доступа к значительному кругу правовой информации сопровождалось с позиции информатизации созданием классификаторов, совокупности тезаурусов и ключевых слов, гипертекстовых ссылок и формированием иного инструментария, который подготовил фундамент для современного этапа цифровизации права. В связи с этим следует отметить роль первых баз данных как своеобразного репозитария правовой информации и Министерства юстиции Советского Союза в продвижении процесса информатизации юридической деятельности в 70-е и 80-е гг. XX в.¹⁴ В 1990-е гг. процессы информатизации юридической деятельности дополнились успешным выходом на рынок коммерческих информационных правовых систем. С расширением доступности интернет-ресурсов и разнообразных мобильных приложений увеличились возможности получения официальной и иной правовой информации, представленной на разных платформах.

В связи с этим следует признать справедливость позиции Н. А. Троян, содержащейся в ее диссертационном исследовании, что для современной системы правовой информации характерны многоуровневость и многообразие правовых ресурсов, поэтому в настоящее время перспективной является интеграция существующих ресурсов на основе единой цифровой платформы и информационной инфраструктуры¹⁵. В этом смысле заслуживает внимания предложение указанного автора о необходимости формирования национальной системы правовой информации и ряд концептуальных положений о возложении соответствующих полномочий в этой области на Министерство юстиции Российской Федерации¹⁶.

Сегодня широкое применение информационных справочных правовых систем, электронного документооборота и электронной подписи, конструкторов правовых и организационно-распорядительных документов, цифровых платформ и многого другого стало привычным для юридической деятельности. Нельзя не отметить в связи с поставленной проблемой возрастающее значение и влияние цифровых технологий, особенно на публичную сферу, как вида юридической деятельности. Это можно рассматривать на примере продолжающегося внедрения цифровых технологий в сферу судопроизводства, нотариата, службы судебных приставов и др.

Сегодня уже привычными для права стали такие термины, как «электронное судопроизводство» и «электронный нотариат». В целях регулирования процессов информатизации в этих областях реализованы значительные проекты, внесены необходимые изменения в процессуальное законодательство, но и здесь, безусловно, сохраняется огромный пласт нерешенных задач, требующих внимания исследователей и специалистов.

Ощутимое влияние цифровые технологии оказали на сферу трудовых отношений. Благодаря функционалу сети интернет стали не редкостью не только электронное образование или обучение с применением дистанционных образовательных технологий, но и дистанционные трудовые отношения. Сегодня ключевую роль в системе стратегических национальных приоритетов приобрело народосбережение и дальнейшее развитие человеческого потенциала, важнейшей составной частью которого является повышение качества жизни российского гражданина. При этом сложные обстоятельства последних лет, когда осуществление профессиональной деятельности большинства населения не только в России, но и в мире, было усугублено «ковидной» реальностью и противодействием пандемии на национальном и мировом уровне, усилилась востребованность удаленного информационного взаимодействия, в том числе в сфере юридической деятельности. Указанные процессы ставят, с одной стороны, вопросы юридико-технологического и организационного характера, связанные с расширением цифрового инструментария деятельности юриста и юридических структур, включая развитие института идентификации в информационном праве¹⁷. При этом, как уже отмечалось, стратегически важно обеспечение эффективной защиты правовой информации от несанкционированного доступа, модификации, нарушения целостности и иных информационных угроз, а также придания цифровой правовой информации статуса официальной.

Анализ законодательства, правоприменительной практики, а также определенных шагов в нормотворческой деятельности позволяют сделать вывод, что «цифровым» вызовом современной юриспруденции, несомненно, можно считать правовые аспекты разработки, производства, реализации и использования робототехники и систем искусственного интеллекта. Специалисты в области права всего мира в настоящее время дискутируют по вопросу о возможности, целесообразности, приемлемости внедрения роботов и искусственного интеллекта в юридическую деятельность. Можно согласиться с предложениями, высказываемыми в бизнес-сообществе, относительно возможности выполнять типовые юридически значимые процедуры, включая формирование документов и юридическое консультирование по определенному кругу правовых вопросов. С одной стороны, внедрение технологических решений на базе искусственного интеллекта позволит юристу избежать рутинных операций или минимизировать их, но, с другой стороны, в обществе постепенно появляются и витают идеи полной замены юристов системами искусственного интеллекта и роботами. В условиях таких цифровых вызовов замена человека, занимающегося юридической практикой, имеющего свои убеждения, оценивающего или добывающего определенные доказательства, совершающего или подтверждающего юридическую значимость тех или иных действий, разработанной программой действий робота или системой искусственного интеллекта – это проблема возможности и допустимости таких скоропалительных решений в такой социально значимой сфере, как право. Представляется, подобная постановка вопроса не только является преждевременной, но может и рассматриваться как определенная угроза сохранению высокого уровня традиционной профессиональной юридической деятельности. Эти вопросы в современных условиях требуют правового осмысления, обсуждения в профессиональном юридическом сообществе, оценки возникающих при этом вызовов и рисков как для юридической деятельности, так и гражданина, общества и государства, национальным интересам.

Кроме того, на современном уровне развития искусственного интеллекта целый ряд прогнозируемых направлений его внедрения вызывает определенные опасения. В этой связи целесообразно обратиться к позиции П. М. Морхата, который в своих исследованиях отмечает принципиальную невозможность абсолютной замены человека в роли судьи искусственной интеллектуальной системой и возможность использования такой системы лишь в роли «интеллектуального помощника» судьи и его информационно-аналитического обеспечения, а также для выполнения процессов интеллектуального контроля и мониторинга судебных ошибок и условий способствующих им¹⁸. Действительно, выполнение судебных функций предполагает оперирование понятиями добра и зла, справедливости и злоупотреблений, применения этих концептов для решения человеческих судеб, что представляется невозможным без понимания человеческой сущности, чего лишен искусственный интеллект. Вместе с тем И. В. Понкин обращает внимание на значимость применения систем искусственного интеллекта в системе прецедентного права для поиска важных прецедентных дел, позволяя дополнять человеческое восприятие, стремящееся к исчерпанности, машинными ресурсами¹⁹.

Характеризуя цифровые технологии, применяемые в сфере юридической деятельности, следует отметить, что сегодня используется довольно широкий спектр терминов и понятий: РегТех, ЮрТех, LegalTech, RegTech и иных.

Взгляд авторов на эту проблему с позиции науки информационного права позволяет сделать вывод, что цифровые технологии в настоящее время, безусловно, не только меняют общественные отношения, регулируемые правом, но и влияют на само право и правоприменительную практику, превращаясь в инструмент трансформации государства и права. При этом феномен права становится не только средством, но и объектом современной цифровизации.

Вероятно, также следует признать, что сегодня цифровизация является в определенной степени драйвером постановки и актуализации вопроса о том, каким должно быть право цифровых технологий. В связи с этим научное юридическое сообщество выработало следующие три подхода в его решении: применение и приспособление существующих норм права к вновь возникающим отношениям; доработка действующих норм права с учетом современных тенденций; формирование принципиально новых институтов и отраслей права. Особо выделяются подходы, связанные с адаптацией права, включая систему международного права. Так, внедрение цифровых технологий сформировало вопрос обеспечения информационного суверенитета государства и юрисдикции в информационном пространстве²⁰. Вместе с тем представляется, что приведенные взгляды не антагонистичны по своей сути, и решение стоящих проблем цифровизации предполагает использование всего имеющегося арсенала юридической науки и практики.

Полагаем также, что при рассмотрении вопросов правового обеспечения цифровых технологий нельзя обойти вниманием и имеющиеся информационно-правовые риски в этой области. В условиях дальнейшего развития информационного общества повышается зависимость минимизации информационных рисков. В этой связи отмечаются также различные позиции. Так, Г. Бехманн считает, что в условиях информационного общества между стремлением к устойчивому развитию и одновременным возрастанием риска имеется фундаментальное противоречие²¹. Однако нельзя отрицать, что интенсификация информационной сферы ведет к формированию новых вызовов, угроз и рисков, это порождает необходимость выработки правового обеспечения условий приемлемого риска и его минимизации в ходе обеспечения национальных интересов в информационной сфере. Проблемы правового регулирования информационной сферы усугубляются развивающейся «виртуализацией» общественных отношений, динамикой проникновения в них новейших цифровых технологий, которые создают еще плохо осознанные риски информационной безопасности.

Стратегические задачи правовой политики в сфере цифровизации

В современных условиях в информационном обществе правовая политика государства получает качественное изменение, что порождено порой непредсказуемым характером развития техники и технологий. Все больше в жизнь общества проникают цифровые аналоги привычных объектов, что на фоне повышения эффективности процессов увеличивает уязвимость от внешнего и внутреннего цифрового воздействия.

Отечественное законодательство о стратегическом планировании²² основано на риск-ориентированном подходе и предполагает прогнозирование возможных рисков и угроз с учетом наиболее вероятного сценария развития общества и государства. В современных условиях цифровизации правовое прогнозирование является неотъемлемой составляющей нормотворчества.

В связи с этим Т. А. Полякова и А. И. Химченко обоснованно отмечают, что при постоянном возрастании массива законодательства система прогнозирования его развития, взаимоувязанная с актуальными технологичными трендами, является необходимой для регуляторной среды²³. Кроме того, следует согласиться мнением с О. Ю. Рыбакова и С. В. Тихоновой, обосновывающих информационную неопределенность как источник любого риска²⁴.

В правовой сфере существует множество разнообразных рисков, к важнейшим из которых сегодня следует относить риски размывания самой сущности права и его ценности. При этом указанные особенности характерны и для национальных юрисдикций, и для мира в целом, который вступает в период необходимости теоретико-методологического и правового осмысления новой перспективы происходящей цифровизации права.

Значительный интерес представляет сегодня такое направление «цифровизации права», как разработка концептуальных подходов к формированию машиночитаемого права, которое затронет не только предметную область правового регулирования, но и может изменить саму сущность права посредством трансформации глубинных механизмов правового регулирования, так как предполагает изменение понимания права, способа его представления и реализации.

Согласно Плану мероприятий федерального проекта «Нормативное регулирование цифровой среды» одним из важных аспектов совершенствования регулирования является исследование потенциала перевода права в машиночитаемый вид и автоматизация процессов исполнения норм права. В связи с этим актуализированы процессы разработки специального искусственного языка формализованного изложения правовых норм и инструментов для описания смарт-контрактов. В рамках вышеуказанного Плана ставятся задачи изучения вопросов возможности перевода правовых норм в машиночитаемый вид и автоматизации их исполнения, разработки инструментария для этого, а также исследования правовых оснований разработки и внедрения искусственного интеллекта. Кроме того, важным представляется определение пределов применимости машиночитаемого и машиноисполняемого права.

В середине сентября 2021 г. Правительственной комиссией по цифровому развитию, использованию информационных технологий для улучшения качества жизни и условий ведения предпринимательской деятельности была утверждена Концепция развития технологий машиночитаемого права²⁵. В указанном концептуальном документе в качестве целей развития машиночитаемого права указаны систематизация знаний об основных направлениях и способах развития машиночитаемого права для последующего применения государством, обществом и гражданами. В рамках данной цели определяется возможность обеспечить «встраивание» правовых норм в информационные системы и автоматизацию различных сервисов, включая автоматический обмен цифровыми данными.

Интересным и одновременно противоречивым представляется то, что в указанной Концепции развития технологии машиночитаемого права, с одной стороны, обозначен перевод норм права на естественном языке в машиночитаемую форму и производный характер машиночитаемых норм от традиционных, одновременность и одинаковая юридическая сила обеих форм представления правовых положений, а с другой – отмечена возможность преобладания норм машиночитаемого права над нормами, изложенными на естественном языке²⁶. Вместе с тем эти положения указанного концептуального документа не конкретизированы в нем.

Под «машиночитаемым правом» в указанной Концепции понимается основанное на онтологии права изложение определенного набора норм права на формальном языке, а также совокупность инструментов применения норм в таком виде в информационных системах и программном обеспечении.

Предлагаемое «машиночитаемое право», являясь одним из направлений цифровизации права, сегодня представляется наиболее продвинутой информационно-технологической концепцией в аспекте трансформации механизма правового регулирования и цифровизации системы государственного управления. Вместе с тем развитие «машиночитаемого права», безусловно, является междисциплинарным направлением и связано с математическим моделированием правовых норм, использованием правил и форм математической логики, правовой статистики, правовой лингвистики и другими интеграционными направлениями в праве. В связи с этим широкомасштабный успех «машиночитаемого права» предполагает адекватные решения поставленной глобальной задачи преобразования основ устройства человеческого бытия, объединение усилий исследователей и специалистов различных областей, а также их эффективное взаимодействие на данном поле.

Как было отмечено выше, ключевую роль в цифровизации логических структур права играет технология искусственного интеллекта и основанные на нем решения. Представляется, что применение технологии искусственного интеллекта в праве может охватывать широкий круг вопросов, включая формирование моделей рассуждений и принятие решений, выполнение правовых алгоритмов, анализ и обобщение правовых текстов, автоматический поиск правовых положений, автоматизация решения типовых правовых задач. Однако роль технологии искусственного интеллекта при построении «машиночитаемого права» определяется необходимостью при его формировании выявления смысла норм права и их взаимосвязей, что представляется сложной интеллектуальной задачей, которая в настоящее время не нашла своего решения.

Следует отметить, что «машиночитаемое право» имеет определенную предысторию. Интересно, что время появления идей о возможности использования экспертных систем как разновидности систем искусственного интеллекта для автоматизации права обычно связывают с серединой 40-х гг. XX в.²⁷ Эти идеи развивались по двум направлениям. К первому следует отнести построение правовых информационно-поисковых систем и последующее развитие их функционала, предназначенного для анализа правового материала, в том числе интеллектуального. Второе направление предполагает формирование моделей логических суждений для ответов на правовые вопросы, а также логической структуры правовых норм и связывающих их отношений. Оба направления, как представляется, исподволь осуществляли подготовку фундамента для реализации современных концептуальных идей.

Рассматривая вопрос о «машиночитаемом праве», считаем возможным различать машиночитаемый формат правовых документов и материалов и машинное представление содержания и структуры правовых норм и институтов права. В этом аспекте можно, например, отметить распоряжение Президента США от мая 2013 г. о представлении официальных документов в машиночитаемом формате²⁸. Однако так называемый машиночитаемый (электронный, цифровой) формат без выявления содержания правовой нормы сегодня уже является обычной практикой и сравнительно давно применяется в юридической практике. Между тем «машиночитаемое право» предполагает машинное представление смысла правовых положений. Кроме того, имеется различие между «машиночитаемым правом» и «машиноисполняемым правом».

Следует отметить, что «машиночитаемое право» в его широком понимании имеет смысл лишь в рамках правового позитивизма, поскольку требует строгого определения норм законодательства. Кроме того, конкретные модели «машиночитаемого права» всегда ориентированы на определенный уровень цифровых технологий и их возможностей, а также учет их функциональности, более эффективны для реализации правовых процедур. Вместе с тем представляется, что «машиночитаемое право» направлено на наибольшее применение, реализованное для решения узкоспециальных задач, безусловно, может быть использовано для расчетов, планирования, анализа и сопоставления.

Исследование позволяет констатировать, что в настоящее время человечество находится в сложных условиях приобретения первоначального формирования и применения «машиночитаемого права». С одной стороны, предполагается, что машиночитаемый код позволит на основе передовых методов обработки текста анализировать материалы споров и формировать решение по спору и решать иные задачи правоприменительной практики, включая продвижение смарт-контрактов. С другой стороны, параллельно с построением концепта «машиночитаемого права» должно происходить осмысление его места и роли, а это, мы полагаем, может происходить на данной стадии только с участием юридического сообщества.

Сама идея формирования «машиночитаемого права» с позиции практики видится логичной и рациональной. Вероятно, многократное использование на практике норм права, содержание которых представлено в машиночитаемом виде, позволит перейти к сервисной модели управления, но в центре которой, безусловно, должен быть человек, его права и гуманистические ценности, соблюдение информационной безопасности.

Однако нельзя отрицать, что несколько иная ситуация пока складывается в отношении теоретического осмысления феномена «машиночитаемого права» и последствий его внедрения. Как показывает исследование, в настоящее время теоретических правовых работ по «машиночитаемому праву» сравнительно немного. Вместе с тем требуют научных фундаментальных исследований как теоретико-методологические аспекты «машиночитаемого права», так и практические стороны, связанные с формальным представлением норм права, что имеет ключевое значение для формирования правовой политики государства.

Проблемы онтологии в «машиночитаемом праве» как полноты и единства всех видов правовой реальности

При построении «машиночитаемого права» используются онтологии. Однако понимание онтологии в правовой науке и компьютерных науках существенно различаются. Онтология в традиционном научном понимании является учением о фундаментальных принципах и закономерностях бытия, направленная на исследование наиболее общих сущностей и категорий. Проблемы онтологии – одни из древнейших в философии. Само же понятие «онтология» было введено немецким философом Я. Лорхардом в XVII в.²⁹ Основной предмет онтологии как философского учения охватывает вопросы полноты и единства всех видов реальности, включая виртуальную³⁰.

В компьютерных науках понятие онтологии, являясь производным от общенаучного понятия, включает формальное описание совокупности объектов некоторой предметной области и связей между ними, состоящее из таксономии понятий и их определений, правил вывода, принятых в соответствующей области. Онтология в информационных технологиях представляет собой попытку детальной и одновременно общей формализации определенной области знаний и представления ее в формате структурированной абстрактной модели.

В Концепции развития технологий «машиночитаемого права» под онтологией понимается описание на формальном языке совокупности объектов права и отношений между ними, включая сферы применения такого права, субъектов правоотношений, сделки и т. д.

Однако онтологический инжиниринг такой предметной области, как право, имеет определенные трудности, так как оно является более сложной областью знаний по сравнению с иными и включает информацию как о физических объектах, так и общественных отношений. Правовые конструкции представлены на естественных языках. При этом массив правовых документов весьма значительный. Формальный анализ юридических документов, основанный на извлечении знаний посредством ключевых слов, индексирования, грамматики и семантики не всегда позволяет решить проблему выявления смысла применяемой конструкции. Кроме того, используются возможности нечеткой логики, другие методы мягких вычислений для моделирования рассуждений и умозаключений экспертов как высококвалифицированных специалистов в определенной узкой предметной области³¹.

Ключевым в процессе создания «машиночитаемого права» является создание корпуса текстов нормативных правовых актов в виде открытых данных, что позволит использовать их практикам, исследователям, работающим в данном направлении, и многим другим категориям. Вместе с тем исследователи отмечают, что сегодня отсутствует единый и непротиворечивый перечень действующих в России нормативных правовых актов, что актуализирует создание для начала государственного регистра федеральных правовых актов и перспективность развития национальной системы правовой информации, включающей акты различного уровня, плоть до муниципального³².

При этом обращает на себя внимание тот факт, что право не однородно и является сложноорганизованной системой. Приемы, приемлемые в одной системе права, могут быть труднореализуемыми в другой. Кроме того, нормы права имеют иерархию, взаимосвязи, а их толкование используется в зависимости от конкретных обстоятельств и т. д. А также нельзя не обратить внимание на то, что применение правовых норм требует учета всей системы действующих норм, основанной на общеправовых ценностях и доктринальных подходах, что обуславливает судейское, административное и иное усмотрение.

Представляется, что абстрактные теоретические концепты права, дискуссионные нормативные положения малоприемлемы для цифровизации права и представления в машиночитаемом формате. Строгая формализация правовых ценностей неизбежно «наталкивается» на оценочный характер многих концептов и понятий права, а также многообразие правил и сложность связей между ними.

Так, например, право характеризуется весьма широким многообразием правовых принципов, и учет в машиночитаемом праве всех разнообразных принципов права во всей иерархии их массива вряд ли возможен, по меньшей мере крайне затруднителен. Кроме того, исследователи отмечают, что процесс применения принципов права носит творческий характер, а именно его лишены автоматизированные системы, включая искусственный интеллект³³.

Существенная роль в процессе формирования «машиночитаемого права» возлагается на развитие технологии искусственного интеллекта. Вместе с тем в настоящее время, как показывает исследование, развитие получил лишь «слабый» искусственный интеллект, применяющийся в определенной достаточно узкой сфере. Однако правоприменение требует не только понимания смысла норм права и их взаимосвязи, но и особенностей правоотношений в широком круге областей, между значительным количеством субъектов. Кроме того, применение правовых норм предполагает наличие определенной доли эмпатии, что представляется наиболее труднореализуемым в формате онтологий.

Все это требует научного осмысления в аспекте пределов машиночитаемого права и динамики формирования новой реальности права. При этом следует согласиться с А.А. Ивановым, отмечающим, что «право является отражением природы человека и, как она сама, быстро меняться не может»³⁴. Многозначность терминологии, вариативность понимания категориально-понятийного аппарата, норм-принципов и иных норм права, взаимосвязь права с техническим, этическим и иным регулированием являются отражением сложной, многоаспектной и противоречивой жизни, воплощающейся в разнообразных общественных отношениях.

Так, А. А. Иванов отмечает сложность перевода на машиночитаемый язык многозначных терминов, требующих большого числа оговорок и исключений из общего правила. К этому надо добавить вариативность понимания. Данный автор обращает внимание на нередко существующие глубоко спрятанные логические противоречия в праве, выявляемые лишь в процессе многократного применения нормы применительно к конкретным общественным отношениям, каждое из которых имеет свои нюансы, вскрывающие разные аспекты понимания содержания нормы³⁵.

Кроме того, в праве достаточно много правовых средств, позволяющих оценивать характер деяния субъекта на основе большой совокупности обстоятельств с учетом целей и мотивов лица. При этом сами параметры, лежащие в основе модели произошедшего события, могут быть объективно измеряемыми и субъективно оцениваемыми. Следовательно, будет необходим механизм формирования и введения оценочных параметров, контроля за процессом и качеством оценки, что снижает уровень доверия к используемой модели и уменьшает степень автоматизированности процесса.

Частью объективной действительности является также злоупотребление правом как явление, известное обществу с древнейших времен. Как известно, имеются разнообразные мнения в отношении злоупотребления правом. Противодействие злоупотреблению правом особо важно при правовом обеспечении общественных отношений в информационной сфере в силу их относительной новизны, имеющихся несовершенств законодательства и нередко сложности регулирования инновационных цифровых технологий традиционными средствами права³⁶. Злоупотребление правом предполагает прежде всего нарушение лицом норм справедливости и добросовестности поведения, осуществлением своих прав в ущерб правам иных лиц. При этом формально поведение лица может быть правомерным, и выявление злоупотребления правом определяется возможностью оценки всех сторон общественного отношения с позиций добра и зла, принципа добросовестности, что затруднительно представить с помощью формальных средств машиночитаемого права.

Ситуация осложняется тем, что в основе права лежит идея свободы воли. Кроме того, многие положения права, переведенные в машиночитаемый вид, должны быть введены в правила (алгоритмы) или базу системы искусственных интеллектуальных систем. В связи с этим возникает вопрос о возможности обучения искусственной интеллектуальной системы совокупности норм морали и этики, общим принципам и концептам права с учетом их большое количество и нетривиальную взаимосвязь. Сложность этого обусловлена тем, что по большому счету этические и правовые идеи человечества лежат не столько в области разума, сколько в чувственных и интуитивных восприятиях человека.

Все вышерассмотренные стороны цифровизации права позволяют констатировать, что правовые нормы и иные положения права должны быть в ходе построения «машиночитаемого права» разделены на две неравные части. В первую из них должна войти совокупность норм и положений права, которые на современном этапе формирования основ машиночитаемого права не могут быть формализованы в силу отсутствия математической модели представления сложных правовых конструкций и концептов. Во вторую часть целесообразно включать нормы права, описывающие правовые процедуры и правила, которые не вызывают множественность толкования и сложность формального описания.

Полагаем, что только взвешенный подход позволит решать вопросы «машинизации правовых средств» на современном этапе цифровизации права с достаточной долей осторожности и осмотрительности, учитывая социальную ценность права.

Представляется целесообразным также обсуждать сферы наиболее эффективного применения первоначальных реализаций машиночитаемого права. Так, Н. Н. Ковалева полагает, что «машиночитаемое право» будет «особенно актуально в области регулирования связи», являющейся чувствительной к изменениям цифровой среды, поскольку позволит снизить заурегулированность в данной области и снизит риски избыточного регулирования в будущем, упростит взаимодействие субъектов правоотношений³⁷. Действенность применения «машиночитаемого права» можно также предположить в финансово-кредитной сфере, при регулировании электронной коммерции, обеспечении безопасности дорожного движения. Так, И. В. Понкин полагает, что целесообразно положения Правил дорожного движения преобразовать в машиночитаемый формат и обеспечить их машиноисполняемость. Еще одной областью эффективного применения «машиночитаемого права» данный ученый считает реализацию генетических поисковых алгоритмов³⁸.

Отдельное внимание целесообразно уделить функциональному назначению «машиночитаемого права». Например, И. В. Понкин полагает, что исследование проектируемых и внедренных решений на базе рассматриваемой технологии позволяет выделить следующие основные цели «машиночитаемого права»:

• создание правовых онтологий и механизмов их функционирования;

• управление цифровыми онтологиями права;

• создание условий сопряжения разрабатываемых онтологий права с возможностями программных средств;

• правовая аналитика на базе онтологий;

• автоматизация процесса создания проекта нормативного правового акта и документа технического регулирования;

• оперирование правовыми цифровыми двойниками;

• сопряжение смарт-объектов с их нормативно-правовым и техническим регулированием;

• для прецедентного права – оперирование смарт-сетями цитирований;

• управление применяемыми в праве программами-ботами;

• использование при автоматизации правового профессионального перевода³⁹.

Таким образом, исследование показывает, что концепт «машиночитаемого права» представляет интерес в определенных областях правоприменения, но на современном этапе его развития пока преждевременным является вопрос о всеобщей машинизации права. Однако существуют направления цифровизации права, для которых разработка и внедрение «машиночитаемого права» с учетом некоторых необходимых ограничений не только возможны, но и позволят праву перейти на следующий уровень развития при условии адекватной и строгой формализации подходящих для этого положений права в ходе его цифровизации.

Вместе с тем существуют риски недостаточной эффективности разрабатываемых механизмов вследствие неспособности системы, реализованной на современном уровне, достигнутом «машиночитаемым правом», учитывать различные теоретические подходы к правовой проблеме, нюансы доктринального толкования, а также иные особенности права. В связи с этим представляется, что на начальных этапах внедрения механизмов «машиночитаемого права» как одного из проявлений цифровых инноваций важно использование экспериментальных правовых режимов.

Цифровизация различных аспектов права, включая «машиночитаемое право», порождает аллармизм проявлением которого, кроме прочего, может быть неолуддизм, реализующийся в негативной оценке влияния цифровых технологий и научно-технологического прогресса на общество и человека, а также противодействии ему. На наш взгляд, такое беспокойство профессионального сообщества вызывается прежде всего размыванием традиционного понимания ценности права.

Научное сообщество все чаще обращает внимание на то, что по мере цифровизации эволюционируют сам человек, общества и государство, а также меняется отношение субъектов к цифровым технологиям, проникающим во все сферы. Это проявляется в формировании зависимости от цифровых устройств и решений, которые начинают восприниматься как часть жизни и даже самого существа человека, цифровое неравенство людей и социальных сообществ, самоидентификации людей и изменении моделей их поведения. В связи с этим сегодня целесообразно проведение междисциплинарных исследований с привлечением философии, логики, языкознания, психологии, биологии, медицины и множества иных наук для научно обоснованного прогнозирования на основе интеграции научного знания существующих рисков, в том числе для права.

Вместе с тем в ходе цифровой трансформации меняется отношение общества и отдельных лиц к значительному числу социальных институтов. Цифровизация происходит в техногенном типе развития общества, в котором преобладают идеи «золотого века», лежащего в будущем⁴⁰. В связи с этим происходящие в современности изменения общества и государства сопровождаются модернизацией ценностных ориентиров, отказом от традиционных ценностей, порождением новых и пересмотром ранее существовавших.

Вместе с тем идея о том, что человек и его права являются высшей ценностью в системе правового регулирования и правоприменения в ракурсе рассмотренных аспектов цифровизации права, сегодня приобретает новое звучание и становится особо значимой ввиду отмечаемого исследователями усиления доверия со стороны человека и общества в целом к цифровым технологиям, изменения социума под влиянием цифровых и иных инновационных технологий, возникновения эмоциональной зависимости от них, а также появления гибридных существ, неразделимо сочетающих в себе естественные и искусственные компоненты.

В связи с этим исследование ценностных ориентиров права, а также роли и места права в современном обществе в условиях цифровизации позволяет выявить существующие риски цифровизации права.

Вопросы ценности права являются достаточно изученными в науке. В понимание ценности права включается и его юридическая характеристика как социальная необходимость, степень достижения общественно значимого результата вследствие выделения права в качестве особого института, а также наличия у права специфических свойств, позволяющих удовлетворять общественные и субъективные интересы.

Право является не просто универсальным регулятором общественных отношений, но средством достижения справедливости, баланса в охране интересов личности, общества и государства. Внося определенную упорядоченность в общественные отношения, право поднимает их на цивилизационно более высокий уровень. При этом право закрепляет и охраняет те ценности, которые характерны для данной ступени развития общества и государства. В нем выражено представление субъектов правоотношений и социума в целом о необходимом уровне свободы, справедливости, возможных ограничениях, критериях согласования интересов.

Генезис права и его динамика демонстрируют, что право, являясь одним из социальных регуляторов, в силу своей общеобязательности и поддержки силой государства, имеет особую ценность, так как обеспечивает гарантированный и охраняемый уровень прав и свобод, формального равенства. В силу этого право из всех регуляторов наиболее полно олицетворяет свободу в обществе, меру этой свободы, гарантированный уровень прав и правопорядка, упорядочивает формы ответственности и решает иные социально значимые функции, являясь общепризнанной формой бытия своды. Представляется, что в современных условиях цифровизации право приобретает характер не только необходимости в аспекте регулирования поведения субъектов в социуме, но и свойства общественно значимой ценности и социального блага, гарантирующего социальную стабильность в условиях быстро меняющегося мира и высокой степени неопределенности будущего.

Следовательно, право было и остается социальной ценностью, пронизанной гуманными идеями и началами. Вместе с тем в последнее время в связи с цифровизацией права исследователи все чаще обращаются к общечеловеческим ценностям и обращают внимание на необходимость поддержания принципов гуманизма и ответственности перед будущим поколением⁴¹.

Право выполняет и функцию формирования условий для дальнейшего развития цивилизации. Являясь мощным фактором прогресса, право вбирает в себя все новые достижения науки и техники, формируя условия для их развития и внедрения, а также используя результаты научно-технологического прогресса в целях эффективного регулирования. Тем самым право создает качественно новую среду, позволяя утвердиться новым общественным отношениям и видам деятельности.

Особое значение правовые подходы имеют при решении проблем сотрудничества и гармонизации законодательства на международном и межгосударственном уровне, становясь инструментами достижения согласия и взаимопонимания, что является необходимым в аспекте транснационального характера информационной сферы и цифровых технологий.

Ценностные аспекты права наиболее ярко проявляются не столько в букве закона, сколько в его «духе», отражаясь в базовых началах и идеях, а также фундаментальных правах человека и основополагающих принципах права. Исследование показывает, что цифровые технологии, реализованные на большом массиве данных, становясь вроде бы объективным и беспристрастным инструментом принятия решений, лишенным ошибок в связи с так называемым человеческим фактором, одновременно могут лишать человека свободы выбора и, соответственно, свободы воли. Это важная проблема социально-правового характера.

Нельзя не обращать внимание на то, что применение цифровых технологий связывают с определенными рисками дискриминации лица по признакам пола, расовой принадлежности, успешности и т. д., являясь, например, инструментом нарушения прав при решении вопроса о трудоустройстве лица, выдаче кредита, условно-досрочном освобождении и иных ситуациях. Показательной в этом смысле является также система социальных кредитов Китая. В этой связи, с учетом того, что уже сегодня машинный код порой выступает регулирующим фактором при принятии многих решений, нельзя игнорировать риски и угрозы возможного нарушения прав и свобод человека и гражданина, исследования проблем формирования «машиночитаемого права», а также сохранения и развития ценности права как социального регулятора в целях обеспечения национальных интересов, социальной стабильности и недопущения общественных потрясений.

Глава 2. АКСИОЛОГИЧЕСКОЕ ПРОСТРАНСТВО ПРАВА В ПЕРИОДЫ ТЕХНОЛОГИЧЕСКИХ МОДЕРНИЗАЦИЙ⁴²

О. Ю. Рыбаков

О чем бы ни шла речь, повсюду человек обращается к наиболее значимым характеристикам своей жизнедеятельности, ценностным основаниям бытия. Ценность существует как осознанная актуальность, сопоставимая с другими значимыми предметами, явлениями, отношениями. Ценность – свойство вещей, предметов, явлений, отношений, имеющих отличительное значение для человека и служащих удовлетворению его потребностей и интересов. Ценностные основания жизнедеятельности человека – фундаментальные, базовые, исходные условия восприятия значимости свойств вещей, предметов, явлений, отношений.

Право есть ценность, которая проявляется в социокультурной среде. Предпосылками такого проявления служат различия в уровнях и качестве ценностных отношений между человеком и природой, человеком и техникой, технологиями. Природа не создает ценности самостоятельно. Явления природы приобретают ценностно-правовое значение лишь в результате их соотнесения с потребностями и интересами обеспечения жизнедеятельности человека. Так, ценность благоприятной окружающей среды очевидна как универсальная, всеобщая ценность. Однако загрязнение окружающей среды как внеценностное вторжение в сферу значимого для индивида и общества становится юридическим фактом и получает правовую оценку лишь тогда, когда используется правовая норма, нормативный правовой акт, предусматривающий юридическую ответственность. Ценность в праве сопряжена с установленными процедурами привлечения к ответственности.

Как отмечается в научных публикациях, «следует различать два аспекта ценностного подхода к праву. Во-первых, ценность права как такового, как формы, способа организации общественных взаимодействий между людьми, формы долженствования, отличной от религии и морали. Во-вторых, содержание правовых ценностей: свобода, равенство, справедливость, достоинство»⁴³. Историческая эволюция права приводит его к фиксации в качестве общезначимого института, аналогов которому нет, в силу его свойств создания всеобщих обязательных отношений. Этот институт имеет формальные основания своего функционирования, он не запрещен, потенциально легален и в идеальном варианте легитимен. Право понимается в зависимости от мировоззренческих оснований создателя правовой концепции. Однако право лишь тогда обладает универсальной ценностью, когда апеллирует к свободе, формальному равенству, справедливости – по версии его гуманистического понимания.

Ценностный подход к праву и обозначение его в качестве ценности имеет множественность исходных гносеологических и даже онтологических позиций. Права и свободы, формирующиеся эволюционно в рамках некоторых социальных систем, обретают статус социокультурного института и института регуляции, с помощью которого получают регулирование общественные отношения, значимые для различных социальных слоев.

Концептуальное выражение права и других социальных явлений, коррелирующих с правом, выступает необходимым условием формирования онтологической картины бытия права. Важно учитывать, что существует определенная иерархия уровней описания, обработки логическими способами понятия права, анализа правовых явлений и самого права как теоретической модели, имеющей универсальные, всеобщие и обязательные свойства государственно-цивилизованной гуманистической организации жизни людей.

Начальный уровень выражает аксиологию права как эмпирически воспринимаемого целостного явления. Наличие правовых норм и правил взаимодействия между людьми, образцов и стандартов их поведения, форм государственного воздействия на общественные отношения, сознание самого человека, а следовательно, его поведения, значения неизбежности наказаний, неотвратимости исполнения обязательств – все это и многое другое проявляется в психологических формах общественного сознания, чувствах, эмоциях социально-профессиональных групп, наций, народов, государственно организованных общностей, самого индивида.

Начальный (начально-эмпирический) уровень отражения бытия права вызывает необходимость наличия психологического уровня его оценки, обыденного правового сознания. Право и правовые явления, прежде чем оказаться в поле зрения теории юридической науки, становятся изначально эмпирическим объектом и актуализируются на уровне чувственно-рассудочного познания для человека.

Как следствие использования форм и методов эмпирического познания права (наблюдение, описание) формируются эмпирические основы картины правового бытия. Право предстает как обусловленная ходом исторического развития общества необходимость и одновременно полезность для индивида. Мораль не справляется с задачей организации всеобщего социального порядка, что инициирует отношения долженствования, корреспондирование прав и обязанностей.

Эмпиризм восприятия права становится элементом образа жизни человека и его сообществ в процессе эволюционного социокультурного развития. Такое возможно не во всех социальных системах, но только в тех, где организация социальной жизни обретает нормативно выраженную упорядоченность на основе принципов справедливости, свободы, формального равенства, уважения к достоинству человека. Из осознания человека, его жизни, здоровья, благополучия, производится ценность права. Уже на эмпирическом уровне начинает утверждаться достоинство индивида как главного условия реализации института прав и свобод человека, являющегося переходным состоянием от начально-эмпирического уровня к теоретическому.

Теоретический уровень осмысления права не является одномерным и представлен в виде правопонимания как объективной идеи или воплощения права как теории, выражающей совокупную органичность материалистических представлений о праве, где позитивизм в его различных форматах был и остается основополагающим. Концептуализация априорности идей (И. Кант) трактует право как надэмпирическое явление, не обусловленное «борьбой за право» (Р. Иеринг). Нет борьбы и обретения права, но есть идея права, возникающая не из опыта и его оценки в сознании человека, а их факта констатации сознанием человека права как идеи. В то же время в научной правовой доктрине преобладает понимание права как «живой материи», результата объективно необходимой целеполагающей деятельности человека, преследующего рациональные цели и адекватную им мотивацию.

В конечном итоге юридическим наукам как исторически сложившейся системе научных знаний принадлежит решающая роль в вопросах осмысления бытия права и в целом формировании научно-теоретической картины бытия права. Эмпиричность и концептуальность в ценностном осмыслении права как явления и элемента организации частной и общественной жизни соединены в гносеологическом ряду поиска человеком ответа на вопрос: что есть право. Причем ответ на концептуальном уровне человек пытается обрести, создавая право эмпирически. Сначала создает его как определенную систему норм, затем на протяжении всей истории пытается сформулировать и обосновать его теорию.

Концептуализация права неизбежно вызывает обращение к праву как фундаментальному онтологическому явлению, выражающему идею прав человека. Сама идея необходима индивиду и человечеству как одно из воплощений концептуально выраженной потребности в облегчении жизни людей путем фиксации притязаний, которые могут закрепляться и защищаться государственной властью и от того обретают характер общеобязательности к исполнению.

С момента систематизации прав человека как естественных, что связано с именем Гуго Гроция, права человека имеют не божественное объяснение, не сверхчеловеческое, как у Августина Аврелия, например, а собственно человеческое. Человек сам утверждает свои права, причем для всех и каждого, что имеет интерпретацию их как идеала. Человечество не смогло добиться полного планетарного осуществления прав и свобод человека как идеи самого права, выражающего справедливость, формальное равенство, свободу. Права человека, закрепленные в международных правовых документах, были и остаются необходимым идеалом добра и гуманизма. Были ли практически распространены права человека на всех людей, населяющих планету не только в их юснатуралистическом исполнении, но как права, обеспечивающие высокий уровень и качество жизни, уважение к личности человека, независимо от юснатурализма? В ряде стран права человека как уровень и качество жизни реализовались независимо от их естественно-правового понимания (ОАЭ, Южная Корея).

Существуют исторические примеры достижения сложно реализуемых в масштабах общества прав: права на труд, бесплатное образование, бесплатную медицинскую помощь. Так, в Советском Союзе в соответствии с Конституцией СССР 1977 г. граждане имели право на труд, то есть на получение гарантированной работы с оплатой труда в соответствии с его количеством и качеством и не ниже установленного государством минимального размера, – включая право на выбор профессии, рода занятий и работы в соответствии с призванием, способностями, профессиональной подготовкой, образованием и с учетом общественных потребностей (ст. 40). Граждане СССР имеют право на охрану здоровья, которое обеспечивается бесплатной квалифицированной медицинской помощью, оказываемой государственными учреждениями здравоохранения; расширением сети учреждений для лечения и укрепления здоровья граждан и другими гарантиями, закрепленными в тексте ст. 42 Конституции СССР 1977 г. Граждане СССР имеют право на образование, которое обеспечивается бесплатностью всех видов образования, осуществлением всеобщего обязательного среднего образования молодежи, широким развитием профессионально-технического, среднего специального и высшего образования на основе связи обучения с жизнью, с производством и другими гарантиями, закрепленными в тексте ст. 45 Конституции СССР 1977 г. Причем эти и другие права не выводились из концепции естественных прав человека.

Мировоззрение всеобщего равенства людей предполагает его осуществление людьми различного цвета кожи, национальности, вероисповедания, образования, независимо от организации экономики, характера и особенностей управления государственными делами, геополитического пространства и присутствия человека в нем – это права для всех и каждого.

Итак, права человека остаются идеалом и идеей, гуманистическим ориентиром, который осуществим либо для всех и всегда, либо это институт отдельных социальных систем, реализующийся регионально или локально. Масштабного, планетарного осуществления прав человека не состоялось, но остается надежда на преодоление или минимизацию политико-экономических, социальных неравенств, действительного, а не декларативного признания и осуществления прав и свобод человека.

Что же сопровождает ценностное понимание права, в чем выражена необходимость объяснения этого института как значимого для различных периодов развития человечества? Для ответа на этот вопрос необходимо учитывать различные мировоззренческие основания правопонимания.

Теологический подход, исходящий из бытийственного первоначала не в человеке, но в Боге, заложенный в произведениях Августина Аврелия (Блаженного), имел огромное влияние в период Средневековья. Право здесь ценностно, но в связи с определяющей ролью Бога и Божественного разума. Однако существуют атеистические оценки теологического миропонимания. Бертран Рассел в философском труде «История западной философии» отмечает, говоря о произведении «О граде Божием», что «книга содержит много такого, что едва ли может быть принято в наши дни, а ее центральный тезис несколько затемнен наслоениями, принадлежащими веку св. Августина. Но широкая концепция противоположности между градом мира сего и градом божьим осталась для многих вдохновляющей идеей и даже ныне может быть заново изложена небогословским языком»⁴⁴. В такой оценке одного из основателей аналитической философии и математической логики присутствует очень важный момент: внеисторичность данного произведения Августина Аврелия (Блаженного), что, собственно, возможно распространить и на другие его работы. Но главное – это сама идея разделения людей не по имущественному, должностному, интеллектуальному, образовательным и иным светским критериям, а по отношению человека к Богу, к тому, что он заповедовал как основу присутствия человека в мире. Не следует совершать того, что является безнравственным, неподобающим миссии человека как существа родового и тогда не будет нарушения прав людей. Нарушение божественных установлений, таким образом, влечет характеристику жизни человека, реализующуюся не в соответствии с принципами, которые даны людям. Каким бы образом данная позиция ни вызывала критики, суть ее прежняя – не совершай того, чтобы тебе не хотелось, чтобы совершили другие в отношении тебя. Мораль и право были и остаются не только взаимосвязанными теоретическими категориями, но и практически значимыми атрибутами жизнедеятельности человека и его сообществ.

Позволим предположить, что теологические основания прав человека, понимания самого права, с одной стороны, а также его естественно-правовое осмысление – с другой стороны, имеет некоторые линии сходства. Вопрос ценностного осознания права в обеих концептуальных подходах остается вторым, уступая место первому – ценности самого человека. Религиозное миропонимание ставит Бога выше всех и всего остального и таким образом, Творец оказывается над системой ценностей человека. Этот мир есть мир человеческий, и поэтому в теологическом миропонимании человек, его душа не исключаются из системы ценностей и, более того, они занимают первостепенное положение в этой системе.

Августин Аврелий утверждает, что когда человек живет по истине, он живет не сам по себе, а по Богу. Когда же он живет по самому себе, т. е. по человеку, а не по Богу, он, несомненно, живет по лжи. Это не потому, что сам человек – ложь, а потому, что человек сотворен правым при том условии, чтобы жил не по себе самому, а по Тому, Кем сотворен, т. е. исполнял Его волю, а не свою. Жить же не так, как он сотворен, и есть ложь. Ибо он хочет быть блаженным, не живя так, чтобы быть блаженным⁴⁵. Августин Аврелий (Блаженный) размышляет о том, каким образом установления Создателя, который заповедует любить ближнего своего, могли бы быть приняты людьми, желающими обрести от Бога «такую силу слова, чтобы те, которым не дано понять, как творит Бог, не могли бы не принять слов моих, ссылаясь на то, что они превосходят их разумение; те же, которым это дано, находили бы в кратких словах раба Твоего любую верную мысль, до которой они дошли собственными размышлениями. А если бы кто другой усмотрел в свете Истины другую мысль, то и ее он должен был бы найти в этих словах»⁴⁶. В любом случае ценность человека сохраняется, так как он способен к изменению себя и обращению к Создателю как источнику всего, то есть способен жить по Богу.

Ценность права не исключена в теологических учениях и получила свою интерпретацию в дальнейшем, в том числе в идеалистических теориях права. Материалистическая аксиология права выражается в ряде учений, отражающих позитивистское, неопозитивистское, социологическое правопонимание. Применительно к юридическому позитивизму право, хотя и вторично по отношению к государству и, по существу, невозможно в случае отсутствия принудительной силы обеспечения, и оно отсутствует, невзирая на усилия со стороны общества, но право есть продукт законодательной деятельности человека, а следовательно, необходимо ему именно в тех формах, которые подлежат реализации.

Применительно к социологическому правопониманию ценность права состоит в его отождествлении с правовой реальностью, в необходимости прагматической оценки права с учетом всего многообразия социальных факторов его реализации. Жизнь права есть его претворение в действительности, что необходимо всем в конкретной жизненной ситуации. Праксеологические основы понимания права воплощаются именно в «живом праве».

Применительно к естественному правопониманию можно констатировать, что в основу данного учения о естественных правах положено осознание человека как главной ценности. Философская антропология, антропоцентризм стали духовно-нравственными, мировоззренческими основами естественного понимания прав и свобод индивида. Философия естественного права отражает исторически сформированную систему ценностей, соединенных с принципами организации бытия человека, основанных на уважении его самоценностной природы. Права есть, потому что человек оказался в этом мире, родился. Это право существует независимо ни от кого, никем не даровано, никем не может быть отчуждено.

Философская антропология дает новый импульс ценности человека, самоценности его бытия. Макс Шелер в работе «Формализм в этике и материальная этика ценностей» отмечал, что среди априорных связей (чисто) «формальными» могут быть названы те, которые независимы от всех видов ценностей, ценноcтных качеств, от идеи «носителя ценностей», в которых коренятся сущности ценности как ценности. В совокупности они соcтавляют чистую аксиологию, которая в определенном смысле соответствует чистой логике. В ней тоже можно разделить чистое учение o самих ценностях и [чистое учение] об оценках (соответствующих «теории предмета» и «теории мышления» в логике). Прежде всего, сюда относится тот сущностный факт, что все ценности (этические, эстетические т. д.) распадаются на позитивные и негативные (так мы обозначаем их ради простоты)⁴⁷.

Далее Макс Шелер обращается к понятию признаков ценностей, «вместе с которыми возрастает, как кажется, их “высота”: но все они сводятся, вероятно, к одному: так, ценности кажутся тем более “высокими”, чем они долговечнее (dauerhafter); равным образом, тем более высокими, чем менее они причастны “экстенсивности” и делимости; также тем более высокими, чем менее они “обоснованы” другими ценностями; также тем более высокими, чем “глубже” “удовлетворение”, связанное c постижением их в чувстве; наконец, тем более высокими, чем менее их чувствование относительно полагания определенных сущностных носителей “чувствованияе” и “предпочтения”»⁴⁸.

Долговечность и обоснованность «высоких» ценностей другими ценностями – факторы наиболее значимых иерархизированных ценностей. М. Шелер приводит избранную им классификацию ценностей на 1) чувственные; 2) витальные ценности; 3) духовные ценности; 4) религиозные ценности. Последовательность их изложения предполагает последовательность их значения для человека, и человек восходит к ценностям религиозным. Всякая классификация имеет под собой основания и в то же время не является бесспорной, так как речь идет не о проверяемости опытным путем, к чему призывает наука естественная и техническая. В философии особое значение имеет интуиция, учитывающая значительный информационный массив, лежащий в основании обобщения, классификаций. И все же вопрос присутствия и востребованности ценностей в определенное время и их размещение в определенных сферах (материальные, духовные, витальные и т. д.) вполне очевиден и требует решения. Но решается он в зависимости от ценностного оснащения мировоззрения и философских взглядов автора аксиологической концепции. Ценности автора становятся ориентирами построения новой концепции ценностей. Получающая распространение, признание концепция ценностей оказывает влияние на ценностные установки других авторов, читателей – всех, кто воспринимает новые аксиологические измерения действительности. Оценка любой концепции (или классификации) ценностей происходит в уже изменившемся пространстве ценностного смыслополагания. Назначение и иерархическое место ценности способно измениться. Сложно не признавать ценности, устоявшиеся во времени и присутствующие в актуальном пространстве: ценность, жизни, безопасности, здоровья, благополучия в широком смысловом контексте. Ценности вечные и изменяемые взаимодействуют друг с другом.

Нам представляется вполне уместным предложить понятие «ценностный круг», отражающий взаимосвязанный процесс сохранения «вечных» ценностей и воспроизводство изменяющихся, подлежащих корректировке⁴⁹. Физическое и биологическое время бытия человека сверхценностно, т. к. в его протекании происходит оценка и осознание главного – того, ради чего организована социальная и биологическая жизнь. «Ценностный круг» показывает, что человек, отталкиваясь в своем целеполагании от определенных ценностей, проходит жизненный путь или его часть на основе принятых и разделяемых им ценностей, но уже персонально преобразованных. Если человек воспринимал свободу лишь как атрибут его бытия, данный ему условиями социальной жизни, а затем эмпирически понял значение свободы в результате, например, ее лишения на определенное время, то сохраняющий разумность и этическое, нравственное начало своего бытия человек будет понимать свободу как доминантную ценность. Идеальные ценности, по мнению, например, Николая Гартмана, обладают признаком автономности.

Автономность присуща человеку как свойство его мышления и сознания. Автономность свободы существует для человека как отражение важнейшего блага. Не оценивая свободу как доминантную ценность, человек не способен постигнуть ее автономность как качество, которое существует независимо от него. Он должен сам проникнуть в эту ценность как актуальное и необходимое условие своего бытия. В праве свобода имеет особое значение, так как влияние на нее, оказываемое, например, в случае вынесения приговора судом о лишении свободы, последняя сразу трансформируется в ценность, которой он в силу пространственных ограничений перемещений и совершения действий, лишен.

Конечно, есть мнение, что человек свободен внутренне и в этом смысле его психоэмоциональное состояние и есть пространство свободы. Но здесь нужно четко различать свободу как внешний фактор и условие бытия человека, и свободу как внутренне воспринятое состояние. Свобода предстает даром и ценностью, данной изначально человеку, если он, конечно, не родился в условиях рабства и деспотии, и одновременно фактором воздействия на его поведение и сознание: факт лишения свободы есть превенция совершения преступлений. Однако не только свобода, но и другие социальные блага находятся в центре как этического, нравственного, духовного, витального – ценностно воспринимаемого расположения.

Ценность права производна от значимости культуры для человека. Право есть фундаментальный элемент культуры и результат социокультурной активности человека. Целостность, устойчивость мира культуры обеспечивается в любом случае правом, в каких бы формах (источниках) оно ни выступало. Ценностно-культурная характеристика права не исключает, а скорее предполагает актуальность его нормативности – свойства востребованного всей организацией бытия человека и его общностей.

Ценность нужно не просто осознать и оценить, но суметь зафиксировать, сохранить, что невозможно без нормативности как одного из условий функционирования социума. Очевидно, что ценности можно понимать в объективном смысле как отличительные черты значимых явлений и отношений в природе, обществе, связанных с осуществлением потребностей человека.

В субъективном смысле ценности опосредуют цели деятельности, а иногда сама ценность предстает целью, которая формируется в виде идеи, а затем материализуется в результате деятельности. Так, например, появившаяся в сознании идея правового государства воспринимается большинством людей как ценность и становится целью развития государственности. Конечно, идея есть отражение опыта, реальной незащищенности прав и свобод, дисбаланса прав и обязанностей, преувеличенного влияния государства на личность. Но появилась она как идея – мыслимый образ, который затем наполнился более конкретными характеристиками: наличие правового закона, связанность и ограничение власти на основе права, наличие развитого гражданского общества, сознания и правосознания и другими. От идеи до его конкретизации – путь значительный, но объяснимый как эмпирически, так и теоретически: признаки правового государства, устоявшиеся в правовой научной доктрине, распространились на законодательство. Признаки правового государства, вне которых оно, по представлениям мыслителей, невозможно, требуют реализации и охраны, в том числе и нормативными способами⁵⁰.

Ценность права непосредственно проявляется в различных видах правовой деятельности. Субъекты правотворчества обязаны учитывать ценности культуры, способствовать воспроизводству правовых традиций. Ценности социокультурной среды в идеале проявляются как ориентиры, цели и задачи нормативного правового акта. Это подтверждается бесперспективностью автоматического переноса структуры, целей, задач законодательства одного государства в пространство другого. Субъекты правоприменения при всей необходимости строгого следования букве закона, учитывают и его дух, совокупность ценностных предпосылок, доминирующих в данной общественной среде. В правоприменении осуществляется ценностная иерархия, предполагающая первоначальную ценность жизни, затем ценности свободы, безопасности и т. д. Субъекты образовательной юридической деятельности обеспечивают транслирование в вербальной и невербальной формах ценностного устойчивого порядка ценностей права и ценностей в праве. Субъекты юридической науки – ученые, исследователи, их коллективы ориентированы на устойчивые базисные ценности, позволяющие связывать цели и содержание правовых учений. Содержание деятельности в современных условиях все более становится зависимым от качества, содержания, форм предоставления, использования информации. Трансформируется статус информации. Возрастает поток рациональной информации. Цифровое влияние на информацию изменяет фактор рациональности, который становится доминирующим условием эффективной деятельности. Рациональность объективируется как форма всеобщего взаимодействия субъектов коммуникаций.

Цифровая эпоха демонстрирует новую технологическую и социальную реальность, которая не может быть абсолютно положительной или отрицательной. Цифровой период развития современных обществ, вбирающий знаково-символические характеристики цифрового обеспечения жизнедеятельности и конструирование новых отношений «реального–виртуального–вновь реального», оказывает свое влияние на сферу права, правовую деятельность, правовое мышление и сознание⁵¹. Станет ли виртуальность частью реальности, отождествится с ней или будут созданы четкие критерии разграничения, станет ясно в ближайшей перспективе. Очевиден факт нарастания виртуальности в профессиональной правовой деятельности, что не может не влиять на статус права как института. Право впервые в истории, являясь базовым элементом культуры и социальным институтом, выступает в современных условиях не только как регуляционная система: право проявляет себя как хранилище совокупности ценностей, обретенных человечеством в доцифровую эпоху. Действительно, человек как субъект преобразовательно-познавательной деятельности использовал аналоговое мышление, на основе которого конструировал и развивал различные формы своей жизнедеятельности. Нынешний «цифровой период» демонстрирует способность человека использовать цифровое мышление. Аналоговое и цифровое мышление становятся необходимыми и взаимно уравновешивающими в процессе обучения. В научной литературе рассматриваются методы реализации образовательных программ в эпоху цифрового мышления обучающихся, анализируется специфика образования в эпоху цифрового мышления⁵². Конечно, образовательный процесс имеет свою специфику в зависимости от специальностей, которые осваивают обучающиеся. Однако система образования уже сегодня не может быть индифферентна к фактору цифрового восприятия знания, когда актуализируется все более сам результат, квинтэссированное знание, а не процедуры поиска причинно-следственных связей, опосредующих познание. Как справедливо отмечается в научной литературе, «сегодня именно сфера образования определяет уровень экономического развития государства, так как от качества и объема полученных в образовательных учреждениях знаний зависят конкурентоспособность и востребованность трудовых резервов как на российском, так и на мировом уровне. В свою очередь объем осваиваемых научных знаний в образовательных учреждениях напрямую зависит от количества и качества результатов, полученных в процессе проведения научных исследований. Таким образом, необходимым звеном интеграции научного знания в образование является процесс трансфера результатов, полученных в ходе выполнения научных исследований в образовательный процесс»⁵³. Цифровое мышление присутствует как в образовательной, так и научной среде, и этот факт следует учитывать при оценке компетенций самого субъекта познания. В какой степени цифровое мышление распространено на право? Современное право продолжает оставаться результатом аналогового мышления, применения сравнительного анализа, формулирования определений понятий, использования категорий, признаков, свойств, критериев, прослеживание генезиса явлений. Субъект познания в таком случае получает целостную картину изучаемого явления, процесса, института. Он воспринимает их не фрагментарно и информационно сжато, не клипово, а логически и методологически обоснованно. Предлагаемое конструирование мыслительного процесса свойственно цифровому мышлению, что невозможно отнести к аналоговому мышлению, нацеленному на творческий поиск результата в познавательном процессе. Следует констатировать наличие риска замены права алгоритмическим регулятором, технологическим предписанием, регулирующим воздействием уровня инструкции.

Как в любые времена, процесс контроля над развитием цифровизации остается прерогативой человека. Но ведь и сам человек испытывает влияние цифровизации и технологизации в невиданном ранее объеме. Человек претерпевает аксиологические трансформации, становясь не только субъектом, но и элементом информационно-технологических отношений. Право на протяжении длительной эволюции пришло к признанию его как института с помощью которого человек стремится к формальному равенству, справедливости, свободе. Новый цифровой формат бытия меняет контуры права, которое может оказаться лишь совокупностью предписаний, что покажет победу технопозитивизма. Право в идеальном варианте развития социоправовых событий не может оказаться поглощенным технологическим и цифровым развитием, так как именно оно обеспечивает регулятивное воздействие на всю совокупность отношений. Хотя и сами отношения в привычном смысле как общественные отношения, требующие нормативного влияния, становятся другими. Право проявляется как социальная ценность, но всегда обладает и ценностью для индивида. Как отмечается в научной литературе, «существует социальная и личностная ценность права как базовые исходные понятия, воплощаемые в социально-групповых, профессиональных отношениях. Личностная ценность права проявляется лишь в сопряжении с социальной ценностью в силу коммуникативного характера самого права. Поэтому личные интересы и потребности всегда зависимы от общественных и государственных, что вызывает защищенность интереса как ценности с помощью действия права»⁵⁴. Технологизация и цифровизация увеличивают автономность субъектов, когда в виртуальном пространстве социальные отношения минимизированы, а личные интересы не связываются с общенормативным регулированием в масштабах всей социальной системы и значение права, хотя и иллюзорно, становится также минимизированным. Интеллектуальность, духовный мир человека и социума, волевое участие в системе отношений по своей сущности неразрывны. Цифровое взаимодействие человека и права сопровождается автономными и гетерономными факторами. Как отмечается в научных публикациях, «интеллектуальной стороной духовное бытие личности не исчерпывается. Существует ведь еще и фактор воли. Воля человеческая своеобразна: она не знает ни историзма, ни детерминации, идущей из прошлого, тем более она не знает перспективного планирования. Ее жизнь есть длящееся настоящее, сплошное “сейчас”. И в этой сиюминутности момента возможно выделить только два состояния: автономность и гетерономность»⁵⁵. В любом случае активно-волевое отношение к действительности входит в конкуренцию с пассивно-недеятельностным восприятием социальных институтов, в том числе права. Как правильно отмечается, «в период зарождения нового технологического уклада изменяется глубинная организация частных и публичных правовых отношений, формируются качественно новые социальные связи, институционализируются новые формы правовой коммуникации»⁵⁶. Как и столетия назад, право нуждается в поддержке – в формировании его обновленной конструкции как ценностно организованной системы обеспечения охраны интересов и потребностей индивида и социума. Вполне обоснованно в этом отношении сохранение государственно организованных начал правового просвещения, грамотности, формирования культуры правовых коммуникаций в информационном, технологическом обществе. Справедливо подчеркивается необходимость «разработки комплексного подхода к организации правового просвещения населения в рамках реализации единой государственной правовой политики в данной сфере с использованием современных цифровых технологий, что направлено на создание условий по наиболее полному информированию граждан о правовой информации. Цифровые решения должны быть использованы во благо человека, с учетом его потребностей в правовой информации, что предполагает наиболее полную реализацию прав и свобод индивида в условиях информационного общества»⁵⁷.

Как уже подчеркивалось, ценность права производна от значимости культуры для человека. Если технологии и цифровизация станут определяющими факторами культуры, культурной эволюции современных обществ, то право неизбежно обретет статус технологического, а не только социального института. Аксиология права в этом случае претерпевает качественные изменения, трансформируясь в технологию нормативности. Этот процесс вряд ли окажется продуктивным и перспективным. Многое зависит от сохранения аналогового мышления, содержащего понятие «ценность права», а также воспроизводства права как ценности, утверждения правовой культуры (правового просвещения) как условия его сохранения в традиционном классическом виде.

Глава 3. РЕАЛЬНОСТЬ ФИЗИЧЕСКАЯ, СОЦИАЛЬНАЯ И ЦИФРОВАЯ⁵⁸

В. И. Пржиленский

В начале ХХ в. своем предисловии к первому тому «Идей» Гуссерль писал: «Охотнее всего я исключил бы обремененное тяжким грузом слово реальное, если бы только представилась какая-либо подходящая замена ему»⁵⁹. В том же духе высказывались и другие теоретики, осознавая всю многозначность данного термина, рожденную многообразием философских систем. Однако в современной философии науки спор об универсалиях нашел неожиданное продолжение. Я. Хакинг даже заявил, что для современной философии науки фундаментальными являются всего две проблемы: проблема рациональности и проблема реализма⁶⁰. Следует заметить, что проблема реализма в современных дискуссиях чаще всего сводится к вопросу об онтологическом статусе объектов, которыми оперируют теоретики и к которым, в конечном итоге, сводится научное знание. В связи с этим в специальной литературе было даже проведено различение между двумя видами реализма: метафизическим и научным. Это различение ввел Х. Патнем, желая спасти один из исходных постулатов всей новоевропейской науки, но признавая справедливость критики наивного реализма, восходящей еще к Канту. Американский философ Х. Патнем называет этот традиционный реализм метафизическим и характеризует его с помощью следующих трех принципов⁶¹.

1. Мир является фиксированной совокупностью объектов и свойств; и первые и вторые независимы от сознания.

2. Положение, когда между словами (знаками мыслей) и внешними объектами (или совокупностями объектов) существует отношение корреспонденции, называется истиной.

3. Истинным и полным описанием мира может быть только одно единственное описание.

Тот факт, что язык для «истинного и полного» описания мира не существует, или не может быть нам известен, мало волнует Патнема. Ведь это язык, открытый в ходе мысленного эксперимента и предназначенный для объяснения: необходимо считать такой язык существующим для того, чтобы дать точную интерпретацию того, что мы понимаем под существующим независимо от сознания миром. Несколько иную трактовку различия метафизического (платонистского) и научного реализма дает Дж. Керджил, возводя научный реализм не к современным исследователям, а к Аристотелю. «Платонический реализм, – пишет он, – отличается от научного реализма в двух существенных отношениях: платонисты делают акцент на ценности свойств и убежденность в универсальной применимости классической логики к свойствам и суждениям. Научные реалисты допускают теоретические выводы о свойствах независимо от нашей способности надежно обнаружить их»⁶².

Другой представитель реалистической точки зрения Дж. Барроу формулирует главные допущения реализма еще более резко⁶³:

• существует внешний мир, отделимый (separable) от наших восприятий;

• мир рационален («А» не тождественно «не-А»);

• мир может подвергаться анализу по частям; какой-либо процесс может быть выделен и исследован отдельно от других;

• существуют регулярности (законы) природы;

• мир может быть описан математически;

• эти предположения универсальны.

Сегодня принято различать обычную реальность и реальность виртуальную. Может ли реальность не быть виртуальной? Наверное, соединяя два слова, сделавшие это подразумевали, что есть реальность и есть виртуальная реальность, которая представляет собой особый вид реальности или же не совсем реальность, но обладает какими-то чертами реальности. Но нельзя осмысленно говорить о виртуальности, виртуальной реальности или иных, связанных с этими понятиями эффектах, не ответив на вопрос, что такое реальность вообще. Между тем практически все говорящие и пишущие о виртуальной реальности исходят из незримого допущения о том, что они отлично знают, что такое реальность. И проблема состоит в том, чтобы, исходя из всем понятного феномена реальности, определиться с тем, что же такое виртуальная реальность. Рассмотрим, в каких основных значениях употребляется словосочетание «виртуальная реальность» в философских и научных текстах, не отвлекаясь на многочисленные примеры обращения к нему в литературе, искусстве, популярной культуре, поместившим это словосочетание в центр общественного внимания.

Наиболее распространенной является точка зрения, согласно которой виртуальная реальность – реальность ненастоящая. Другими словами, это некая имитация настоящей, то есть невиртуальной, реальности. Различение подлинного и неподлинного бытия, с которого, как известно, начиналась древнегреческая философия, семантически проецируется на представленную дихотомию, хотим мы того или нет. Не случайно дискуссии об онтологии виртуальности с самого начала порождали метафизические контексты и актуализировали «жаргон подлинности». «Виртуальная реальность, виртуальные явления характеризуются всегда неким частичным или недовоплощенным существованием, характеризуются недостатком, отсутствием тех или иных сущностных черт явлений обычной эмпирической реальности. Им присуще неполное, умаленное наличествование, не достигающее устойчивого и пребывающего, самоподдерживающегося наличия и присутствия»⁶⁴. Называя реальность «недородом», автор игнорирует то обстоятельство, что виртуальные реальности не претендуют на равноправное вхождение в «сообщество родов» и не провозглашают свободу от сословно-генеалогического ущемления в правах. Скорее они манифестируют собой новое поколение техники и технологии или демонстрируют «оружие, действующее на иных физических принципах», нежели хотят скрыть сомнительную родословную.

Таким образом, в упоминании нуждается еще одна концептуальная оппозиция, при помощи которой задается смысл метафорического противопоставления реальной и виртуальной реальности – это оппозиция естественного и искусственного. Так, естественная реальность дана человеку и человечеству, тогда как виртуальная реальность имеет «рукотворный характер». Ее следует называть рукотворной потому, что без желания человека и его воли и намерения виртуальная реальность не возникла бы. Но ее надо называть реальностью потому, что она подчиняется неким законам и правилам, данным ее творцу извне, и еще потому, что после сотворения она начинает жить и развиваться независимо от воли ее создателя.

Но вернемся к вопросу о самом родовом понятии. О реальности, реализме и антиреализме написано столько, что даже обобщить и типизировать все это крайне сложно, если вообще возможно. Но пишут об этом философы, а пользоваться результатами их размышлений предстоит ученым – физикам, биологам, социологам или правоведам. И если последние попытаются обзавестись рабочим определением, то опять же столкнутся с философским выбором. Однако и употреблять вместо терминов многозначные слова в научном исследовании или даже в философской полемике крайне рискованно. Если такое все же происходит, то это значит, что автор, пусть и временно, но покидает пространство теоретического рассуждения, как, впрочем, расстается он и с иными типами исследовательской деятельности, такими, например, как проектирование экспериментов или обработкой полученных результатов. И тогда все чаще место философских концепций занимает здравый смысл, апеллирующий к дотеоретическому мышлению, но при этом сам оказывающийся в посттеоретической ситуации. Действительно, для того, чтобы объяснить себе те или иные фрагменты теоретического знания, как и для того, чтобы ответить на вопрос, что означают те или иные теоретические инновации, необходимо воспользоваться миром повседневного знания, миром значений и смыслов, миром, предшествовавшим теоретическому знанию и временно лишенным теоретиками права голоса. Между тем слово «мир» оказалось востребованным в середине ХХ в., именно тогда, когда стало ясно, как трудно обозначить словом «реальность» хоть что-то подходящее для строгой дефиниции. И не случайно к слову «мир» практически одновременно обратились два столь разных философа как Э. Гуссерль и К. Поппер.

Когда в поздний период творчества Э. Гуссерль обратился к понятию жизненного мира, он фактически предложил искать истоки проблем и смысла теоретического знания в сфере дотеоретического. Трудно не увидеть здесь аналогии с кантовским «коперниканским» переворотом, отдавшим чистый разум в услужение разуму практическому. Но при этом осуществляемый И. Кантом анализ действия практического разума, как и его последующее конструирование не очень-то выходят за рамки теоретического (читай: рефлексивно-геометрического) мышления. А вот Э. Гуссерль предложил нечто новенькое – его интенциональный анализ в совокупности с идеей дотеоретического жизненного мира впервые создал условия для рассмотрения теоретического знания «извне», то есть посттеоретически. До той поры теории лишь проверялись на практике и оценивались с точки зрения их объяснительной силы, прогностической эффективности или конструктивно-проектного потенциала.

Реабилитация обыденного знания прокладывала путь к представлению теоретико-познавательной деятельности в качестве одной из социальных и интеллектуальных практик, наряду с другими. «У человека в окружающем мире, – писал Э. Гуссерль, – есть много видов практики, и среди них этот своеобразный и исторически наиболее поздний; практика теоретическая. У нее свои собственные профессиональные методы, это искусство построения теорий, нахождения и закрепления истин, обладающих новым, чуждым донаучной жизни идеальным смыслом, смыслом некоторой «окончательности», универсальной действенности»⁶⁵. Говоря о построении теорий как об особом виде искусства, немецкий философ как будто ищет почву для описания науки извне, со стороны, задавая тем самым более широкую перспективу оценки результатов научной деятельности. И находит ее, задаваясь вопросом о смысле научных открытий. Причем здесь идет речь не о научном смысле, который свелся бы все к той же оценке функционала, эффективности, результативности, к оценке значения атома или молекулы знания в общей системе знания, к роли теории в сети теорий. Есть более «глубокий» и более «подлинный» смысл, принадлежащий пространству донаучного, дотеоретического и, одновременно с этим, к пространству посттеоретического, каковым, несомненно, является нетеоретическое в условиях, когда теоретическое уже существует.

Таким образом, теоретическое знание оказалось координированным, а не субординированным в перспективе его оценки. При этом «понижение» статуса теоретического позволило повысить его функциональность – нерешенные теоретические проблемы перестали восприниматься как опасные и даже катастрофические недостатки выстраиваемых систем. Стало ясно, что их несложно нейтрализовать, переходя от строгих терминов и однозначно определенных посредством дефиниций понятий к многозначным словам, временно, но неизбежно выходя за пределы пространства теории, чтобы затем возвратиться туда вновь. Феноменологические средства и методы создали условия для осмысления и интерпретации многочисленных эпизодов в развитии науки, когда казалось невозможным соблюдение требований строгости, системности, полноты, непротиворечивости и др. «Поэтому, – утверждал Э. Гуссерль, – проблему способа бытия жизненного мира можно изложить саму по себе, можно целиком и полностью стать на почву этого просто созерцаемого мира, оставить вне игры все объективно-научные мнения, познания, чтобы затем во всеобщем аспекте обдумать, какие “научные” задачи, то есть задачи, которые должны быть решены как общезначимые, встают в отношении его собственного способа бытия»⁶⁶. Другими словами, поиски независимой экспертизы теоретического знания приводят основоположника феноменологической философии к понятию мира, определенного не через род и видовые признаки, а введенного как некая очевидность, данная без привлечения средств научно-теоретического познания.

В том же самом направлении действовал и основоположник критического рационализма К. Поппер, что особенно отчетливо проявилось в его концепции трех миров. Благодаря возвращению к слову «мир» те самые онтологические проблемы, которые в неокантианских, реалистских или иных натурфилософских концепциях приводили к расслоению реальности, ее структурированию или даже умножению реальностей, здесь выведены за границы понятийной строгости и определенности. Всем ведь просто должно быть ясно, что такое три разных мира, а определять слово «мир» или концептуализировать его, создавая ad hoc целую предметную область, совсем необязательно. Можно просто разговаривать о трех мирах, первые два из которых достаточно традиционны, а вот третий мир, созданный теоретиками, оказывается в какой-то мере сопоставим с первыми двумя – миром вещей и миром человеческой психики. Не три реальности и не три вида бытия анализируются К. Поппером, а именно три мира, сравнимых друг с другом по самодостаточности и живущим по своим собственным законам. Так, «третий мир, – пишет К. Поппер, – существует в значительной степени автономно, что он порождает свои собственные проблемы, особенно те, которые связаны с методами роста, и что его воздействие на любого из нас, даже на самых оригинальных творческих мыслителей, в значительной степени превосходит воздействие, которое любой из нас может оказать на него»⁶⁷.

Любопытно, что при анализе научно-эпистемологических концепций К. Попперу также не хватает специального вокабуляра и он описывает познавательную активность как вид искусства. Основоположник критического рационализма так хочет быть независимым от профессиональной терминологии, что заимствует термины из теории искусств – так в тексте появляются эпистемологические экспрессионисты. «Когда мы проверяем наше предположение и фальсифицируем его, то мы ясно видим, что существует реальность (здесь и далее курсив мой – В.П.) – то нечто, с чем столкнулось наше предположение. Наши фальсификации, – пишет он далее, – указывают пункты, в которых мы соприкасаемся с реальностью. Некоторые из наших теорий можно сопоставить с реальностью, и, когда это происходит, мы узнаем, что реальность существует, что существует нечто напоминающее нам о том, что наши идеи могут быть ошибочными… наука способна делать реальные открытия, и даже относительно того, что в открытии новых миров наш интеллект торжествует над нашим чувственным опытом. При этом я не впадаю в ошибку Парменида, отрицающего реальность всего того, что имеет цвет, изменчиво, индивидуально, неопределенно и не поддается описанию в нашем мире»⁶⁸.

Из приведенных фрагментов видно, что Поппер использует «реальность» не как термин, а как слово естественного языка. Ему зачем-то нужна его многозначность, ибо с помощью данного слова им обозначается то объект, существование которого необходимо доказывать, то свойство, приписываемое разным объектам, то супер-объект, само «прикосновение» к которому радикально повышает эпистемологический статус добытого знания. Все это происходит в условиях особого жанра – жанра разъяснения. Своеобразная негадамеровская герменевтика, или растолковывание отдельных трудностей, возникающих в «нагромождении» теоретических конструкций. Здесь необходимо понять не замысел другого человека, а разобрать концептуальные «завалы» и устранить сложности, возникающие при многократном абстрагировании и избыточной идеализации. Вот К. Поппер и восстанавливает утраченную связь между теоретическими построениями и миром повседневности.

Рассуждение о трех мирах стало вполне хрестоматийным текстом, включенным в историю философии науки. При этом оно обычно излагается в виде теоретической концепции, а не герменевтического комментария. Показательно, что уже в наши дни физик-теоретик Р. Пенроуз в своей монографии про реальность приводит собственную концепцию трех миров, снабжая ее рисунками, на которых изображены три шара, графически представляя эти три мира. Каждый из последующих «миров» излучает на предыдущий расходящийся луч света, в результате чего они образуют некий замкнутый контур⁶⁹.

Разумеется, речь у Р. Пенроуза идет не совсем о «концепции» К. Поппера, потому что здесь выделяются математический, физический и ментальный миры, причем изображение их в виде шаров заставляет вспомнить утверждения Парменида о шарообразности бытия. И хотя математический мир назван Р. Пенроузом платоновским, не очень-то понятно, сделано ли это для максимального сближения представленной концепции с попперовской, или же мир математических сущностей нерукотворен именно в платоновском смысле слова. Показательно то, что в книге про реальность Р. Пенроуз пишет про миры, которые, по всей видимости, надо понимать как три составные части реальности. Но при этом реальность, помещенная и в заглавие, и неоднократно упоминаемая в тексте, не разу не определяется, как не определяется и физическая реальность. Более того, слова «реальность» и «мир» оказываются в этой монографии не включенными в предметный указатель – это же монография по теоретической физике, а не по философии. Иногда ученому оказывается нужно использовать слово «реальность», иногда слово «мир», но все это происходит за рамками собственно научного построения теории.

Для физика, даже если этот физик взялся философствовать, можно просто констатировать наличие в поле его зрения разноприродных объектов, собрать их в три «мира» и нарисовать абсолютно умозрительную схему взаимного влияния друг на друга. Философы давно осудили подобные умозрения, отрицая дуализм и пытаясь спрятаться в разговорах о знаках, значениях и интерпретациях.

Физики продолжают визуализировать результаты своих «наблюдений», оправдываясь тем, что данные визуализации не участвуют ни в создании физических формул и уравнений, ни в производстве других видов собственно научного знания. Они лишь практически подтверждают древнюю метафору о том, что Книга Природы написана языком математики. Физический мир управляется математическими законами, пишет Пенроуз и тут же добавляет, что «имеются веские, (хотя и неполные) свидетельства в пользу этой точки зрения. Если верить этим свидетельствам, то приходится признать, что все, существующее в физической Вселенной, вплоть до самых мельчайших мелочей, и в самом деле управляется точными математическими принципами – может быть уравнениями, а может какими-то другими неизвестными пока математическими структурами, фундаментально отличными от тех, что мы сегодня обозначаем термином “уравнение”»⁷⁰.

Так в высшей степени оптимистически начинается объемная книга, в которой автор стремится обобщить все накопленные человечеством знания в области теоретической физики. Но на последних страницах Пенроуз вновь возвращается к проблеме реальности, и тон обсуждения становится заметно иным. Мы пока не нашли «путь к реальности», пишет он, но зато мы поняли, что «чем глубже мы проникаем в тайны Природы, тем в большей степени попытки понять их уводят нас в платоновский мир математических идеалов. Почему так происходит? Пока это остается загадкой. Но являются ли математические понятия объектами, реально населяющими собственный “мир”? Если это так, то в конечном счете мы обнаруживаем реальность в ее собственном доме, расположенном в этом полностью абстрактном мире»⁷¹. Зачем автору погружаться в проблемы философов, когда он просто визуализирует отношение между физическим знанием и здравым смыслом или, скорее, осуществил транзит первого в пространство второго.

В том, что философские проблемы актуальны и важны для физики, Р. Пенроуз не сомневается и довольно существенное место отводит рассмотрению различных онтологий, построенных в процессе создания квантовой механики. В их построении участвовали и физики, и философы, а конкуренция этих интерпретаций в виде соответствующих исследовательских программ, как это всегда бывает в истории науки, не утратила своего значения вплоть до сегодняшнего дня. В рассматриваемой нами книге все коллизии становления квантовой механики изложены достаточно традиционно. «Среди многих физиков распространен тот взгляд, что квантовая механика вовсе не дает нам никакой картины “реальности”! Формализм квантовой механики, с их точки зрения, следует рассматривать именно как математический формализм. Этот формализм, как считают многие из занимающихся квантовой теорией, не говорит нам, в сущности, о действительной квантовой реальности нашего мира, а всего лишь позволяет вычислить вероятности альтернативных реальностей, которые могли бы возникнуть»⁷².

Далее в книге рассказывается о крайностях альтернативной точки зрения, где утверждается, что квантовое состояние в динамике «полностью описывает реальность». Итак, реальность или ее описание? Имеет ли смысл этот вопрос? Пенроуз вводит понятие омниума для обозначения большой суперпозиции, описываемой волновой функцией ψ для всей Вселенной в целом. Этот омниум, означающий множественность миров, не есть, согласно представленной точке зрения, сама реальность. Почему? Да потому что «различные отдельные состояния разума перепутаны с различными возможными результатами проводимого измерения». Далее предлагается ввести в соответствие каждому результату измерения свой собственный мир со своей собственной копией экспериментатора. Совокупность таких миров с копиями экспериментаторов и составляет квантовую суперпозицию. Эдакая чрезвычайно усложненная онтология дилеммы или даже тетралеммы. Введение экспериментатора в онтологиях данного типа автор объясняет необходимостью придания смысла связи формализма с наблюдаемым внешним миром. Сравнивая две исходные точки зрения (а) и (б), согласно которым квантовый формализм не выражает никакой реальности или, наоборот, выражает всю полноту реальности, Пенроуз приходит к требованию разделить термин реальность на два «подтермина». «В случае (а), – пишет он, – вектор состояния ψ рассматривается как артефакт восприятия человека-экспериментатора, тогда как в случае (б) в терминах восприятия экспериментатора описывается “обычная реальность”, а вектор состояния ψ представляет собой более глубокий уровень реальности (омниум), не наблюдаемый непосредственно»⁷³. То есть сама по себе редукция квантового состояния во время измерения считается существующей только в сознании, а не в физической реальности.

Вслед за традиционными онтологиями, к числу которых относится еще и теория декогерентизации, в книге рассматриваются нетрадиционные, такие как «согласованные истории», «волна-пилот» и «новая теория с объективными R (редукциями квантовых состояний)». В одном случае удается избежать редукции, вносящей онтологическую неопределенность. В другом случае возникает возможность просто объявить приблизительным и неидеальным само описание квантовых явлений. В третьем все возвращается к исходному онтологическому распределению, но с учетом онтологически реального статуса для эволюционирующего вектора состояний ψ. Здесь появляются такие образы, как близость онтологии «к земле», большая прочность одного уровня реальности по отношению к другому и т. д.

Подводя итог данному рассмотрению, можно сделать вывод, что Р. Пенроуз придает важное значение тому, насколько успешно удается интерпретировать отношение математических структур к реальности. Но о том, что такое реальность, он не пишет. Из этого не следует, что авторитетный физик готов исключить из своего вокабуляра слово «реальность» или, тем более, будет применять его исключительно в режиме научного термина или философского понятия. Слово «реальность» нужно Р. Пенроузу именно как слово, а нахождение строгой его дефиниции и превращение в концепт будет означать окончательное завершение проекта познания. А может, и тогда будет нужно сохранять неопределенность и многозначность. Он не соглашается с цитируемым им Я. Хокингом, утверждающим следующее: «Я не требую, чтобы теория соответствовала реальности, поскольку не знаю, что это такое. Реальность – это не то качество, наличие которого можно проверить с помощью лакмусовой бумажки»⁷⁴. Но по тому, как именно используется им данный термин, можно прийти к мысли, что реальность как будто всегда будет «над схваткой». Проблемы теоретиков в том, чтобы отделять реальное от нереального в тех математических описаниях, которые добываются в процессе наблюдения и эксперимента, то есть устанавливать их онтологический статус. Все фразы вроде «пути к реальности» или «картины реальности» есть всего лишь метафоры и существуют они в пространстве донаучной и, что особенно важно, посленаучной повседневности, да и формулируются они для перевода с языка теоретической науки на язык здравого смысла.

Сегодня при обращении к теме реальности бросаются в глаза, прежде всего, процессы, демонстрирующие отход от сложившихся в Новое время представлений о реальности. Проблема, однако, как раз в том и состоит, чтобы не утерять при этом саму суть научного познания, которое, вообще говоря, вне отнесения к реальности. Задаваясь вопросом о том, как используется слово «реальность» в тех или иных современных дискурсах, мы обнаруживаем, что проблематика собственно философского, эпистемологического определения реальности все более отодвигается на второй план – философы как бы передают вопрос о реальности ученым. Но поскольку каждая естественнонаучная теория создает свой собственный образ реальности, эти образы приобретают статус «оптических метафор». Как, например, утверждает А. С. Грейлинг, «метафизические проблемы могут быть поставлены только в метафорических или картинных терминах, да и то при условии, что они встают в связи с этикой, математикой, будущим или подобными предметами»⁷⁵.

Кроме того, спорящие о природе реальности не могут не учитывать широкое распространение и частое употребление слова «реальный» в повседневной жизни. Но обыденное словоупотребление продуцирует неконтролируемое параллельное смыслообразование. Так, к концу ХХ в. появился такой термин, как «виртуальная реальность», то есть «мнимая реальность». Как возможно словосочетание «мнимая реальность», если мы определяем «мнимое» и «реальное» как противоречащие друг другу?

Необходимо также отметить, что вслед за концептуализацией чувственно воспринимаемого мира (мира вещей) произошла и реификация («овещнение») социальных отношений. Полтора столетия понимания общества как реальности особого типа не смогли ослабить напряжения, возникающего всякий раз, когда в социальной теории вводится и определяется понятие общества. Это напряжение имеет своим источником принципиальную ненаблюдаемость социального, а значит, и глубоко искусственный, не вырастающий из дотеоретического опыта, путь конституирования общества в качестве особой реальности.

Что же отодвигается на задний план в ходе отмеченных выше сдвигов проблематики реальности? Когда в средние века понятие реальности получило распространение в схоластической философии, оно было производным от понятия «вещи» и относилось к разряду фундаментальных свойств вещей. В позднесхоластических метафизических концепциях начинается различение реальности формальной, объективной, актуальной и т. п. Даже в метафизике Декарта именно в этом значении употребляется данное понятие, говоря о том, что в любой причине содержится столько же реальности, сколько ее находится в вещах, ею порожденных. Таким образом, понятие реальности выступало как средство, необходимое для постижения сущности вещей. Но можно ли сегодня, после новоевропейского преодоления средневековой схоластики всерьез говорить о вещи как объекте философского внимания? Вещи «пали первыми» в борьбе модерна с метафизикой, они явились одним из главных объектов критики уже тогда, когда возникло острое желание заменить учение о первых началах бытия всевозможными рассуждениями о методе, а затем и целой теорией познания. Действительно, вещи с их включенностью в систему отношений с четырьмя причинами, определяемую через «открытые» и «скрытые» качества, субстанции и акциденции, являлись столь сильным препятствием на пути к математизации природы, что именно им посвящена одна из главных рациональных инициатив XVII в., многократно повторенная и Галилеем, и Декартом, и Лейбницем: в телах нет ничего, кроме движения, числа и фигуры.

Основание для данного утверждения было и рациональным, и прагматическим. Во всяком случае, сами авторы интерпретировали его в терминах, не исключающих его соизмеримость с прежними взглядами. Так, например, Лейбниц в своем «Письме к Якобу Томазию о возможности примирить Аристотеля с новой философией» писал, что «если возможно и то и другое объяснение – и схоластиков, и новейших (философов), то из двух возможных гипотез следует всегда избирать более ясную и понятную, какова, без сомнения, гипотеза новейших, которая не воображает себе никаких бестелесных существ в телесной среде и не принимает ничего, кроме величины, фигуры и движения»⁷⁶.

В чем заключается главное различие между «res» и «realitas»? Сами участники переворота (Декарт, Ньютон, Лейбниц и др.) были едины в мнении, что им удалось обнаружить более удобный способ описания событий и явлений, нежели тот, которым пользовались их предшественники. При этом, они, судя по всему, не очень заботились об онтологическом статусе геометрических репрезентаций и алгебраических формул. Лейбниц находит, что точки зрения схоластиков и новые представления являются различными, но вполне равноправными и сопоставимыми гипотезами, одна из которых демонстрирует существенные преимущества и поэтому принимается. Никто не задается вопросом о той цене, которую придется платить за модернизацию. Интеллектуальной расплатой явился вопрос об источнике человеческих знаний и представлений о реальности. Знаменитый спор рационалистов и сенсуалистов только тогда и мог возникнуть, когда в центре внимания философов оказались не вещи, а именно реальность.

Таким образом, новоевропейская идея реальности привела к радикальному сдвигу в структуре концептуальных каркасов и теоретических схем описания мира. Вещи постепенно были «вытеснены» на периферию познавательных интересов философии. Утверждение новоевропейской идеи реальности фактически означало, что последняя первична по отношению к вещам и позволяет рассматривать их лишь как отдельные проявления реальности, подчиняющиеся всеобщим законам, которые есть не что иное, как свойства этой самой реальности. В этой схеме реальность предстает как некая сверхвещь, а вещи фактически мыслятся как ее производные, то есть как виды или даже частные случаи. Универсальное (реальность) превращается в закон для всего единичного (вещей). Вслед за математическим естествознанием (галилеевской физикой) вещи оказались изгнанными из самой философии. Если Декарт еще включал в рассуждение вещи мыслящие и вещи протяженные, то Кант заявил о том, что «вещь сама по себе» непознаваема и не может быть предметом философского рассмотрения.

Таким образом, можно сказать, что происходящие сегодня трансформации понятия реальности являются как бы продолжением инициированных в Новое время тенденций. Историческая ретроспектива позволяет утверждать, что у каждого участника процесса развития западной философии начиная с XVII в. была своя собственная метафизика и свой особый способ ее преодоления. Но начиналось все с борьбы с вещами, преодолением которых и явилась замена понятия мира как совокупности вещей миром как реальностью. При этом содержательная, позитивная эволюция идеи реальности во многом определялась развитием естествознания, а философы лишь принимали результаты такого рода научных изысканий как данность для дальнейшей рефлексии. По мнению Эйнштейна, представления о физической реальности, сформировавшиеся благодаря ньютоновской системе, радикально изменились благодаря созданию теоретической электродинамики. «После Максвелла физическая реальность предстала в виде непрерывных, не поддающихся механическому объяснению полей, описываемых дифференциальными уравнениями в частных производных. Это изменение понятия реальности является наиболее глубоким и плодотворным из тех, которые испытала физика со времен Ньютона»⁷⁷. И философия охотно приняла эти изменения как основание для новой общефилософской трактовки реальности. При этом Эйнштейн был убежден, что физическая реальность имеет модельный характер, то есть при описании физической реальности физик фактически моделирует внешний мир с помощью специфических средств математики. Более сильным вариантом этой позиции является следующее утверждение М. Клайна: «Математическим знанием исчерпываются все наши знания относительно различных аспектов реальности»⁷⁸. И философия сделала следующий шаг в этом же направлении, открывая дорогу для широкого конструктивистского понимания реальности.

Казалось бы, с вещами было покончено. Но после неудачи, которую потерпел проект механической и физической редукции всего и вся, происходит существенная трансформация идеи реальности, которая «расслаивается» на физическую, биологическую, социальную, историческую, языковую. Появляется даже реальность повседневной жизни, которая противопоставляется различным «теоретическим» реальностям. Затем к этой многослойной иерархической структуре добавляется множество виртуальных (мнимых) реальностей. В результате такого рода эволюция идеи реальности привела к различению объективной и субъективной реальностей, а затем и к концепции социального конструирования реальности. Основываясь на феноменологической социологии знания, они попытались реконструировать процесс накопления знания о мире и его постепенного «оседания» в языке, «опривычивания» в действиях, «узаконивания» в коммуникации и «овеществления» образах мира.

Главное отличие образа мира, состоящего из совокупности вещей, от картины мира, отождествляемой с реальностью, состоит в том, что реальность есть нечто целостное, некий континуум, в котором вещи являются лишь его фрагментами, помещенными в геометризированное пространство. М. К. Мамардашвили обратил внимание на своеобразную конвенцию, делающую возможным переход от схоластического образа мира к новоевропейскому понятию реальности. «Мы ведь, строя науку, – писал он – договорились вместе с Декартом, Галилеем и т. д. о том, что физические явления мы можем понимать в той мере, в какой они не имеют внутреннего, они как бы вывернуты вне себя и полностью определяются прилегающим к ним пространством информации, которое содержится в том, что Ньютон так неудачно называл абсолютным пространством и временем. Абсолютное пространство и время есть их прилегание извне к предмету или к вещи, которая сама внутреннего не имеет, она пуста, не самоопределяется, а определяется, получая траекторию в этом всепроникающем, неизменном поле, объединяющем все «далекие» и «близкие» точки и имплицированном в структуре (а не содержании) физических законов»⁷⁹.

Традиционно считается, что такое преобразование понятия вещи понадобилось философам для преодоления опиравшейся на Аристотеля схоластической метафизики с ее скрытыми качествами и сущностями, бесконечные споры о которых со временем стали казаться бесплодными. Декарт, утверждавший, что в телах нет ничего, кроме движения, числа и фигуры, просто указывал на удобство такого рассмотрения вещи, то есть на продуктивность данной гипотезы. Ньютон, уже не называвший это представление о вещах гипотезой, предложил отождествить тела с точками, центрами масс и т. п. За всем этим стояла продуманная стратегия «выворачивания вещей наизнанку». Декарт, Ньютон, Лейбниц и другие мыслители той поры, постоянно спорившие о пространстве, были едины в том, что именно оно задает образ и структуру реальности. Благодаря данной новации философы расстались с понятием вещи. Но спустя два столетия проблема вещей вновь стала казаться актуальной.

Повторим: принятие конструктивистской установки не обязательно влечет за собой антиреалистические выводы. Просто миры, конструируемые учеными в процессе развития науки, требуют такой их исторической реконструкции, при которой стали бы максимально явными как внешние обстоятельства, так и логика их построения. Эта логика значительно богаче всех тех методологических предписаний и дисциплинарных запретов, которые составляют содержание декларируемого учения о методе. Само по себе конструирование не может не таить в себе элемента произвольности. Так, процедура визуализации всегда предполагает элемент произвольности, независимости от свойств самой реальности. Но этот элемент обязательно сочетается с тем содержанием знания и познания, которое связано с реальностью. Такова позиция конструктивного реализма, смысл которой может быть представлен в следующей формуле: «Познаваемая реальность не “непосредственно дается” познающему и не конструируется им, а извлекается посредством деятельности. Познается не вся реальность, а лишь то, что познающее существо может освоить в формах своей деятельности… Человек и вообще любое познающее существо воспринимает и познает реальность в рамках определенных онтологических предпосылок. Эти предпосылки могут переживаться как “данные” (например, в случае восприятия или при пользовании родным языком), а могут сознательно конструироваться, как это имеет место в научном познании»⁸⁰.

Действительно, в процессе создания теоретического знания построению научных теорий предшествует, а затем и сопровождает его конструирование научной реальности. Можно выделить четыре процедуры, которые обеспечивают этот процесс. Это визуализация, когерентизация, собственно конструирование и интерпретация. Визуализация в разные эпохи имела разные названия. Своими корнями она уходит в искусство геометров – древнегреческих землемеров. Позднее ее стали именовать спекуляцией (умозрением), интуицией (чистым созерцанием), рефлексией (ответным созерцанием) и т. п. А. Ф. Лосев именовал визуализацию «скульптурной интуицией». Иногда визуализация завершается концептуализацией, а иногда – разрушением концептуальных структур. Практика визуализации лежит в основе абстрактного мышления, ибо абстрагирование – это рассмотрение свойства вещи или отношения между вещами как самих вещей, хотя и специфических.

Когерентизация следует за визуализацией и другими видами рождения нового знания, а также модернизации имеющегося. Новое знание должно быть включено в систему имеющегося, препятствием чему может стать несоответствие или противоречие между новым и прежним. Устранение противоречий и нахождение соответствия становится возможным в процессе изменения как нового (включаемого), так и прежнего (включающего) знания, его тонкой подстройки. Конструирование является универсальной процедурой продуцирования нового знания. Оно может выступать и в форме теоретических построений, и в форме мысленных экспериментов, и в форме разработки программы постановки реального эксперимента.

Интерпретация играет в процессе существования научного знания гораздо более важную роль, чем принято считать. Записанная с помощью нескольких уравнений новая научная теория иначе репрезентирует образ реальности, что обязательно должно быть переведено на язык образов повседневности. Именно эту функцию выполняют интерпретаторы (сами ученые, популяризаторы, философы, критики и оппоненты науки). Все четыре названные практики конструируют реальность, «открытую» в процессе развития науки. Процесс конструирования является и интеллектуальным, и социальным одновременно. Будучи лишь частично отрефлектированным в научных дискуссиях, этот процесс в значительной своей части выступает плодом коллективных усилий, а знание о научной реальности может быть отнесено к разряду неявного знания. Но если социальная реальность конструируется независимо от воли и желаний отдельных людей и протекает по схемам, описанным Бергером и Лукманом, то научная реальность – это смешение актов теоретизирования и некоторой «внутренней жизни» того символического универсума, который рождается в ходе развития научной мысли. Запуская латентные процессы смыслообразования, такие символические универсумы берут на себя ответственность за многое, происходящее в реальной науке.

В свете вышесказанного хотелось бы отметить, что если конструирование социальной реальности воспринимается сегодня именно как конструирование, то конструирование физической реальности скорее выглядит как ее реконструкция. На самом же деле история физики свидетельствует о том, что физическая реальность была неоднократно сконструирована посредством построения новых физических теорий, а также посредством совершенствования уже существующих. Главное отличие заключается лишь в том, что история науки отобрала для нас наиболее успешные, конкурентоспособные или же обладающие наибольшей иллюстративной мощью примеры таких конструкций. Поэтому процесс конструирования физической реальности сегодня может быть представлен как предельно персонифицированный, в нем авторство отчетливо зафиксировано и подтверждено документально. Но уже со второй половины ХХ в. деятельность, направленная на конструирование реальности, становится доступной широким слоям населения. В первую очередь это происходит благодаря новым техническим возможностям, но не только благодаря им. Предельно технологизируются процессы исследования человеческой психики, что позволяет разрабатывать и применять методы управления ею. Современная наука встречается с древними магическими практиками и на стыке культурологии, психологии и религиоведения создает удивительные модели, имитирующие управление сознанием, в основе которых также лежит конструирование реальности.

В конце ХХ и начале XXI в. в описанную феноменологами гармонию (или иерархию) реальностей вторгается техника. Это новая техника, состоящая из разнообразных электронных цифровых устройств и их конфигураций, встроенных в новую систему отношений человека с внешним миром. Одним из главных следствий привнесенного техникой изменения становятся новые образы и новые контексты интерпретации понятий, традиционно используемых для описания реальности, как, впрочем, и для ее артикуляции. Одна за другой возникают концепции цифровой реальности, при разработке которых активно используются ранее возникшие понятия виртуальной реальности и иммерсивных технологий. Иммерсивными (immersive – погружение) эти технологии называют за их способность создавать эффект полного погружения в среду, неотличимую от реальной. От игр и моделирования психических процессов люди постепенно перешли к распространению иммерсивных технологий на повседневную деятельность, где манипуляции и оперирование электронно-цифровыми устройствами превратились в рутину. Это требует переосмысления традиционного понимания самого понятия реальности, в котором физические явления, процессы, объекты определялись как реальные, то есть существующие независимо от человека, его сознания и воли.

В традиционной метафизике реальное противопоставлялось идеальному, а физическое – ментальному. Мысли и действия современного человека погружены в комбинированную или даже гибридную реальность, где идеальные объекты группируются вместе реальными в сложные подсистемы, соединяясь и образуя структуры смешанной природы. Информация об объекте существует неотделимо от объекта и становится соучастником того, что с ним происходит в физическом мире. Дополненная реальность актуализируется в мире, где мысли и действия не отделены друг от друга как разные модусы бытия, но существуют как некие гетерогенные единства, разрывая онтологическую стерильность, характерную для классики. Как здесь не вспомнить Г. Когена, который считал реальность требованием и направлением чистого мышления. Так, в дополненной реальности физическая реальность – это составляющая ее часть, не существующая независимо от реальности информационной.

Когда в середине ХХ в. сам феномен понимания оказался в центре внимания философов, результатом дискуссий стала не общая теория понимания, а описание различных типов понимания, различия между которыми обусловлены специфическими чертами социальных практик, ответственных за их появление. Так, Дж. Таунер предлагает различать поведенческий, физический и идеальный типы понимания, утверждая, что каждый такой тип порождает особый способ организации социальных групп и структурации социальной системы. Американский теоретик стремится свести все многообразие социального конструирования реальности к шести способам, с помощью которых социальные группы взаимно идентифицируют и классифицируют друг друга. Более того, Дж. Таунер сводит эти шесть способов к двум модусам мировоззренческих единств, каждый из которых представляет собой особую стратегию преодоления картезианского дуализма или картезианской парадигмы. Компьютерная обработка информации лишает смысла прежние онтологические оппозиции, потому что позволяет воспринимать прежнее сущностное различение как утратившее свою актуальность⁸¹.

Причина данного заблуждения состоит, по мнению Дж. Таунера, в том, что физики были вынуждены включить метрики времени и пространства в свои описания явлений, не объясняя при этом физический смысл величин. Теория цифровой реальности объясняет феномены времени и пространства как реактивные механизмы, позволяющие всему живому адаптироваться к окружающей среде. Выбирая между реляционизмом Лейбница или субстантивизмом Ньютона, субъективизмом Канта или релятивизмом Эйнштейна, философы каждый раз попадали в ловушку «из-за попыток определить время в физических терминах. Как нечто созданное жизнью, время легко понять: оно упорядочивает поведение. Поведение не имеет врожденного пространственного расположения, но оно формирует последовательные “поезда”, в которых отношения упорядочения “до” и “после” имеют решающее значение. На микроуровне для последовательности метаболических реакций необходимо время. На макроуровне до и после упорядочения необходимо связать поведенческие события, такие как стимулы и реакции, эмоции и выражения, намерения и исполнение»⁸². Время создает, таким образом, условия для реагирования на воздействия внешней среды, а пространство их упорядочивает.

Может показаться, что вопросы пространства и времени являются частными в нашем представлении о реальности. Между тем это не так. Геометризация внешнего мира явилась базовой предпосылкой мышления эпохи модерна. Осуществленная Галилеем, Ньютоном, Декартом революция начиналась с отказа от схоластически-перипатетического понимания пространства как совокупности мест и переход к геометризированному универсуму. Как отмечает А. Койре, «в мир “приблизительности” прецизионность внедряется посредством инструментов, именно через посредство создания инструментов утверждает себя технологическая мысль; именно для их создания изобретаются первые прецизионные машины. Так что индустрия века палеотехники – века пара и железа, технологического века, когда осуществляется проникновение техники в теорию, — характеризуется точностью своих машин, явившейся результатом как применения науки в промышленности, так и использования энергетических и материальных источников, которые природа предоставляет нам лишь таковыми, какие они есть»⁸³.

Каковы бы ни были последующие инновации, даже в физике микромира и теории относительности представления о пространстве и времени в общем и целом не изменились. А вот информационная революция и цифровизация реальности позволила вновь заговорить о разнородном мире, понимаемом как совокупность мест. Более того, как и в глубокой древности, когда физический мир понимался как разновидность мира социального, вновь возникла возможность социализации физической реальности. На сей раз для этого не нужна магия с ее анимизмом, гилозоизмом и т. п. Просто социальное конструирование реальности предшествует ее интеллектуальному конструированию, направляет его и задает смысловые ориентиры.

Человек, оказавшийся внутри цифровой реальности, понимает и определяет себя иным образом, нежели он мог понять и определить себя в реальности геометризированного пространства и времени. Можно согласиться с Л. Флориди, утверждающего, что конструирование цифровой реальности начинается со следующих вопросов: «Кто мы?», «Как мы коммуницируем друг с другом?», «Что мы думаем о реальности?», «Как мы взаимодействуем с реальностью?»⁸⁴ При этом он критикует саму возможность создания цифровой онтологии, которую стремятся вывести из отдельных концепций современной физики. Так, например, некоторые теоретики еще три десятилетия назад отрицали непрерывность пространства и времени, утверждали необходимость применения при моделировании физических процессов при помощи наборов дискретных значений, настаивали на детерминированности законов, управляющих Вселенной и их подчиненности простым алгоритмам⁸⁵.

Критика Флориди основывается на невозможности сведения качественных и процессуальных феноменов к числам – ученый даже квалифицирует цифровые онтологии как неопифагореизм. В качестве ответа адептам цифровой онтологии он приводит мысленный эксперимент. При этом он использует известную фигуру косвенного доказательства через разделительное подтверждение тезиса. Флориди предлагает считать, что природа физических процессов, а значит, и физической реальности является либо цифровой, либо аналоговой. Затем он показывает, что, с его точки зрения, никем и никогда не будет найден ответ на вопрос, является ли реальность по своей сути цифровой или аналоговой, потому что наши эпистемические возможности ограничены. Опираясь на концепции онтического структурного реализма и информационного структурного реализма, Флориди приходит к выводу о том, что цифровые модели реальности так и останутся моделями⁸⁶.

Почему цифровая реальность так существенно изменила пространство и время? Ответ на этот вопрос дает К. Отрел-Касс, для которой цифровизированный мир становится сверхсвязанным. В этом сверхсвязанном мире пространство и время также оказываются видами реакции на внешний мир того, кто обладает разными видами доступа к нему. Многообразие гаджетов (электронно-цифровых устройств) позволяет выстраивать не одну, а несколько реальностей, каждой из которых соответствует своя собственная метрика и свои собственные континуумы пространства и времени. К. Отрел-Касс обращает также внимание на игровой характер взаимодействия с цифровыми реальностями, контекстуализация которых происходит в режиме вопросов и ответов, которыми познающий /конструирующий субъект обменивается с познаваемой /конструируемой реальностью⁸⁷.

Таким образом, можно сделать вывод об исторической роли цифровой реальности в смене способа восприятия внешнего мира и места в нем человека. Цифровая реальность не только дополнила собою реальность доцифровую, но и преобразовала последнюю. Цифровая реальность упразднила тематику первичности и вторичности того или иного типа реальности, а признание первичности социально сконструированной реальности или реальности повседневного жизненного мира над всеми остальными реальностями создает возможность для натуралистически-поведенческой интерпретации понятий пространства и времени.

Глава 4. ОНТОЛОГИЯ ЦИФРОВИЗАЦИИ И ЦИФРОВИЗАЦИЯ ОБРАЗОВАНИЯ

О. В. Малюкова

Современное человечество уже зашло достаточно далеко на пути создания сложного искусственного мира. Одним из проявлений этого мира стала цифровая реальность. Цифровизацией принято называть ряд явлений и процессов, связанных с переходом общественных отношений из вещественно-человеческой формы в электронную. Самыми перспективными направлениями цифровизации считаются: глубокое обучение, сверточные нейросети, компьютерное зрение, обработка естественного языка, беспилотные автомобили, рекуррентные нейросети, трансферное обучение, генеративные состязательные сети, системы поддержки принятия решений, смарт-контракты, распознавание речи, квантовый компьютер, федеративное обучение, автономная роботехника. Все эти направления связаны с искусственным интеллектом, нейросетями и машинным обучением. В большинстве случаев вышеназванные направления уже представлены на практике, к ним относятся гаджеты /смартфоны, интернет вещей, беспроводной интернет, беспилотные системы /дроны, ИИ, виртуальная и дополненная реальности /игры /туризм /конференции, 3D-печать, роботизированные устройства, облачные вычисления, криптовалюта по технологии блокчейна и т. д. Все эти устройства являются результатом применения так называемых цифровых технологий, под которыми в середине ХХ в. понимали такой способ передачи информации, при котором она преобразуется в дискретный набор данных (0,1) в противовес аналоговому способу, в котором данные есть непрерывный поток электрических сигналов разной амплитуды, например, стационарный телефон или светофор. Согласно более точному определению, цифровые технологии – это такие технологии, в которых информация оцифровывается, представляется в универсальном цифровом виде, что позволяет создавать, хранить и распространять данные на любом типе носителя. Аналоговые технологии этого не позволяют, информация в них не унифицирована, хранится и создается в разных форматах и под каждый тип носителя. Вспомним традиционный фотоаппарат и сравним его с современным цифровым устройством, которое есть на каждом смартфоне. Цифровые технологии являются частью информационных технологий, равно как и аналоговые технологии, созданные для передачи информации.

Результатом использования цифровых технологий должно якобы стать появление цифрового мира или цифровой реальности. Так ли это на самом деле, и можно ли говорить об онтологии цифровизации? Вообще-то у термина «цифровизация» имеется достаточно длинная история. Впервые цифрами, которые являются именами чисел, заинтересовались на Древнем Востоке, в Вавилонии и Египте. Древние вавилоняне и египтяне достигли значительных успехов в деле реальной вычислимости, создали язык формул, сформулировали в виде практических задач многие математические положения, например, положение о том, что сумма квадратов, созданных на катетах, равна сумме квадрата на гипотенузе. Эти первоначальные математические знания и были освоены странствующими греками, например, Фалесом и Пифагором.

Доказательная математика зародилась в Древней Греции в VI в. до н.э. Детали этого «рождения» от нас скрыты за толщей времени. Она возникла то ли в Ионии, греческих колониях в Малой Азии, конкретно, в Милете у Фалеса (637 /624 – 547 /558 до н. э.), то ли в Великой Элладе, греческих колониях Италийского полуострова, конкретно, в Кротоне у Пифагора (около 570–490 гг. до н. э.). Некоторые историки науки считают, что Фалес (учивший, что первоначалом всего сущего является вода) был первым человеком на Земле, который стал доказывать математические теоремы (в их числе упоминается теорема о том, что диаметр делит круг пополам, теорема о равенстве углов при основании равнобедренного треугольника и другие). Никаких достоверных свидетельств в пользу данной точки зрения нет. Но суть даже не в этом. Какие причины могли побудить натурфилософа Фалеса доказывать совершенно очевидные с точки зрения здравого смысла утверждения? Его «водяная» философия не требовала доказательств, равно как и его же математические достижения практического свойства, типа измерения высоты египетских пирамид по отбрасываемой тени.

Другие ученые (например, Бертран Рассел) полагают, что первым стал доказывать математические теоремы Пифагор. Как известно, главная и исключительная особенность философии Пифагора состояла в том, что для него основой всего существующего были числа. Пифагор провозглашает, что «числу все вещи подобны». Значит, изучая числа, мы постигаем устройство мироздания. Что же такое число? Первоначально пифагорейцы трактовали числа как доступные чувственному восприятию структурированные схемы, составленные из точек. Нечетные числа воплощали в себе мужское начало, четные – начало женское. В основе геометрических фигур лежали треугольные, квадратные, пятиугольные и т. д. числа. Тройка была первым треугольным числом, четверка – первым квадратным. Особую значимость пифагорейцы придавали как раз числам 1, 2, 3 и 4 – божественной четверице, или Тетрактису. Сумма чисел из Тетрактиса равна 10, поэтому это число было объявлено священным символом Космоса и тайным знаком принадлежности к пифагорейскому содружеству. Однако много ли можно узнать о числах, если трактовать их наглядным образом? Лишь в самых простых случаях наглядность облегчает понимание. Достигнуть нетривиальных истин о числах таким путем невозможно. Ведь числа, в отличие от чувственно воспринимаемых вещей, в природе не встречаются. По-видимому, настойчивое стремление пифагорейцев к познанию чисел заставляло их искать новый метод работы со столь сложными объектами, что и натолкнуло кого-то из них (возможно, самого Пифагора) на идею отказа от наглядности в пользу рассуждений о числах. Это была верная идея, так как числа – это абстрактные объекты, свойства и отношения которых систематически постигаются лишь рассуждениями. Но это должны быть рассуждения особого рода, которые нельзя проверить по принципу восточных математиков «гляди, смотри». На что смотреть, если объекты изучения находятся за границами возможностей органов чувств? Остается один выход из тупика – строить рассуждения о числах таким образом, чтобы они ни у кого не вызывали бы ни малейших сомнений. Это и была идея доказательства. Итак, желая изучать скрытые от непосвященных числовые законы, пифагорейцы не могли опираться при их обосновании на чувственный опыт, мистическую интуицию или что-либо подобное. Оставалось искать иные способы обоснования. На этом пути они, следуя философии Пифагора, пришли к открытию математических доказательств. Вполне возможно, что это открытие совершил сам Пифагор. Подобная мотивация не могла возникнуть у Фалеса и других представителей милетской школы, исходивших из натурфилософских (связанных с идеями о воде, воздухе и земле) представлений о первоначале всего сущего. В противном случае без ответа остается вопрос: чего ради в математике доказывать то, что и так известно и всеми признано? Единственный вариант ответа, который можно предложить, состоит в том, что идея доказательства возникла как ответ на внутренние проблемы пифагорейской философии. Никакими эстетическими, экономическими, политическими или общекультурными соображениями объяснить появление этой идеи нельзя. Жажда объективных знаний, неутомимый поиск истины – вот путеводная звезда этих удивительных людей. Сама возможность строгих рассуждений об их любимых объектах – числах – ставила пифагореизм на твердую почву, которой были лишены представители других философских течений. Ни о воде, ни о воздухе, ни об огне рассуждать подобным образом они не умели, да и необходимости не было. Открытие процедуры доказательства было для пифагорейцев величайшим достижением, подтверждающим правоту всего учения в целом. Получив подобную технологию, пифагорейцы с увлечением бросились доказывать математические теоремы. Естественно, в первую очередь они доказывали те уже известные математические утверждения, которые требовали самых простых доказательств, вроде теоремы о равенстве противоположных углов. Но это не меняло сути дела: на свет появилась первая наука – доказательная (или дедуктивная) математика. Таким образом, именно «цифровизации» мир обязан появлению науки как таковой.

Пифагорейцы, как известно, выдвинули тезис «Числа правят миром». Два тысячелетия спустя эту же мысль сформулировал Галилей: «Книга природы написана на языке математики». В середине ХХ в. эти идеи казались справедливыми, но до определенной степени, как непонятная успешность математики в описании мира, ведь утверждения Пифагора считались то ли нелепыми, то ли наивными. Однако, по мнению А. М. Анисова, автора монографии «Современная логика и онтология» 2022 г. издания: «Изучая числа, мы постигаем, как устроено мироздание. Учение Пифагора совсем не нелепое: ведь в реальной жизни мы постоянно сталкиваемся с определенными числовыми закономерностями в поведении вещей и процессов»⁸⁸. Современные информационные процессы блестяще подтвердили оказавшуюся гениальной догадкой идею Пифагора. Правда, числа стали цифрами, что, в свою очередь, порождает определенные и пока не осмысленные проблемы.

Разговор об онтологии цифровизации можно включить в более широкий контекст, в частности, в ставшую уже привычной практику создания и использования в современном научном дискурсе целого ряда понятий, которые выражают влияние информационно-компьютерных технологий в целом на современное бытие человека и общества. К данному типу (а это именно тип) понятий относятся следующие термины: «медиа-миры», «компьютерная вселенная», «нейромодели», «семиотический мир», «киберкультура», «информационное бытие» и, наконец, «цифровое бытие». Все они имеют некоторое определение, например, в медиа-мирах рассматривается разнообразие средств репрезентации социокультурных феноменов в контексте виртуальной реальности, продуцируемой мультимедийными технологиями; киберкультура фокусируется на алгоритмически управляемых способах регуляции человеческого бытия; семиотический мир рассматривает процесс становления и функционирования бытия как неотличимый от динамики знаковых систем и т. д. Цифровое бытие в первом приближении приведенных определений утверждает универсальность дигитальной репрезентации мира. Метафоричность приведенных определений бросается в глаза, но эта метафоричность есть начало пути, а не тупик.

Претензии цифрового бытия на универсальность цифровой же репрезентации мира, несомненно, связаны с широко распространенным представлением о «непостижимой эффективности математики». Впервые оно появилось в статье 1960 г. физика Юджина Вигнера «Непостижимая эффективность математики в естественных науках». Вигнер пишет о том, что математические понятия применимы далеко за пределами контекста, в котором они были первоначально разработаны. Эта далеко не новая мысль получила широкое распространение в философии науки и за ее пределами, в частности, в математизированных логических и компьютерных дисциплинах. В 1968 г. статья была переведена на русский язык и опубликована в журнале «Успехи физических наук»⁸⁹. Написана она в популярном стиле, так, автор утверждает, что «невероятная эффективность математики в естественных науках есть нечто граничащее с мистикой, ибо никакого рационального объяснения этому факту нет. С другой стороны, именно эта непостижимая эффективность математики в естественных науках выдвигает вопрос о единственности физических теорий»⁹⁰ и о многом другом, например, о том, что «мы пользуемся математикой в “повседневной” физике для количественной оценки эффектов, обусловленных законами природы: математика позволяет применять эти условные утверждения к данным конкретным условиям, которые оказались определяющими или просто заинтересовали нас. Сама возможность таких оценок подразумевает, что законы природы должны быть уже сформулированы на математическом языке. Впрочем, наиболее важная роль математики в физике состоит не в оценке следствий уже установленных теорий. Математика, точнее, прикладная математика, в этой роли совсем не определяет физическую ситуацию: здесь она выступает лишь в роли инструмента»⁹¹. Универсальность математики связана с числовой, а не цифровой природой бытия, ибо цифра есть только знак для числа. Если признать формальное существование четырех типов реальности⁹², то числовая реальность – это существование типа (не-s не-t), то есть вне времени и вне пространства, в отличие от материального пространственно-временного существования.

Цифровая реальность представляет собой один из уровней нашего мира. По мнению академика В. А. Лекторского: «Мы живем в технологизирующемся мире. Современный этап этого процесса – цифровизация, проникающая во все области жизни… Сегодня мы вступили в мир разнообразных технологических проектов переделки природы, общества и самого человека. Развивается идея о превращении естественных процессов в искусственные, о создании таких неорганических и биологических формообразований, которые невозможны в самой природе, об управлении процессами эволюции, о вмешательстве в телесные и психические процессы человека, об “улучшении человека”, о создании “пост-человеческого” существа, о “цифровом бессмертии”, о возможности и желательности управления социальными процессами посредством цифровых технологий. Многие из этих проектов выглядят утопическими. Но нужно признать, что глобальная технологизации человеческой жизнедеятельности в самом деле идет бурно. А как показывает история, многое из того, что первоначально выглядело утопией, было реализовано на практике. Идея глобальной цифровой технологизации преподносится как осуществление вековой мечты человечества… С точки зрения сторонников этого проекта (а их сегодня очень много), человек таким образом получает невиданную свободу: он становится, по существу, демиургом Вселенной, управляя эволюцией, он также контролирует социальные процессы и пресекает неразумные деструктивные действия отдельных индивидов, он получает возможность “улучшить” свое тело и психику и даже достичь индивидуального бессмертия. Однако в действительности все обстоит совершенно иначе. Если бы проект глобальной цифровой технологизации осуществился, возникшая в результате ситуация означала бы не достижение невиданной свободы в процессе человеческой самореализации, а закабаление человека технологизированным миром. Человек потерял бы индивидуальную автономию и свободу выбора. Что же касается так называемого “цифрового бессмертия”, то, если бы оно было возможно (о том, что оно невозможно, мне приходилось писать), нас ожидало бы не райское блаженство, а муки ада: жизнь утратила бы всякий смысл. В основе проекта глобальной технологизации лежало неверное мнение о том, что человек лучше всего знает те процессы и механизмы, которые он сам создал и которые поэтому подчиняются его контролю. В действительности сделанное человеком техническое устройство может выйти из-под контроля, начать действовать автономно и даже диктовать человеку способы поведения. Мы уже сегодня сталкиваемся с такой ситуацией, например, в случае использования искусственного интеллекта для обработки “больших данных”. Машина выдает определенное предсказание, которое, как правило, оказывается верным, но смысл которого человек не может понять, как и не может его объяснить – машина сама не понимает, как она приходит к этому предсказанию, но это ей и не нужно. Механизм на основе сделанного предсказания диктует человеку определенный образ действий, и последний должен подчиняться таким предписаниям, хотя не знает, почему именно такое предсказание сделано. Человек начинает жить в не понимаемом им мире и теряет автономность»⁹³.

Основными проблемами, связанными с онтологией цифрового мира, оказываются проблемы социологического и антропологического типа: цифровизация и общество, цифровизация и человек. Сегодня цифровизация – это уже не один из вариантов развития общества, а результат осуществленного выбора. Человечество переживает процесс осознания того, что цифровое будущее наступит не когда-то в ближайшее время, а уже наступило, мы уже являемся участниками процесса глубинной социальной трансформации, имеющей серьезнейшие антропологические последствия. Меняются все сферы жизни, и человек вынужден искать новые оптимальные формы существования в цифровом мире. Несмотря на все преимущества перехода «на цифру», необходимо констатировать, что столь резкие социальные изменения – это вызов, брошенный человечеству, на который нет ответа. Очевидно, что стратегии поведения человека должны учитывать специфику новой формы социального бытия. Цифровое общество – это общество, в котором главными социальными ценностями являются информация и каналы коммуникации, а значит, для успешной социализации необходимо иметь доступ к большим объемам данных, уметь их структурировать и обрабатывать, быть подключенным к как можно большему числу коммуникаций. Цифровое общество технологично, следовательно, умение создавать новые способы коммуникации в условиях новых технологий есть навык, который необходимо приобрести.

Цифровое общество в настоящий момент находится в стадии становления, и его пытаются описать при помощи философских терминов как систему прерывностей «аналогов» и «цифры», в которой они иногда накладываются друг на друга. Место человека в таком обществе представляется до сих пор не определенным. В современном постиндустриальном мире каждый принимает участие в безудержном цифровом потреблении и цифровом производстве, создавая информацию запросами в поисковых системах и публикациями в сети, а особенно в соцсетях. Индивид участвует в этих процессах даже в нерабочее время, и на его действиях строится, к примеру, расчет рентабельности тех или иных производственных или финансовых решений. Мы вступаем в экономически и политически значимые коммуникации постоянно, в каждый момент времени, а система стимулирует нас производить все больше и больше контента. Владение технологиями – сегодня единственный способ достичь преимуществ на рынке информации, а значит, и на рынке вообще. Цифровой образ жизни влечет за собой дополнительную нагрузку на психику и существенные временные затраты. Как показывает практика, человек к происходящим метаморфозам оказался не готов. Вопросы цифровой безопасности, защиты персональных данных, хранения информации, воспитания культуры поведения в цифровом обществе, формирования цифровых компетенций касаются сегодня всех и каждого.

Цифровой образ жизни делает человека идеальным потребителем или «придатком» какой-нибудь информационной системы, которую пользователь обслуживает в процессе своей деятельности. Даже если это социальная сеть и в ней он состоит вроде бы добровольно. Мобильные приложения и все компьютерные программы, служащие целям коммуникации, настроены на формирование зависимости и спекулируют на слабостях психики человека – жажде внимания, стеснении при выстраивании отношений с людьми в реальном мире, чувстве одиночества, заменяют недостающие эмоции их более легко достигаемыми суррогатами, но чрезмерное потребление таковых вызывает не удовлетворение потребности, а истощение. Мир человека становится раздробленным по пространственному (клиповое, фрагментарное восприятие обрывочной информации) и временному параметру (постоянное обращение к ресурсам сети, прерывающее всякую деятельность), что вызывает внутренний дискомфорт. Стирание грани между личным и общественным, отдыхом и работой провоцирует необъяснимую тревогу и ощущение отсутствия или уязвимости личных границ.

Создание цифрового контента – это труд, а отдых состоит только в отключении от потока информации. Для достижения целей информационной безопасности необходимо, прежде всего, сформировать культуру работы с информацией и совершения действий в цифровой среде, а также представления об информационной гигиене, позволяющей фильтровать поток постоянно поступающей информации: отсеивать излишнюю, искать недостающую, создавать практики неучастия и осознанного пребывания в цифровом пространстве для достижения цифрового минимализма. Однако пока мы тратим время на выработку грамотного отношения к технологиям, кто-то уже приспосабливается к высоким скоростям и достигает общественного признания. В результате можно описать несколько перспектив человека в цифровом мире. Первая – это цифровизация самого человека и его превращение в многозадачную машину, придаток коммуникации, лишенный целостности восприятия окружающего мира. Вторая перспектива предполагает возможность гуманизации технологий, осознанное пребывание человека в цифровом мире, сформированность у него информационной гигиены и устойчивой системы ценностей. Наконец, срединный путь признает возможность осуществления обеих перспектив в качестве крайних форм выражения широкого спектра жизненных стратегий человека в цифровом обществе. При этом неравномерность цифровизации и разная степень индивидуальной включенности членов цифрового общества в различные коммуникации приводит к появлению новой формы социального неравенства, а именно цифрового неравенства, связанного с возможностями доступа к интернету, с различиями в уровне владения цифровыми технологиями, а также с различием в формировании социокультурных практик. Например, одной из форм цифрового неравенства можно считать ситуацию, при которой большинство людей переведут все свои коммуникации в цифровую форму, а социальные офлайн-практики станут новой формой роскоши и прерогативой меньшинства.

Современная социальная действительность кардинальным образом отличается от социальной реальности прошлого. Переворот в человеческом сознании обусловлен, прежде всего, переходом от жизни из «аналоговой среды» в «цифровую». Аналоговая реальность, с точки зрения философской онтологии, представляется как существование в актуальном бытии, как материальная действительность. Аналоговая реальность как объект, рассматриваемый в социальной философии, представляет эмпирическую составляющую каждого субъекта или явления, то есть окружающая действительность состоит из процессов природы, существования в ней человека и его жизнедеятельности на уровне социальной реальности. Важной особенностью современности выступает процесс наложения на аналоговую реальность виртуально-опосредованной среды, то есть процесс виртуализации. Само понятие виртуальной реальности было выведено в ранг отдельного объекта исследования вследствие происходящих научно-технических переворотов и активного вступления в информационную эпоху. Понятие информации является концептуальным для данной эпохи, объективным для информационных процессов и независимым от человеческого сознания. Актуальный признак современного бытия заключается в приоритетности информации, а также мобильности способов обмена контентом, его сохранения и передачи. Процесс современной коммуникации – опосредованной или цифровой – происходит путем оцифрованного знако-символьного обмена образами-симуляциями в виртуальной реальности. В результате определенная часть жизнедеятельности социума преобразуется в феномен цифрового общества, что приводит к расширению понятия информационного общества и дематериализации социального бытия. Вследствие перемен окружающей действительности и неограниченного, часто беспорядочного, неструктурированного информационного потока происходит перестройка человеческого мышления и памяти. Так, понятие цифрового мышления перестало быть чем-то фантастически-неправдоподобным. Алгоритм мышления, сформированный в процессе эволюции, как оперирование образами внутри сознания, подвергся мощному форматированию: современный человек становится менее заинтересован в использовании природного навыка образного мышления. Цифровые технологии позволяют достигать конечного результата или решения, практически не прилагая при этом никаких усилий. Попытка глобальной унификации человеческого вида и отсутствие глубокого осмысления происходящей подмены «живого» мышления на «цифровое» уже сейчас оказывает воздействие на процесс антропогенеза и социогенеза. Подобное воздействие можно наблюдать на уровне межличностной коммуникации внутри современного общества. Общение сегодня приобретает признаки формальности, плоскости, незаинтересованности в осуществлении личного «живого» коммуникативного взаимодействия.

Отличным примером глубины происходящих изменений выступает поколение людей, появившихся на свет после 2000 г. (поколение «нулевых»), получающие образование и вступающие во взрослую жизнь. Если для человечества в целом характерна потеря способности адекватно оценивать окружающую реальную действительность и принимать обдуманные субъективные решения, то для поколения «нулевых» налицо проблема самоидентификации. Постоянное существование в визуально-опосредованной цифровой среде искажает традиционное личностное и социальное становление современного индивида. Так, гипертекстуальная коммуникативная область представляет собой графически оформленное, симулятивно-семиотическое пространство, привлекательное с точки зрения человеческой перцепции. В качестве результата мы имеем селективно-визуальное восприятие и внимание, в рамках которого современный человек симультанно потребляет информацию в виде целого образа, обходя этап визуального анализа деталей объекта. Вследствие подобной тенденции происходит поверхностное восприятие информации и ее нестабильное усвоение. Например, процесс просмотра пользователем информационной ленты в социальных сетях через цифровой интерфейс или информация, оформленная в виде графики и просмотренная в быстром мелькающем режиме. Они практически бессмысленны для пользователя, здесь отсутствует нужное качество и количество доступной информации, а также ее достоверность. Однако подобные категории успешно подменяются всеобщим информационным доступом, низким уровнем самого контента, часто – противоречивостью смыслов в рамках одной и той же тематики, размещенной на разных информационно-цифровых ресурсах.

В широком смысле человечество переносит часть своего существования в цифровую реальность, под которой следует понимать область технически опосредованного альтернативного существования современного человека. Цифровая реальность – это этап развития информационной действительности, где знаковые системы радикально отделяются от природной и индустриальной среды и трансформируют социум посредством компьютерных технологий в электронно-цифровую среду. Несмотря на огромные преимущества цифровых технологий, таких как быстрота вычислительных процессов, информационная общедоступность, постоянно расширяемый функционал, предназначенный для удовлетворения человеческих потребностей без каких-либо усилий, моментальность и безграничность с точки зрения обмена и передачи, сохранения информации и т. д., в ней мало места для живого человека. Человек тривиально не осознает глобальность и глубину происходящих трансформаций, его сознание полностью захвачено процессом адаптации к новым необычным жизненным реалиям, а внимание обращено к «жадному» использованию цифровых ресурсов.

В итоге жизненный уклад современного человека может кардинально измениться. Переходя от аналоговой среды к цифровой реальности, человечество погружается в новый тип существования. Следовательно, основной проблемой существования в новых информационно-коммуникативных и социальных условиях выступает момент неизвестности дальнейшего развития человека как биологического вида и социального существа. Эпоха активного цифрового гражданского и социального взаимодействия подразумевает и навязывает практически постоянное нахождение в цифровой реальности. Конечно, с одной стороны, современные технологии упрощают повседневную жизнь человека, но с другой – лишают его необходимости решать сложные интеллектуальные задачи. Результатом может стать полная цифровая зависимость. Цифровая «симуляция» в жизни человека должна быть осознана и проконтролирована, подобный подход будет продуктивен для дальнейших перспектив человека как существа биологического и социального. Дальнейшие перспективы человека в цифровом мире уже характеризуются как большой антропологический переход⁹⁴.

Для описания и понимания формирующейся в новых условиях технологической и социальной реальности используется ряд понятий /концептов, ибо она является не просто сложным, но онтологически многослойным объектом. Одним из наиболее значимых понятий /концептов при характеристике современности является термин «цифровая реальность».

Цифровую реальность можно определить как формируемое новейшими технологиями многоуровневое бытие /формат современности. Об этих технологиях можно говорить как о совокупном интегральном объекте, а значит, пытаться дать определение его онтологии. Например, социальной онтологии: «Говоря о цифровой реальности как о глобальном метаконтексте человеческого бытия (как реального, воплощенного, так и потенциального, сочетание которых может порождать гетерогенные конфигурации устойчивых социальных практик, паттернов, мифов и идеологем, различающихся уровнем социальной акцепции и легитимации), – утверждает О. А. Гримов, – необходимо обозначить наиболее важные параметры ее социальной онтологии. Во-первых, принципиально уже то, что мы оперируем понятием “цифровая реальность”, полагая ее не просто актуализированной, но и “реальной” онтологически, противопоставленной “виртуальному”. Таким образом, сама дискурсивная практика и устойчиво воспроизводимые научный, публицистический, повседневно-практический и иные нарративы маркируют и закрепляют цифровые технологии как уже реальные (независимо от их материального воплощения и физической локации, что теряет актуальность в современном “текучем” и “прозрачном” обществе), обладающие социальной фактичностью и определенным императивно-принудительным воздействием на индивида. Во-вторых, цифровая реальность является принципиально сложным техническим и социальным явлением (как по широте охвата технологий, так и по разнообразию их социальных инвариантов), что формирует и определяет ее полионтологичность, требуя полипарадигмального подхода и разнообразных оптик анализа»⁹⁵.

Итак, цифровая реальность есть глобальный метаконтекст (сопровождение и окружение) человеческого бытия, как реального, так и потенциального – сочетание которых может порождать гетерогенные конфигурации устойчивых социальных практик, паттернов, мифов и идеологем. Наиболее важными параметрами ее социальной онтологии являются, во-первых, сама дискурсивная практика и различные нарративы, обладающие социальной фактичностью и определенным императивно-принудительным воздействием на индивида, во-вторых, то обстоятельство, что цифровая реальность является принципиально сложным техническим и социальным явлением (как по широте охвата технологий, так и по разнообразию их социальных инвариантов), что формирует и определяет ее многослойность. Третьим параметром социальной онтологии можно считать тот факт, что цифровая реальность есть эмпирический социальный объект, и в этом качестве обладает рядом социальных параметров или наиболее значимых аспектов влияния. К ним можно отнести:

• социальность. Цифровая реальность формирует новые возможности коллективной субъектности, трансформирует старые и приводит к атомизации социальных акторов /деятелей. Само понятие «социальное» расширяется, в нем находится место не только человеческим, но и нечеловеческим акторам;

• идентичность. Цифровая реальность в контексте наиболее продвинутых средств социально-сетевой коммуникации все больше трансформирует человеческую идентичность, обобщает ее, например, в играх, основанных на технологиях виртуальной, дополненной и смешанной реальности. В отдельных аспектах цифровые технологии, напротив, способствуют утверждению индивидуальности, например, в технологиях виртуального распознавания или слежки. В результате офлайн- и онлайн-миры становятся абсолютно прозрачными;

• рациональность или прагматичность. Целевая ориентация субъекта напрямую может определять саму эффективность и корректность применения цифровых технологий. Диапазон рациональности цифровой реальности может простираться от игровых практик до научной коммуникации;

• соотношение в субъекте (или сети) человеческих и нечеловеческих акторов. Данный параметр определяет соотношение человеческого, биологического и машинно-программного целеполагания. Сложные конфигурации акторов цифровой реальности порождают разнообразные формы гибридной социотехнической телесности.

Динамизм и гибкость изучаемой сложной реальности говорят о ее самоорганизации, хаотичности, контингентности и эмерджентности. Цифровая реальность, будучи ускользающей и перманентно меняющейся, является интегрирующим концептом для обозначения ряда наиболее продвинутых технологий и программных продуктов. Множественной и гетерогенной цифровая реальность является как по характеру составляющих ее разнородных элементов, так и по широте ее функций. Контингентность цифровой реальности фиксирует совокупность ее динамических, непросчитываемых сценариев развития, указывающих на наиболее проблемные точки роста и обусловливающие ее рискогенность. Онтологические и практические эффекты цифровой реальности в значительной степени превосходят потенцию составляющих ее компонентов, что отражено, например, в понятии эмерджентность.

Сложность артефактов цифровой реальности как объектов эмпирического исследования объясняется также множественностью форм их воплощения. К ним относятся:

• идея, которая является изначальной формой «бытия» той или иной цифровой технологии, и, соответственно, может быть воплощена (реализована) или нет;

• непосредственные материально-технологические артефакты, имеющие физическую природу и физическую локализацию;

• совокупность связанных с применением цифровых технологий практик;

• цифровой дискурс, или непосредственная социальная репрезентация цифровой реальности. Социальная репрезентация цифровой реальности как фиксируемые элементы цифрового дискурса может быть выражена в двух формах: 1) текстовая репрезентация – зафиксирована определенным образом (в формате научных публикаций, технических протоколов, журналов учета пользования и т. д.). Более доступной для изучения является текстовая репрезентация, изучение которой должно быть основано на применении контент-анализа (анализа документов, в частности), статистического учета и т. д.; 2) общественное мнение, которое, как правило, не отрефлексировано институционально и не зафиксировано на физическом носителе до его изучения. Общественное мнение о цифровой реальности базируется на сложной конфигурации личного опыта применения цифровых технологий в своей жизни и усвоенных оценок других пользователей и экспертов. В совокупности данных оценок закрепляется общественное мнение о сущности цифровых технологий, восприятие их статуса, значения, уровень укорененности в повседневных практиках и оценка перспектив дальнейшего развития.

Общественное мнение может вызывать к жизни противоречивые и спекулятивные образы цифровой реальности, которые благодаря массовому тиражированию современными масс-медиа становятся актуальными мифологемами, которые не только отражают реальность, но и перформативно порождают ее. Пользовательский опыт применения цифровых технологий как основа общественного мнения также может быть подвержен ряду технологических, когнитивных и практических искажений. Формально заявляемая как пространство безграничной свободы, цифровая реальность (например, пространство сетевых медиа) может в то же время порождать новые практики контроля и дискурсивного диктата. Избыточность и тотальность цифровой среды в социальном аспекте проявляется, например, в социальных сетях, в которых на основе прежних предпочтений и личной информации пользователя формируется лист рекомендаций (новой информации, новых друзей и т. д.), которые могут ограничивать активность и внимание пользователя, «загоняя» его в технологически просчитанные рамки. Таким образом, дискурс не выбирается, а навязывается. Навязанность дискурса, различные его ограничения, искажения и запреты приводят к так называемому цифровому эскапизму. Суть сводится к тому, что все больше пользователей стремятся минимизировать свою онлайн-активность, ограничить число цифровых взаимодействий. При высоком темпе жизни современного человека и перегруженном информационном фоне, в условиях необходимости постоянного участия в практиках цифровой реальности – возможность цифровой эксклюзии /выхода (например, путем делегирования данных функций другим индивидам) может рассматриваться как привилегия и показатель высокого социального статуса. Следует учитывать, что важнейшим фактором сложности цифровой реальности является стремительная гибридизация онлайн- и офлайн-среды, граница между которыми стремительно размывается (например, в формате дополненной реальности). В результате формируется единое цифровое пространство, которое становится источником уникального социального, культурного и экзистенциального опыта пользователя.

Параллельно с общей онтологией, как было отмечено выше, наблюдается онтологизация ряда автономных цифровых областей, например, цифрового образования или цифрового права. В результате возникает направление, изучающее различные отрасли цифровых онтологий. Такая постановка вопроса в целом является плодотворной, ибо отдельные исследования тех или иных аспектов цифровой реальности привлекают большое количество специалистов и сулят эмпирическое расширение цифрового мира.

Рассмотрим основную проблематику, связанную с цифровым образованием. Как уже было отмечено, современное человечество уже зашло достаточно далеко на пути создания сложного искусственного мира. Одним из проявлений этого мира стала цифровая образовательная реальность как порождение требований обязательности, доступности и всеобщности образования. Цифровое образование позволяет реализовать два основных принципа современного образования – «образование для всех» и «образование через всю жизнь». Проблемы в сфере образования можно разделить на две большие группы – образовательные проблемы в постоянно меняющемся мире и конкретные образовательные установки, связанные с формированием компетентностного подхода или образованием в цифровой форме.

Образовательные проблемы в постоянно меняющемся мире представлены различными социальными ожиданиями. Мы пытаемся подготовить себя и своих детей к встрече с миром масштабных изменений и фундаментальных неопределенностей. Мы пытаемся дать подрастающему поколению навыки и умения, которые ему понадобятся, чтобы найти работу, понимать мироустройство и ориентироваться в нем. При этом человечество слабо себе представляет, как будет выглядеть мир через 30, 50 или 100 лет. Предсказание будущего никогда не было простым делом, но сегодня оно стало практически невозможным. Будущие престижные профессии, будущее функционирование государства, будущая продолжительность жизни зависят от революционно меняющегося настоящего с его биотехнологиями, информатизацией и цифровизацией. Поэтому многое из того, чему мы сегодня учимся и чему обучаем детей, через некоторое время может стать неактуальным. Несмотря на это, современная школа, как средняя, так и высшая, продолжает уделять слишком много внимания информированию учащихся и созданию навыков запоминания этой информации. Однако ситуация коренным образом уже поменялась: мы живем в мире с переизбытком информации, мы тонем в потоке разнообразной информации. Учащимся информация от преподавателя стала не нужна. Они нуждаются в умении анализировать информацию, отличать существенное от несущественного и, главное, уметь соединять разрозненные куски в целостную картину. К сожалению, такое умение не возникает автоматически. На протяжении всего существования образовательных систем считалось, что определенный объем информации само породит у человека некую общую идею или картину мира. На самом деле это не так, индуктивный метод дает только примитивные обобщения, а большое количество информации само по себе не способно к функции обобщения. Клиповое мышление – отличное доказательство. Современная школа, к сожалению, по-прежнему является чисто информативной (наша информация самая лучшая) и по-прежнему предлагает учащимся думать самостоятельно над обобщением информации. В результате у нынешнего поколения отсутствует целостный взгляд на мир, такое отсутствие позиционируется как новая ценность. И действительно, мир постоянно меняется, навыки и умения, полученные в школе, могут устаревать. Список профессий, ставших ненужными, постоянно обновляется, а ведь в свое время люди потратили немало времени для того, чтобы научиться решать уравнения или печатать на машинке, или управлять комбайном и т. д. Школа должна перейти на новую образовательную парадигму – обучение навыкам критического мышления, коммуникации, сотрудничеству и творчеству. Для этого человеку надо будет постоянно обновлять самого себя. Задача эта не является тривиальной, ибо человек – это биосоциальное существо, но во многом именно «био», он рождается, взрослеет и умирает. Освоение ряда навыков и умений четко привязано к определенному возрасту – начать спортивную карьеру или карьеру музыканта можно только в детстве. Автоматическое освоение иностранного языка прекращается в возрасте примерно 8 лет. Некоторые ограничения в освоении профессий законодательно прописаны: нельзя стать учителем, не прослушав курс детской психологии, нельзя работать врачом при наличии длительного перерыва, нельзя перейти в гражданскую авиацию из авиации военной и т. д. Не случайно психоанализ абсолютизирует значение детства для дальнейшей жизни. Бытие в мире, где фундаментальная неопределенность станет ведущей характеристикой, окажется вызовом для психологического равновесия личности. Человеку потребуется гибкость мышления и психологическая прочность для выживания в нестабильном мире. Человеку придется постоянно отказываться от того, что он знает и умеет, и осваивать новые знания и умения. В этих условиях может резко упасть (и уже падает) статус любого взрослого, преподавателя, в частности. Современный студент не может с уверенностью определить, что он получает от преподавателя или высшей школы в целом – вечные истины, устаревшие идеи, профессию или диплом об образовании. На фоне традиционных сетований студентов на сложности обучения и постоянно увеличивающиеся объемы усвоения информации преподавательскому сообществу необходимо серьезно подумать о своем месте в изменяющемся мире, о новых формах и методах преподавательской деятельности, о новых оценках ее эффективности, т. е. о цифровой системе образования.

Современная неклассическая образовательная модель или парадигма представлена как минимум двумя системами – это компетентностная модель образования и образовательная модель, основанная на цифровых технологиях, иными словами, дистантная образовательная модель.

Компетентностная модель образования создает новый образ человека. Это специалист, это профессионал, а компетентностное образование – это способ познания и преобразования мира и самого человека. Данный тип образования разворачивается на фоне технологической революции, которая несет с собой новые возможности для развития и проявления в человеке индивидуального начала, субъективного выбора. Традиционные подходы к образованию вступают в противоречие с вызовами информационного общества, которые требуют новых образовательных практик. Неклассическая и постнеклассическая наука требует, соответственно, неклассической и постнеклассической системы образования. Сформировавшаяся интерактивная телекоммуникационная образовательная среда в значительной мере изменяет традиционные отношения «учитель – ученик», способствуя выработке новых типов коммуникации (в частности, дистанционное обучение). Учащиеся становятся уже не просто объектами обучения, а активными познающими субъектами.

Компетентность и компетенции плотно вошли в число жизненно важных личностных характеристик, формируемых в образовательной среде. В основу государственного образовательного стандарта третьего поколения положен именно компетентностный подход. В этом контексте были предложены три группы компетенций: общие (универсальные),