В. В. Ильин

Российская империя:
отжившее и живое

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 327(470+571)

ББК 66.2(2Рос)

И46

Автор:
Ильин В. В., доктор философских наук, профессор. Известный специалист в эпистемологии, аксиологии, политологии, макросоциологии. Автор многих работ по фундаментальным проблемам философии, гносеологии, россиеведения.

Рецензенты:
Писачкин В. А., доктор социологических наук, профессор;
Хайруллин А. Г., доктор философских наук, профессор.

Жизнь исключает возможность условных линий. Исключает их и обустраивающая жизнь политика. Вхождение России в современный кризисный глобальный хронотоп влечет необходимость явного самоопределения в ответственнейший момент мировой истории: чем упрочать собственное величие в кругу устойчиво претендующих на гегемонию, исключительность системных оппонентов. Востребующие разрешения первостепенные пассажи, в которых очерчен круг судьбоносных вопросов, – суть постановки: какова обновленная редакция отечественной национальной идеи? на что претендует, способна претендовать стяжающая 1/8 планетарной – нашей! – суши российская цивилизация? как быстро, емко, смело продолжить начатое предками святое живое дело – патриотично служить Родине?

Для научных работников, государственных служащих, размышляющей публики, всех интересующихся россиеведением, цивилизационистикой, глобалистикой.

Текст публикуется в авторской редакции.

УДК 327(470+571)

ББК 66.2(2Рос)

© Ильин В. В., 2022

© ООО «Проспект», 2022

Г. И. Суворову —
дипломату, гражданину, человеку

ОТ АВТОРА

Империя — сильная, динамичная государственность, в тесном смысле слова оформляющаяся как социально–политический компакт (компактное пространство), в качестве счетной автономной базы имеющий замыкание на собственные предельные точки. Последними выступают семейства элементов, объединение которых влечет оформление явления (в теоретико–множественном языке — объединение семейства подмножеств множества гарантирует его существование). К таковым относятся признаковые группы единств, — конкретно: наличие унитарных контуров в лице территориальной, государственной, духовной, популяционной определенности.

Империя как колосс не на глиняных ногах порождается общностью общенародой судьбы, питаемой неким эпическим универсализмом: власть, управление, институты, демос обслуживают явный «сакраментальный» проект, реализация которого поддерживает порядок симбиотического существования.

Части консолидируются в целое двуединым механизмом интегрирования: силой власти и силой идеи. Народы в общей «семье» (не «тюрьме»!) народов получают свое законное и престижное место — в качестве добропорядочных слоев сплоченных «плавильным котлом» органичной нации, призванной к выполнению выдающегося — пассионарного завета.

Империя есть блок этатизма и идеократизма, преодолевающий разобщающий этнизм и нацеливающий на служение «общему над (супер) этническому делу». Деспотичного рекрутирования, брутального диктата для организации империи недостаточно; востребуется мобилизующий духоподъемный рычаг — не принудительной, но побудительной мотивации, предобусловливающей встройку в конкордантное вершение истории.

Субъекты империи — импероносители — пронизаны сознанием «мы – лучшие, призваны», отвергающим безмятежную «болотную» жизнь будирующим заявлением геотектонического активизма.

Почему «мы – лучшие, призваны»? устанавливается ресурсом общенационального консенсуса: единение лиц, народов опосредуется решением животрепещущей, грандиозной мегазадачи: усилиями единиц человечества предпосылается преображение всего человечества. В подобном — родовом — предприятии цель смыкается с ценностью, авансцену заполняет «миссия».

Мотив миссионизма — мессионизма имманентен империализму, — купируя разъедающий скепсис ratio, торпедирует эрозию партикулярных символов вер; действовать expectans expectavi Dominum — непременное кредо «дабы из многих возникло единое» поцелованных Богом импероревнителей — протагонистов.

Exempli gratia: «европеизм», «атлантизм» «вестерн», «Великий Китай», «Русский мир» как платформы выстраивания мировой истории, захватывающие воплотителей.

Как вытекает из сказанного, в явной и более формальной трактовке «империя» задается концептом четырехмерного многообразия, упорядоченного по осям:

1) территория (пространство) — хорологический контур;

2) власть (управление, институты) — кратократический контур;

3) идея (дух) — идеократичесий контур;

4) народ (нация, популяция) — демографический контур.

По своим дефинициальным признакам имперское многообразие — многообразие топологическое, исторически и фактически возникающее как гомеоморфическое единство, достигаемое непрерывными отображениями собственных компонентов на самих себя, — власть силы, сила власти организуют территорию, народ — придают им черты компактности, связности, плотности, не допускающие самораспада.

С теоретико-множественного угла зрения империя — упорядоченное в себе множество — без изолированных точек. Атомизация фрактур блоковой плотно сбитой структуры свидетельствует о фазовом переходе в состояние:

— топологически: паракомпактности, предусматривающее вписание в его открытое покрытие локального (!) конечного покрытия; имперское пространство не отделимо, не разбиваемо; империя исключает локализм во всех проявлениях;

— политически: сецессии и дезагрегации, означающее местечковую сепаратизацию, управленческую автономизацию; имперская организация — не разупорядочиваема; империя структурно едина, исключает отложение во всех заявлениях.

Формы империи многообразны, но типологичны — сущностно унитарны, инвариантны — изначально гомологичны по своим исконным принципам, правилам, порядкам регуляризованного порождения.

Опытно данное явление: периодическое рождение и гибель, угасание и расцвет имперских тел, нарастание и убывание их реальной роли в цивилизации актуализирует комплекс головоломных вопросов фундаментального свойства:

1. Какие факторы объективного социально-политического процесса имплицируют качественный скачок, влекущий трансформацию национального государства в империю?

2. Почему время от времени имеет место обвал, распад, дезинтеграция имперских тел?

3. Какие контрапозитивные обстоятельства обусловливают, напротив, реставрационные механизмы имперовосстановления?

4. В силу чего, какие народы, как обретают исключительные права на отправление имперской деятельности?

5. Какова судьба империи в современности?

Проецируя сказанное на нашу непосредственную сюжетику, — оживляется тема национальных, цивилизационных, державных перспектив Отечества: если исстари, изначально оно выстраивалось как империя, — как его модернизировать, реформировать, возрождать? Если природа наша стоит на крепкой и самородной наследственности, — следует руководствоваться или пренебрегать ею в положительном устроении?

Доктринально и прагматически не избежать осмысления казуса: паче чаяния, если вдруг выяснится, что наша анцестральная праформа единственна, уникальна, — все наши социально-политические санации престабилизованы, предрешены. И сызнова — головоломное: быть ли России, державе, нации заложниками онтогенетического «фатализма»? на что тогда — в таком случае — мы претендуем, способны претендовать?

Своим многотрудным великим опытом предки передали нам Россию как империю. Пальцев на руках много пересчитать, каким предшественникам каких народов удалось сотворить подобное.

Так что не устраивает нас в отечественном легендарном прошлом? В чем при каких-то стечениях обстоятельств у нас начинают каяться, — проникаясь чувством ложной вины, — печалиться, досадовать, заниматься самоистязанием? Что выжимают у нас из себя — полуправду, рабов… но можно ли выдавливать воду из камня?

Без жесткого характера успеха не достичь; побеждает прощающий. Не переступая барьер человечности, следует простить своих предков, себя и — начать побеждать: если империя — канон российской жизни, требуется жить по канону империи.

1. ГОСУДАРСТВО — ИМПЕРИЯ

Независимо от цивилизационных различий восточного и западного сегментов человечества (преобладание посадных культур над посевными наложило кардинальный отпечаток на способ воспроизводственного жизнеобеспечения, что проявилось в консервации либо в темповой трансформации исходно общинной ассоциации; закабалении безземельных соплеменников либо в преодолении безземельности через развитие военно–земледельческих поселений — катекий, клерухий — на покоряемых территориях) социальная динамика обеих частей света отмечена сходными тенденциями. Преобладающими из них в аспекте государствообразования являются:

— Консолидация жизненного пространства. И Восток, и Запад в архаичную пору социальности знали лишь систему разрозненных земледельческих общин, хозяйственно, коммуникационно не связанных. Изначальная автаркия существования исключала возможность их взаимовыгодной, не говоря интенсивной, кооперации. Между тем процессы имущественной дифференциации, логика расширения жизнеобеспечивающего воспроизводства, беря свое, требовали налаживания межобщинных связей. Под эгидой управленческой олигархии объединение общин происходило на базе интеграции усилий производителей для совместной борьбы со стихиями, выполнения трудоемких работ (строительство, вырубка джунглей, прокладка каналов и т. д.), организации обороны, ведения войн и т. п. Главное здесь — централизация общинных земель, подпадающих под юрисдикцию целого. На Востоке локализм общинной культуры преодолевался рычагом деспотизма — сугубая кратократия на больших сельских пространствах. На Западе изоляционизму общин клали предел симполития и синойкизм, обеспечивавшие слияние общинных единиц в полисы — рабовладельческая демократия на малых городских пространствах торгово–ремесленных центров и клерухий. Важно представлять, что в истоках государство имеет некое полномочное очерчивание жизненного коммуникационно прозрачного пространства (территории, акватории) составляющего предмет его (государства) исключительной собственности.

— Формирование институтов в лице права, бюрократии, аппарата, инстанций. Отсутствие учреждений — законоустановленного истеблишмента, штатного строя размывает контуры гарантийной жизни. Взять лишь налоговую политику, ответственную за пополнение казны, произведение общесоциальных накоплений. Как показывает Геродот, при Кире, а затем Камбисе в Персии «определенной подати не существовало вовсе… подданные приносили подарки». За эвфемизмом «подарки» — произвол поборов чиновного люда, должностных лиц, разбалансировавших порядок социальности. Дезорганизация администрирования предопределила крах персидской державы. Восстановление и укрепление государства Ахеменидов связывается с именем Дария I, начавшего с нормосообразования институтов. Идентичные акции проведены в Риме, завершились принятием законов XII таблиц, с тем лишь различием, что объектом упорядочения выступала не налоговая, а судебная политика (а точнее — ее отсутствие, имея в виду засилье произвола в судах). Не бывает, не может быть государства без машинерии нормосообразованных институтов — правоконституированных инстанций регулирования межсубъективных связей.

— Упрочение территориальных социокультурных общностей с характерным языком, самоназванием. Смешение племен, замена кровнородственных связей территориальными достигается активизацией плавильного котла городской культуры, развитием коммуникационных сетей, прогрессом внутреннего обмена, рынка, естественной для всех этих единительных тенденций интенсивной аккультурацией. На разрезе глаз, этноисключительности государства не образуешь. Государству важен не этнос, а оседлый народ, размещающийся на исторически данном ему участке суши. На Востоке городская культура слаба. Ввиду концентрации производственных ресурсов в сельской общине дистанцированный от трудового процесса город становится представительской резиденцией власти. Власть и производство расчленяются территориально, поселенчески, функционально. На Западе условия полиса объективировали социально проникающие, динамичные формы массивного плавильного котла, где на открытом и малом оперативном участке идет контакт, смешение языков, этносов, верований, обрядов, регламентируемых одним, — правилом общения. Этнообособленное, родоплеменное имеют для полиса вполне косвенное значение и не способны препятствовать делу жизнезначимого взаимодействия. Для полиса принципиален регламент соучастия, соприкосновения, удерживающих в фокусе лишь основной сюжет упорядоченного общения и безразличных ко всему, с ним не связанному. Власть и воспроизводство жизни здесь слиты территориально, поселенчески, функционально. На Востоке кристаллизация народного общества из родоплеменных общностей тормозится территориальной раздробленностью, социальной разобщенностью общинно-производительных единиц; скрепляющим обручем рассеянного оседлого населения оказывается механизм жестких политических технологий — диктатура центральной власти (борьба с сепаратизмом номов в Египте, местных центров (Сиппар, Ниппур) в Вавилоне и т. п.). На Западе народное общество складывалось неодновариантно — демократически и авторитарно в зависимости от обстоятельств. Оба способа претворились в эллинистическом Риме, обмирщившем как цезаризм, так и парламентаризм, давшем истории образцы как деспотии, так и народоправия.

Подобно полису, вырабатывающему регламентный тип поселенческой культуры, государство вырабатывает, укореняет регламентный тип цивилизованной народной культуры. Государство есть державный народ на исторически данном жизненном пространстве, обихоживаемом машиной институциональной суверенной власти. Из сказанного вытекает: государство — образование 1) политохорологическое — синтезирует институциональную суверенную власть и планетарные интервалы (участки территорий, акваторий); 2) политоморфологическое — дифференцирует отрезки социальных ландшафтов в зависимости от территориально- и темпоральновластных локалов (политопов)¹; 3) социо- и этнополитическое — объективирует практическое отношение социальных и этнических общностей к политической сфере; 4) гео- и хронополитическое — единит рельеф и ритм с ценностями, материализует связи пространственно-временных конфигураций с оптимумами властной активности, коррелирует протяжение и периоды с национально-державными параметрами, народным духом (что в совокупности задает театр самоосуществления страны-народа).

Государство создает условия, задает предпосылки самого способа вершения народом собственной истории в сотрудничестве и соперничестве с другими народами. Это свое назначение государство реализует комплексно, всеобъемлюще, фронтально, начиная с гарантий территориальной и кончая гарантиями культурно-исторической неприкосновенности, целостности. Квинтэссенция государства — гарантии. Гарантии самобытного развития, замыкающиеся на исключительное владение частью поверхности земли, поддержание подданных, сохранение и умножение завещанного предками достояния, наследия. Государство — институциональная державно-правовая организация, позволяющая социальной общности в кругу однопорядковых, себе подобных созданий пролонгировать воспроизводство устоявшейся характерной жизни. Возможность такового предрешается собственностью на территорию, население, историю, культуру. Никакая из догосударственных или негосударственных (общественно-политические объединения) гражданских ассоциаций подобной прерогативой не располагает.

В институциональном смысле государство — множество легальных органов, учреждений, действующих на основе заведенного и совершенствуемого ими порядка, права.

В публичном смысле государство — универсально значимая власть, нацеленная на охранение, отстаивание, обеспечение, конституирование, регулирование интересов целого в противовес отдельному, частному, фрагментарному.

В популяционном смысле государство — единство оседлого народа, обладающего правовым и ценностным идентитетом. Разрушение последнего обанкрочивает народ, понижая его статус до «населения». Оттого трещины, провалы в государственном самосознании народа нетерпимы. По крупному счету они — продром болезни, именуемой распадением государства. Довольно сослаться в этой связи на тенденции отложения курдов от Турции, басков от Испании и т. п., инициированных идеократически.

В диахроническом смысле государство — состояние социальности, достигаемое через властную консолидацию народа на территории с последовательной кодификацией, юридизацией, институционализацией межсубъектных связей, привнесением в интеракцию индивидов элемента правового формализма (генетически властный абсолютизм заменяется чиновно–бюрократической иерархией).

В синхроническом смысле государство — система социально санкционированных отношений с точно заданным на них порядком господства и подчинения (легитимное побуждение и принуждение, мягкие и жесткие технологии насилия).

В функциональном смысле государство — способ дисциплинарной структуризации (консервация, трансформация, гармонизация, инициация) пространства социальных взаимодействий, нацеленный на поддержание постоянной целостности, континуальности народно-державной (т. е. собственной) жизни с использованием всех доступных средств, в том числе легитимной монополии на насилие. Сказанное опровергает взгляд о якобы социальной приоритетности права как дисциплинирующей системы². Право — рычаг задания общественной дисциплины лишь в ординарные периоды групповой жизни. В экстраординарных (чрезвычайных) условиях монополия на дисциплинарные инициативы сосредоточивается в руках государства. Защищая высшие интересы, в критические моменты государство жертвует всем: облачаясь в гладиаторскую тогу, оно поступает как ничем не скованный в своих действиях обреченный. Аналогичное утверждается относительно членов диады «государство-личность». Права человека (часть) святы изначально, но при некоей безмятежности государства (целое). Они утрачивают самоценность ввиду угрозы уничтожения государственности, как таковой. Здесь бытие целого подчиняет себе бытие части. Нет государства — нет производного от него (некосмополитичного) подданного.

В патриотическом смысле государство — институт своекорыстный, эгоистический; человечество расчленено по национально-государственному признаку. Государство не относится к культуре инструментального разума, служит не вообще любым (абстрактным), а лишь национально оправданным, народо-состоятельным целям. Ожидания и достижения здесь единятся: ценности не выносятся за грани оперативной ответственности. В противном случае государство перестает преследовать народно-национальные интересы, захлебывается в компрадорстве, предательстве. Отсюда — размежевание государственного и партийно-персонального дела, которые для народа не совпадают.

В ритуальном смысле государство — субстанция ценностная, питаемая народным национально-патриотическим сознанием. Формально государство — держава с признанной символикой — флагом, гербом, гимном. Неформально государство — родная Земля, вверяющая потомкам минувшую судьбу предков. Умственно болезненно и дико любить государство. Любить можно Отечество, Родину. Нюанс, однако, в том, что язык не располагает лексемами, четко дифференцирующими «государство», «державу», «Землю», «Отечество», «Родину». В концепте «государство» — синкретизм всех этих понятий. В контексте сказанного государство — не механический конгломерат ведомств, а органическое отношение к нему граждан, расценивающих его как свою Отчизну. Оттого история государства есть история нации, история народно-национального духа. Скажем: «То, что Наполеон дал испанцам, было разумнее того, чем они обладали прежде, и все-таки они отвергли это как нечто им чуждое, потому что они еще не достигли необходимого для этого развития. Народ должен чувствовать, что его государственное устройство соответствует его… состоянию, в противном случае оно может, правда, быть внешне наличным, но не будет иметь ни значения, ни ценности»³.

Духовные значения, символы, ценности в лице человеческих поколений, камней церквей, дворцов, усадеб, крестьянских изб, могильных плит, старых рукописей, заветов отцов, — вот государство в форме национального духа. И чтобы постичь его, уловить волю народа, нужно видеть эти камни, читать истлевшие страницы, слышать голос пращуров⁴. Непоправимо заблуждался Чаадаев, говоря: «Прекрасная вещь — любовь к Отечеству, но есть еще более прекрасное… любовь к истине. Любовь к Отечеству рождает героев, любовь к истине создает мудрецов… Любовь к Родине разделяет народы, питает национальную ненависть и подчас одевает землю в траур; любовь к истине распространяет свет знания, создает духовные наслаждения, приближает людей к Божеству. Не чрез Родину, а чрез истину ведет путь на небо»⁵. Дорога к небу через истину? До чего в безоглядных мечтаниях способен дойти утративший поводья реальности безопорный разум? Благоразумней, рассудительней Ницше: «Я заклинаю вас, братья мои, оставайтесь верны земле и не верьте тем, кто говорит вам о надземных надеждах. Они отравители, все равно, знают они это или нет»⁶. Через Землю, на которой живешь, через Отчизну, которую любишь, через Родину, которую боготворишь, пролагается тракт к небу.

Изложение наполняет пониманием, что государство — феномен безусловно объемный, глубоко эшелонированный — агрегирует порядки:

— главенства: кратократический регламент;

— господства: регламент доминирования;

— правления: регламент подчинения;

— управления: регламент соподчинения;

— права: дисциплинарный регламент.

Совместно они выражают идею холистской природы государства: государство — легальный институт конституирования интересов целого. Догосударственные, предгосударственные, негосударственные общности пропитаны частным. Лишь государство (как должностная корпорация) сосредоточено на социальной тотальности. Гражданский, публично-правовой, полномочный, институциональный, дисциплинарный универсализм государства влечет отрицание неадекватных категориально-частичных истолкований «государственности». В первую очередь в терминах

«Государство — этнос». Модель органической государственности, замысливаемой как этнократия. Государствообразующим признаком объявляется «чистота кровей», принадлежность к этносу — решающим фактором политико-юридического, публично-правового, институционально-должностного вовлечения, участия. На щит поднимается лозунг «Государство (страна, держава, земля) не для населения, а лиц конкретной национальности». Против такого подхода восстает все — от натуралистической практики: на достаточно обширном участке территории, где нельзя соблюсти эндогамию, ввиду интенсивности коммуникации, панмиктических межпопуляционных связей, народ этнически гетерогенен; до практики политической: государство как налаженный плавильный котел, машина перемалывания этносов стимулирует формирование межэтнических и надэтнических общностей. В США, Швеции нет государственного народа, государствообразующих этносов. Со всех точек зрения благоразумно, социально и жизненно перспективно трактовать единенный в государстве народ не как этническую, а граждански–политическую общность. К несчастью, проведение этой единственно здравой, трезвой линии натыкается на препятствие в лице легализованного в 1919 г. Версальским мирным договором, активно пропагандированного большевиками абсолютно беспочвенного права «наций» (этносов) на самоопределение. Сложность и острота усугубляются тем, что термин «нация» синкретизирует понятия «государство (держава)», «народ (население)», «этнос (племенная группа)». Право на державу имеет только и исключительно «нация» в смысле расселенный на территории народ, а не входящий в него компактно или дисперсно представленный этнос. Известные до сих пор попытки совместить «государство» с «этносом» влекли либо геноцид (Германия времен III Рейха), либо политический экстремизм (поражение иноплеменников в гражданских правах в странах Балтии), либо шовинизм (выдавливание иноплеменников из Чечни образца середины 90-х гг. XX в.). Государство — союз-синергист, а не союз-антагонист, упрочается векторным движением в сторону цивилизационного (гуманизм, либерализм, права человека), а не традиционного (этнодиктатура) полюса.

2. ИМПЕРИЯ — ГОСУДАРСТВО

Государство возникает там и тогда, где и когда появляется необходимость обособления функций социального целого, где и когда целое заявляет самодостаточность, обнаруживает, обнажает особые, высшие интересы. Сосредоточивая под своей эгидой всю полноту власти, целое реализует ее через «силу» и «право». В таком первоисточном смысле государство примыкает к «империи». «Бывает нечто, о чем говорят: «смотри, вот это новое»; но это было уже в веках, бывших прежде нас»⁷, — повествует Екклесиаст. Империя — не особый (модифицированный) тип государства, а исходно само государство, опирающееся на силу (военную власть) и юрисдикцию («imperium» есть полнота власти, полномочия). В геральдике символы власти и права передаются фасцией — связанным кожаным ремнем пучком прутьев с воткнутым в него топориком — знаком полномочной должностной и карающей власти. Государство как империя и империя как государство — институциональные субъекты социальности, наделены полнотой власти, на данной территории в данном народе стяжают монополию на силовую и правовую инициативу. Человек может жить внегосударственной жизнью отшельника, затворника, дервиша, правдоискателя. Лицо, гражданин, персона скованы гарротами государства, которое по отношению к ним выполняет функции должностного побуждения, принуждения: с наличным бытием каждого оно соединяет что–нибудь в качестве его условия (порядок частичных ролей) так, что, если «он хочет сохранить первое, ему приходится мириться и со вторым»⁸. Государство, говоря кратко, жизнедействует как машина выработки условий, анаболитический механизм канализации импульсов от людей, народа, общества с образованием вещества социально упорядоченного, цивильного существования. В фундаменте этого анаболитического механизма, как отмечалось, — монополия, исключительное право на институциональную (правовую, силовую) инициативу.

Так как «монополия» — силовая и правовая прерогатива государства — воплощение этатизма, генетически совпадающего с империализмом (симбиоз милитаризма и юридизма), экспликацию природы этатизма оправданно совмещать с экспликацией природы абсолютной государственной власти, достигаемой в империи.

3. ТЕХНОЛОГИЯ ИМПЕРОСТРОЕНИЯ

Прямой порядок оформления имперских тел чисто опытным путем нащупал А. Македонский, с легкой руки которого в дальнейшем и шло сознательное имперостроительство.

Цивилизация, эксплуатирующая, но не культивирующая, не имеет будущего. В отличие от своих советников это отлично понимал Александр, поставивший на обихожение аннексируемых пространств, подключение покоряемых аборигенных народов к высотам цивилизации.

Рассмотренная под углом зрения definition realis цивилизация представляет тончайший механизм технологической организации жизни использованием отработанных приемов оптимального, эффективного, достижительного получения конечных продуктов. Оплот цивилизации — принципы деятельности, способы воспроизводства, поддержания существования, наращивания благосостояния, — технологии.

Система продуктивного жизнеобеспечения разбивается на регистры:

– материальный сектор — воспроизводство, порождение собственной индустриальной, популяционной основы;

– духовный сектор — воспроизводство, порождение собственной ценностной, морально-нравственной основы;

– общественный сектор — воспроизводство, порождение собственной интерактивной, коммуникативной основы.

Во всех регистрах межиндивидного деятельностного обмена фигурируют устойчивые инвариантные правила ответственной регуляризации, получающие именование — фундаментальные социальные константы (ФСК)⁹.

ФСК — своеобразные реперы, предобусловливающие отлаженность строя гарантийного интерличностного взаимодействия с позиций учета показателей максимальной социальной кредитоспособности, понятий многокритериальной оптимальности. Привлекая язык теории вероятностей, — нетривиальные социально-исторические, политико-управленческие действия, сопоставимые с актами в пределах коалиционных и бескоалиционных игр в условиях дефицита информации. Однако же безотносительно осложнениям поведение внутри игровой ситуации подчиняется требованию оправданности перехода от начальной точки к последующей, — конкретно: эффективным стратегиям организации деятельности — априорным интенциям на достижительность.

Подобные стратегии, говоря прямо и кратко, и нащупывал Александр, — созидаемая им империя исходно, целеустремленно, последовательно начала выполнять относительно покоряемой провинции не разрушительную (репрессирующую), но созидательную (культуро-творческую) миссию — миссию универсального обихожения, складывающуюся из глубоких шагов:

— экспорт этноса из метрополии (подкрепляющая экспансию торгово-промышленная колонизация земель);

— экспорт бюрократии (привлечение к управлению местами ставленников из центра);

— инкорпорация аборигенной знати во власть;

— урбанизация (закладка нескольких десятков стратегически ответственных опорных пунктов, городских центров);

— централизация финансовой политики (введение для Греции и Передней Азии единой монетной системы);

— интернационализация армии (создание контингентов из эпигонов — обучаемых по-македонски аборигенных народов);

— либеральное, избирательное отношение к обычаям покоренных народов (сакрализация власти — для Востока, поддержание демократических традиций властвования — для Запада);

— активное наступление на эндогамию (поощрение межнациональных браков, создание энергичной, буферной диаспоры, — «чтобы путем… родственных уз установить между величайшими материками согласие и дружбу, какая существует между родственниками»).

Все эти безусловно перспективные слагаемые имперостроения, начавшие материализоваться Александром, не смогли за его короткий век проявить себя полномочно и представительно. Как следствие — отсутствие единой экономической, хозяйственной, культурной, административной основы державности, без которой последняя выступала не органической целостностью, а хаотичным конгломератом непереваренных плавильным котлом местных укладов. Ввиду сказанного обваливались цельность, преемственность, самоподдерживаемость власти как континуальной субстанции.

Закон власти – закон континуума, востребующий непрерывной – последовательно преемственной, внутренне упорядоченной – самообеспечиваемой организации. Нерв подобной организации – связность, формально задаваемая аксиомами непрерывности (в разных редакциях) и уточняемая достаточно абстрактным, но эффективным понятием всюду плотного (замыкаемого) множества, содержащего точки прикосновения. Последние – в элементарной трактовке – суть точки (множества X топологического пространства Т), всякая окрестность которых имеет непустое пересечение с X.

Главное здесь – идеи: (a) невозможности разбиения целого (власти) на разорванные взаимоотделенные части; (b) возможности разбиения целого на «куски»; каждый из которых обязательно содержит предельные точки других (признаки открытости и замкнутости множества).

Капитальнейший досаднейший просчет Александра – несбалансирование собственного державного опыта с законом континуальности власти, обеспечиваемым законодательными директивами (ордонансами) преемствования правления.

В результате борьбы вокруг вопроса о престолонаследии Грецию и Македонию получил Антипатр; Египет — Птолемей; Каппадокию и Пафлагонию — Эвмен; геллеспонтскую Фригию — Леоннат; Фригию — Антигон; Фракию — Лизимах.

Великое детище Александра — грандиозная империя древности — пала. Добротной верификационной базой указанному служит история падения крупнейшей и древнейшей империи — Рима.

4. ПОЧЕМУ ПАЛ РИМ?

Вторжение галлов, повлекшее распад латинской федерации, с середины IV в. до н. э. вынудило Рим восстановить свое ведущее положение в Лации силой. В 340–338 гг. идет латинская война за гегемонию Рима в среде латинских городов. После разгрома коалиции латинов, аврунков, вольсков, кампанцев населению неримских городов даровано право римского гражданства. Затем начинается вторая Самнитская война (326–304 гг.), направленная на аннексию Кампании, греческого Неаполя. Третья Самнитская война (298–290 гг.) позволила существенно расширить территориальные владения Рима — он подчинил себе Среднюю Италию от По до северной Лукании. Победив Пирра, с 272 г. Рим продолжает территориальную экспансию — берет Тарент, покоряет независимые племена от Мессанского пролива до Рубикона; с этого момента он — крупное государство западного Средиземноморья.

Начало империи, следовательно, связывается с 1) завладением главенства среди равнодостойных городских центров; 2) наращиванием территорий через пространственную экспансию. Далее — последовательное усиление государства с дальнейшим ростом территорий за счет захвата. Одно подталкивает к другому: силовое присоединение земель опирается на укрепление государственной машины. Растет внешний экстремизм, растет милитаризация, внутренний этатизм.

I Пуническая война с Карфагеном начинается из-за Сицилии, которая в 241 г. становится первой внеиталийской римской провинцией. II Пуническая война — следствие пресечения силой карфагенской колонизации европейского материка. В 201 г. подписан мирный договор, лишавший Карфаген заморских владений; африканская держава перестает быть метрополией. Рим же, создавший собственный флот, получивший по контрибуции карфагенскую флотилию, оказывается гегемоном западного Средиземноморья. Следующий виток имперостроительства — покорение эллинистического Востока, I и II Македонские войны, отторжение от Македонии территорий в Малой Азии, Эгейском море, установление контроля над Македонией, Грецией, война с Антиохом III, укрепление позиций в восточном Средиземноморье. Потом — покорение Коринфа, разгром Ахейского союза, подчинение Малой Азии, Сирии, Иудеи, Египта. Затем — III Пуническая война, разрушение Карфагена, покорение Испании, Пергама. Таковы вехи 120-летнего силового оформления римской империи — крупнейшего государства древности.

Безмятежная державная гомофония продолжалась, а все признаки ее безнадежного деграданса между тем были налицо.

Каковы причины упадка государственной суперструктуры, поддерживаемой жесткими политическими технологиями милитаризма, централизма, бюрократизма (командного администрирования)? Говоря односложно и притом не расширяя фактуры, мы склоняемся к мысли, что корень упадка Рима в невозможности противостоять внутреннему варварству¹⁰, Рим был низвергнут самим Римом. Укажем в связи с этим на такие моменты:

1. Люмпенизация свободных производителей, опускавшихся на социальное дно в поисках пропитания, — интенсивный приток рабов (результат аннексии территорий) сопровождался массовым вытеснением из производства полноправных граждан с прогрессивным ростом деклассированных элементов, пауперов, маргиналов.

2. Сильнейшая имущественная дифференциация населения. Новые территории не осваивались измученными войной свободными крестьянами, попадали в пользование нобилей, — имперское движение вширь увеличивало благосостояние не народа, а правящей верхушки, провоцируя рост социального напряжения.

3. Пассивное торговое сальдо, подрывавшее хозяйство, — доходной статьей государства была едва ли не одна выплачиваемая завоеванными контрибуция; по мере прекращения притока средств нарастали трудности, преодолевавшиеся развитием не производительного, а ростовщического капитала (бурный рост кредитных, меняльных, ссудных, откупных компаний).

4. Просчеты в госстроительстве — в Риме так и не оформилось унитарное государство с равными правами граждан и полномочиями анклавов. Имелась пестрая, внутренне дифференцированная федерация полиэтничных несамоуправляемых территорий, руководимых центральной властью.

5. Неоперативность и нерациональность управления провинциями, распадавшимися на неравноценные общины (свободные, договорные, зависимые) с различным регламентом уплаты налогов, порядком исполнительной власти (очередной предводитель провинции издавал эдикт о принципах властвования, что порождало сугубый произвол действий должностных лиц (консулы, проконсулы, преторы), стимулировало разорительную для населения практику поборов (ростовщики, публиканы).

6. Рост бюрократии, усложнение должностной иерархии, иррадиация власти по гражданскому (сенат, магистраты) и духовному (жреческие коллегии — понтифики, фламины, салии) секторам.

7. Социальные междоусобицы, внутренние трения в обществе — противоречия нобилей (земледельческая знать) — всадников (торгово-ростовщическая знать); аристократии — плебса; полномочных — неполномочных групп населения.

8. Обезземеление крестьянства, подорвавшее боеспособность армии. Так как легионы пополнялись из числа лиц мужского пола, имевших римское гражданство и земельную собственность, а массовая люмпенизация свободных производителей лишала их возможности землевладения, безземельные призыву не подлежали, цензовый принцип армейской комплектации нарушался, численность армии падала, боеспособность снижалась.

9. Отчаянная политическая борьба — сошлемся на эпопею братьев Гракхов и их адептов, столкновения оптиматов и популяров и т. д.

10. Коррупция — чего стоит одна югертинская война с подкупом военачальников, распродажей боевой амуниции, вооружений.

11. Противостояние провинции (национальные движения) метрополии — перманентные восстания на окраинах (кельто-германские племена, африканцы, сицилийцы, италики, война Митридата и т. п.).

12. Кризис власти — диктатура Суллы и его самоотставка, обострившая борьбу за власть с втягиванием в нее периферий (италики, испанцы).

13. Восстания рабов, классовые конфликты.

14. Деспотизация власти — триумвират Помпея, Красса, Цезаря после разгрома восстания Спартака.

15. Падение нравов. Верхи разлагались от роскоши, пресыщения; низы — от нищеты, невостребованности. Непроизводительность, праздность обусловливали разврат как социальный, так и моральный. В вегетативной среде безысходности, неучастия происходила универсализация Каталины как общественного типажа и Клодии как типажа персонального. Обо всем этом сокрушался Саллюстий, говоривший о необходимости формирования народа — свободных производителей, крепких собственников, ответственных граждан.

Народ, однако, в империи не формировался.

Производительная отсталость рабства, падение уровня жизни неимущих, гнет центральной и местной власти, внутрисоциальные пикировки, антагонизм метрополии и колоний демонстрировали крайнюю неотлаженность образа существования, свидетельствовали о беспочвенности имперских претензий Рима на владычество миром. Решительными действиями поправить положение тщился Цезарь, ставший на путь реформ. От имени государства он ввел прямые налоги, издал закон против злоупотреблений наместников, интенсифицировал колонизацию провинций (Рим реализовывал не греческий — пространственный (клерухии, катекии), а финансово-торговый (ростовщичество, аренда, откуп) тип колонизации) — инспирировал переезд на периферию 80 тысяч граждан, предоставил гражданство аборигенной знати, дал автономию ключевым городам, демократизировал управление — расширил сенат, увеличил число магистратур, провел раздачу земель солдатам, на 1/4 списал долг популярам, на 1/3 снизил налоги в азиатских провинциях. Цезарь ввел и самый титул «император», подчеркивая причастность к высшим командным армейским и духовным началам. «Император» ассоциировал пожизненную связь с войском, пастырство нации («отец отечества», «великий понтифик»), сакрализовывал власть в персоне. Рим стал империей, или монархией августейшей особы, военно-духовной вотчиной властвующего лица.

Инновации Цезаря улучшили ситуацию, но не решили главного — не повысили державную кредитоспособность империи как таковой. Централизовав и сакрализовав власть, Цезарь повысил ее имперскость, что диссонировало с народно-демократическим духом преобразований. Империя способна модернизироваться лишь в сторону империи. Этнически гетерогенные цивилизационно неоднородные, культурно несопряженные, социально конфликтные части возможно удерживать в целом силой армии, административного гнета. «Народно-демократическое», «республиканское» — плохая сущностная канва для оптимизации «имперского». «Империя» — другой архетип, требующий иных технологий улучшения. Несообразие содержания форме преобразований было уловлено обществом. В марте 44 г. с Цезарем покончено. Цезарь убит заговорщиками за деформацию перспектив, искажение логики имперосозидания. Понимая это, более или менее удачливые его преемники только восстанавливали эту логику с тем или иным успехом для себя, преодолевая сопротивление обстоятельств. Не стремясь к явленческой полноте, воспроизведем и прокомментируем нужное нам в потоке истории, обращая внимание на то, что весь постцезарианский период есть борьба первых государственных лиц за укрепление властных основ империи.

Октавиан (внучатый племянник Цезаря) — упрочил власть, погасил междоусобицы (второй Триумвират, борьба с Брутом, Кассием, Секстом Помпеем), разбил Антония, присоединил Египет, установил принципат, ужесточил законы (по части рабовладения), стимулировал мероприятия по укреплению, развитию семьи и брака (холостяки ограничивались в праве наследования, занятия должностей, многодетные подводились под патронажные программы), пожаловал гражданство кельтским, лигурийским племенам, нещадно подавлял восстания в Фиваиде, Сирии, Малой Азии, Испании, Далмации, Паннонии, расширил европейскую колонизацию (Запад Европы), после смерти великого понтифика триумвира Лепида сосредоточил в своих руках всю полноту власти (военной, гражданской, духовной). Двоевластие императора и сената в республике со времен Октавиана Августа стало формальным; за фасадом его — личная монархическая власть принцепса.

Тиберий (усыновленный Августом) — развернул борьбу с сенатской оппозицией за упрочение режима личной власти, закон «об оскорблении величества римского народа» использовал для расправы с личными врагами. Едва ли не первый случай в прошлом апелляции к законодательству для узурпирования власти. Характерное смешение государственного и срощенного с ним персонального (манифестирующего государственное) проявляется при режиме Сталина, вводящего уничтожающий ярлык «враг народа» (в «народе» слиты «государство», «нация», «партия», синкретизированные в лице «первого маршала»), и при режиме Гитлера, пользующегося не менее чудовищным клеймом «враг государства и народа» («государство» как институт дистанцировано от «партии» и «народа», но неотделимо от «фюрера»).

Гай Цезарь (Калигула) — усилил борьбу как с аристократией, так и народом.

Нерон — пресек попытки восстановления республики, репрессировал членов сената. Снимая с себя подозрение в поджоге Рима, переложил ответственность за это на первых христиан, — ход, превратившийся в элемент хорошо просчитанной политической технологии по усилению репрессий, укреплению режима собственной власти. (Напрашивается аналогия с оголтелой кампанией против коммунистов, обвиненных фашистами в поджоге Рейхстага.)

Веспасиан — покончил с междоусобицами, гражданской войной, подавил восстания в Понте, Иудее, вывел на авансцену политической жизни знать провинций.

Август завещал не расширять границ империи по причине нехватки средств обслуживания территорий. Веспасиан реализовал нетривиальный державный ход: держать в узде периферию возможно не силой центральной власти, а компрадорством местной аристократии.

Домициан — подавил мятеж сенатской оппозиции, провел казни сенаторов, конфискацию имущества у аристократов, предпринял перетряски в аппаратах законодательной и исполнительной власти. Убит, проклят сенатом, что знаменует поворот в сторону ослабления единоличной императорской власти и усиления власти высшей бюрократии.

Нерва — ставленник сената (по новому закону о престолонаследии бразды правления передаются не по родству, а по санкции сената), повел линию на укрепление политических позиций олигархов.

Траян — испанский провинциал — продолжил колонизацию Востока (вопреки завету Августа).

Адриан — сдал восточное направление экспансии, как бы предчувствуя кризис, принялся за обустройство государственных границ, положил начало политическому сыску, тактике гражданского, бытового фискальства (фрументарии).

Антонин Пий, Марк Аврелий, Коммод — последние Антонины, завершают дление «золотого века», становятся участниками, свидетелями фронтального государственного кризиса. Марк Аврелий безуспешно ведет войны с германскими, фракийскими, сарматскими народами. Падение боевых качеств армии и вызванные этим вынужденные политические и экономические уступки аборигенным племенам (предоставление римского гражданства, освобождение от податей, выплата субсидий) с целью контролирования территорий означали переход на имперское донорство. Провинция победила непомерно разбухшее государство цивилизационной отсталостью, варварством. Центральной власти стало невыгодным, затратным, обременительным обслуживать сложившееся в наличных пределах целое. Общий периферийный нажим по контурам империи, неорганическая гражданская натурализация, политическая ассимиляция «инородцев» вызвали тотальную конфронтацию населения с государственной машиной. Последняя, верно, способна некоторое время противостоять одному из своих слагаемых, однако при достаточно упорном, решительном выступлении населения обречена на гибель. Империя, не имея народа, еще лавировала с населением, когда же оно отвернулось от империи, государственность была повержена ниц. Выступления внешних варваров — пустяковая поверхность — варвары выступали и прежде; трещину дала сущность: империя лишалась субъекта — носителя имперской плоти — имперской власти, имперских институтов, имперской воли, имперской судьбы. Череда державных метаний последующих правителей Рима лишний раз убеждает в правоте сказанного.

Непроизводительность рабства ухудшала положение населения. Нескончаемые усобицы; неотлаженность регламента центральной власти (Тиберий, Калигула, Клавдий, Нерон приходили к власти на волне борьбы с тиранией предшественников, а завершали правление резней соперников); фаворитизм; гипертрофированная роль дворцовой гвардии (Тиберий задушен префектом преторианцев, Гай Цезарь убит трибуном преторианцев, столь незавидная участь постигла и Пертинакса, императорство Дидия Юлиана куплено у преторианцев, — сделка послужила поводом к развязыванию гражданской войны, в которой участвовали иные претенденты на императорство — легаты Нигер, Альбин, Север) — повлекли ослабление центральной власти, предопределили рост местничества. В империи возник, распространился феномен местной культуры — возрождение локальных и региональных языков, обычаев, традиций; безудержная апология «своего» — доморощенного, локалистского. Аборигены перестали чтить Рим как Родину; Отечеством вдруг стала этнокультурная провинция. Пошел распад государственной ткани на территориальные составляющие. Волнения, начавшиеся на местах при Коммоде, усилились: выступали Британия, Галлия, Египет, Испания, Дакия. Продолжался развал армии, переставшей быть общесоциальной силой, перемалывающей местное, племенное.

Захвативший власть в войне легатов (куда были втянуты регионы — Парфия, Антиохия, Византии и т. д.) Септимий Север — провел административную, армейскую реформы, укрепил городскую общину, фамилию, поощрял ремесленничество, расформировал алчных, корыстолюбивых преторианцев. С Септимия и при последующих Северах идет дальнейшая милитаризация и бюрократизация, повышающая экспансивность, а значит, жизнеспособность империи. Слияние данных параллельных процессов влечет оформление единого военно-бюрократического комплекса. Иная далеко идущая акция Севера — расширение гражданской и сословной государственной базы: права гражданства предоставлялись всем свободным жителям, грани между сословиями приобретают прозрачность (по должностной выслуге разрешается переход из низших сословий в высшие). Кроме того, Север легализует солдатские семьи (ранее запрещаемые); организует солдатские поселки вблизи лагерей; позволяет воинам вести сельское хозяйство (военные лагеря, таким образом, превращаются в военно-земледельческие колонии; армия переходит на натуральное самоснабжение); выдвижение военно–хозяйственных колоний на пограничные полосы решает проблемы защиты внешних границ; армия становится профессиональной и хозрасчетной. Север лишил Италию привилегированного положения в государстве, как бы уравнял в правах центр и провинцию.

Негативная чехарда на троне после Севера во многом ослабила животворный системный эффект нововведений. При Александре Севере углубляется финансовый, при Максимине — гражданский, при Галиене — политический кризис, — идет порочное полномочное и территориальное дробление власти.

Диоклетиан — решительно выступил против сепаратизма провинций и народных движений, ужесточая режим, разделил власть с Максимианом. Власть стала карательной в отношении как этносов, так и населения в целом. Усиление государственной, административной, военной власти достигалось повышением оперативности управления. Страна делилась на четыре части, подчиненные автономным соправителям. Военная и гражданская власть разделялись. При Диоклетиане империя окончательно становится синонимом единоличной монархической власти. Старый «принцепс» сменяется новым «dominus» — господарским титулом и порядком правления. Открывается эпоха «домината» — юридически оформленного монархического царства без пережитков республики. Император надевает корону, заводит пышный двор, внедряется подобострастный церемониал с падением ниц, сенат вытесняется консисторией. Римская империя обретает черты монархии восточного типа. У Диоклетиана «империя» получает свое классическое идейное завершение. В истоках, как отмечалось, «империя» совпадает с «государственно-полномочной властью». По ходу дела, однако, с персонификацией «государственного» «этатизм» подменяется «монархизмом». Наглядное подтверждение тому — показательный ряд форм правления в Риме: принципиат Августа (государственно-террористический режим) — либерально-республиканская монархия Антонинов — военно-бюрократическая организация Северов — восточная деспотия Диоклетиана.

Константин — перенес столицу в Византий (впоследствии Константинополь), образованием второго Рима (первый навсегда утратил значение как столицы мира) фактически легализовал административно-государственный раскол империи, Миланским эдиктом ввел свободу вероисповедания христианства (бывшей антигосударственной религии), завершил управленческую реформу Диоклетиана, создал бюрократическую иерархию титулов (кстати, заимствованную Россией), а с ней питательную среду административного произвола (коррупция, казнокрадство, лихоимство, доносительство).

В период правления преемников Константина — Константина, Константа, Констанция и двух племянников — усиливается удельность, ослабляется централизм, увеличивается напор варваров по контурам государства, развязываются локальные войны.

Юлиан — порвал с христианством, восстановил в правах язычество, правда, мгновенно пришедшее в упадок, продолжил неудачную военную кампанию на Ближнем Востоке. Правление Юлиана положило однозначный конец как язычеству (невзирая на его возрождение, а скорее благодаря ему), так и военной мощи Рима. Рим обрел свободу от варварских культов, но попал в зависимость от варваров для ведения внешних и междоусобных войн.

Иовиан — сдал Персии часть Месопотамии, обнаружил неспособность в противостоянии натиску германцев, славян, сарматов, мавров на империю.

Валентиниан — вновь разделил империю, назначив августом Востока брата Валента. В диумвират братьев достигает пика бюрократизация власти (и связанные с ней чиновные злоупотребления, вымогательства); в результате массового недовольства населения приходит в движение провинция (волнения в Британии, Галлии, Африке, Фракии, на Дунае, Малой Азии); продолжается развал армии (процветает дезертирство); углубляется внутренний раскол народа, низы которого (рабы, колоны, ремесленники, крестьяне, куриалы) лишаются элементарных условий существования.

Феодосий — в последний раз объединил империю, сплотил Западную и Восточную части на некоторый срок за счет унификации и унитаризации идеологии: запрещены ереси, покончено с язычеством, укреплена государственная конфессия — христианство.

После смерти Феодосия держава окончательно поделена на Западную (Гонорий I) и Восточную (Аркадий) половины. Нашествие варваров (вестготов, гуннов) стерло с лика Земли Западную Римскую империю в 476 г.; Восточная Римская империя прекратила существование в 1453 г. вследствие взятия Константинополя турками.

Каковы причины падения «вечного города» и олицетворяемой им государственной мощи? Близлежащий ответ: причина краха империи — «великое переселение народов», нашествие варваров (гунны, вандалы, остготы) — по-школьному правилен, но неприемлем. Формально верные, скорые, быстро находимые ответы — не наилучшие. Основание державной деградации Рима в нем самом, в его внутренней сущностной неспособности продолжать реализовывать свое полномочно-государственное назначение. Сбой дало целое; подточилось тотальное; ничтожный дрянной, но собственный паразит пожрал колосса, вследствие чего гигант был низложен пигмеем.

«Цивилизация, эксплуатирующая, но не восстанавливающая, не может иметь иного результата, кроме ускорения конца»¹¹, — замечает Федоров. Открытая аллюзия модели в ее политико-государственных источниках — закат и падение Рима. Будучи мировой империей, Рим эксплуатировал, но не восстанавливал вверенный ему историей участок цивилизации. Он перестал быть культивирующим началом для подвластных, патронируемых им территорий, народов. Тем самым был обречен. Катящееся под гору инертное его существование после правления Диоклетиана походило на затянувшуюся агонию измученного болезнью, утратившего вкус к бытию, выдохшегося человека. Личная бесталанность, бесцветность, бездарность многих и многих августов от Константина исключительно до Ромула включительно, помноженная на ослабляющую потенцию центральной власти нескончаемую возню у трона, междоусобицы, лишь приближала трагическую развязку. Рим пал от имперской неполноценности отвечать чаяниям подданных, реагировать на вызовы беспокойного времени. Анамнез империи включает такие стадии углубления державного запустения и упадка:

1. Рим не справился с выполнением общецивилизаторских функций в отношении окраин. Цивилизация противостоит варварству жизневоспроизводственным отрывом — более высоким уровнем культурных, индустриальных, гражданских, земледельческих технологий. «Империя» в наиболее широком смысле, подчеркивает Бицилли, есть отношение властвования — подчинения, отношение господствующего народа и подвластных¹². Подобное отношение реализуется через кратократическое потестарное начало, государственную опеку, силовое давление. Империя в начале своей повышательной фазы наращивает территориальную громаду, расширяя масштабы исключительно применением грубой силы. Далее, однако, о себе заявляет логика гарантийного воспроизводственного процесса. Завоевать территорию, народ можно, держать их в подчинении одной силой продолжительное время достаточно трудно. Трудно по причине затратности — рано ли, поздно ли, силы тают; воевать с народом на его территории невозможно. Для удержания завоеваний в отношении покоренных окраин требуется программа приемлемого (по крайней мере достаточного для срыва немедленного выступления) существования. Если выработать ее удается, империя, пребывая в повышательной фазе, самостабилизируется. В противном случае внутренние антагонизмы обостряются, освободительная борьба нарастает, удерживать целое в исходном порядке становится все затруднительнее, империя входит в понижательную фазу развития, характеризующуюся державным деградансом вплоть до распада и краха. В отношении первого Рим преуспел. С державной (аннексионистской) миссией он справился. Последнее, находя точное отражение в общественном сознании, обрело изящную форму поэтического наставления:

Ты же, о римлянин, помни — державно народами править,

В том твои будут искусства…¹³

Властное отношение «центр-гегемон — покоренная периферия» установилось. Но поддерживалось оно исключительно силой. В отношении второго, следовательно, Рим провалился. Империя не выполнила культуротворческой, устроительной миссии, функции цивилизаторского обихоживания. Применительно к покоренной провинции следует проводить линию либо ассимиляции, либо аккультурации. Ассимилировать столь представительные демографические массивы беспрестанно воюющий Рим технически не мог. Но и развернуть оперативную аккультурацию не мог также. Пространство империи удерживалось Римом твердой рукой — опорой на контингенты и чиновную иерархию. Абсолютно ничем не сдерживаемое насилие плюс жесткая бюрократическая вертикаль, транслирующая на окраины командные директивы (импульсы-империумы), — слишком ущербная технология для удержания в целом дискордантных частей. Провинция, превращенная в откровенный объект грабежа, заявила свой интерес через тотальную освободительную борьбу, непосредственное восстание. Когда выступает территория, исстрадавшийся, униженный, обездоленный, измученный народ, в действие приводятся сокровенные эпические святыни, мобилизующие коллективную волю, высокий порыв под стягами «свободы», «независимости», «избавления», — такую территорию, такой народ можно уничтожить, но не победить, что полностью обессмысливает пролонгацию империи как завоевательный институт, форму агрессивной силовой государственности.

2. Рим не выполнил прямых обязательств в отношении собственного народа. Препятствием тому выступали бюрократизация и милитаризация. Падение производительности труда (следствие отвлечения населения на военные кампании), срыв налоговой политики (следствие обеднения населения), натурализация хозяйства (следствие обезденежья трудящихся) перманентно превращали государство в диктатуру, не развивающую производство, а сдерживающую его дальнейший развал. Власть императоров казалась неограниченной, но ею все труднее и труднее было распорядиться (о чем сетовал Юлиан-отступник). Страна, государство становились военно-бюрократической машиной, утрачивающей поддержку в народе. Ужесточение репрессивной тактики империи в отношении аборигенов требовало увеличения затрат на ее обеспечение. Но разоренная провинция и разоряющиеся собственные производители оказывались банкротами. Пополнение бюджета вызывало нажим, в результате лишь росло недовольство граждан. Бюрократизация и милитаризация усиливали недовольство народа, рост недовольства народа усиливал бюрократизацию и милитаризацию. Порочный круг замыкался. Разрыв круга мог связываться с ослаблением бюрократизма и милитаризма, допущением производительной инициативы. Ничего подобного, однако, не предусматривалось. Бюрократия, срастаясь со двором (высшей властью), росла, приобретала уродливые, если не патологические формы (количество кормлений, раздач, пожалований было безучетным; число одних брадобреев при дворе достигало 1000). Милитаризм прогрессировал, — следствие нейтрализации развертывающегося национально-освободительного (аборигенного) движения. Производительная инициатива гасилась командным центральным администрированием (вспомнить диоклетиановский эдикт «De pretiis rerum venalium», едва ли не первую попытку в истории регулирования цен на товары и услуги сверху, вызвавшую взрыв недовольства). Следовательно, выхода для нормализации жизни (при недееспособности центральной власти) у граждан империи, кроме как выступать против нее, блокируясь с инородцами, попросту не было. Безысходность же сильнейший, практически не демпфируемый мобилизующий фактор социального сопротивления.

3. Рим не решил проблемы регламента власти. Это касается прежде всего двух моментов: отправления и передачи властных функций. Отправление власти во многом опиралось не на легитимный правоустановленный порядок, а на импульсивную импровизацию первых лиц. Правление уподобливалось лицедейству, держава театральной сцене, где коронованные особы не столько выполняли обязанности облеченных доверием народа государственных мужей, сколько играли. Притом скорее для себя, нежели для истории. Не случайно Октавиан Август на смертном одре просил проводить его, как актера, аплодисментами. Неспроста Нерон перед смертью, как видавший виды постановщик, в отношении себя самого посетовал: «какой актер погибает». Игра без порядка, правил сказалась и в гиперболизированной роли дворцовой гвардии (преторианцев), учинявшей тривиальный самосуд в отношении императоров (трагедии Тиберия, Калигулы, Пертинакса), устраивавшей торги на императорский трон (индукция войны легатов). Аналогичное справедливо и касательно вопроса передачи власти. Самый опасный, тревожный момент государственности — послевластие, обостряющее борьбу за трон. Державу Александра Македонского разорила война диадохов. Кризис государства Селевкидов после смерти Антиоха IV целиком и полностью вызван династической враждой (с участием членов царской семьи, временщиков, узурпаторов); по выделении Вавилонии, Персии, Мидии царства не стало. Для предотвращения паралича деятельности аппарата государственности смена власти должна протекать в четко очерченном легитимном, правовом поле. Никаких актов, процедур, задающих канву, контур подобного поля, империя не имела. Довольно сказать, что вдова Севера Юлия Домна санкционировала братоубийство. Под водительством матери сын Бассиан убивает брата (другого сына Гета). В какие тенета жизни не заведет алчность, граничащий с умопомрачением разгул тщеславия!

Периодические ослабления центральной власти, неоперативность, неэффективность политического и хозяйственного дирижизма, по ситуации, шли на руку то местным земельным магнатам, то аборигенной знати, разыгрывающим карту независимости. История Рима превращалась в историю войны на три фронта — с народом, отечественной аристократией, аборигенами. Вести такого рода войну сколько-нибудь длительный срок немыслимо. Правительство Рима не устраивало периферийных собственников, добивающихся удельной самостоятельности. Падение производства влекло невозможность, выплачивая дань аборигенам, развертывать для них цивилизационные программы. Зависимость от варваров (трудовые ресурсы, армейские контингенты) детерминировала расширение властного корпуса их ставленниками (этнизация власти). Державно центр изолировался; претворялся троякий тип отложений — сегментировался народ; в сальтусах фрагментировались магнаты; регионализировались окраины. Политико-экономической феодализации страны центральное правительство противопоставить что-либо оказывалось неспособным. Пошел катастрофический разрыв государственной ткани — по пространству некогда плотно сбитой, сплоченной структуры, как круги по воде, распространялась рябь выпадений из империи. Находящие поддержку у местных компрадоров стали возникать провалы, черные дыры в облике отчуждаемых от целого территорий — варварских королевств. Таковы тулузское королевство вестготов, просуществовавшее почти столетие (419–507 гг.), столь же устойчивое африканское королевство вандалов (439–534 гг.), наконец, бургундское королевство.

4. Рим не сплотил население в народ посредством сильной национальной идеи, консолидационной ценностной платформы, духовной самоидентичности.

«Власть, — подмечает Денкен, — как раз определяется как сила, способная мобилизовать власть символов, чтобы превращать их в символы власти»¹⁴. Добиться такого римская власть не смогла.

Империя, натурально, работает по принципу органического плавильного котла, переваривающего специфичность этносов, страт, интересов. Центробежности полиэтничности, поликультурности, поликонфессиональности способна противостоять глубокая единительная державная идеология, унитаристское символическое сознание. Оно-то не выработалось, не откристаллизовалось. Чисто пропагандистские инициативы в этом направлении развивал Октавиан Август, апеллируя к традициям равноправного гражданства: он козырял, что превосходил всех своим авторитетом, власти же у него, дескать, не более, чем у тех, кто был его коллегами по магистратуре (из торжественной надписи, найденной в древнем Анкире). Реверанс в сторону традиций позволял: а) не возмущать римлян против центральной власти; б) поддерживать исходно высокое реноме Рима в борьбе с провинциями, территориями, народами; в) выделять римлян из населения империи. Механизм консолидации «своих» против «чужих» не сработал. К административным нововведениям прибегал Север, пытавшийся уравновесить в статусах провинции, лишая центральные области (Италия) привилегий в государстве. Здравый почин Севера блокировался совершенно объективным препятствием: в имущественно, сословно, этнически дифференцированном государстве нельзя выработать стереотипа единого гражданства. Из гражданства исключались рабы и аборигены Африки, Галлии, Испании, Британии, Малой Азии, Ближнего Востока (за исключением местных элит). Права населения, полномочия анклавов были не равны, что позволяло проводить сугубо имперскую политику «разделяй и властвуй». Духовную реформу пытался вести Константин, внедрявший-таки идею единой коллективной судьбы посредством огосударствления христианства. Порыв его во многом нейтрализован реставрацией язычества Юлианом-отступником, равно как вызванным упадком самоценности жизни состоянием смятения умов, повлекшим идеологические шатания, брожения, достигавшие опасной черты фронтальной эрозии духа (сектантство, еретические движения — арианство, донатизм, затем — несторианство, монофизитство). Как бы там ни было, но на доктринальном уровне Рим не представил архетипа общей, коллективной судьбы. Ему нечем было сплотить народ, мобилизовать его на державотворчество в противовес и вопреки центробежным, разъедающим стремлениям агонистов и циркумцеллионов, узурпаторов и копрадоров, магнатов и олигархов, плебса и аборигенов. При несложившемся собственном народе Рим погубили разрушающие принцип действия державного плавильного котла космополиты — аллохтоны, — не приобщенные к высотам «Государства», лишенные «Родины» внутренние варвары.

Государственные поползновения этноса с тенденцией выделиться из «государства-нации» всегда опасны, чреваты межнациональной борьбой, если не сказать бойней, представляют угрозу и для целого («большого» «государственного народа»), и для части («малого» «народа-сепаратиста»).

Этнос — натуралистическая общность; нация — общность социально-политическая (можно быть евреем и американцем, славянином и французом). Нация как образование историческое есть групповая целостность с признаками политического, территориального, хозяйственного, языкового, культурного единства. Верно, нация замыкается на некую этническую определенность, но «этническое» — не сущнообразующий атрибут нации. Таковым выступает «державность» — политико-государственная организация осваивающего данную территорию народа, которая позволяет охранять, сохранять, поддерживать имеющийся во владении народа исторически закрепленный за ним фрагмент земной поверхности. Подразумевая радикальность черты «государственность» для нации (равно как «культуры», «языка» — для национальности), возможно понимать «нацию» как совокупность граждан державы на базе конституированного отношения согражданства. Такое понимание отсекает ненужные, нередко опасные этнические модуляции и шлейфы, осложняющие кооперацию не однородных, но нужных друг другу людей на конкретной государственной территории.

С позиций хроногеометрических рассмотрений «этнос» (национальность) стремится стать нацией (добиться державной организации) при достижении этнической чистоты в некотором антропогеоценозе. Лучшим и естественно благотворным влиянием на ситуацию являет, конечно, ресурс не жестких (принудительное переселение, ассимиляция, резервация), а мягких технологий, активизирующих возможности плавильного котла. Этнической концентрации с тенденцией сепаратизации противостоит цивилизация (монополией на которую в стране обладает государство) — конкретно такие ее модусы, как урбанизация, интенсивная коммуникация, институты образования (школа в широком смысле), армии. Обобщая, можно утверждать: данные модусы дробят племенное, перемалывают этнически-народное; созидая оторванную от местной привязки цивилизованно обработанную массу, они делают аборигенов конформными с многонациональной культурой по параметру адаптированности к общежитию. При желании снизить порог межэтнического противостояния требуется не вводить войска, а усиливать культуротворческую программу — развивать города, строить дороги, образовывать, совершенствовать обстановку в армии. Рычаг цивилизации — рычаг «Вавилона», выполняющего (при редукции иных модусов) генетически первородную «космополитическую» (антиэтнодиктаторскую) функцию. (Племенному аборигенному сельскому варварству исходно противостояла городская «космополитическая» цивилизация — не единая община, а смешение племен и народов с разнообразием языков, наречий, обычаев, религий; разобщенность, неотрывное от нее преобладание материального, экономического интереса над интересом общим. Город даже в зачаточной его форме в принципе не управляется на основе обычая, традиции. Он по самой своей сути требует иных форм организации, управления, каковыми оказываются положительный закон, публичная власть, замещающая авторитет старейшин)¹⁵.

5. ИДЕАЛ ГОСУДАРСТВА

Правильно организованная сильная имперская власть обеспечивает идеал государства. Идеал как совершенное состояние, высшая, конечная цель устремлений, объект вожделения применительно к государству выступает моделью безупречной самоценной организации, все компоненты которой, сбалансированные с самими собой, пребывают в безусловно гармоническом, согласованно-слаженном, стройно-унисонном единстве. Идеал государства — категория сочетательная, формирующаяся на встречном движении представлений об а) условиях процветания каждого члена государственной триады — народа (нация, этнос, общество, личность) — власти (институты) — территории (страна); б) предпосылок их резонансности. Прекрасное обезнадеживает. В обход хилиазмов идеал государства не отрывается в эмпиреи от эмпирии; не воспламеняя воображение, он сохраняет значимость для здравого смысла.

Вид и суть, форма и содержание, обличие и душа государственности, говоря по-гегелевски, имеющей силу в себе и для себя и стремящейся к верховной идее, определяются не мистическими особыми духовными «тенденциями, порождаемыми их собственной природой» (Ранке), а опытом установления балансов народа, власти, территории. Вникнем в характер этих балансов.

Баланс народа. При всех превратностях судьбы, перипетиях существования народ должен жить, а не прозябать. Возможность достойной, гарантийной народной жизни кроется не столько в стечении внешних обстоятельств (хотя и это немаловажно, учитывая тот же международный аспект), сколько в роли внутренних причин. Порука державному счастью народа — единосущно народ. Оттого во многом верна максима: народ живет такой жизнью, какую заслуживает. Степень совершенства народной жизни напрямую зависит от меры ее устроенности на более дробных таксономических уровнях — недисквалифицируемых, неотодвигаемых в закулисы или даже полутень плоскостях нации, этноса, общества, личности.

Плоскость «нация». Нация — державоорганизованный народ, сложившийся в данном антропогеоценозе на базе единства исторической судьбы, налаживания отправления жизнепроизводительных циклов. Диахронически «нация», как правило, имеет привязку к «этносу», подразумевая для человеческих общностей значимость тождественности происхождения, языка, культуры, создающих условия свободного обмена деятельностью. Синхронически «нация» может не иметь очевидного этнического измерения — что такое, скажем, американцы, люксембуржцы как тип этноса? То же — применительно к русским, о которых говорят «поскреби русского, увидишь татарина», и россиянам, сложившимся вследствие слияния славянских, финно-угорских, тюрских, балтских, романских, кавказских, монгольских, иранских, палеоазиатских и др. этнических групп.

Нация как естественно-историческая общность функционирует по принципу анаболитической конструкции, ассимилирующей лишь родственные ей виды вещественности: жизнь, бьющаяся в каждой нации, бьется в ней по особому типу¹⁶. Отношение «свойности» устанавливается контекстуально-оперативными, ситуационными коллективными представлениями, стереотипами «МЫ – ОНИ», но в подспудьи апеллирует к базовому этосу — глубинным ценностным архетипам конфессиональной, символической, традиционной, поведенческой, региональной природы. Если «этнос» — материальная субстанция, то архетипический «этос» — идеальная субстанция нации, являющей в этом смысле психофизическое единство материи и духа. Институциональной, властно-правовой манифестацией этого единства выступает государство — державная форма полномочного представительства нации. Нации без государства нет; государство дает способ подлежащего консолидации субстрата с образованием союза солидарности, «члены которого отвечают друг за друга и за целостность»¹⁷. Баланс нации, следовательно, произведен от крепости национального государства, политического господства, властно–правового порядка, ассистирующего и сальдирующего тенденции жизнеобеспечения. Качество итоговой суммы (актива или пассива) и фиксирует расцвет либо запустение национально-народной жизни (налаженность или разлаженность хозяйства, коммуникаций, социализации, образования, культуры, самосознания).

Плоскость «этнос». Центральный признак нации, главенствующий над всеми, — державность, задающая водораздел политических и натуралистических общностей. Не бывает государствонеоформленных наций и бывают нации полиэтнические. По адресу последних порой допускается квалификация «нежизнеспособный монстр» (Манчини), на контрасте отдающая предпочтение моноэтническому государственному образованию. Идея гомоморфии связи «государство-этнос», говоря строго, надумана, опровергается контрпримером двух Германий, Корей, Китаев, Вьетнамов, Йеменов и т. п. Может быть один этнос и более одного национального государства с атрибутивным ему ценностным идентитетом. К примеру, в 1990 г. 26% граждан бывшей ГДР ощущали себя скорее восточными немцами нежели немцами вообще. В 1991 г. этот показатель достиг 51%, а в 1992 г. — 54%¹⁸. Другой разговор, что ярлык, выданный доктринально, восстанавливается как реальность при державном притязании входящего в нацию этноса на самостоятельную государственную организацию (политическая автономизация, сепаратизация). Проект «государства-этноса», выделяющегося из «государства-нации», по определению конфликтен, эгоистичен. Его практическое проведение связано с разрушением фундаментальных начал устроения социальности. Гиперболизуя право наций на самоопределение (выше отмечалась бессмысленность этой формулы, синкретизирующей концепты «государство», «население», «народ», «этнос»; «нация» при строгом подходе есть политически самоопределенный народ, располагающий институтом государства и соответственно ни в каком самоопределении не нуждающийся; применительно же к «этносу» необходимость «суверенитета народа» вообще не может быть рационально обоснована), автономизирующийся этнос, дезориентированный преследующей шкурный интерес этнической элитой, попирает иное международно признанное капитальное право — сохранение и поддержание территориальной (государственной) целостности. Кроме того, поскольку ситуация этнической чистоты на территории — вещь фактически несбыточная, в ходе автономизации представители национальных меньшинств, проживающие внутри суверенизирующегося этноса, всегда дискриминируются. Они либо выдавливаются из анклава, либо поражаются в гражданских правах, либо репрессируются бытовым шовинизмом. О праве национального самоопределения для аллохтонных национальных меньшинств при этом, само собой разумеется, забывается. Скажем больше: добивающийся государственной самостоятельности этнос ведет себя как агрессор в отношении исходной державной праформы, с которой он порывает. Та же Финляндия, в 1918 г. немецкими штыками подавившая революционное восстание и получившая автономию от России, предъявила ей территориальные претензии. Объектом домогательств выступали пространства, которые никогда финскими не были, — Печенга, Восточная Карелия, Петрозаводск, Петроград (сходным образом до недавнего времени поступала Эстония). В 1920 г. Ленин вынужден был уступить Печенгу, воссоединенную с Россией (СССР) в 1944 г.

Исходя из того, что субъектом-носителем государственности является нация-народ и ни в коем случае нация-этнос, нормальное, взвешенное государствосозидание требует деэтнификации государственного устройства (и устроения) и деполитизации национального вопроса. Человек в государстве — не ставленник этноса; не будучи заложником своей крови, человек в государстве — гражданин, подведенный под национально–универсальное отношение согражданства, которое гарантирует ему правообеспеченное равноучастие во всех социально-политических предприятиях, кампаниях в качестве репрезентанта народного государства.

Учитывая сказанное, баланс этноса крепится на отказе от подрыва государства-нации объективацией государства-этноса. Сверхцель этноса не эскалация саморазрушительного противоборства с государствообразующим «титульным» этносом, а самосохранение в мирном с ним сожительстве. Последнее, очевидно достигается не инициацией этнократий, а развитием института национально-культурной автономии (НКА). Для пролонгации самоценного бытия, выживания, самовоспроизводства, сбережения, передачи наследства, ценностной самоидентификации необходимы условия поддержания, прогресса собственной культуры. Нет культуры — нет этноса. Поддерживать культуру, а через нее этнос, позволяет механизм НКА, который, как и всякий ресурсный источник духовности, овеществляет триединство свободы (плодоношение), культуры (умножение), традиции (закрепление); он приобщает к родному языку, обычаям, религии, особенностям быта. Этого вполне достаточно для самоидентификации, воспроизводства, выживания. Отсюда вытекает, что в государстве-нации (народном, а не этническом государстве, зиждущемся на волеизъявлении граждан, а не этносов) этнос не вправе требовать политического самоопределения и в полном и законном праве требовать культурного самоопределения (ср.: 20 миллионам курдов в современной Турции не разрешается пользоваться родным языком и разрешается им пользоваться курдам-беженцам в Швеции, Финляндии). Лишь в этом случае достигается искомая реципрокность многонационального (полиэтнического) существования.

Плоскость «общество». Сила ума в количестве вариантов. Но никакой силы ума не хватает, дабы обозреть контексты словоупотребления понятия «общество» в его соотнесении с понятием «государство». Обилие коннотаций захлестывает; их не удается ни предвидеть, ни локализовать. Пробегая традиции а) противопоставления «общества» «природе» в дихотомии «цивилизация-варварство»; б) отождествления «общества» с «политическим сообществом», живущим по закону и справедливости; в) сближения «общества» с «частной» в противоположность «публичной» сфере, будем толковать «общество» как невовлеченное в орбиту «государства» многообразие человеческих проявлений.

При абстрактном подходе дело представляется так, что отвлечение от родовых связей атомизирует индивида в натуралистическом смысле — он перестает быть несамодостаточным элементом «естественной» популяции; отвлечение же от социальных связей атомизирует индивида в социологическом смысле — он перестает быть несамодостаточным элементом социально-политической популяции. На уровне развитой социальности в высотах идеализации возникает вторичная задача восстановления группового статуса индивида. В натуралистическом измерении это осуществляется институтом семьи; в социологическом измерении — институтом гражданского общества и государства.

И семья, и гражданское общество, и государство — мощные рычаги, механизмы социализации, каналы подключения лица к общественному целому. Проецируя на триаду «семья-общество-государство» триаду «единичное-особенное-всеобщее», позволительно утверждать: семья (опять-таки невзирая на государственное регулирование «семьи», — запреты на аборты, разводы, поощрение или препятствие многодетности и т. д.) — приватный (единичный); общество — приватно-универсальный (особенный); государство — универсальный (всеобщий) разряды интеракции. «Семья» располагает мягкой, «государство» — жесткой технологией включения индивида в групповой обмен деятельностью. «Семья» персонифицирует и партикуляризирует интересы; «государство» социологизирует и универсализирует их. И одно и другое в своем логически завершенном проявлении выступает как форма отчуждения. Автономизируя «часть», «семья» отчуждает от «целого». Автономизируя «целое», «государство» отчуждает от «части». «Семья» есть обуза для «должностного». «Государство» есть препятствие для «домашнего». «Семья» отделяет от «государства». «Государство» разлучает с «семьей». Конфликтогенность in re взаимодействия «части», «единичного», идущая от индивида и олицетворяемая «семьей», и «целого», «всеобщего», идущего от институтов и олицетворяемого государством», которая дестабилизирует социальную структуру, гасится опосредствующим участием общественной системы, амортизирующей отношения лица и организации, народа и власти, приватизации и национализации, малой (мягкой) и большой (жесткой) социальности.

Непосредственное сращение индивида («часть») с государством («целое») — вещь либо архаичная (полисная, вечевая культура вплоть до Парижской коммуны материализуется на узком плацдарме закрытого, и только в силу этого плотно сбитого, консолидированного общества), либо несбыточная. Народовластие, народоправство само по себе, как таковое, — утопия. Налаживание, отправление власти предполагает обособление аппарата, чиновного слоя, бюрократии, представляющей некую константу государственности. Небюрократическая государственность невозможна, — вероятно, поэтому закат бюрократии Маркс и Вебер связывали с закатом государственности. Ввиду того, что выступающая от имени народа бюрократия (властвующий слой) в угоду своим интересам способна искажать волю народа и более того — навязывать ему собственную волю, — между государством и народом (через бюрократию) может произойти столкновение. Вообще говоря, государства в нормальной, рассчитанной на естественное воспроизводство жизни должно быть минимум. Однако при переходе на форсаж, в случае принятия идеологии «не вижу в настоящем ничего, что нуждалось бы в завтра» («святые» Кромвеля, якобинцы, большевики), воплощается деспотическая программа «рационального» созидания бытия по доктринальным рецептам. В угоду лицу (бюрократическая автократия) или хунте (бюрократическая аристократия, олигархия) государство, нацеленное на развал народного строя, выказывает себя сплошной репрессалией. На деспотизм этакратии, всегда деформирующей существование, народ отвечает одним и испытанным средством — отчаянным восстанием. Поскольку эхо грозы, раздающееся при жизни, — скверный аккомпанемент всей «партии» бытования, чисто эмпирически нащупывается регламент предсказуемо-оптимального режима взаимоконтактов субъекта и объекта власти. Государство призвано обустраивать (не «упорядочивать») народ, народ призван не бунтовать против своего государства. Поставлять технологию отделения «овец» от «козлищ» в этом деле — составляет неизменную прерогативу «общества».

«Общество» — неформальная, свободная ассоциация граждан, единящихся по частным целям. «Государство» отражает позицию универсального «целого», «семья» — партикулярной «части». «Общество» концентрирует интересы граждански ответственных лиц, не по должности, не по нужде, а по призванию пекущихся об интересах как «целого», так и «части». Имея колоссальные полномочия, «государство» стяжает монополию на социальную инициативу. Дух государственных инициатив в идеале удовлетворяет праву (формальным канонам, социальным универсалиям, внемонопольным в принципе), отвечает национальным интересам, согласуется с народной волей. Третейским судьей, удовлетворяющим адекватность, доброкачественность починов государства, является правовой и народный суд.

Правовой — Верховный, Конституционный суд — орган внеадминистративной юстиции осуществляет не диффузный (суд обычной инстанции), а централизованный контроль правооправданности властедействий. Народный суд — независимая, свободная экспертиза масс — контролирует государство легитимацией его предприятий. Государство может многое, но не все. Оно — субъект силы и права, от которых выступает. Между тем сила и право далеко не исчерпывают реквизиты легитимации. Конкурирующие с силой и правом ресурсы легитимации сосредоточены в культуре, патронируются «обществом».

Разведение «государства» и «общества» — результат сильного, до известной меры искусственного аналитического приема. В стихии синкретичной социальности общество и государство неразделимы. Государство как институциональная социальность общественно. Общество как организованная, регламентируемая, нормосообразованная социальность государственно. Таков онтологический взгляд на тему. Прагматический взгляд навевает несколько иную картину. Вполне реальное обособление частичных интересов институциональной власти, могущих вступать в противоречие с интересами социального целого, оправдывает дистинкцию государства и общества. Интенция «государства» — обязательность целого, граждан. Интенция «общества» — самодеятельность «части», людей.

Осознавая искусственность противопоставления «человека» — «гражданину», «общества» — «государству», подчеркнем все же неоднонаправленность интенций данных образований. Способ оптимизации их взаимодействия коренится в культуре — истории, традиции, нравах, правилах народной жизни. Содержащиеся в недрах народного бытия ценностные устои в принципе ориентируют государство и общество на взаимоучет — синхронизацию и гармонизацию универсальных и партикулярных измерений существования. Переход от «принципа» к «прецеденту» достигается в створе императива: не надо записывать «рациональные» глупости в преобразовательные программы; надо иметь общественно полезные, ненасильственные версии добротной народной жизни. Баланс «общества» и заключается в отстаивании интересов народной жизни перед тоталитаризмом государства и эгоизмом семьи, этакратизмом целого и нарциссизмом части.

Плоскость «личность». Человек — элемент общества, государства; поскольку, оказавшись в «изолированном состоянии», он «не является существом самодовлеющим, то его отношение к государству такое же, как отношение любой части к своему целому. А тот, кто не способен вступить в общение или, считая себя существом самодовлеющим, не чувствует потребности ни в чем, уже не составляет элемента государства, становясь либо животным, либо божеством»¹⁹. Примат государства перед социализированным лицом сказывается в экстраординарные периоды общественного существования, несущие угрозу бытию целого. Логика выживания целого (нации, государства) подчиняет себе все. В такие моменты она превалирует, она — выше «права отдельного человека на его собственность и личность»²⁰. В периоды ординарного, не нарушаемого внешними возмущениями существования личность приоритетна, располагает свободой следовать своему «собственному желанию во всех случаях, когда это не запрещает закон», не ощущая зависимости «от непостоянной, неопределенной, неизвестной самовластной воли другого человека»²¹.

Обособлению индивидуального «Я», свободного, независимого, разгосударствленного, способствовали столь заметные социальные превращения, как Реформация и легитимация правовой государственности. Ликвидировав сращение власти с церковью, обеспечив, с одной стороны, десакрализацию государства, а с другой — персонализацию веры, Реформация санкционировала движение в направлении ограничения компетенций государства по регулированию жизненного процесса. Непреходящее завоевание Реформации — эмансипация самодостаточного лица, действующего по личной свободе. Идеология правового государства укоренялась на строгом разведении субстанциальной и инструментальной версии государственного участия. Субстанциальная ориентация отличает Восток, заключается в сакрализации и авторитаризации верховной власти. Инструментальная ориентация сводится к релятивизации власти; институт власти поддерживается в зависимости от успешности выполнения должностных функций. В случае злоупотребления полномочиями, превышения компетенций, нарушения, искажения Закона, предательства дела народа последний наделяется правом выступления против государства (тиранической власти). Идеология правового государства и сцепленная с ней инструментальная версия государственности обогатила общественное сознание комплексом «государство — сфера обслуживания» народа, состоящего из правозащищенных, равнодостойных, исполненных самоуважения лиц. Социальный принцип свободы эмансипированных людей есть неотъемлемое достоинство цивильно продвинутых обществ и институтов. Какой бы привлекательной ни выглядела система, она должна быть отвергнута как несовершенная, уничтожена, преобразована, если она антиличностна. Гуманистическая справедливость устройства нарушается там, где свобода гражданина не соседствует со свободой сограждан. Социальная свобода универсальна. Она изначально привержена неприятию любых типов практики, благоприятствующих укреплению диктата.

Справляться с обстоятельствами трудно, их легче анализировать. Анализ показывает: относительной свободы (если, конечно, ее не отождествлять с вседозволенностью, произволом) — этой высшей экзистенциальной ценности — лицо достигает в правовом социуме с развитым в нем автономистским типом сознания. При государственном патернализме с питающим его гетерономистским сознанием власть, жестко опекая подданных, подчиняет их обмирщению «рационально» задаваемых идеалов, расцениваемых как «высшее для всех благо». Применение категориальной пары автономия (самостийная побудительность) — гетерономия (подчиненность внешним императивам), давно перекрывшей традиционные контексты ее употребления в кантианской философии, вполне оправданно: оно позволяет быстро построить отчетливую картину, получить точные характеристики явлений, более подробное определение которых требует и более сложного, развернутого анализа. Нерв проблемы — в пределах вопроса: в стремлении к счастью, действует ли человек (малая социальность) свободно или подчиняясь институционально-властной государственной (большая социальность) организации? Действительно: как проводим на практике идеал человеческого блага?

В свободном движении от «малой социальности» воплощается жизнь в ее обыденно-будничном, простонародном смысле: жизнь — естественный самотек, непреднамеренное течение самой жизни, непарадное, неприподнятое, неосвященное никакими «высокими» целями, «глобальными» предначертаниями, ценностями, приоритетами.

«Человек существо легкомысленное и неблаговидное, — иронизирует Достоевский, — и, может быть, подобно шахматному игроку, любит только один процесс достижения цели, а не саму цель. И кто знает… может быть, что вся-то цель на земле, к которой человечество стремится, только и заключается в одной… беспрерывности процесса достижения, иначе сказать в самой жизни, а не собственно в цели, которая, разумеется, должна быть не что иное, как дважды два четыре, то есть формула, а ведь дважды два четыре есть уже не жизнь… а начало смерти»²².

В принудительном движении от «большой социальности» воплощается дидактическая диктатура, социальный полицеизм. «Полицейское государство» есть «не только и даже не столько внешняя, сколько внутренняя реальность, — отмечает Флоровский. — Не столько строй, сколько стиль жизни… «Полицеизм» есть замысел построить и «регулярно сочинить» всю жизнь народа и страны, всю жизнь каждого отдельного обывателя ради его собственной и «ради общей пользы» или «общего блага». «Полицейский» пафос есть пафос учредительный и попечительный, и учредить предлагается не меньше, чем всеобщее благоденствие и благополучие, даже попросту «блаженство»²³.

Апелляция к «рационально» задаваемому «благу» людей — химера, уязвимая с той стороны, что никто за человека не может решить, в чем его истинное благо. Подобная апелляция, следовательно, механизирует личность, она не учитывает, что нельзя формульно (доктринально) рассчитать, что такое «благоразумность». Осыпьте человека «всеми земными благами, утопите в счастье совсем с головой, так, чтобы только пузырьки вскакивали на поверхности счастья, как на воде, дайте ему такое экономическое довольство, чтоб ему совсем уж ничего больше не оставалось делать, кроме как спать, кушать пряники и хлопотать о непрекращении всемирной истории, — так он вам и тут, человек-то, и тут, из одной неблагодарности, из одного пасквиля мерзость сделает. Рискнет даже пряниками и нарочно пожелает самого пагубного вздора, самой неэкономической бессмыслицы, единственно для того, чтобы ко всему положительному благоразумию примешать свой пагубный фантастический элемент. Именно свои фантастические мечты, свою пошлейшую глупость пожелает удержать за собой, единственно для того, чтоб самому себе подтвердить… что люди все еще люди, а не фортепьянные клавиши»²⁴.

Баланс личности — при лояльном отношении ко всем единицам социальности (общностям, обществу, государству) — в отстаивании самостоянья, недопущении подмены самодостаточного, живущего по своим целе–ценностям «Я», манипуляторским «МЫ», безликим, формульно-бездушным, зависимо-клавишным, поддержании своего статуса величины постоянной, не элемента толпы, не тасуемой в колоде карты в максимально полной, широкой, глубокой самореализации.

Баланс власти. Институционально поддерживая собственность, обеспечивая влияние, конституируя статус, власть регулирует бытие целого (ввиду структурированности социосферы) в некотором горизонте — правовом, политико-культурном поле²⁵. Сила власти не в силовом оснащении, а в действенности, мобилизующей участие. Участие же производно от народоориентированности правления, которое, стимулируя состояние удовлетворенности существованием, создает предпосылки режима властезаконопослушного гражданства. Крепость власти в суверенности и народности, умении грамотно проводить, отстаивать интересы нации, отражать тенденции почвы, соблюдать права человека.

Властный суверенитет. Без суверенной власти нет и не может быть национального государства; может быть марионеточная, декоративная, квазигосударственная, внешне инспирированная конструкция. Суверенитет един и неделим, принадлежит нации. Дробление субъекта власти в делах суверенитета неуместно: и лицо (монарх) и корпорация (олигархия) способны проявлять себя и антигосударственно, и антинационально. Только государственный народ, всегда следуя высшему интересу, почитает, отстаивает свободу, целостность, независимость, неделимость как первостатейные политические ценности. Суверенитет есть верховная, нефрагментируемая, легитимная монополия власти на всевозможные инициативы на конкретной занимаемой данным народом государственной территории. Апология подобной монополии как атрибуции суверенитета содержится в многоразличных нормативных теориях власти от разработок легистов (Гуань Чжун, Шан Ян, Хань Фэй и др.) до построений теоретиков естественного права (Боден, Гоббс, Руссо и др.). Опуская детали и сосредоточиваясь на сути дела, правильно констатировать: отношение суверенитета поддерживается исключительным правом государственного народа (выступающего от его имени и по его поручению органа власти безотносительно к форме державности) на а) законотворчество; б) легитимацию властных акций; в) отправление верховной власти; г) обеспечение политической независимости, территориальной целостности, социально-культурной самобытности. Суверенитет безнадежно утрачивается при фрагментации державного тела, феодализации территорий, параллелизации власти и парализации верховной власти в случае несоблюдения любого из обозначенных пунктов. Суверенитет укрепляется такими действиями движимой национальными интересами власти, как: отлаживание управления (ликвидация конкурирующих, дублирующих органов); создание работоспособных исполнительных вертикалей; укрепление армии (упразднение негосударственных вооруженных формирований); запрещение непатриотичных партийных, общественных объединений; пресечение анархизма, сепаратизма, изоляционизма, местничества, удельности; введение прогосударственной цензуры; консолидация духоподъемными, мощными единительными ценностями.

Идея суверенитета национального государства неотчуждаема, абсолютна — именно эти свойства сообщают дееспособность борьбе с националистическим радикализмом (политическим сепаратизмом) всех мастей. Государство, указывает Кельзен, есть высший, конечный порядок, высшая конечная цель, высшая ценность; в противном случае оно не есть суверен — гарант собственной целостности, независимости, самостоятельности.

Теоретически адекватное толкование суверенитета государства корректируется практическими реалиями: часть суверенитета верховной национально-государственной власти передается наднациональным политическим, экономическим, финансовым организациям (НАТО, ЕС, МВФ, МБРР и т. п.). Причина — в обострении глобальных проблем и необходимости интеграции усилий их решения; фактической неспособности национальной власти снимать конкретные остроты военного, хозяйственного, социального, культурного порядка; информатизации; интернационализации средств массовой коммуникации; интенсификации роли международных учреждений (прежде всего ООН) как механизмов регулирования государственного строительства; демократизации решения проблемы прав человека; выработке сдержек и противовесов, дифференциации, плюрализации властей; прогрессе местного самоуправления. Все эти тенденции, говоря слогом Руссо, «делают из суверенитета какое-то фантастическое существо, сложенное из частей, взятых из разных мест»²⁶.

Тем не менее суверенитет не эфемерен; он вещь реальная, в конечном счете выражающая абсолютное, обусловленное целью самого государства требование внешнего и внутреннего полновластия — единого и неделимого верховенства государственной власти в пределах государственной территории. Сказанное разрушает взгляд на федеральное государство как на плюралистический союз суверенитетов. Государственный суверенитет универсален. Член федерации — государственно не суверен в обозначенном выше смысле полноценной всеобъемлющей государственной суверенности. Последнее, понятно, хорошо представлял Сталин, в апреле 1918 г. говоривший: «федерализму в России… суждено, как в Америке и Швейцарии, сыграть преходящую роль к будущему социалистическому унитаризму»²⁷; «стране нужна сильная общероссийская власть… Создание местных и областных суверенных органов власти параллельно с властью центральной означало бы на деле развал всякой власти».

«Индивид суверенен над собой, — замечает Фоллет, — пока он соединяет воедино гетерогенные элементы своей натуры. Два человека суверенны над собой, пока они способны сделать из двух одно целое. Группа суверенна над собой, пока она способна создать одно целое над несколькими или многими людьми. Государство суверенно… постольку, поскольку оно имеет власть и силу создать одно целое, в котором живут все. Суверенитет есть власть, порожденная полной независимостью и осознающая себя в качестве таковой»²⁸. Утрата суверенитета властью влечет распадение национального государства.

Национальные интересы. Высшие ценности, приоритеты национально-государственной жизни, аккумулирующие социальный, культурный опыт народа как единой исторической общности и концентрирующие базовые понятия перспектив, условий национально-государственного процветания народа в сообществе народов. Национальный интерес выводится не из частичных общественных сфер (экономика, политика, право), а из органических проявлений народной жизни, корневых основоположений, тенденций, устоев национально-государственного существования. Некогда Гегель сомневался, знает ли народ, чего хочет: соответствующее знание, де мол, «есть плод глубокого познания и проникновения, которое именно и не есть дело народа». Не обинуясь, скажем: чего хочет народ, он знает. Как знает, какова желательна жизнь, живущий. Как жить? Во имя чего жить? — вопросы непраздные, непередоверяемые. В створе их снятия — реальное бытие, всецело творимое народом.

Давно принадлежит прошлому теория героев и толпы, игнорирующая существенно народный строй жизни и оттого утрачивающая нечто весьма важное, — чувство позитивной действительности. Народ не темен, не отстал, не консервативен в противостоянии цивилизованной в себе и для себя сущей «разумной» воле, стяжающей право распоряжаться народом, декретировать жизнь командирскими окриками «Сарынь, на кичку!».

Никакого дирижизма ввиду народа нет. Носитель «всемирно-исторического» сознания применительно к национальной государственности — Отечеству, Родине, Стране, Нации — не «просвещенный авангард», а народ, интересы которого святы. В обители народа, как и Юпитера, нет ничего низкого. На этом основании:

1. Требует забвения тактика псевдоинтеллигентского сознания, в соответствии с приемами сюрреалистического подхода развенчивающая народ в качестве раба. Послушать иных, так российский народ — «потомственный раб, с удовольствием впитавший в свою генетику нормы раба-отца и раба-деда»²⁹. Отчего же у россиян рабство в крови? Выдавливать раба, как известно, надлежит не из народа, а из себя. Дело, разумеется не в народе, а в преобразовательном зуде, не дающем покоя не в меру разгоряченным головам, возомнившим себя отцами-покровителями народа, знающими, что ему нужно, что с ним делать.

«Всякое слово, получающее место в лексиконе языка, есть событие в области мысли», — настаивал В. Жуковский. Слово «раб» в отношении российского народа, как и любого народа вообще, не может получить места в лексиконе языка и, следовательно, стать событием в области мысли по тривиальной причине — самоочевидной деменции. Для любителей «рационально» планировать народную жизнь в качестве «сна без продолжения» любой народ «объект», «раб», требующий оформления. В России традиции такого рода отношения к народу, к несчастью, распространены. Довольно указать, что монархия Петра, окрыленная высокими целями: «попечение о всеобщем благе подданных», «чтобы они более и более приходили в лучшее и благополучнейшее состояние», — жизнедействовала как вполне школьное, учебное заведение, — «Петр смотрел на государство как на учреждение образовательное, просветительное и исправительное, действующее принудительными средствами даже тогда, когда речь идет о человеческой душе и ее духовных потребностях»³⁰. Итак, подобные традиции ясны, сильны, но почему они верны? Недооценка народа, скудоумная сама по себе, в итоге дискредитирует не народ, а «рациональные» прожекты народной жизни. В этом контексте слухи о рабстве россиян сильно преувеличены. Вспомним Фридриха II, под конец жизни отчаявшегося: «мне надоело царствовать над рабами». Такое — по адресу не «отставших, поросших мхом» россиян, а вполне «продвинутых, просвещенных» немцев.

2. То, что сообщает нации величие — способность найти себя в прошлом и отразить себя в будущее, — принадлежит к народно-эпическим пластам, национальной космографии, поставляющей стержневые символы мира. «Мы родились, а на Земле уже есть Шекспир», — замечала Ахматова. Мы пришли в мир, а в народном сознании он уже задан. Национальные интересы обязывают обеспечивать самоценность народной жизни, которая должна расти. Все, не обслуживающее ее рост, — антинародно. В таком расположении приоритетов сказывается примат национального над властным. В задачу выступающей от имени государства исполнительной власти входит практическая апология национальных богатств, к ним относятся:

— статус: поддержание, укрепление национальной государственности (ср. с Беловежским сговором, когда три деятеля далеко не исключительного калибра разрушили веками управляемую державу);

— жизненное пространство: планетарный актив страны (ср. с ратификацией в феврале 1997 г. Конвенции ООН по морскому праву, повлекшей отказ от суверенитета России над колоссальной территорией Северного Ледовитого океана);

— граждане: попечение подданных (ср. с постперестроечным прозябанием подверженных депопуляции россиян, не говоря о брошенных на произвол судьбы, дискриминируемых этнических русских, проживающих в ближнем зарубежье);

— финансовые активы: наращивание капиталов (ср. с непродуманной политикой а) кредитования бывших республик СССР, задолжавших нам 20 трлн рублей; б) проведения взаимозачетов с европейскими странами — то же невыгодное соглашение 1987 г. между СССР и Великобританией, по которому СССР отказывался от материальных ценностей в Великобритании, а та погасила советский долг по ленд-лизу. Пикантность в том, что нам были должны 1 млрд долл., а мы 220 млн долл. Занимательная арифметика);

— культура: поддержка производства и воспроизводства общенациональных духовных ценностей (ср. с прогрессирующей девальвацией отечественного искусства, образования, воспитания);

— хозяйство: протекционизм национальным производителям (ср. с отличающим наши дни проникающим структурным, отраслевым национальным промышленным кризисом).

Атмосфера всеобщего опошления народной жизни при откровенной бездарности правительства, к сожалению, — печальная реальность бытия отечественного, пребывать в котором позволяет разве что сила духа, вера в народ, наше светлое будущее.

Императивы почвы. Есть универсальное ядро культуры — общезначимое наследие, достояние, поддерживаемое, внедряемое в цивилизационный оборот взаимоконтактами представителей человечества (географические открытия, торговые пути, индустриализация, массовая коммуникация), однако нет единой культуры для всех народов. В основных регистрах (практическая, духовная, практически-духовная деятельность) жизневоспроизводства каждый народ созидает национальное бытие по-своему. К примеру: в аграрных обществах горизонтальные связи слабы; сильные центральные вертикали гарантируют удержание в составе империй аборигенных периферий; развитие горизонтальных связей в империях обостряет противоречия регионов; традиционные общества державно крепки, цельны, но не инновационны (исключение — Япония, сумевшая почти идеально совместить цивилизационную традиционность с инновационностью); массовое общество культивирует не индивидуальную свободу, а безликую власть; в России «вся наша администрация и общественный строй — явный неприятель всему, что есть художество, — начиная с поэзии и до устройства улиц» (А. К. Толстой).

Натура народа, национальное — сквозит и дышит во всем, что опровергает возможность каких-то типовых проектов социального устроения. От экономики: «тезис об унификации мира на базе западной экономической системы как закономерном итоге единого и непрерывного процесса развития человеческой истории приводит к грубейшим искажениям фактов и к поразительному сужению исторического кругозора» (Тойнби). До политики: откуда следует всеобщность западной либеральной демократии, трактуемой как «совершенно–окончательная» форма правления? Иран, Ливия политически самоопределялись через оппозицию Западу; Япония существенно трансформировала западную модель демократического либерализма и т. д. Возникает, таким образом, проблема согласования национально-государственного и цивилизационного, просто никогда не решаемая. Методологической предпосылкой корректного подхода к ней выступает требование соблюдения специфики почвы.

Абстрактно, казалось бы, чего проще: изучи порядок продвинутой страны и перенеси его на ниву отеческую. Практическое приложение, однако, результатов подобных изучений, как свидетельствует опыт, ведет к мученичеству; попытка воодушевить заимствованиями массу бесплодна³¹. Немалые усилия правительства, указывает Данилевский, безрезультатны, «где цели его… противны народному убеждению… где народ относится к его целям совершенно равнодушно… Пример множества учреждений, реформ, нововведений, оставшихся мертвою буквою, пустою формой без содержания, хотя против них не только не было активного, но даже и пассивного сопротивления, а было только совершенное равнодушие, безучастное к ним отношение» демонстративен³².

Любая крупномасштабная государственная трансформационная акция, дабы не выродиться ни в суесловие, ни в социотрясение, требует быть согласованной с modus vivendi значимых социально-политических статусов:

— Цивилизация: державно Россия — Запад со времен Петра, но по жизненной инфраструктуре (положение народа, уровень гражданственности, культура производства), цивилизационно Россия — не Запад. Последнее усилено большевистской модернизацией, предусмотревшей промышленный рывок на фоне консервации цивилизационных институтов. Разрыв индустриальности, государственности и цивилизованности все увеличивался. Пропасть между ними росла. Индустриальность и государственность неизменно превозмогали культуру, образование, гражданственность, социальный прогресс, — иными словами: подтачивали цивилизованность. Нарыв прорвался в перестройку, не укротившую противостояния реформы цивилизации.

— Державность: государственная организация наций, как правило, недробима. Русское же национальное государство неустойчиво, непрочно, распадалось в XII в., в Смутное время XVI–XVII вв., в октябре 1917 г., в августе 1991 г. Хронополитическая (числовая) ритмика отечественной истории такова, что циклы силовых волн выражаются (приблизительно) показателем — 192 года. Берутся лишь три характерные точки: государственный форсаж в деятельности Ивана IV, Петра I, большевиков. Интересно, что все фазы национальной государственности — вечевая, соборная, единоначальная, полицейски-бюрократическая, тоталитарная — отличает несопряженность. Непродуманные, импульсивные интервенции государства в жизнь необдуманно сбивали хронополитические зависимости. С позиций хрономодулей жизненные циклы социальных явлений количественно (статистически) регуляризованы. Фаза подъема процесса занимает 27% длительности цикла; фаза стабилизации — 41%, фаза упадка — 32%. Доля переходного периода между качественно разнородными фазами развития около 25%³³.

— Территория: релевантно правило Милюкова о запаздывании исторического развития в движении с Запада на Восток. Освоение пространств, обустройство, создание инфраструктуры осложняются сопротивлением более сурового климата, окружающей среды. Производство единицы ВНП у нас по определению более затратно сопоставительно с западноевропейскими реалиями (так, на выпуск единицы животноводческой продукции в России в 40 раз тратится больше энергии, чем во Франции, хотя дело, разумеется, не столько в климате, сколько в технологической культуре).

— Культура: «Нужно отказаться, — замечает Дюркгейм, — от весьма распространенной еще привычки судить об институте, обычае, нравственном правиле так, будто они были дурны или хороши сами по себе и благодаря самим себе для всех социальных типов без различия»³⁴. В случае России обоснованно развивать модель евразийности с особым культурно-ценностным типажом, выраженным в терминах евразийской идентичности.

— Экономика: хозяйство России никогда не было встроено в мировую производительную систему, имеет свои ритмы развития, подчиненные чередованию крайних состояний в смене революционных реформационных накатов контрреволюционными откатами, — военный коммунизм — НЭП; центрально-административная система — хозрасчет; стагнация — перестройка, — в пределах форсмажорного ритма жизни.

— Народ: Россия в развалинах, сожалел Флоровский, разбито, расчленено ее державное тело. Взбудоражена, отравлена, потрясена русская душа, проходит по мытарствам огненного испытания — и там перегорает, переплавляется. «Доколе?» — камертон отечественной жизни. Государственность зиждится на сплочении элементов народа. У нас же история национальной государственности — мартиролог бесконечных конфронтационных альянсов интеллигенции и народа — против власти; власти и народа — против интеллигенции; интеллигенции и власти — против народа. Королевства могут рушиться, конституции умирать, но народ должен жить вечно.

— Геополитика: поддержание силового баланса. Разрушение популярного еврокоммунизма — синтеза западной социальной практики и социалистической идеологии проводилось по двоякой причине. Он не устраивал Запад как популярный антикапиталистический проект. Он не устраивал коммунистическую ортодоксию как нетрадиционный недостаточно социалистичный проект. Западная Европа отстаивала нерушимость капитализма, Восточная Европа боролась с ревизионизмом за чистоту рядов, незыблемость коммунизма. Пребывать между молотом и наковальней без ущерба для себя продолжительно невозможно. Общими усилиями справа и слева еврокоммунизм был похоронен.

Права человека. Пожалуй, впервые проблема прав человека получила развернутую тематизацию в трагедии Софокла «Антигона», где мощь самоутверждения жизнедействующего лица вступила в антагонизм с общественным установлением. Лицо как гражданин имеет правовой статус, опекаемо, подзащитно, однако лишь в случае правообязанности. Всякий подрыв последней, чреватый правоотступничеством, раскручивает железный маховик возмездия. Возникает коллизия лица — государства. Но если государство, не создавая рая, все же уберегает от ада, — как в щепетильных вопросах судьбы, прав человеческой личности защитить лицо при его соприкосновении с адской машиной государства? Решение, не найденное в эпоху Софокла, находимо в принципе.

В ординарные отрезки жизни права человека приоритетны над законами государства. В основе такой трактовки идея неотчуждаемости естественных прав личности, на кои не могут посягать ни народ, ни закон, ни государство. Трактовка эта, очевидно, существенно лимитирует проявления государственного суверенитета вплоть до возможности вмешательства во внутренние дела государства. Производится это в опоре на «экстерриториальные» гуманитарные ценности, поднимающие реальные права человека выше формального уважения, соблюдения национально-государственной независимости (доктрина ОБСЕ).

Вопрос прав человека следует трактовать широко — в створе возможности полноценной самореализации личности в границах (этнического, национально-государственного, политического) социального целого. Здесь подлежит оценке уровень совершенства, зрелости общественного устройства, нереактивного к запросам, потребностям, озабоченностям отдельного гражданина, степень участия государства, общества в судьбе личности. Другими словами, требует квалификации мера приобщенности социума к высотам гуманитарности, сказывающаяся в воплощении прав и свобод человека (декларируемых законами, пактами) в реальной государственно-правовой практике.

Поскольку в совершенствовании человеческого общежития нет никаких начал заранее установленного масштаба, речь идет только о том, чтобы в контексте весьма (порой кричаще) несовершенной жизни обеспечить некий абсолютно обязательный набор социальных гарантий свободного, достойного развития любого индивида безотносительно к особенностям политико-экономического, организационного, правотворческого, правоприменительного порядка государства. Элементы такого рода набора фиксируются принципом уважения основных прав и свобод человека, включенным во Всеобщую декларацию прав человека, принятую в 1948 г. ООН. В кругу данных прав — комплекс прав по поводу гражданства и его изменения, право на убежище, право на защиту своих и чужих прав и интересов, право на социально-политическое участие, свободу убеждений, объединений, передвижения и др.

На уровне национальной государственности права и свободы лица отображаются конституционным статусом гражданина (юридически свободная, полноценная личность, обладающая социально-политическими правами) и обеспечиваются установленным (в идеале не разрушительным, а уведомительным, регистрационным, инициативным) регламентом реализации. На международном уровне права и свободы лица гарантируются коллективными санкциями, помимо общества, в обход национального государства восстанавливающими элементы реального права посредством привнесения их извне.

Возвращаясь к исходному, резюмируем. Понятие баланса власти вполне может быть передано сентенцией Септимия Севера, наставляющего сыновей: «живите дружно, обогащайте солдат, не обращайте внимания на остальных». Что, собственно, советуется?

1. Не допускать междоусобиц, раскола высшего административно-бюрократического эшелона.

2. Удовлетворять запросы «человека с ружьем», не допускать пикировку власти с силой.

3. Управляя, не натягивать вожжи, не насиловать народ, не тащить в «идеальное» состояние массового человека; народ прожектерски не интегрируемая масса, не докучает власти, пока власть не разрушает здоровой естественной самоорганизации народного жизнетока.

Баланс территории. Политическое вещество, по аналогии с биотой взятое в целом, как известно, консолидируется в некую структурированную оболочку — политосферу³⁵. До недавнего времени в ее толковании доминировали два конкурирующих подхода — географическое направление, редуцирующее политическую жизнь к натуроморфной основе, и социально-политическое направление, выражающее существо политических процессов в качественном языке обществоведческих умозрений. Ни редукционизм, ни отрешенное конструирование в понимании многомерной политико-социальной реальности состоятельными не являются. Возникает необходимость нахождения адекватной семантической основы, поставляющей надежные начала концептуализации явлений политосферы. Говоря кратко, подобной основой выступает количественно детализируемая система взглядов, осуществляющая симбиоз натуралистических, исторических, цивилизационных, этнокультурных, идеократических определений. В истоках такой линии — мальтузианство, исключающее качественную созерцательность, и модели классиков геополитики, вводящие в политологические рассмотрения хорологические зависимости. Остановимся на последних.

Характер государственности помимо исторических, национальных, политических, хозяйственных, социальных, культурных детерминаций определяется природной средой, географическим положением конкретных социумов. Основания государства, отмечал Монтескье, всегда соответствуют «физическим свойствам страны, ее климату — холодному, жаркому или умеренному, — качествам почвы, ее положению, размерам, образу жизни ее народов — земледельцев, охотников или пастухов, — степени свободы, допускаемой устройством государства, религии населения, его склонностям, богатству, численности, торговле, нравам и обычаям; наконец, они связаны между собой и обусловлены обстоятельствами своего возникновения, целями законодателя, порядком вещей, на котором они утверждаются»³⁶.

Положительная теория средового (географического) фактора применительно к государственности поставляется политической географией и геополитикой.

Политическая география, выделяя относительно однородные участки политических ландшафтов, проводит политоморфологическое районирование, отслеживает причины варьирования (интенции, интенсивность) политических процессов в зависимости от территориальных локалов (политопов).

Геополитика синтезирует рельеф и ценности, просматривает связи пространственных конфигураций с реальной политической активностью, устанавливает корреляции пространства с национально-государственными параметрами, расценивает протяжение через призму его сращенности с цивилизационным состоянием народа.

Политические структуры, таким образом, погружаются в фазовое пространство, описывающее их поведение в терминах координатно-импульсного многообразия.

С позиций учета регионального местоположения, планетарного расположения стран в мир-системе государства подразделяются на теллурократии (континентальные державы, проводящие материковое расширение — колонизацию — пространств сухопутным путем) и талассократии (морские державы, ведущие захват территорий водным путем). Теллурократии враждуют с теллурократиями: Германия с Францией, Россией; Польша с Россией; талассократии — с талассократиями: Англия с Испанией, Голландией. (Иные подходы, отстаивающие идеи, будто талассократии воюют с теллурократиями и всегда побеждают, беспочвенны, основаны на передергиваниях фактов, очевидных подтасовках, натяжках, недоразумениях. Не Англия победила Францию, а Россия. Не Англия и США выиграли войну у Германии, а Россия.)

Центральная роль во всех страновых пикировках отводится сильным державам, обладающим двойной принадлежностью к теллуро- и талассократиям. Это — США, Китай, Германия, Россия. Без их участия ни один сколько-нибудь серьезный вопрос мировой гегемонии, стратегического лидерства не может ни ставиться, ни решаться. США — обладатель капиталов, баз данных, технологий. Китай — средоточие колоссальных людских, естественных ресурсов. Германия — мощный центральноевропейский лидер. Россия — невзирая на затянувшуюся промышленную стагнацию, индустриально продвинутое государство, великая держава, стяжающая 1/8 планетарной суши.

Ключевая географическая, геополитическая партия России на земном шаре нашла достойное рефлективное отображение в концепции хартленда³⁷. Хартленд — осевая зона, костяк, стержень, сердцевина мира — сосредоточивает внутреннее пространство Евразии (Центральная, Восточная Европа, Россия, Тибет, Монголия). Хартленд опоясан великим морским путем мира, начинающимся во внутренних и окраинных морях Старого Света, проходящим через Средиземное, Красное море, Индийский океан, прибрежные моря Дальнего Востока и заканчивающимся в Охотском море. К морскому пути прилегает разделяющий его с хартлендом римленд — концентрическая буферная зона, включающая Западную Европу, Ближний Восток, Турцию, Иран, Афганистан, Китай, Восточную Сибирь, Аравийский, Индийский, Бирмано-Сиамский полуострова³⁸.

Просматриваются два стратегических варианта развития: либо хартленд (теллурократии) давит на римленд, подминая страны внутреннего полумесяца — Финляндия, Скандинавия, Турция, Китай; либо римленд (талассократии), играя на противоречиях Германии — России, России — Китая, сжимает, теснит хартленд. В качестве естественных следствий подобной картины Россия стремится добиться партнерства с Центральной Европой, Дальним Востоком; США стараются заполучить монополию в западной полусфере, создать плацдарм (трансатлантические, транстихоокеанские базы) для доминирования в римленде с целью экспансии в Центральную и Восточную Европу, на Дальний Восток.

Из несколько абстрактной конструкции хартленда применительно к геостратегической ситуации России аналитически получаем вполне верифицируемые, добротные максимы:

1. Нельзя сужать континентальный массив; геополитически противопоказано дробить хартленд, потворствуя вовлечению осколков дробления в зону влияния римленда (ср. с постсоветской геопланетарной конфигурацией, где вновь возникшие независимые государственные образования — бывшие республики СССР втягиваются в поля притяжения непророссийски настроенных региональных лидеров).

2. Блок с восточным соседом всегда выгоден западному партнеру по хартленду (Германии выгоден союз с Россией, России — с Китаем).

3. Недопустимо разъятие пространства хартленда с блоком западного и восточного соседа без России (охват России с западного и восточного концов). Соответствующее франкирование предпринято в рамках тройственного союза по геополитической оси Рим-Берлин-Токио, как бы перекрывавшей хартленд. Ввиду прямой угрозы национальной безопасности последовал логичный ответ: Россия пыталась вклиниться в альянс держав оси, а по провале попыток вступила в антигитлеровскую коалицию.

Панорама блокообразования, открывающаяся с вершин России, выглядит как множество потенциальных союзов государств:

— Севера против Юга — расовая консолидация индустриально развитых белых стран против промышленно отсталых желтых и черных стран, объединение национальных мегаполисов против этнического гетто, автохтонов метрополий против аллохтонов колоний;

— Западной Европы и России против Центральной Европы — реставрация антигерманского альянса в противовес гегемонии Германии в Центральной Европе и мире;

— Центральной, Западной Европы и России против США — антиатлантистский пакт против американского глобализма;

— Западной, Центральной Европы и США против России — сценарий продвижения НАТО на восток с ущемлением российских интересов.

Антиципируя худшее, надлежит приступить к активному разыгрыванию континентальной карты, для чего форсировать:

— освоение северо-востока страны — воскресить проект Бадмаева, вдохнуть новую жизнь в незавершенный проект БАМа;

— усиление позиций на западном театре — реконструкция Архангельского порта, строительство терминала в Кронштадте, прорубка шоссейного коридора через Белоруссию, Литву, Польшу в Калининград;

— восстановление хартленда через обязательный союз с Белоруссией, Казахстаном, Киргизией, Таджикистаном, Узбекистаном, Туркменистаном;

— выход к теплым морям Юга;

— укрепление стратегического тихоокеанского флота, обеспечивающего присутствие в АТР.

Неустанно мы подчеркиваем порочную черту отечественной истории, где практикуется укрепление власти в обмен на сдачу пространств³⁹.

Между тем баланс территории заключается вовсе не в сдаче пространств, а в их укреплении. Сужение территории не фундирует власть, напротив, фундирование власти наращивает территории.

В переживаемый момент своего бытия человечество вступило в фазу серьезного испытания потребительской стратегии существования. Базирующийся на индустриализме, нещадной эксплуатации природного тела цивилизационный проект вестерна дает сбой. Истончение жизнепитающей среды, подрыв органических источников воспроизводства, включая воду, почву, атмосферу, животное разнообразие, ставит человечество на грань катастрофы. Экологический, экономический, духовный кризисы подвели к пониманию, что индустриализм и консьюмеризм слишком своекорыстны, как некие глубинные ценности не обеспечивают выживания. Проект вестерна в масштабах человечества ни в коем случае не всеобщий. Если он находит воплощение в благополучнейшем отсеке мирового сообщества, то исключительно благодаря экспансии — финансовой, информационной, технологической, военной, — влекущей цивилизационные конфронтации и разломы. С учетом сказанного мир не един — есть страны-доноры и страны-реципиенты, откуда следует, что с Западом, питаемым иными фрагментами мира, невозможно интегрироваться всем — нечего будет потреблять. На основании изложенного, естественно, возрастает ценность натуральных богатств, — территории становятся первейшим и крупнейшим достоянием наций.

Коммунисты развалили Восточный блок, демократы — СССР, играющие с огнем этнократии ельцинисты грозили развалить Россию. Бездарной сдаче пространств, манипулированию территориями должен быть положен однозначный конец. Великобритания при выходе из имперской фазы сдала заморские территории, но даже в мыслях не имела трансформировать статус примыкающих пространств (Северной Ирландии). Сходная асимметрия проступала во Франции в отношении Алжира и внутренних автономизирующихся провинций. Аналогично в Испании относительно заморских владений и той же страны басков. Примеров достаточно для заключения: статус прилегающих к метрополии пространств не модифицируется. У России нет резервных (заморских), предназначенных для сдачи территорий. У нее есть лишь собственные территории, заселенные этнически гетерогенными россиянами. Великобритания распалась как империя, но не как государство. Россия оформлялась как империя, но территориально не может быть развалена как империя — это означало бы для нее распад государства. Франция могла вывезти из Алжира этнических французов. России некуда (и незачем) вывозить этнических (есть-ли такие в качестве «чистых» вообще?) русских.

Неразрешимая, казалось бы, проблема имеет решение во взгляде, вводящем многозначительную благотворную динамику приоритетов: Россия не империя русских, а сильное (имперское) государство россиян; граждане его, всецело заинтересованные в укреплении государственности, идут не против русских, а с их участием ко всеобщему благу, верша желательную для всех новую державную судьбу.

Высшая цель гражданственности в территориальном вопросе — сохранение и укрепление целостности, которая в своем предельном прочтении, понимании представляется самоцелью. Она преследуется ex definitio a tout prix. Через призму данного тезиса практическая политика руководства СССР и России до августа 1991 г. оценивается однозначно. Бездарное правительство, дереализованное маниловскими прожектами общеевропейского дома (марионеточный президент СССР), свободной демократической России (недееспособный президент России), не имеет права бросаться историческими территориями, миллионами сограждан. Геополитические ниши, государственный идентитет, национальные интересы — категории не чиновные, а народные. Только народ, а не прикормленная внешними, бездумно подыгрывающая этническим, региональным внутренним элитам корыстная бюрократия, имеет прерогативу распоряжаться национальной территорией. Здесь именно тот случай, где проступает примат народного над государственным (властно-должностным). Не иллюзорная европейская идея, о которой Достоевский проницательно говорил: «Они поняли… что мы знаем и понимаем все европейские идеи, а что они наших русских идей не знают, а если узнают, то не поймут… Кончилось тем, что они прямо обозвали нас врагами и будущими сокрушителями европейской цивилизации. Вот как они поняли нашу страстную цель стать общечеловеками»⁴⁰, — должна движить политикой. Ею должна движить вполне реалистичная русская (российская) идея — идея не заемного идеала, а собственного национального благосостояния. Российское государство как народный союз с явно народоориентированными проявлениями власти и права должно озабочиваться перспективой России не как европейского, а прежде всего как национального государства. С этих позиций поставгустовские (1991 г.) геополитические реалии не получают и никогда не получат народной легитимации. Национальное достоинство немцев, ущемленное Версалем, восстановлено к середине 90-х гг. Немцы ждали около 75 лет. Сколько потребуется для восстановления национального достоинства россиян, ущемленного Беловежским сговором, покажет история.

Интерпретатор свободного склада подытожил бы: идеал государства — державное состояние, где согласно балансам народа, власти, территории уютно, достойно, привольно живется как всем, так и каждому. Преуспевает народ, вольготно чувствует себя этнос, не сковано в самореализации законопослушное лицо. Верно. Остается лишь прояснить конкретные пути достижения этого состояния.

Традиции нужно критиковать, а не уничтожать. Квалифицируем традиции задания совершенной жизни, привлекая мысль Саллюстия, того, чего никогда не было, но того, что всегда есть.

Социализм. Социализм как коммунистическая доктрина — популярное социально-политическое учение, изложенное на языке, не предполагающем количественных детализаций. Основу моделирования общественных тенденций в нем составляет прогрессизм — презумпция устойчивого, динамичного, восходящего развития социума к тем или иным базовым ценностям. В соответствии с этим учением последними выступают: при коммунизме принцип «от каждого — по способностям, каждому — по потребностям», а при социализме — «все во имя человека, все для блага человека». Первым, усомнившимся в значимости качественного конструирования общественного состояния, был Мальтус. Английский священник остро поставил проблему планетарных (ресурсных) предпосылок социотворчества. Он, правда, ошибся в конкретных расчетах соотношения роста производства продуктов питания (арифметическая прогрессия) и населения (геометрическая прогрессия), но был прав в самом стремлении квантифицировать обществоведческие рассуждения.

Несмотря на то, что это произошло довольно давно, социалистическая доктрина по сей день является преимущественно качественной. Иными словами, она не сбалансирована ни с технологическими, ни с экологическими, ни с геополитическими реалиями. Исторический опыт свидетельствует, — ни одна из ценностей, провозглашенных социалистическими, в СССР не была материализована. Средства производства были отчуждены от народа (огосударствлены). Производительные силы — из-за атрофии рычагов стимуляции и мотивации труда — не развиты. Плановость обернулась диктатом центрального администрирования, ведомственности. Научно-технический прогресс не был согласован с системой хозяйства. Благосостояние граждан не росло. Равное право на социальное участие отрицалось номенклатурной практикой. Подлинного народовластия достичь не удалось. Права человека не соблюдались. Одним словом, позитивная история развеяла миф о социализме как постоянно прогрессирующем во всех сферах бескризисном социуме. Производительные и гражданские рецессии оказались здесь столь же реальными, как и при иных типах политической организации.

Из совокупной практики социализма — от фабианской до революционно-демократической — заслуживают внимания прежде всего следующие идеи: продуктивной коллективной собственности; народной демократии; социального патронажа. Для их полноценного применения, разумеется, требуется предать забвению наиболее догматические элементы доктрины: цивилизационное путеводительство общества со стороны пролетариата; ставку на затратную, неэффективную и жесткую технологию решения социальных задач — революцию; всестороннее обобществление труда и производства.

Социализм в нынешнем понимании — разновидность конституционно-правового государства, где установки демократии распространяются и на политико-правовую и на социально-экономическую сферу.

Правовое государство. Оборотом «правовое государство» обогатил тезаурус Моль. Отвлекаясь от нормативистского отождествления государства и права (правонеоформленных государств не бывает), отметим, что как исполненная пафосом гуманизма доктрина правового государства в части выработки рецептуры совершенного общественного состояния предполагает:

— ограничение государственной власти правом;

— верховенство права над государством;

— конституционно-правовые гарантии свободы индивидов (коллективов), невмешательство власти в сферу неотчуждаемых прав человека.

Правовое государство изначально противостоит патриархальной, патримониальной, полицейской, деспотической государственности⁴¹, вводит примат частного права над публичным (исходные самоограничения государства перед гражданином). В качестве некоего индивидоцентричного идеала модель правового государства безусловно заслуживает внимания. Небессмысленна она и как техника осуществления, обеспечения правовой безопасности лица, оказывающегося один на один с формальной чиновно-бюрократичной машиной государства.

Социальное государство. За формой гражданской демократии, соблюдающей законные права и свободы членов общества, — социальное государство как вариант обеспечения условий самоопределения человека не только на основе права и личной безопасности, но и при помощи установления гарантий социально обеспеченного существования. Симбиоз правового и социального государства — современные высокоразвитые демократические страны. В теоретико-модельном плане об аналоге их рассуждал Кистяковский, вводивший сочетание «социалистическое правовое государство», в котором правовой строй совмещен со справедливыми началами социального общежития⁴².

Культурное государство. Наиболее совершенный, социально справедливый строй. Соединяя демократию, права и социальные обязанности, представляет форму сообщества свободных, равноправных, зрелых и обеспеченных граждан. Задачу создания такого государства в России ставили веховцы, движущую пружину реформирования страны в этом направлении видевшие в творческой, созидательно-государственной, гуманной, умственно развитой, смотрящей на жизнь открытыми глазами интеллигенции⁴³. Такой интеллигенции, очевидно, еще предстоит народиться.

В естественной эволюции государства проступает правило возрастания политической упорядоченности, граждански-представительного начала.

Догосударственное состояние — деспотическое общение — потестарная власть, опирающаяся на прямое, непосредственное могущество.

Государственное состояние — политическая организация, основанная на кодификации норм, формализации взаимообязательств, их исполнения.

Государственное состояние неуклонно эволюционирует по линии смягчения, нейтрализации политарных — силовых выбросов государственности. Последнее воплощается в непременном демократизирующем дроблении статусов власти и социальности. Статус власти: деспотия (тирания) — абсолютизм — полицеизм — конституционность — правовой строй — социальное государство — культурное государство. Статус социальности: лицо — корпорация — сословие — этнос — нация.

Однако полагать, будто в своем развитии государство с необходимостью проходит отмеченные стадии роста вплоть до отличающейся наибольшим совершенством фазы культурного государства, было бы столь же верно, сколь и ошибочно. Во-первых, речь идет об идеальных моделях, а значит тенденциях, которые сами по себе автоматически не материализуются. На многочисленных извивах истории часты выпадения, уклонения, попятные движения, реставрации. Во-вторых, в согласии с заложенной Мальтусом, классиками геополитики количественной культурой вопрос динамики, перспектив объемных социальных форм всегда требует обсчета, увязываний с геопланетарным потенциалом. Здесь оказывается, что для обеспечения движения человечества по магистрали материальной зажиточности, социальной справедливости, политической отрегулированности натуральных источников не хватает⁴⁴. Прогрессистский порыв возвести «здание государства исключительно на принципах разума» (В. Гумбольдт) идейно и психологически привлекателен. Вещь в том, что он несбыточен. Созиданию счастливого (совершенного) общества препятствуют естественные возможности: развитые страны не имеют ресурсов, развивающиеся страны — капиталов. Не впадая в апокалиптику, отметим крайнюю актуальность специальной рефлективной проработки мировой ситуации fin de siecle.

Контрапункт жизни составляет реальность: наше существование оплачивается тем, чего мы безвозвратно лишаемся. Ломаются природные основы бытия, разрушается естественная среда обитания. В такой обстановке усиливается геополитическая неоднородность мира: увеличивается конфликтогенность в отношениях между относительно незаселенными странами — обладателями сырья, запасов, угодий, неосвоенных территорий и всеми остальными, в первую очередь перенаселенными странами. Утрачивает справедливость положение: будущее за высокими технологиями. Применительно к дефицитному миру оно корректируется так: будущее за высокими технологиями, оседлывающими естественные ресурсы. По мере убывания последних ценность их (безотносительно к технологиям) стремительно возрастает.

Сверхценность дефицитного мира — жизненные пространства, неуспевшая стать историей география. Борьба за нее составит осевой аспект блокообразования, регионального взаимодействия, международной жизни. Не идеология, не экономика, не культура будут яблоком раздора в действительности. Им будут относительно разреженные, неосвоенные, незаселенные жизненные пространства. Силовые противоборства между нациями-государствами расположатся поблизости от них. Это и будут потенциально горячие точки мира.

Не погружаясь в данный интригующий сюжет, еще ожидающий своего освещения, в створе нашей темы выскажем только две мысли о государственности вообще и отечественной государственности, в частности.

1. Конъюнктурные марксистско-ленинские квалификации государства как «суррогата коллективности», «нароста на обществе»⁴⁵ располагаются за горизонтами здравомыслия, научной весомости, концептуальной трезвости. За чертой ratio и марксистско-ленинская же утопия сокрушения государства под напором непосредственной демократии трудящихся. Перед лицом перспективы глубоких геополитических разломов, обострения борьбы дифференцированных по национально-государственному признаку сегментов человечества за жизненные пространства выступать с программой отмирания государства значит впадать в слабоумие. То, что позволяет народам выживать в ужесточающихся условиях усиливающейся конкуренции, — есть держава, мобилизующая, согласующая действия масс государственная организация. Управление людьми не может быть заменено управлением вещами. Тем более далеко не в радужном грядущем. На этом основании в противоположность марксистско-ленинским грезам убывания роли государства по мере исторического развития мы формулируем закон возрастания роли государства в современном мире. Национальное государство осуществляет контроль природных богатств; оно снабжает народы гарантиями выживания.

2. Российской государственности хватит одерживать победы над здравым смыслом. Пора начинать жить национальными интересами. Россия — уникальное национально-государственное образование, уникальное своим натуральным богатством, колоссальностью. Процент освоенных территорий у нас ничтожен, мы доминируем на 1/8 планетарной суши. Вместо того, чтобы использовать свою исключительность природного монополиста с пользой для себя, мы просаживаем принадлежащие нам сокровища. Наша интеграция в мировое хозяйство выглядит как практика сырьевого разбазаривания.

Завещанное нам предками обязывает. Мы не выполним своей гражданской миссии, если не сделаем необходимых выводов, не положим в основание жизни иную стратегию — стратегию национального величия, подобающую богатейшему, мощнейшему государству.

6. ОТЕЧЕСТВЕННАЯ СИСТЕМА

Российская государственность, как множество несвободных вещей, не определяемых к действию только самими собою, складывалась не самопроизвольно. Ряд сугубо объективных факторов природного и исторического порядка наложил неизгладимый отпечаток на ход отечественного этатогенеза. Россия формировала державность в специфических геоклиматических, геополитических, геопланетарных условиях:

— страна с получаемым на форсаже — в обстановке затратного хозяйствования в районах критического земледелия — скудным прибавочным продуктом, подлежащим необходимой редистрибуции, не могла избежать центрально-административной (авторитарной) организации управления;

— страна, испытывающая непрестанный, жесткий колонизационный напор по всем сторонам горизонта, для обеспечения суверенитета не могла избежать милитаризации жизневоспроизводящих циклов. По подсчетам Ключевского, Русь с XIII по XV столетие отразила 160 внешних нашествий. По данным Лосского, у нас на один год мира в среднем приходилось два года войны;

— страна, производительно развивающаяся вширь за счет экстенсивной запашки малоплодородных земель, освоения цивилизационно разрозненного жизненного пространства по южному и восточному направлениям, для налаживания оперативного управления державным громадьем не могла избежать ставки на жесткие властные технологии. Поклонница французских энциклопедистов просвещенная императрица Екатерина II в заметках в защиту конституционалиста Монтескье начертала: «столь великая империя, как Россия, погибла, если бы в ней установлен был иной образ, чем деспотия, потому что только она может с необходимой скоростью пособить в нуждах отдаленных губерний. Всякая же иная форма парализует своей волокитой деятельность, дающую жизнь».

Итак, централизм (авторитаризм), милитаризм, деспотизм (абсолютизм) — наша естественная стихия, наша «почва», стимулировавшая этатистскую версию державоорганизации. Этатизм у нас — не блажь, а предпосылка выживания. И в производстве, и в обороне, и в развитии лишь соблюдающее интересы целого государство — и только оно, — дабы отбиться от наседающих врагов, преодолеть сопротивление природы, сплотить народ, — по точной характеристике Ф. Нестерова, должно было властью требовать от людей столько богатств, труда, жизней, сколько испрашивалось на победу, а последние, коль скоро хотели отстоять свою политическую независимость, должны были отдавать все это, не считая.

Государство как естественное средоточие властной силы, отправляющей политику волчьей пасти и лисьего хвоста, у нас всегда было всем. Не государство обслуживало народ, а народ государство с фактически полной атрофией благотворных эффектов низовой демократической самоорганизации. Самоорганизация народа заявляет себя лишь в часы испытаний, когда «беспастушье стадо» берет на себя почему-либо проваленные традиционно государственные поводырские функции. Так было в Смутное время, в семибоярщину, в периоды ведения народно-отечественных, партизанских войн. Но это — вынужденные исключения. Правилом при величии и обильности земли нашей пребывало отсутствие наряда. Прежде всего самой державной власти.

Власть в России носила вотчинный характер, отождествляющий отношения власти и собственности: «Между разными видами собственности не проводили никакого различия: вотчиной было и поместье, и рабы, и ценности, и права на рыболовство и разработку недр, и даже предки и родословная. Еще важнее, что ею была политическая власть, к которой относились, как к товару»⁴⁶.

Властитель любого уровня чувствовал себя посаженным на вотчину, безграничным, не скованным в пределах своего поместья хозяином. Чем большее по размеру хозяйство, тем больший произвол. Захочет станционный смотритель (деспот в своей обители) — откажет тройку. Захочет император — отпишет землю. Не закон, а произвол — стержень организации. От «А» до «Я». От привратника до министра. Вся жизнь соткана из произвола, безнарядных выбросов самости служилых да и прочих «гулящих» лиц.

В одной из пьес позднесоветского периода воюющий с устоями борец за правду сталевар бросает плавку. Задумаемся: допустимо ли в правдоискательстве жертвовать реальностью. Может ли врач, вспоровши живот, обуреваемый идеей урезонить начальство, прерывать операцию, покидать больного? Вопрос риторический. Цель и средство в движении к высокому требуют конкордии. Так может ли сталевар, каким бы идеальным стремлением он воспламенен ни был, оставлять домну? Может ли полицейский брать взятки? Учитель надувать? Премьер браконьерствовать? Первый секретарь дарить Крым, отчуждать земли? Накат вопросов неостановим. Как несдерживаема нарядом беспредельная практика вотчинного государственного хозяйствования. Работа на себя и государство у нас перепутана. Взять послепетровский период: «От Петра I престол перешел к его вдове императрице Екатерине I, от нее к внуку преобразователя Петру II, от него к племяннице Петра I, дочери царя Ивана Анне, герцогине Курляндской, от нее к ребенку Ивану Антоновичу, сыну ее племянницы Анны Леопольдовны брауншвейгской, дочери Екатерины Ивановны, герцогини мекленбургской, родной сестры Анны Ивановны, от низложенного ребенка Ивана к дочери Петра I Елизавете, от нее к ее племяннику, сыну другой дочери Петра I, герцогини голштинской Анны, к Петру III, которого низложила его жена Екатерина II. Никогда в нашей стране, да кажется, и ни в каком другом государстве, — восклицает Ключевский, — верховная власть не переходила по такой ломанной линии. Так ломал эту линию политический путь, каким эти лица достигали власти: все они попадали на престол не по какому-либо порядку, установленному законом или обычаем, а случайно, путем дворцового переворота или придворной интриги»⁴⁷. Аналогичная чехарда у трона в послебрежневское время. Не порядок, а интрига, шкурная возня через Андропова, Черненко подвела в междуцарствии к нелепому Горбачеву. Не законные национальные интересы, но эгоистические происки pro domo sua решают исход дела. Так во всем. С отпечатком, остатком терратологичности. По сему поводу — на грани отчаяния горькие, до слез обидные слова Белинского: «Мы люди без отечества, нет — хуже, чем без отечества. Мы люди, у которых отечество — призрак».

Есть ли у россиян отечество? Не призрачно ли оно? И если есть и не призрачно, — какое именно?

Разобраться в этих первостепенных вопросах позволит уяснение, что процесс народно-общественной — отеческой — жизни в России выступает в форме государственно-исторического процесса. История нашего отечества синонимична истории нашего государства. Крах последнего предопределяет крах первого. Это — хорошо верифицируемый материалом российской реальности факт. Следовательно, исходная связь установлена: россияне обладают отечеством, покуда обладают государством. Поскольку же государство российское неустойчиво, поскольку время от времени оно терпит крах, полный крах терпит и отечество. В отсутствие государства россияне остаются в безотеческом состоянии. Соотношение нащупано; предварительный ответ найден: наше отечество не призрак, а сказочный феникс, обладающий способностью вместе с государством то сгорать, то из пепла возрождаться.

Между тем, почему в России неустойчиво государство, почему оно от случая к случаю имеет тенденцию распадаться, навлекая утрату отечества, — проблема проблем, заслуживающая тщательнейшего изучения.

Чисто эмпирически фиксируется: в России много Россий. Вариации державной организации представляют: родовая (предгосударственная) Русь, Киевская Русь, Золотоордынская Русь, Московская Русь, Петровская Россия, Императорская Россия, Советская Россия (СССР), постсоветская Россия. Восемь Россий — семь кризисов государственности, воссоздающих малопонятную циклику державного распада: государство, казалось бы, навеки утрачивает все, точно шагреневая кожа съеживается до начального предела, и вдруг распрямляется, набирая силу, обретает былое могущество. Подобий такого рода державных циклов (инверсий) нет. В том и загадка, на уровне цивилизационно-исторических рассмотрений получившая специальное отображение в характерном образе России-Сфинкса.

«Нам некого бояться, кроме самих себя», — говорил об американцах Рузвельт. Говоря о себе, скажем: нам — тоже. Отвергая схему трансгредиентности России своему культурному содержанию, цивилизационному составу, равно как славянофильские версификации якобы врожденной, природной нашей бессребрености, высмеянные Толстым:

Мы беспечны, мы ленивы,
Все у нас из рук валится,
И к тому ж мы терпеливы, —
Этим нечего хвалиться⁴⁸,

в ходе рефлексии перипетии России будем объяснять не мистикой, а перипетиями же России.

Итак: как завязывался наш государственный порядок и почему с некоей периодичностью во времени он развязывался? Каковы внутренние пружины качания русского державного маятника?

Родовая (предгосударственная) Русь. Этногенез славян до конца не выяснен. Однако не вызывает сомнений, что славяне — индоевропейцы, столь же древний народ, как греки, германцы, латиняне, о чем свидетельствует пшеворская и зарубинецкая культуры. Очевиден синтетический характер славянского этноса. Он формировался в естественной миграции населения с дифференциацией и интеграцией народов, сопутствующей им ассимиляцией локальных групп при контакте с финно-уграми, балтами, даками, фракийцами, тюрками, германцами, иранцами. В итоге на рубеже перехода к пашенному земледелию (к II тыс. до н. э.) в ареале между Одером и Вислой (возможно, средним Днепром) утвердились протославянские и праславянские общности, впоследствии расселявшиеся по всем сторонам горизонта в ходе Великого переселения народов (V–VII вв.). К IX–X вв. славяне занимали обширную территорию от Белого и Балтийского до Средиземного моря, от Волги до Эльбы⁴⁹.

В VI в. славяне проходили завершающую фазу общинно-родового строя, представленную как патриархальной семейной общиной, так и территориальной сельской общиной. В отсутствие государства власть концентрировалась у народного собрания (веча), реализовывавшего функции коллективного владычества. По мере становления социальной иерархии, персонификации частичных общественных ролей, специализации деятельности, обособления родоплеменной знати появляются племенные вожди, князья, сосредоточивающие в руках имущественное богатство, властное могущество. Завершающий этап родоплеменной предгосударственной ступени славянской народности характеризуется распадом протославянской общности. По руслам рек, очагово выделяются поселенческие племенные центры: средний Днепр — поляне (Киев); между Росью и Припятью — древляне (Искоростень); левобережье Припяти — дреговичи; верхний и южный Буг — волыняне; Днестр — тиверцы; бассейн Суны, Семи, Десны — северяне; верхний Днепр, Сож — радимичи; верховья Волги, Днепра, Двины — кривичи (Смоленск); Полота — полочане (Полоцк); озеро Ильмень — словене; среднее течение Оки и Москвы-реки — вятичи.

Вторая половина I тыс. отмечена стремительным прогрессом производительных сил, который определялся а) переходом от подсечного к пашенному земледелию с использованием сохи, рала, тяглового рабочего скота; б) развитием ремесла — металло-, костеобработка, ткацкое, кожевенное, гончарное дело. Возникает обмен, укрепляются города — средоточие торговли. Городская экономика древнерусского государства имеет своеобразный географический контур: от Волхова через Ильмень, Ловать, Днепр к Черному морю (на юг) и через Ладогу, Неву к Балтийскому морю (на север) она обеспечивает речной торговый путь из варяг в греки. С активизации городской культуры, обслуживающей промышленность и торговлю, земледельческий уклад дополняется промыслово-торговым.

Разделение труда, рост торговли интенсифицировали распад родовых отношений: кровно-родственные связи замещаются территориально-соседскими. Упрочается община-марка, антропогеоценоз II ступени, организующий хозяйство по принципу: поля и луга в частной собственности, леса, выгоны, воды в общинном владении. Двойственность эксплуатации территории, сочетающая элементы восточной и античной общины, предопределила комбинированность жизневоспроизводства. Сугубо восточными чертами существования оказывались круговая порука, мировой, единообщинный строй социальных связей. Компонентом западного образа жизни выступало отсутствие рабства.

Порядок социальных взаимодействий в территориальной сельской общине восточных славян (VII–IX вв.) кодифицировался и конституировался Русской Правдой.

Подытоживая, фиксируем: к IX в. у восточных славян складываются основные предпосылки государственной организации:

а) обслуживание Волжского и Днепровского пути консолидирует восточных славян хозяйственно;

б) социальная дифференциация населения в марке-верви дает толчок оформлению властной иерархии;

в) межиндивидный обмен деятельностью регламентируется нормами права.

На этом фундаменте идет автономизация городских центров, претендующих на политическое водительство племен. В VI–VII вв. возникают межплеменные союзы под началом дулебов, вендов; в VIII в. возвышаются Куява, Славия, Артания, объединяющие соответственно южную, северную, юго–восточную группы славян. К IX в. русы выступают как политическая сплоченная сила, предводительствуемая каганами (князьями).

Киевская Русь. Процесс государствообразования на Руси изначально был лишен признаков централизованности. Южные славяне во главе с полянами единились вокруг Киева, северные славяне во главе со словенами — вокруг Новгорода. Политическое двоецентрие древней Руси инициировалось условиями жесткой борьбы за выживание на южном направлении с хазарами, на северном — с варягами. Оплотом борьбы с разбойничьими походами на Русь за данью на Юге выступал Киев, на Севере — Новгород. Неверно, следовательно, что отечественная государственность привносилась извне. Напротив, она складывалась изнутри в страновой конкуренции с державными соседями.

Пора очистить теоретически фундаментальный вопрос об отечественном этатогенезе от напластований конъюнктурного норманизма. Российскую государственность, как государственность вообще, нельзя экспортировать: внешняя экспансия может ускорять ее естественное вызревание.

Политико-хозяйственная эмансипация полян от хазар осуществлялась при Аскольде и Дире, действовавших вполне державно. Сложнее складывалась ситуация на севере, где борьба с варягами вначале привела к выдвижению на правление старейшины Гостомысла, однако затем, вероятно, сказались пережитки родовой жизни: между Гостомыслом и родовыми авторитетами возник конфликт, пошли усобицы, ополчился «род на род», «град на град». Здесь, по С. Соловьеву, по-видимому, созрела идея соединения всех родов под одним общим старшиною, ко всем родам «одинаковым». Последнее достигалось лишь в случае, когда старшина был чужеродцем. Потому сперва прогнали, потом, перессорившись, позвали варягов на Русь княжить.

Даже допустив, что так все и было, что из того следует? Сделать некий факт завершающим звеном какой-либо философской арки, — порочное гегельянство. Чем же оно оправдано? Разлетевшаяся сотнями перепевов по предвзятым текстам норманская теория до мозга костей тенденциозна, неправильна. У славян имелись признаки государственности задолго до событий, излагаемых в легенде. В VI в. славяне вели борьбу с Византией. В VII в. нападали на закавказские владения персов. Налаживание подобных мероприятий не могло не опираться на элементы государства (властная иерархия, регламентированная интеракция, правооформленность социальных ролей и т. д.).

Повторяем: государственность славян завезена не была. Имеющиеся данные позволяют квалифицировать варяжскую модель русской государственности как сугубый вымысел.

Легенда о братьях Рюрике, Синеусе, Труворе с родами, избравшимися на княжение, является русской калькой известного хрониста Видукинда, повествующего о приглашении бриттами братьев-саксов Вихтгизеля, Хенигста, Хорса на правление.

1. Родоначальник княжеского дома на Руси — Игорь; очевидно, искажает дело Нестор, приписывая Игорю мнимое родство с Рюриком и вклинивая между ними Олега (якобы родственника Рюрика, опекуна Игоря).

2. Крупный вклад в проблему подлинности сообщений «Повести временных лет» внес А. Шахматов, доказавший, что документ аутентичный нам не ведом. Свод монаха Нестора (1113 г.), по поручению Владимира Мономаха, откорректирован игуменом Сильвестром (1116 г.). «Повесть…» — синтетическое произведение, возникшее в результате обработки: «Начального свода», греческой хроники Георгия Амартола, греческого хронографа, Никифорова «Летописца вскоре», жития Василия Нового, откровения Мефодия Патарского, сказания об обретении грамоты славянской, легенды об апостоле Андрее, Договоров с греками, Отдельных русских повестей (жития святых), отрывков церковных поучений, местных преданий, устных сообщений отдельных лиц. «Рукой летописца, — указывает Шахматов, — управлял в большинстве случаев не высокий идеал далекого от жизни и мирской суеты благочестивого отшельника, умеющего дать правдивую оценку событиям и лицам и оценку религиозного мыслителя, чающего водворения царства божия в земной юдоли, — рукой летописца управляли политические страсти и мирские интересы».

Ключевые фигуры оформления киевской древнерусской государственности Олег и Игорь. Первый, будучи новгородским князем, спустившись по Днепру, силой захватил Киев (882 г.), поставил под свой контроль великий водный путь из варяг в греки, покорил древлян, северян, радимичей (высвободив два последних племени из-под власти хазар). Второй распространил владения киевского государства на уличей, тиверцев, заключил соглашения с греками о торговле, союзничестве. Представление важности державных усилий Игоря в становлении киевской государственности позволяет не согласиться с марксовой трактовкой киевской Руси как «державы Рюриковичей».

Сын Игоря Святослав и сын Святослава Владимир продолжили державное расширение Руси, государственную организацию. Святослав разгромил хазар, на Северном Кавказе покорил ясов, касогов (осетин, черкесов), основал тьмутараканское княжество, правда, безуспешно воевал с Византией. Владимир, оказав военно-политическую услугу византийскому императору Василию, женился на его сестре Анне. Тем самым Византия способствовала признанию могущества Руси. Около 988 г. Русь приняла христианство. Международное значение данного акта заключалось в сближении с европейской цивилизацией, преодолении разобщенности с Европой. Внутриполитическое значение принятия единой государственной религии состояло в задании унитарной ценностной основы сознания народа. Выполняющий ценностную идентификацию духовности населения специфический символизм — капитальный признак, отличающий государство. В самом деле, — разъясняет П. Сорокин, — «как иначе объяснить все эти атрибуты власти: скипетр, державу, порфиру, гербы, знамена, короны, аксельбанты, петлицы и т. д. и т. п. Если бы суть дела… была в самих «скипетрах», «коронах» и «гербах», то мы поистине имели бы перед собой абсурдное и необъяснимое. Почитать и считать священным эти комплексы различных то металлических, то деревянных предметов… было бы каким-то недоразумением. Мало ли есть металлических вещей и корон, мало ли есть жезлов и т. д., однако они не почитаются. Значит… суть дела не в скипетрах и жезлах и т. д., а в том, что последние только «предметные» символы определенных психических переживаний, мыслей и чувств, именуемых государством»⁵⁰. С принятием христианства, помимо прочего, Русь получила (через письменность) доступ к наиболее высокой по тем временам византийской культуре.

Княжение Владимира (978–1015 гг.) завершает формирование древнерусского государства — мощного политико-экономического образования с разветвленной пирамидой власти, правовыми аксессуарами, единой ценностно-духовной базой. Предпринятые Владимиром походы на хорватов, поляков, ятвягов, радимичей, вятичей, камских болгар значительно расширили пределы русского государства; замена местных «светлых и великих князей» своими ставленниками (наместниками, посадниками) позволила Владимиру сплотить, централизовать управление державой.

После Владимира не на жизнь, а на смерть развернулась война за трон между его сыновьями — Святополком, Борисом, Глебом, Святославом, Ярославом. Убивший трех братьев Святополк потерпел поражение ставленника Новгорода Ярослава. Святополк бежал в Польшу. Борьба за власть переросла в борьбу стран. Одолев противников, Ярослав добился-таки единовластия, но крайне дорогой ценой — прямой конфронтацией с братьями, племянником (Брячиславом), Польшей, печенегами.

Ярослав восстановил государственное единство, однако ликвидировать сепаратизм провинций уже не мог. В отсутствие порядка престолонаследия ввиду кровавого опыта усобиц, положенного сыновьями Святополка Ярополком, Олегом, Владимиром, схлестнувшимися в троноискательстве, Ярослав самолично, предотвращая братоубийство, разделил государство между Ярославичами. Изяславу поручались Киев, Новгород, Святославу — Чернигов, Тьмутаракань, Всеволоду — Переяславль, Ростов, Суздаль, Игорю — Волынь, Вячеславу — Смоленск. Властно разделенная, децентрализованная Русь стремительно деградировала:

— в военно-политическом отношении не могла эффективно противостоять страновым конкурентам (тем же выдавившим печенегов с южных рубежей половцам);

— в хозяйственном отношении затратное дробление власти, интенсифицирующее эксплуатацию непосредственных производителей для своего поддержания, инициировало рост социального недовольства; пошла волна мятежей (Суздаль 1024 г., Киев 1068 г.), для подавления которых пришлось прибегать к услугам наемников (Изяслав вернулся в Киев в польском обозе);

— в державном отношении Русь перестала быть крепкой. После киевского восстания практически распалась на феодальные вотчины, бесконечно перераспределяемые местными князьями. Плюралистический status quo узаконил Любечский съезд (1097 г.) князей, введший принцип «каждый да держит вотчину свою». Падение центральной власти, натурально, означало державный распад Руси.

Последующие события лишь подтвердили сказанное.

Феодальные усобицы разорвали и обескровили страну; к XIII столетию политически монопольного государства не стало. В 1137 г. отложился Новгород; киевский князь утратил статут главы новгородской республики, верховная власть сосредоточилась у веча. Фрагментировалась Владимиро-Суздальская земля. В 1169 г. Андрей Боголюбский захватил Киев, после чего функции политического центра перешли Владимиру. С кончиной Всеволода III Большое Гнездо, однако, общерусское значение Владимира утрачивается. Обособилась Галицко-Волынская земля, терзаемая поддерживаемыми Польшей, Литвой, Венгрией бесконечными боярскими смутами. Автономизировались и раздробились Муромо-Рязанское и Полоцкое княжества.

Саморазложившаяся властным безнарядьем регионализированная Русь словно ждала завоевателя. Киевская Русь еще не знает Русской истории. Историю России здесь пока предваряют русские истории⁵¹. Между тем вполне ясно: в подспудье всех русских историй лежит источником Киевская Русь, не породившая, не отработавшая, к несчастью, единой и нерушимой магистрали отечественной государственности.

В связи с обозначенными особенностями киевского периода русской государственной системы в качестве вывода ограничимся регистрацией следующих важных обстоятельств:

1. Причина странового хирения Руси — властный плюрализм, политически удельное многоцентрие, осложнявшееся негативным влиянием внешних факторов в виде дестабилизирующих давлений печенегов, половцев на юге, Польши, Литвы, Венгрии на западе и северо-западе. Прилегающее зарубежье, не вовлеченное в зону нашего политического тяготения, традиционно для Руси источник смуты.

2. Региональная пикировка Киева с Новгородом, Киева с Владимиром породила пренеприятнейший феномен географического раскола Руси на северную и южную половины, что, бросая тень на всю историю восточнославянских народов, сказывается и сегодня.

3. Казалось бы, ординарный для удельного этапа державной жизни захват Андреем Боголюбским столицы с отказом «занять стол в Киеве» и последующим переносом резиденции власти во Владимир обернулся неординарным событием — внедрением в политическую практику модели, попирающей традиции, устои, регламенты волюнтарной власти. Акция Андрея Боголюбского не тривиальная анархистская эскапада в духе катастрофического поругания завязывающейся державной биографии, начавшего структурироваться политико-властного пространства. В ней нечто большее — некая разлагающая метафизика своеволия, плодящая фигуры «я сам себе голова, работник и устроитель общества», «это мое, ибо мной заведено, приобретено, привнесено», — порочные доминанты отечественного отношения к миру, наиболее выпукло проявляющиеся в понятии державного дела как удела, составляющего личную собственность владельца. Метафизика эта, обобщая Ключевского, переходя от отца к детям, стала наследственной, фамильной привычкой русских самодержцев; они руководствовались ею в устроении своих вотчин, как и в распоряжении ими⁵². Иовов в истории было мало. Гораздо больше их антиподов. Один из них — Андрей Боголюбский, погрузивший историю Руси в лоно агрессивно-практичной волюнтарной историософии.

4. «Гибель носителя верховной власти или гибель его династии в этих условиях, — справедливо отмечает В. Шаров, — неизбежно означает отказ от преемства власти: верховная власть не распространяется ни на кого, кроме ее непосредственного носителя. Гибель властителя — конец всякой власти вообще»⁵³. Дискретизация власти в виде черты, красной нитью идущей сквозь отечественную державную историю, закладывается в данном месте и в данное время.

5. Освоение новых земель в ходе завоевательных походов, начинающейся колонизации упрочило удельный порядок правления. Первый князь удела согласно метафизике Андрея Боголюбского «привыкал видеть в своем владении не готовое общество, достаточно устроенное, а пустыню, которую он заселял и устраивал в общество. Понятие о князе как личном собственнике удела было юридическим следствием значения князя как заселителя и устроителя своего удела»⁵⁴. Этим объясняется универсальность удельного порядка властвования на Руси. Страна, точно лодка — кто сел, тот и правит, причем так, как хочется, — таков безотрадный камертон власти нашего державного существования.

Золотоордынская Русь. В 1235 г. на курултае феодалов-монголов принимается решение о европейском завоевательном походе. Батый поочередно захватывает камских болгар, берет Рязань, Владимир, Коломну, Москву. Покорив северо-восток Руси, идет на Новгород, но, изможденный упорным сопротивлением русских княжеств, отходит в приволжские степи для восстановления сил. В 1239 г. снаряжается новая экспедиция на Русь — на ее южные и юго-западные рубежи. Взятие Чернигова, Киева, завоевание Галицко-Волынского княжества подрывает мощь наступательного порыва; захлебнувшийся в Чехии, он покрывает собой лишь европейскую Русь. Второго нашествия варваров континент избежал. Русь выступила щитом для подлежащей порабощению Европы. Увязнувшие в отчаянно сопротивлявшейся русской земле монголы вынужденно возвращаются в степи нижней Волги и образуют там обширное восточное государство Алтын Ордон со столицей в Сарае (1242 г.). С этого момента отсчитывается 240-летнее монголо-татарское иго на Руси.

На роль орды в отечественной истории сложилось три мнения:

а) отрицательное: господство в течение продолжительного времени монголо-татар — безусловное зло для Руси, причинило ей великие бедствия, законсервировало державное развитие нации, обусловило ее отставание от европейских народов;

б) нейтральное: Русь не испытала на своем развитии ощутимого влияния монголо-татар;

в) положительное: монголо-татарское завоевание фактически создало последующую (наличную) Русь.

Оценку платформ начнем с середины. Линия, будто монголо-татары не осложнили страновую, цивилизационную магистраль развития Руси, которую проводил, в частности, Ключевский, кажется странной. По свидетельству арабского историка Ибн Ал-Асира, «не было от сотворения мира катастрофы более ужасной для человечества», чем нашествие монголо-татар. Невзирая на явное совершенство военно-административной экипировки монголо-татарского государства, в цивилизационном отношении сопоставительно с покоряемыми народами монголо-татары располагались на более низкой ступени продвинутости. Нашествие несло энергию колоссальной деструктивности. Завоеватели разрушали — расстраивали налаженную систему производительных сил, хозяйствования, воспроизводства, проводили ограбление, порабощение, уничтожение населения, сравнивали с землей города, вытаптывали поля, разлаживали торговлю. В социальном отношении резко падал уровень существования, деградировала общая культура. В экономическом отношении подрывалось жизнеобеспечение. В политическом отношении утрачивалась независимость, консервировалась раздробленность, усиливалась изоляция от западных и восточных стран. С позиций страновой перспективы нашествие орды сугубо и сугубо отбрасывало Русь (да и не только ее, но и государства Средней, Малой Азии, Закавказья), повергало ее в архаику.

Прямолинейно утвердительный подход: монголо-татарское завоевание Руси — несомненное благо, — без монголо-татарщины не было бы России (Савицкий), — представляется продуктом отрешенной интеллектуальной игры, оригинальничанья. Хочется подчас сказать необычно, красиво, да получается рискованно. В чем пафос сей непривычной для глаза и слуха формулы? Во-первых, в легализации прошлого. Из истории России два с половиной века жизни, натурально, не выкинуть. Но стоит ли ломиться в открытую дверь, — избыточное узаконение былого сопровождать восторженностью его приятия! Во-вторых, в сближении монголо-татар и Руси преимущественно в части понимания регламента государственной власти: характером монголо-татарской державности толкуется державность Руси. Умение проводить сближения, наводить мосты — сильное и приветствуемое свойство ума. Но всегда ли оправдываемое? Пускай «велико счастье Руси, что в момент, когда в силу внутреннего разложения она должна (?! — В.И.) была пасть, она досталась татарам, а никому другому»⁵⁵. Пускай имеется генетическое родство (где и в чем его не найти?!) в державном строе (фискальные, политические институты) Орды и Московии. Что из того? Не монголо-татары сформировали державный порядок Руси, а народ славянский, великорусский.

Вычурной ad hoc конструкцией выглядит и историческая фантазия, будто Русь боролась не против Орды (а как же битва на Калке 1223 г.), а против нелегитимного крымского темника Мамая, инициированного пропапскими генуэзцами Кафы. Мамай мог быть инициирован кем угодно. Только дело не в том. Русь изнывала под бременем державного плена и не могла сбросить оков. Впервые спустя более чем полтора века порабощения попытку освободиться предпринял князь Московский и Владимирский Дмитрий Иванович, вышедший на битву в Куликово поле.

Неправ С. Соловьев, утверждая, что «Куликовская победа… была знаком торжества Европы над Азиею», ибо, дескать, битва решала «великий в истории человечества вопрос — которой из этих частей света восторжествовать над другою»⁵⁶. Неправ и поправляющий Соловьева В. Кожинов, видящий в Куликовской битве выступление не против восточной Орды, а против западных происков воюющего через Мамая с православием папства⁵⁷. Нет, и еще раз нет. Русь воевала не с Востоком и не с Западом, она воевала с захватчиком, — вот верный акцент, — с агрессором безотносительно к стороне горизонта. Воевала и, в конце концов, в упорной освободительной борьбе победила. Однако победа напрямую зависела от консолидации земель, упрочения централизованного общенационального государства.

Разделяя первую точку зрения, подчеркнем, что в свете интересующего нас сюжета существенно негативное влияние монголо-татарского ига на историческое развитие Руси проявилось в консервации феодальной раздробленности, препятствовании складыванию единорусской державности.

Начало XIII в. — критический период бытия Руси. Критический по причине удельности, территориальной разобщенности, административной разъединенности, чем не преминули воспользоваться соседи. Завязались основные и традиционные направления экспансии на Русь: северо-западное — державное давление Польши, Литвы, ливонов, тевтонов; юго-восточное — давление азиатских степняков-кочевников. Русь, оказавшись между молотом и наковальней, воевала на два фронта. И с Европой, и с Азией. Атака Европы на Русь захлебнулась, выдохлась вследствие многотрудных великих усилий Александра Невского, разгромившего в 1240 г. шведов, в 1247 г. немцев и обеспечившего северо-западные рубежи отечества. Позже в связи с возникшим антагонизмом Польши, Литвы с тевтонским орденом (Грюнвальдская битва 1410 г.) особой активности на северо-западном направлении европейской колонизации в сторону Руси не отмечалось. Иначе складывалась обстановка на юго-востоке. Попавшая под власть монголо-татар Русь лишилась державного иммунитета, прозябала в доли вассала Сарая. Удельные князья по соответствию интересам правителей Орды получали ярлыки (жалованные грамоты) на княжение. Деятельность их контролировалась баскаками, специальными послами; им надлежало выполнять предписания ханов, помогать им войском, выплачивать дань, пошлину, натуральную повинность (ям). Натужно несла Русь свой нелегкий крест, копя силы, собирая земли, обретая опыт государственности.

Борьба с внешним врагом (Ордой) шла мирно; не мирно шла борьба с внутренним врагом — сепаратистской удельностью. Возможность такого порядка борьбы с благоприятным исходом определялась разностью цивилизационного статуса Орды и Руси. Первая входила в понижательную фазу державного развития, фрагментируясь на несопряженные части. Вторая выходила из этого состояния, перемещалась в повышательную фазу державности, характеризующуюся централизацией, цементацией рассогласованных, несопряженных частей. Ядро данного процесса составлял властный процесс — борьба за великокняжеский стол, прерогативы, полномочия, сферы влияния центральной власти. Кристаллизация центральной великокняжеской власти на Руси проходила не вследствие благорасположенности монголо-татар, а вопреки ей в результате одоления государственным началом удельно-родового строя.

Феодальная раздробленность становилась трудно переносимой. Политические перегородки, «рубежи» между княжествами, произвольно вводимые пошлины, сборы расстраивали воспроизводственные циклы, сдерживали прогресс экономики, разлаживали торговлю, общенациональный рынок. Заинтересованность в централизации обнаруживали производители, безнарядно эксплуатируемые крупными феодалами ремесленники, крестьяне, рассчитывающие поправить материальное положение, получить землю на великокняжеской службе мелкие феодалы. Против политической централизации, державного единства выступали удельные князья, самочинно правящие провинцией.

Судьбы национальной государственности напрямую связывались с борьбой великокняжеской власти с властью удельных князей. Такого рода борьба, ведшаяся всегда, и привела к ослаблению странового могущества Руси; теперь, многократно осложненная утратой национальной независимости, она вступила в завершающий фазис. Победит единая центральная власть — быть Руси, не победит — не быть. Вопрос стоял только так, только в такой плоскости. В качестве претендентов на роль единителей Руси из уделов выделились Тверь, Москва, Рязань, Нижний Новгород. Между этими княжествами, возглавлявшими их князьями и развернулась основная борьба за политическое первенство, национально-державное верховодительство.

Удельный период Руси, естественно, лишен национально-государственной значимости. Битвы отеческого удельного междоусобия, «гремящие без умолку в пространстве пяти веков, — отмечал Карамзин, — маловажны для разума… сей предмет не богат ни мыслями для прагматика, ни красотами для живописца». Какая сила побудила Русь выйти из «сумрака теней»? Размышляя, приходишь к одному: державной роли Москвы, возвысившейся над прочими княжескими уделами.

Не претендуя на добавление к известному чего-то нового, предложим такое объяснение причин успеха Москвы:

1. Географический фактор. Москва — перекресток торговых путей, транспортный, товарный узел, где купцы Балтийского Запада и Днепровского Юга, Болгарского приволжского востока и Ростовского приволжского севера сходились, устраивали стан, отдыхали⁵⁸.

2. Религиозный фактор. Закономерно складывался блок державной светской и церковной власти. У истоков его Юрий Данилович и митрополит Петр, похороненный в Москве в Успенском соборе. Союз кесаря и святителя укрепляют Иван Калита и Феогност. Преемник Феогноста, глава русской православной церкви митрополит Алексей, принявший престол в 1354 г., происходил из Москвы, фактически будучи регентом при великом князе Дмитрии, всячески содействовал его с Москвой возвышению.

3. Политический фактор. Убедительно объяснение С. Соловьева, предлагающего вотчинную теорию усиления Московского княжества. Посредством наращивания материальных ресурсов, расчетливой финансовой линии, искусного тактического лавирования московские князья создавали предпосылки для расширения своей вотчины. Иван I Данилович Калита воевал с Тверью, Новгородом, Псковом за национальное лидерство. Подчинил Москве Углич, Белоозеро, Галич, Ростов. Семен Иванович Гордый, играя на противоречиях Литвы и Орды, предотвратил их совместное выступление против Руси, присоединил к Москве земли по бассейну Протвы, Юрьев. Непреходящая заслуга московских князей (прежде всего Ивана Калиты) в том, что они сделались достаточно сильными, чтобы а) демпфировать удельную борьбу князей; б) осуществлять собственное национальное наместничество перед Ордой, избавляя таким образом Русь от карательных экспедиций. Никоновская летопись говорит о затишье войны на Руси на 40 лет.

Дмитрий Иванович Донской продолжил борьбу с удельной Тверью, с начала 70-х годов XIV в. сплотил патриотические силы. В 1378 г. на р. Воже монголо-татары (войско Мамая) разбиты Московской ратью. В 1380 г. Дмитрий Донской победил в Куликовской битве (Тверь, Новгород, Рязань, Нижний Новгород практически не поддержали Дмитрия Ивановича в борьбе с Мамаем). Невзирая на поражение Москвы в 1382 г. при набеге Тохтамыша, Москва становится общенациональным символом сопротивления. Именно это обстоятельство позволяет Дмитрию Ивановичу ввести принцип вотчинных прав Московских князей на Владимирское великое княжение, вывести легитимацию княжения из-под юрисдикции Орды. Василий I, получивший великокняжеский стол по завещанию, усиливает централизационные тенденции, ставит в зависимость от Москвы Нижний Новгород, Муром, Мещеру. Василий II Темный преодолевает политический кризис, разразившийся в стране в результате феодальной войны 20–50-х годов XV в. Великокняжеская власть боролась с удельщиной во главе с Галицким князем Юрием и его сыновьями за право великого князя передавать престол по наследству (порядок, наряд власти). В ходе борьбы Василий Темный разбил Новгород (по Яжелбицкому договору Новгород переходит под власть Московского великого князя), покорил Рязань (отныне в Рязани правят наместники Москвы), захватил Серпухов. Основной результат победы в феодальной войне — усиление великокняжеской власти. К середине XV в. объединение русских земель вокруг Москвы практически завершилось. С данного момента попытки раздробить Московскую всликокняжескую власть пресеклись; Московское княжество стало цельным, безудельным (не считая Вереи).

Московская Русь. Победив в удельно-феодальной войне, Василий II внес непереоценимый вклад в дело объединения русских земель вокруг Москвы. Политику отца продолжил, довел до логического финал сын Иван III, который:

— завершил присоединение к Москве Новгорода (лишение его политического суверенитета в составе великого княжения после походов 1471 и 1477 гг.), Двины; Твери (поход 1485 г.);

— ослабил самостоятельность, подорвал независимость Пскова и Рязани, сохраняющих пока автономию в составе великого княжения;

— произвел высвобождение страны из-под железной опеки Орды (великое стояние на Угре в 1480 г. свидетельствует о достижении силового равновесия между Русью и Золотой Ордой и даже о некотором вполне явном превосходстве Руси, ибо не кто-нибудь, а наступавший монголо-татарский хан Ахмат отступил). Неудавшимся набегом Ахмата завершается период монголо-татарского владычества на Руси. Игрой на противоречиях между обособившимися Казанским, Астраханским, Сибирским, Крымским ханствами, Ногайской ордой Иван III добивается вассалитета Казани от Москвы (1487 г.);

— развернул широкомасштабное колонизационное движение на северо-восток (Прикамье, Приуралье, Урал, Зауралье, Поморье, Югра), подчинил Москве земли коми, пермяков, ненцев, хантов, манси;

— активизировал освобождение белорусских и украинских земель, оккупированных Польшей и Литвой (русско-литовские войны 1487–1494 гг. и 1500–1503 гг.); к Московской Руси отошли пространства с семью десятками волостей и двумя десятками городов (Чернигов, Гомель, Вязьма, Брянск);

— ослабил Ливонское влияние в Прибалтике (мир 1503 г. с взиманием дани за владение Юрьевской исконно русской землей).

К концу XV в. Русь получает широкое международное признание — интенсификация внешних связей с Германией, Италией, Данией, Венгрией, Турцией, Персией.

Державный итог военно-политической активности Ивана III помимо продолжения объединения русских земель вокруг Москвы за счет их включения в территорию Московского государства, высвобождения от монголо-татарского ига — установление сильной центрально-самодержавной власти, создание условий трансформации Московского великого княжения в сословно-представительную монархию.

Усиление центральной власти происходило как упрочение единодержавной монархической власти, что представляет естественный процесс государствообразования при феодализме. Течение этого процесса на Руси вполне отвечает протеканию аналогичного процесса в Европе с тем лишь различием, что борьба с удельщиной совмещалась у нас с борьбой за национальную независимость. Государствостроительство на фоне освободительной войны — специфическая черта национально-державной жизни, обусловливающая столь приметные ее отличия, как форсированность, жесткость, волюнтаризм.

В ликвидации удельщины, падкой на сговор, предательство национальных интересов, компрадорство (Новгородские, Тверские князья то и дело разыгрывали польско-литовскую антинациональную карту) Иван III энергично прибегал к хорошо известной с древних времен жесткой тактике «вывода» усобной землевладельческой олигархии на новые места жительства с конфискацией наследственных земель и заселением их московскими поместными дворянами. В 1489 г. из Новгорода выведено 7 тыс. землевладельцев, чем серьезно ослаблен удельный сепаратизм мест.

Системой слаженных оперативных действий Иван III создает провеликокняжеский властный корпус. Первым делом, вводя запрет на свободный отъезд бояр и вольных слуг от великокняжеского двора (клятвы с князей Холмского, Острожского, Вельского, Воротынского, Мстиславского), он превращает бояр из вассалов великого князя в подданных. (Сугубый изъян данного державного прогрессивного явления — местничество — фактическое следование началу знатности происхождения, родового старшинства в назначении на служение лиц. Служебное достоинство по родовому старшинству — своеобразная уступка, выторгованная у великого князя удельной олигархией, которая долго еще будет сдерживать рациональную организацию чиновной иерархии.) Параллельно внедряется поместная система. Боярству, родовой аристократии противопоставляется служилый слой княжеских дворов, в виде платы получавший земельные владения — поместья. Расширяя поместный принцип властвования, практику посажения на землю служилых людей, Иван III создает силовую и социальную опору новой государственности. Если удельные века могут толковаться как вотчинная боярская государственность, то с Ивана III становится дворянская поместная система, соблюдающая и удовлетворяющая реалиям жесткой централизованной самодержавной государственности.

С конца XV в. складывается централизованный порядок административно-государственного управления.

1. Исстари при князе имел место совещательный орган из числа приближенных людей — боярская дума. С Ивана III (и его сына и преемника Василия III) деятельность боярской думы легализуется посредством высочайшего пожалования знатным людям, служилым дворянам «думных чинов». Боярская дума конституировалась как постоянный государственный совет при великокняжеской власти. Для обсуждения проблем важности чрезвычайной предполагаются коллективные рассмотрения на совместных заседаниях боярской думы с освященным церковным собором (высшими иерархами церкви) и представителями дворянства (воями). Подобные ассамблеи выступили предтечей последующих земских соборов.

2. Формируются регулярно действующие учреждения — органы центрального управления — приказы, имеющие штатный чиновный состав, круг полномочий (Казенный, Дворцовый, Конюшенный, Посольский, Разрядный, Ямской — всего около 10 приказов). Приказы составляли ядро будущей чиновно-бюрократичсской государственно-административной системы. Закладывание основы местного управления, развившегося как разветвленная система кормлений, включающая наместников и волостелей, находящихся на содержании местного населения и стяжающих всю полноту (административной, судебной, военной) власти. Административный истеблишмент получил закрепление в Судебнике 1497 г., вводившем единообразие управления и суда в Русском государстве.

3. Укрепляется единоличная самодержавная власть государя, противопоставляющаяся удельности. К несогласным оппозиционерам применяются репрессии (казнь князя Семена Ряполовского-Стародубского; пострижение в монахи князя Ивана Патрикеева с сыном). Иван III вводит принцип наследуемости (старшего сына) великокняжеской власти (и сам же его нарушает, венчая на царство вначале внука, потом сына), которая начинает именоваться царской — неограниченной в принадлежащей ей государственной территории. Неограниченной — в смысле самовластности, самодержавности, не скованности никакими законами — от престолонаследия: «Чи не волен яз князь великий в своих детех и в своем княжении? Кому хочу, тому дам княжение», до престолонаследия: «Хочу казню, хочу жалую». Безнарядность, противоправность власти как некая парадигма, цивилизационный устой, умонастроение, механизм действия закладывается (после эпизода Андрея Боголюбского) именно в это время, что позволяет квалифицировать пестующих централизованную самодержавную великокняжескую (царскую) власть Ивана III, Василия III, Ивана IV как «чингисидов».

Василий III, продолжая политический курс отца, завершает централизацию государства русского. Он исполнил то, что начал его предок, — утверждает Герберштейн, — «именно отнял у всех князей и других владетелей все их города и укрепления. Даже своим родным братьям он не вверяет крепостей и не позволяет им в них жить». Конец удельного строя на Руси связывается с окончательным присоединением к Москве Пскова (1510 г.), Смоленска (1514 г.), Рязани (1521 г.).

Осложнение внутренней обстановки в связи с опустошающим набегом крымских татар (1521 г.), составлением антивеликокняжеского заговора юго-западного княжья вызвало ответные самодержавные репрессии, ущемляющие престиж, привилегии родового боярства. Со смертью Василия III (1533 г.) благодаря неуниверсальности регламента великокняжеской власти, неотработанности процедуры наследования, сильным удельно-вотчинным традициям (феоды крупных землевладельцев представляли государства в государстве со своим двором, судом, ратью, иммунитетом), настоятельным домогательствам престола братом усопшего великого князя Андреем Старицким наступает политический кризис. Выполнявшая регентские функции при малолетнем Иване IV Елена Глинская подавляет мятеж, но, отравленная, внезапно умирает (1538 г.). Власть переходит к раздираемой антагонизмами боярской группировке Шуйских-Бельских. Устанавливается лихолетье правящей боярщины, отбрасывающее страну в темноту удельного безвременья.

Логика отправления гарантийной жизни между тем воспрепятствовала провалу в средневековую архаику. В 1539–1541 гг. проводится губная реформа, нацеленная на подавление выступлений народных низов посредством усиления сословно-представительных (дворянских) начал в местном управлении; вслед за тем в правящих верхах побеждают тенденции прекращения боярской замятни, реставрации упрочивающей статус Руси единодержавной государственной власти. В 1547 г. в неблагоприятной державной обстановке (обострение конфронтации с казанскими, крымскими татарами, Литвой) по инициативе митрополита Макария на царство венчается семнадцатилетний Иван IV, получающий в наследство разоренное, терзаемое усобицами, волнениями низов государство.

Русь приходит в запустение, упадок при ослаблении центральной власти; государство на Руси — опора единства нации как разнородного конгломерата народов, вер, ценностей. Народ, утверждает Ясперс, «структурирован, осознает себя в своих жизненных устоях, в своем мышлении и традициях. Народ… нечто субстанциальное и квалитативное… масса… не структурирована, не обладает самосознанием, однородна и квантитативна, она лишена каких–либо отличительных свойств, традиций, почвы — она пуста… не ведает ответственности и живет на самом низком уровне сознания»⁵⁹. Правилом формирования из массы народа у нас является государство, при подрыве которого исчезает прочное, субстанциальное, — народ переходит в массу, держава оказывается объектом завоевания; поднимают головы северо-западные, западные, юго-восточные противники, враги; раздираемая безнарядьем, внутренним несогласием, не ведающая ответственности Русь становится предметом экспансии. В таком виде получил ее Иван IV, вынужденный достигать внешней независимости, внутреннего единства укреплением государства, обеспечением сильной самодержавной власти.

Федотов упрекает великих московских князей в насаждении татарофильской и предательской политики⁶⁰. По-нашему, он сугубо и сугубо неправ. Сильная державность — способ выживания Руси, и в этом нет никакой порочной «татарщины». Более уместно сравнение с европейским абсолютизмом. Иван III, Василий III, Иван IV — стандартные абсолютисты, понимающие, что объединяющим началом на Руси выступает государственность — мощь державной власти. В ее процветании, как ни странно, заинтересованы все — безнарядно эксплуатируемые в уделах производители, страдающий от разорительных нашествий отовсюду народ, изматываемые взаимными распрями, внутренними расколами, смутами служилые люди, утрачивающие гарантии существования верхи. Противостоять натиску извне, предотвращать усобицы, стабилизировать оседлую производительную деятельность, налаживать торговлю в русском геополитическом контуре способно лишь централизованное государство, опирающееся на заинтересованный аппарат, мобильную армию. Последнее хорошо представляют отечественные «чингисиды», перенявшие абсолютистские технологии державостроения не у западных соседей, а у своих восточных поработителей-владык. Так выглядит реальная ситуация, анатомированная до своего идейного костяка.

Зло сильно в мире — нельзя не признать. Однако не будем ловить «чингисидов» на анахронизмах; задумаемся: что вообще в той обстановке возможно было делать?

Иван IV рос в смутное время в густой тени, с одной стороны, великих державных предтеч, с другой стороны, великого волнения «беспастушьего стада» — народа, отчего, по его собственному признанию, вниде страх в душу и трепет в кости его. Сущностное, что вынес Иван IV из детства и отрочества, — будущее Руси в централизованной крепкой державности. И он принялся за ее созидание наиболее коротким, прямолинейным методом деспотии и тирании.

Нервом упрочивающей центральную власть политики Московского царя стала поместная система, оформляющая административно-сословно-служилое государство. Ввиду условности землевладения — предоставление (ненаследуемое, даже непожизненное) земли, крестьян в собственность помещика осуществлялось за несение государевой службы — поместная система обеспечивала наиболее оптимальный, экономичный тип государствоустройства: опора на полностью зависимых землевладельцев позволяла без особых затрат иметь ручную армию, абсолютно послушный в подчинении аппарат и через них ограничивать внутригосударственную роль родового боярства. Корень русской смуты, в которой проглядывает не суд, а откровение стихий, Иван IV сызмальства видел в боярстве. С этих позиций он и подходил к государственности: последняя им задумывалась как централизованная самодержавная власть дворянской организации, вполне свободной от проявлений удельно-родового начала. Иван IV, следовательно, как точно говорит С. Платонов, «отстаивал не право на личный произвол, а принцип единовластия как основание государственной силы и порядка». Базовая державная модель Ивана IV — модель сословной абсолютной монархии, избавленной от политического присутствия родовой удельно-вотчинной аристократии.

Рядом решительных акций царь не оставил боярам возможности протестовать. В 1550 г. принимается новый Судебник, отвечающий централизованным принципам суда и управления. Специальным указом на московских землях размещено более тысячи благоверных «лучших слуг». Проводится всеобщая перепись земель и их редистрибуция в пользу служилых людей. В 1556 г. издается «Уложение о службе», а) приравнивающее вотчины к наследным поместьям; б) уточняющее служебные полномочия чиновных лиц в зависимости от земельных наделов. Принимает четкие контуры исполнительная — приказная центрально-административная система — и законодательная власть — Земские соборы. Завершается формирование земского самоуправления — по губной реформе 1555–1556 гг. порядок кормлений отменен, наместники, волостели уступили место земским старостам из числа состоятельных посадских людей, крестьян; административный контроль над ними проводили губные старосты (сосредоточивающие в руках судебно-уголовную, полицейскую власть) и городовые приказчики (городские военные коменданты, ответственные за военно-административное, финансовое управление уездами). Все эти мероприятия направлены на упрочение сословно-представительной монархии не дико азиатского, а вполне цивильного вида.

Завершение складывания русского централизованного государства сопровождалось территориальным расширением его пределов: ликвидируются Казанское (1552 г.), Астраханское (1556 г.) ханства, к Руси присоединяется среднее и нижнее Поволжье, признают вассалитет Ногайская Орда, Башкирия, добровольно принимают русское подданство черкесские, кабардинские, адыгейские князья. Русь устанавливает контроль над великим Волжским торговым путем, интенсифицирующим хозяйственное взаимодействие с Востоком. Обозначается линия на получение выхода к Балтике. В результате Ливонской войны 1558–1561 гг. Русь возвращает Юрьев, получает Нарву. Окно в Европу пробивается (правда, пока ненадолго), изоляция от западной части континента через кордонный пояс с участием Ливонии, Польши, Литвы преодолевается.

Неудачи во второй ливонской войне, измена Андрея Курбского, тайный ропот оппозиционной боярской среды и ее явное антицарское выступление (отказ присягать малолетнему преемнику Дмитрию) заставляет Ивана IV перейти на державный форсаж — прокатывается невиданная по масштабу и жестокости волна репрессий, подчиненная двоякой цели: а) искоренить боярство как слой; б) ввести массы в мобилизационный режим существования, за счет чего укрепить монархическое государство, создать предпосылки реализации честолюбивых проектов самодержавной власти.

Жуткие кругозоры горя закрыли образ гарантийной жизни, принесенной в жертву молоху опричнины. Новый порядок государственного правления предполагал установление ничем не ограниченных полномочий монарха в отношении своих подданных. Реорганизация центрального управления — выделение опричного и земского дворов, руководящих соответственно опричными и земскими территориями, создание личной царской гвардии (опричное войско) — обслуживала модель переборки людей с ликвидацией боярской знати, заменой ее обязанным дворянством, достижением абсолютности продворянского самодержавия.

Основной итог царствования Ивана IV, резюмирующего развитие государственности в Московской Руси, передается одной мыслью: Русь становилась Россией. Иван Грозный — вторособиратель «всея Русские Земли». Если отбросить щепетильный вопрос социальной цены, искомый результат достигался в полной мере — централизованная отечественная государственность создавалась. Емко о том говорит Штаден: «Хотя всемогущий бог и наказал русскую землю так тяжело и жестоко, что никто и описать не сумеет, все же нынешний великий князь достиг того, что по всей… его державе — одна вера, один вес, одна мера! Только он один и правит: все, что ни прикажет, — все исполняется, и все, что запретит, — действительно остается под запретом. Никто ему не перечит…».

Вместе с тем разворот к откровенной силе и воинственности монаршей власти ставил страну в затруднительное положение: державность сотворялась внутренним массовым террором, внешними агрессивными войнами, разорением и обнищанием жителей. Народ возымел державность, которая в свою очередь подмяла под себя, перемолола народ. Кому и что дает пересечение финиша на исходе дыхания?

Петровская Россия. Представляется, не глубок Ключевский, выставляя Даниловичей (Московских князей) этакими недаровитыми посредственностями-накопителями: «Всматриваясь в них, легко заметить, что перед нами проходят не своеобразные личности, а однообразные повторения одного и того же фамильного типа. Все московские князья до Ивана III как две капли воды похожи друг на друга, так что наблюдатель иногда затрудняется решить, кто из них Иван и кто Василий. В их деятельности заметны некоторые индивидуальные особенности; но они объясняются различием возраста князей или исключительными внешними обстоятельствами, в какие попадали иные из них; эти особенности не идут далее того, насколько изменяется деятельность одного и того же лица от таких условий. Следя за преемственной сменой московских князей, можем уловить в их обликах только типические фамильные черты. Наблюдателю они представляются не живыми лицами, даже не портретами, а скорее манекенами; он рассматривает в каждом его позу, его костюм, но лица их мало что говорят зрителю… Это князья без всякого блеска, без признаков как героического, так и нравственного величия»⁶¹. И далее: «Они хорошие хозяева-скопидомы по мелочам, понемногу. Недаром первый из них, добившийся успеха в невзрачной с нравственной стороны борьбе, перешел в память потомства с прозванием Калиты, денежного кошеля.

Готовясь перед престолом всевышнего судии и диктуя дьяку духовную грамоту, как эти князья внимательны ко всем подробностям своего хозяйства, как хорошо помнят всякую мелочь в нем! Не забудут ни шубки, ни стадца, ни пояса золотого, ни коробки сердоликовой, все запишут, всему найдут место и наследника. Сберечь отцовское стяжание и прибавить к нему что-нибудь новое, новую шубку построить, новое сельцо прикупить — вот на что, по-видимому, были обращены их правительственные помыслы, как они обнаруживаются в их духовных грамотах»⁶².

Можно ли таким людям с таким способом действия отвоевать независимость, объединить землю? Вряд ли гешефтмахерство позволило Ивану III превратить Московию в Русь. Сделала то расчетливая, продуманная политика не орданизации Руси и не русификации Орды, а освобождение от завоевания. Эпатирует объяснение, толкующее Орду как фактор созидания русской государственной жизни: монголо-татары де насадили в Руси управленческий орднунг. (Сошлемся лишь на Н. С. Трубецкого: «Русский царь явился наследником монгольского хана. «Свержение татарского ига» свелось к замене татарского хана православным царем и к перенесению ханской ставки в Москву».) Реалии здесь искажаются, ставятся с ног на голову. Как отмечалось выше, не Орда, а борьба с Ордой способствовала возвышению Москвы, объединению вокруг нее русских земель. Ордынский орднунг на Руси — фантасмагория. Московская власть Даниловичей победила, ибо боролась с универсальным порядком (Ордой), опираясь на универсальные ценности (национально-патриотическая идентичность населения, поддержка церкви). «Татарщина» обычно усматривается в том, что русская власть бьет русских (вождение на Русь Кавгадыевой, Дюденевой рати сыновьями Александра Ярославича и т. п.). Методика самоистребления, разумеется, — варварство, однако отвечающее духу эпохи. Аналогичное отличает буквально все европейские феодальные войны — война Алой и Белой розы, централистская эпопея Людовика XI и др. Ликвидация феодальной раздробленности, питаемой интересами вотчинной туземной боярской среды, не могла проводиться иначе. Монголо-татарское нашествие политически (и физически) не только не уничтожило архаичные (по перспективам державности) удельные боярские порядки, но всячески их поддерживало. И только возглавившая национальное освобождение Москва в рамках политики укрепления великокняжеского престола: а) уничтожила усобное боярско-княжеское наследие; б) установила военно-служилый строй государственности, отвечающий национальным интересам. Позволяя отечественной государственности утвердиться, поместная система была чисто русским, эндогенным, а не монгольским экзогенным новообразованием. Исторически и структурно, правда, пока очень неустойчивым, шатким, что продемонстрировали дальнейшие события.

Дмитрий Донской превратил Москву в Московию. Иван III превратил Московию в Русь. Иван IV начал превращение Руси в Россию. После него внезапно процесс застопорился. Причина — кризис центральной власти.

Проблема: могла ли стать Русь без сильного властного начала — решается нами однозначно. Не могла. Фактор абсолютной единодержавной власти — бродильный фермент, «палладиум» национальной государственности. Концентричные данной проблемы умещаются в вопросы:

— соотношения власти и отечественного государства. Эмпирический факт «нет власти — нет отечества» требует объяснения. Почему распад власти неизменно и неизбежно порождает развал страны, государства, народа;

— сбережения государства, страны, народа посредством обуздания, оразумления власти. История государства (народа) и история власти у нас совпадают, замыкаются друг на друга. Как разорвать сомкнутую цепь, делая государство, народ, общество устойчиво независимыми от коллизий власти. История одного должна быть надежно застрахована от историй другого.

Забегая вперед скажем: вопросы до сих пор не сняты, ответы на них не найдены, искомого механизма взаимоамортизации властного и народно-государственного начал не выработано. Обслуживаемая волюнтарными импульсами борьба за власть, как и прежде, лихорадит и народ, и государство, и отечество, в зависимости от масштабов плодя то великие, то малые смуты.

Одна из них, точно фронт без флангов, в прямом смысле слова, накрыла собой Русь. 1584–1682 — век смутного лихолетья, великого разорения Московско-государственной земли. Царская власть подточилась — государственное единство утратилось. «Истина в пропасти», — утверждал Демокрит. Представим, в какую пропасть пала страна, и составим истинное понятие ее существования в послеивановское — допетровское время. Русский мир пережил: Московское посадское восстание «торговых мужиков» (1587 г.); русско-шведскую войну (1590–1595 гг.); голод (1601–1603 гг.); прерыв царской династии (1598 г.), избрание на престол Бориса Годунова, инициировавшего польскую интервенцию (1601–1602 гг.) (эпопея Лжедмитрия I), предательство бояр с переходом их на сторону самозванца; разгром Кремля восставшим людом (1605 г.); умерщвление наследника Федора; боярский антипольский заговор (1606 г.) с новым разгромом Кремля, убийством Лжедмитрия I, посажением на трон боярского ставленника Василия Шуйского; крестьянские волнения на Северной Украине; восстание Ивана Болотникова, осаду Москвы, грозившую упразднением Московско-феодальной государственности; осаду правительственными войсками Калуги, Тулы; поход Лжедмитрия II (1607–1609 гг.), народные выступления против польско-шляхетских агрессоров; русско-польскую войну (1610–1611 гг.); антинациональную семибоярщину; рязанское Первое ополчение и осаду Москвы (1611 г.); разгром Смоленска (1611 г.); оккупацию Новгородской земли; нижегородское Второе ополчение (1611–1612 гг.) и осаду Москвы; избрание на Земском соборе (1613 г.) 16-летнего Михаила Романова; потерю Ижоры, выхода к Балтийскому морю (Столбовской мир со Швецией 1617 г.); утрату Смоленска (Деулинский мир 1618 г. с Польшей); великое Московское разорение — хозяйственную разруху; казацко-крестьянское восстание 1632 г. под руководством Ивана Балаша; принятие русского подданства Грузией (1639 г.); соляной бунт (1648 г.); Соборное уложение (1649 г.); Псковское и Новгородское восстания (1650 г.); войну с Польшей (1654–1667 гг.), возвращение Смоленского, западно-русских уездов, колонизацию южно-черноземных уездов (Белгород, Курск, Тамбов); войну со Швецией (1656–1658 гг.); колонизацию Поволжья; восстания башкир (1662–1664; 1681–1683 гг.); присоединение Западной, а затем Восточной Сибири; временщичество Салтыковых-Черкасских, Филарета (при Михаиле Романове); временщичество Морозова-Милославских, Никона (при Алексее Романове); отмирание Земских соборов; слабость сословного представительства в сословно-представительной национальной монархии; церковную реформу Никона и раскол церкви; воеводское управление, сменившее земское; продление и отмену урочных лет; «вечный мир» между Россией и Польшей; медный бунт 1662 г.; крестьянскую войну 1670–1671 гг.; Соловецкое восстание 1668–1676 гг.; восстание раскольников под водительством Кузьмы Косого (80-е гг. XVII в.).

Все ли в мире должно быть таким, каково оно есть? Не знаем. Констатируем лишь исключительность череды испытаний, выпавших на долю Руси в рассматриваемый период. Исключительность, которая требует осознания в пределах теории национальной истории, отечественной жизни, по призванию своему озабоченной обнаружением законов ее развития⁶³. Центральным пунктом, вокруг которого такого рода теория должна вращаться, выступает, по-нашему, идея государственности. Стержень, движущую пружину социогенеза русской истории составляет феномен державной власти. Государство в наших условиях — носитель наиболее фундаментальных, универсальных начал, играющих роль объединительного принципа для разноликого конгломерата социальных, конфессиональных, культурных структур, по большей части ограниченных в своих идейно-смысловых, ценностных ориентациях. Лишь государство могло выходить за локальные пределы, соединяя в себе Запад и Восток, Север и Юг, на огромном просторе «обеспечивая несомненное единство пространства и населения в политическом, административном, а в определенной степени и хозяйственных планах»⁶⁴. Механизм государства перекрывал собой иные консолидационные механизмы, мерой своей фундаментальности и универсальности отличаясь от сходных государственных механизмов того времени, что делало его в его позитивности «продолжением и подобием первого и второго Римов», придавало ему огромный масштаб и длительную устойчивость⁶⁵.

Самое ослабление центральной власти, государственности на Руси влечет кризис национальной жизни. Почему? Потому что в многонациональном, поликонфессиональном, социально неоднородном, граждански конфликтном, геополитически неустойчивом, нестабильном миру налаживать интеракцию, консолидировать субъектов воспроизводственной деятельности способен лишь мощный властно-государственный фактор. Указания на прекращение династии, взрыв анархии, политические интриги, борьбу за престол, интервенцию как индукторов смуты скользят по поверхности. Они не причина, а следствие. Корень смуты — эрозия властно-государственного порядка, однажды утрачивающего абсолютность, универсальность. Всестороннее уяснение внутреннего смысла истории Руси наводит на соображение, что установление ее государственного единства, политического бытия совпадает с судьбами центральной (в генезисе — царской) власти: «вместе они появились, окрепли, бедствовали и спасались от бед. В самые трудные и тяжкие времена, когда приходилось чуть ли не сызнова начинать политическое существование, великорусский народ прежде всего принимался за восстановление царской власти, обеспечивал ее себе и делил с царем радости и горе. Народ и царская власть сжились… Царь, по представлениям великорусского народа, есть воплощение государства… Царь есть само государство — идеальное…»⁶⁶. Заменяя царя на «центральную власть», получаем искомое. Государственный народ един при сильной центральной власти. Издержки жесткой сцепки одного с другим, имея в виду многие гримасы истории, вызванные гиперболой властных форм, очевидны. Это — абсолютизм, волюнтаризм, бюрократизм, антидемократизм, администрирование, зажим гражданственности, расчеловечение жизни и т. п., представляющие колоссальные изъяны, компенсируемые одним, — гарантией стабильного существования в едином масштабном неоднородном и анизотропном, дискретном, падком на спонтанные энергетические выбросы, флуктуации пространстве. Готовы народ, политические элиты платить ущемленными правами, свободами — государство крепнет, жизнь (властно-административно) упорядочивается; не готовы — государство изничтожается, жизнь ввергается в хаос.

Последний тезис навевает мысль: существо дезорганизации русской жизни — в нарушении баланса государственного и народного, взаимодействие которых осложняется опосредованием бюрократии. Крайняя позитивная точка полной удовлетворенности народом государственной властью недостижима. Крайняя негативная точка полной неудовлетворенности государственной властью народом — не раритет; конфронтация народа и правительства (узурпирующего полномочия государства), к несчастью, общее, ординарное место отечественного существования. В отсутствие социально-политических амортизаторов противостояния народа и государства (гражданское общество, правовая культура масс, традиции консенсуальности) конфликт, отличаясь бескомпромиссностью, идет до конца, завершаясь либо изничтожением народа, либо погромом государства.

Основное и надежное противоядие социальному самоедству — реформа, способная в ситуации дисбаланса «государство-народ» вносить соответствующие коррекции, компенсации, модифицирующие реалии в направлении гармонизации социального целого. Привлечение ресурса реформ — наиболее адекватный, испытанный способ действия, требующий, однако, соответственной формы готовности к материализации столь капитальных жизнеустроительных правил, как мелиоризм и эволюционизм. У нас же, напротив, жизнестроение идет под хлесткий аккомпанемент радикальности и революционности. В случае Смутного времени уставший от хаоса, разлаженности, дезорганизованности жизни, упорядочивающую инициативу взял в свои руки народ, сперва разваливший государство (война с зарвавшейся властью), а затем, постигая, что при безвластии обречен, принявшийся за создание сильной государственной власти. В случае Петра I мы имеем дело с обратным явлением. Инициативу народа подхватывает центральная власть, принимая и последовательно проводя программу самоусиления.

Предваряя последующие рассуждения, четко зафиксируем: государственная власть на Руси — самоценное «наше все». При дефиците амортизаций взаимодействий государства с народом при усилении государственности — проведении честолюбивых, затратных проектов центральной власти — ущемляется благосостояние людей, возрастает конфликтность. Если порог ее не снижается дальновидными реформационными действиями, конфликт перерастает в раскол, антагонистическую сшибку, любой исход которой влечет крах — то народа, то государства. Жизнь выходит из берегов, становится невыносимой для обеих сторон — не может воспроизводиться народ, не способно проявлять волю государство. Либо власть (политическая элита), либо народ принимаются за регуляризацию жизни — восстановление, укрепление государственности. Все возвращается на круги своя. Цикл повторяется. Порочная возвратность державных российских циклов, инверсионность бытия отечественного коренится в незастрахованности взаимодействий «государство-народ», «народ-государство» от взаимных неограниченных фронтальных интервенций в свои автономии (суверенные сферы).

В нормально, даже не совершенно, а просто цивильно устроенном обществе при открытом конфликте нельзя идти «до конца», применяя в борьбе все «подручные» средства. У нас же при недостатке цивильности в ход идет все — возможное и невозможное, отбрасывающее в далекую архаику. Выход из нее — опять-таки восстановление, укрепление государственности, необходимой стране, народу, власти. Оттого Русь, Россия — феномены государственнические: государственная власть вызывает к жизни, обеспечивает их существование.

Государственная власть в России восточна, — в своем безнарядьи смыкаясь с Восходными деспотиями, — и западна, — выступая «деятельным органом развития и прогресса» (Кавелин), близкого Закатному социуму. В этом — загадка, тайна русской жизни, разгадка которой в нахождении меры, баланса традиционного (деспотического) и модернизационного (реформаторского). Но об этом позже. Пока, возвращаясь к осваиваемому сюжету, отметим: инициативу выхода из кризисного Смутного времени проявил народ, принявшийся за восстановление национальной государственности. Народную инициативу углубил Петр, задавшийся целью настолько укрепить национальную государственность, чтобы при всех изломах судьбы во веки веков она не могла быть разрушенной. Проект Петра — в полной мере абсолютная, вездесущая самовластная государственность, насаждаемая на европейский манер восточно-деспотическими, варварскими, волюнтарными методами.

Фактически Петр восстанавливает основные интенции державной линии Ивана Грозного. Во внешней политике — борьба за выход к морским рубежам на северо-западе и юго-востоке, наращивание территориальной громады Руси. Во внутренней политике — укрепление феодально-абсолютистского государства. Способом решения этих задач стала фронтальная страновая реформация, протекающая как внедрение передовых по тем временам европейских технологий в индустрию, армию, управление. «Регулярное» государство, военно-бюрократическая монархия созидались темповой форсированной модернизацией с акцентом на искоренение отечественной старины, европеизацию. Основные вехи Петрова пути: обновление быта верхов, создание постоянного, имеющего твердо установленную организацию и получающего планомерную профессиональную подготовку рекрутского войска, ликвидация патриаршества, огосударствление церкви, налаживание военной промышленности (суконное, полотняное, инженерное, горное дело), градостроительство, введение промонаршего дворянского управления.

Внешнеполитические результаты усилий Петра: присоединение Ливонии, Эстляндии, Ингрии, Карелии, закрепление России в Прибалтике (итог северной войны 1700–1721 гг.); утверждение России на Кавказе и Закавказье (итог Иранской войны 1722–1724 гг.); вхождение страны в качестве полноправного равного члена в мировое (европейское) сообщество. Внутриполитические результаты усилий Петра: преодоление хозяйственной отсталости; создание первоклассной боеспособной армии и флота; стабилизация державного статуса России; политическое укрепление дворянства (ему передано 175 тыс. душ крестьян мужского пола, Указом 1714 г. даровано право наследуемости поместных земель без их дробления); уравнение в правоотношении холопов и крестьян (указ 1718 г.); замена принципа происхождения бюрократическим принципом выслуги и служилой пригодности (Табель о рангах 1722 г.); сплочение землевладельческого дворянства; введение новой административно-управленческой системы (замена боярской думы Сенатом — 1711 г.; ликвидация приказов, учреждение коллегий, Тайной канцелярии, Синода); секуляризация жизни; переход на губернский принцип деления страны и руководства ею; замена подворной подати подушной; развитие профессиональной школы, государственной системы подготовки специалистов, научных исследований (географические экспедиции Атласова, Анциферова, Беринга, учреждение Академии наук), печатного дела (газета «Ведомости»).

Русь окончательно стала Россией; царство превратилось в империю. Основу данных объемных трансформаций составлял абсолютизм — огосударствление важнейших, практически всех сторон общественной жизнедеятельности. В общем «абсолютизм» есть феодально-монархический режим, не скованный или принципиально не скованный в своих властных проявлениях правовыми, институциональными, сословно-представительными, народными ограничениями. В такой наиболее синкретичной редакции абсолютизм сближается с дикой азиатчиной, которой в Новое время ни Европа, ни Россия не ведали. К специфическим признакам отечественного абсолютизма как элемента предбуржуазных отношений относятся:

— генетически: борьба с монголо-татарским игом с культивированием жестких социальных технологий, аккумулируемых центрально-монархической государственностью;

— структурно: хозяйственный натурализм, общинно-крестьянский строй, поместная система, закрепощение товаропроизводителей, милитаризм, экспансионизм;

— граждански: сословно-представительные структуры (Думы, Соборы), европоцентричный характер дворянской монархии;

— ценностно: европейская ориентированность верхушечной культуры, светскость духовного производства.

Рельефной манифестацией абсолютизма в России явилась гипертрофия государственной (монаршей) власти. Причиной того была объективная логика складывания отечественного державного тела. Военно-политически сдерживая колонизационный напор Запада, экономически при неэффективной малопроизводительной земледельческой культуре с господством трехполья (основная площадь), подсеки (лесные полосы севера), перелога (степи юга) Россия вела вынужденную колонизацию юга и востока, обеспечивая рубежи, расширяя воспроизводственную базу. Скученность населения на ограниченных пространствах на Западе стимулировала в его социально-культурном и промышленном развитии отработку оптимумов вершения истории в виде интенсивных, гуманитарно отточенных технологий. Апогей процесса — Великая буржуазная революция, обогатившая цивилизацию эффективной гражданственностью (сословно-представительная система с гарантиями прав подданных перед лицом власти) и индустриальностью (машинно-техническая система хозяйствования). По-иному складывалась обстановка в России, разреженность населения на безбрежных, непрерывно раздвигаемых просторах которой вовсе не поощряла внедрение интенсивных, политически и индустриально оптимальных принципов жизнестроительства. Резерв территорий, неосвоенность окраин позволяли недовольным избегать борьбы с властью посредством «выхода» из государственного порядка. Подобный прогресс вширь, естественно, снимал конфликтность, возбуждая вольно-народный тип колонизации, а вместе с ней запаздывание (сопоставительно с Западом) социального и гражданского развития. Гражданские структуры формировались не в народной, сословной борьбе с властью (западный путь), а властью же инспирировались. Государство, центральная власть, отмечает Коркунов, собирала полуоседлое население и как-то его устраивала⁶⁷. Результат этого — Великая самодержавная революция, жестокий регламент служилого государства, где каждый сверчок знает свой шесток — вписан в отведенную ему ячейку должностного тягла. Обязанность, повинность, правила вводит центральная власть, господствующая над сверху утвержденными (по количеству и качеству тягла) сословиями. Характер российской державности, таким образом, — государственно-тягловый (на этой стадии не земский), зиждущийся на монопольном решении центральной властью вопросов поземельной собственности, торговли, регуляции социальных отношений.

При необходимости перехода на форсаж в рамках темповой модернизации для выправления страновых дисфункций, асимметрий, дисбалансов (внешняя агрессия, внутренняя смута) самодержавная власть имела невероятно узкий плацдарм действия. Едва ли не единственным источником ресурсов оказывался несущий тягло народ. Закручивание гаек влекло либо антидержавные бунты (народные восстания, движения, войны, массовое бегство — «выход» из государства), либо вымирание населения. Финал державных починов Ивана IV — непомерное истощение страны, разорение товаропроизводителей, обезлюдение. В этих условиях как «вопль отчаяния, испущенный государством, находящимся в безвыходном экономическом положении»⁶⁸, укореняется институт крепостничества. Прикрепление крестьян преследовало двоякую цель: а) препятствуя полному обезземелению крестьян, превращению их в холопов, сохранить тягло как живой труд, рабочую силу; б) усилить надзор за тяглом (отмена Юрьева дня, заповедных лет, репрессивные статьи Соборного уложения 1649 г.).

Непосредственно обслуживающее интересы служилого государства как оперативный рычаг мобилизации производительных сил закрепощение активно использовал Петр. Только этим объясняется расцвет в его царствование системы эксплуатации непомещичьих дворцовых, черносошных, приписных крестьян, покупных (посессионных), наемных рабочих. Но положение не улучшалось. Бегство крестьян росло, социальная конфликтность усиливалась (Астраханское, Башкирское восстания 1705 г.; донское восстание 1707 г.). В 1721 г. Петр вынужден выпустить указ, запрещавший розничную продажу крестьян и дворовых, — продавать штучно практически было некого.

Московская Русь боролась с родовой удельностью, вотчинной сепаратной властью. Характер стоявшей перед страной задачи уловлен верно, однако искомого решения не найдено. Усилия Ивана III, Василия III, Ивана IV не смогли предотвратить великой Смуты, проблематизировавшей перспективу державы. Дело, начатое предками, завершал Петр, подчинивший реформу созданию сильного «регулярного», военно-бюрократического монархического государства. Острота и сложность реальной обстановки, необходимость сдерживать колонизационный напор буквально по всем сторонам горизонта требовали сугубых и сугубых жертв. Ни Иван Грозный, ни Петр I не озабочивались социальной ценой реформ. Кризис, охвативший Россию в 70–80-х годах XVI века, был ужасен. Писцовые книги множат квалификацию «пустой двор». В результате новаций Петра население страны сократилось на 20%. Страшные потери оправдывались масштабностью, форсированностью снимаемых проблем. Между Сциллой Запада и Харибдой Востока вопрос «быть или не быть» не стоял как гуманитарный.

Державный пафос предводителей Отечества, включая Петра, — оформление и сохранение государства, державы в ущерб народу. Чем выше взлеты державности, тем ниже падение народной жизни. Государство пухнет, народ хиреет, — закон развития национальной государственности в эпоху Московской Руси и петровской России.

Императорская Россия. Отечественная история как целостный, внутренне организованный процесс реализуется в форме народно-государственной эволюции. Предлагаемая Ключевским периодизация этого процесса такова:

VIII–XIII вв. — Днепровская Русь, политически раздробленная по городскому признаку.

XIII–XV вв. — Верхневолжская удельно-княжеская Русь.

XV — начало XVII вв. — Московская, великорусская царско-боярская, военно-земледельческая Русь.

XVII–XIX вв. — Всероссийская (по воссоединении Малороссии, Белороссии и образовании Новороссии) императорско-дворянская Русь⁶⁹.

В 1721 г. Россия стала империей: «как обыкновенно от Римского сената за знатные дела императоров их такие титулы им в дар приношены»⁷⁰, в знак признания державных заслуг Петра ему пожаловано высшее государственное звание. Что особенное, выдающееся, связанное с преобразованием статуса России, совершил Петр? Воплощая линию Московских царей, он завершил начатое ими строительство здания абсолютистского государства, придал ему облик военно-диктаторской, полицейско-дворянской монархии.

Петр — не западник, а почвенник, истовый «чингисид», действующий сообразно и согласно кратократической природе русского государства. Славянофилы, отмечает А. К. Толстой, так же мало изображают «настоящую Русскую Русь, как и их допетровские теории». Исконно-подлинный русский — Петр, зажавший страну в авторитарные теснины. «Гнусная палка» (жесткие социально-политические технологии) Петра — не его изобретение (вспомним его предшественников-чингисидов Ивана III, Василия III, Ивана IV) — он получил ее в наследство и употреблял, «чтобы вогнать Россию в ее прежнюю родную колею»⁷¹. «Родная колея» Руси — держащая круговую оборону от внешних врагов, нещадно эксплуатирующая собственный народ самодержавная государственность.

Государство противостоит нации в воспроизводстве национального государства — такова плоть нашей истории. При всей печальности сознавания этого, последнее — трезвое аналитическое убеждение, «не возвещающее нового откровения, а устраняющее старую ложь» (Герцен). Ложь иных теоретиков-анахоретов, не имеющих потребности соприкоснуться с живым миром.

История — материя телеологическая (целевоплотительная) — требует для адекватного истолкования соответствующей оснастки мысли. Хотя множество реальных событий в их позитивном взаимодействии само создает русло альтернатив, отбираемых случайно через бифуркации с перекрытием некоего порога устойчивости и установления нового равновесия, что отменяет предопределенность тока истории, задним числом созерцая сбывшиеся преимущественные и относительно завершенные состояния, представим русскую историю как бы предопределенной; согласно установкам герменевтики начнем с конца. Не с причины, а с воплощения. Как отмечает Выготский, понять процесс можно, «только зная конец процесса, результат, направление, куда и во что развивалась данная форма. Имея конец пути, можно легче понять и весь путь в целом, и смысл отдельных этапов»⁷².

Финал имперской истории Руси — тоталитаризм. Этапы, к нему ведущие: царство, абсолютизм, диктатура, полицеизм, усугубленные этатизмом, авторитаризмом, патернализмом. Родство конечной и промежуточных точек позволяет, соединяя их, проследить связь явлений, преемство форм в последовательности, обратной их естественному становлению. Чтобы понять вещь, нужно ее сделать, говорит Софокл. В нашем случае надлежит, не деля, не дробя русскую историю на отдельные периоды, части, представить ее как «развивающийся организм, живое целое, проникнутое одним духом, одними началами. Явления ее должны быть поняты как различные выражения этих начал, необходимо связанные между собою, необходимо вытекающие одно из другого»⁷³. В качестве инвариантно-системного начала нашей истории примем «государственную власть», упорядочивающую, созидающую жизнь нации. Тайна России в том, что, будучи Европой по основанию государственной власти, она нередко и во многом проявляется не только как не-Европа, но даже и как анти-Европа.

Европа наряду с не-Европой и анти-Европой… В чем сие сказывается? В ряде вещей. Там — сословное представительство, тут — нет. Там — рыцарство, тут его не бывало. Там — «церковь, облеченная светской властью в борьбе с государством», тут — «церковь, не имеющая никакой светской власти и в мирском отношении зависимая от государства»⁷⁴. Там — личность, тут ее нет. Там… Да что там! В Европе все идет «снизу», в России — «сверху». Отчего? От разных инкарнаций государственной власти. В Европе государственная власть народом уменьшалась, в России — увеличивалась. Невероятно, но факт. Инспирируемая российским народом борьба за усиление государственной (не пронародной) власти составляла камень преткновения аналитиков, привычно расценивавших ее как «загадку», «тайну» национальной истории. Никакой тайны, загадки здесь между тем нет. Дело, как представляется, в перспективах выживания. Державная конкурентоспособность России повышается с усилением государственной власти. Это прекрасно понимает народ, паки и паки страдающий от ослабления государственности и всякий раз борющийся за ее укрепление. Другой вопрос, что в необмирщенности оптимумов жизнестроения, нехватке гуманитарно ориентированных институтов, дефиците сдержек и противовесов народ и власть остаются один на один в частых пикировках друг с другом. Любая флуктуация власти возбуждает народ, парализующий власть и ввергающий страну в хаос. Оживляются внешние, внутренние (компрадорская бюрократия) враги нации; дабы не утратить суверенитет, народ вынужден бороться за восстановление дееспособной государственной власти. Последняя, набирая силу, еще жестче, ожесточеннее (наверстывая упущенное) притесняет народ. Механизм ясен. Не они бегут — мы отстаем. У них — континуальность, у нас — дискретность. У них — животворные эффекты поступательного развития, у нас — прерыв поступательности, фазовые переходы в иные типы цивилизации. Справедливо отмечает Бердяев: «Историческая судьба русского народа была несчастной и страдальческой, и развивался он катастрофическим темпом, через прерывность и изменение типа цивилизации»⁷⁵. Загадка, тайна России не в противостоянии государства народу (и обратно), а в том, что в России вообще есть еще народная (национальная) государственность. Воистину не видел свет народа, долготерпимей русского.

Народ (низы) отстаивает государство в экстраординарные (критические) моменты бытия, правительственная власть (верхи) отстаивает государство в ординарные (повседневные) периоды существования. Фактура русской истории всецело верифицирует данный тезис. На этапе Московской Руси государственная власть боролась с удельно–вотчинным, боярски-родовым началом. Внедрена поместная система, закрепощен