Н. А. Шавеко

Нормативные проблемы современной демократической теории

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 342+321.7

ББК 67.400+66.3

Ш14

Автор:

Шавеко Н. А., кандидат юридических наук, старший научный сотрудник Института философии и права Уральского отделения Российской академии наук.

Монография посвящена основным нормативным вопросам, возникающим в современной теории демократии. Автор сравнивает демократический идеал правления с его недемократической альтернативой и приходит к выводу, что демократия далеко не всегда является наилучшей формой правления. Анализирует современные концепции демократии (элитистская, партисипаторная, совещательная и агонистическая) и утверждает, что ни одна из них не может служить базовой нормативной моделью для демократической формы правления. Рассматривает основные институты и механизмы демократии и отстаивает тезис, что институты прямой демократии при всей их амбивалентности содержат в себе нераскрытый потенциал, но институт выборов на сегодняшний день вряд ли может считаться основным и тем более непременным атрибутом демократического правления.

В заключение автор касается ряда практических проблем, создающих угрозу демократии в современном мире, среди которых глобализация, дисбалансы технологического развития, а также всплеск популизма.

УДК 342+321.7

ББК 67.400+66.3

© Шавеко Н. А., 2022

© ООО «Проспект», 2022

Введение

Согласно известному афоризму У. Черчилля, демократия – наихудшая форма правления, за исключением всех остальных, которые были испробованы. Сегодня представления о том, что демократия – это меньшее из зол, до сих пор актуально. Вместе с тем все чаще раздаются голоса скептиков. Вообще утверждения о кризисе демократии в научной среде стали практически трюизмом: А. Бадью говорит о демократии лишь как о политическом лице капитализма¹, Д. Агамбен критикует демократию как фикцию, скрывающую реальную власть элиты², К. Крауч характеризует современные западные общества как постдемократии, т.е. лишь как видимость демократий³. Но при всем при этом важно подчеркнуть, что кризис касается не только фактических политических порядков, но и нормативного обоснования.

Данная монография представляет собой введение в нормативное направление демократической теории и посвящена анализу существующих нормативных обоснований как самой демократии, так и ее противоположности – элитизма. Цель состоит в том, чтобы понять, насколько обоснованным идеалом политического устройства является демократия. Но поскольку любой идеал всегда применяется в определенном контексте, постольку можно изначально предположить, что демократия не может быть обоснована априори. Отсюда речь идет скорее о выявлении основных нормативно значимых факторов, которые должны приниматься во внимание при оценке политических институтов, механизмов и форм участия.

С этой целью в данной монографии:

• во-первых, рассматриваются основные концепции (модели) демократии, получившие распространение в период с момента окончания Второй мировой войны и по настоящее время, выявляются их достоинства и недостатки, а также те факторы, которые обозначаются в рамках дискурсов относительно указанных концепций как нормативно значимые,

• во-вторых, анализируются общие доводы, которые высказываются в научной литературе в поддержку демократии, осуществляется анализ обоснованности указанных доводов, приводятся контрдоводы критиков демократии и сторонников элитистских концепций, выявляется общетеоретическое соотношение идеалов демократии и справедливости,

• в-третьих, изучается роль таких основных институтов демократии, как выборы и референдум (а также иных институтов прямой демократии), их возможные и действительные недостатки, осуществляется нормативное сопоставление выборов с их альтернативами, такими как меритократический и алеаторный отбор политических элит, определяются оптимальные место и условия применения механизмов прямого народного участия в управлении государством, проблематизируется всеобщее избирательное право,

• в-четвертых, производится общий нормативный анализ применяемых в демократических странах избирательных систем, а также правила большинства, которое, как правило, тесно ассоциируется с демократическим идеалом,

• в-пятых, предпринимается попытка определить, как современные вызовы демократии, связанные с глобализацией, технологическим развитием и всплеском популизма, влияют на нормативную обоснованность демократии и элитизма.

Следует подчеркнуть, что ниже будут рассмотрены сугубо нормативные аспекты демократической теории. Иными словами, наша цель состоит не в том, например, чтобы выработать оригинальное определение демократии, выделить основные признаки демократии, классифицировать существующие демократии по различным критериям, или выявить условия и механизмы перехода от демократий к недемократиям и наоборот, а в том, чтобы понять, обоснована ли демократия, при каких условиях она обоснована, каковы ее достоинства и недостатки, сравнив ее в этих отношениях с ее альтернативами. Таким образом, мы будем исследовать демократию с точки зрения должного.

Нет сомнения, что в условиях, когда традиционные демократические институты дают сбой, угрозы демократии возрастают, доля недемократических стран медленно увеличивается, а сами эти страны расширяют свое международное влияние, исследование нормативных обоснований демократии приобретает особую актуальность. Такое исследование необходимо, потому что прежний идеал либеральной (конституционной) демократии уже не может служить достойной регулятивной идеей в области политического устройства. Вместе с тем мы должны быть осторожны и в его критике, ибо, во-первых, возможно, что сама по себе идея ограничения и оформления «воли народа» посредством некоторых институтов нормативно обоснована, и лишь неверно воплощается, а во-вторых, возможно, мы должны лишь дополнить эту идею другими достойными идеями вместо того, чтобы попросту отказываться от нее.

Соответственно, теоретическая значимость подобного исследования может быть усмотрена в переосмыслении общепринятых нормативных оснований идеала демократии и восприятия демократии как наилучшей формы правления. Практическая значимость усматривается в том, что на общепринятый нормативный идеал политического устройства так или иначе ориентируются как на существующие теоретические и практические исследования, так и политические реформы (некоторые из которых также предлагаются в данной монографии). Кроме того, нормативная оценка демократических институтов не может быть полной без анализа возможных альтернатив таким институтам, и данные альтернативы, проанализированные в настоящей монографии, также могут иметь практическое воплощение.

В рамках настоящей работы были максимально использованы достижения западной политической науки в период после Второй мировой войны. Невозможно перечислить всех ученых и мыслителей, внесших вклад в осмысление нормативных аспектов демократической теории в течение указанного периода. Вместе с тем можно сделать краткий обзор тех авторов, на работы которых данная монография опирается в большей степени. Так, концепция демократического элитизма, разработанная ранее М. Вебером и Й. Шумпетером, нашла поддержку в трудах таких авторов, как Г. Алмонд и С. Верба, Дж. Пламенац, Дж. Сартори и др. Концепция демократии участия была развита К. Пейтмен, К. Б. Макферсоном, Б. Барбером, П. Бахрахом и др. Концепция совещательной демократии отстаивается целой плеядой авторов, среди которых Ю. Хабермас, Д. Фишкин, Э. Гутманн и Д. Томпсон, К. С. Нино, Дж. Драйзек, Дж. Коэн. Наконец, концепция агонистической демократии была предложена Ш. Муфф и в той или иной степени поддержана Дж. Талли, У. Коннолли, Ш. Волином, К. Хейворд и др. Наиболее глубокая и всесторонняя попытка обосновать преимущества демократии перед элитизмом принадлежит Р. А. Далю. Обоснование привлекательности даже минималистской версии демократии предложено А. Пшеворским. Вопросы демократической легитимности находились в центре внимания таких ученых, как Ю. Хабермас, Д. Битам, С. Липсет, Р. Арон и др. Критика политических выборов содержится в трудах таких ученых, как К. Ахен и Л. Бартелс, Д. ван Рейбрук, Дж. Бреннан, меритократическую альтернативу выборам отстаивает Д. Белл. Среди наиболее авторитетных исследователей прямой демократии следует отметить Т. Кронина, М. Квортрупа, Д. Альтмана, Дж. Матсусаку, М. Сетяля, Дж. Хэскелла, в России – В. Н. Руденко. Исследованию избирательных систем посвятили свои труды такие ученые, как А. Лейпхарт, Ф. Т. Алексеров и П. Ортешук, Р. Э. Клима и Дж.К. Ходж, А. В. Иванченко, А. В. Кынев и А. Е. Любарев, О. С. Морозова, М. Балински и П. Янг. Демократия в условиях глобализации обсуждается в работах М. Хардта и А. Негри, У. Бека, Э. Макгрю, Д. Родрика, космополитические проекты демократии предоставляют Д. Хелд, Д. Арчибуджи, О. Хеффе, альтернативные способы ответа на вызовы глобализации – Дж. Драйзек, Д. Боман, К. Хатчингс и др. Исследование угроз демократии, вызванных развитием технологий, осуществлено нами с опорой на работы Е. Морозова, Ш. Зубофф, М. Мура, Дж. Бартлетта, С. Арала, Б. Эдди, Дж. Кина, Р. МакЧесни, Э. Паризера. Наконец, популизм как угроза демократии был исследован такими авторами, как Я.-В. Мюллер, Э. Лаклау, К. Мадде и К. Р. Кальтвассер. Таков очень краткий перечень лиц, внесших значительный вклад в исследование поднимаемых в настоящей монографии проблем, причем только тех из них, на работы которых в большей степени опирается дальнейшее изложение.

Настоящее исследование основано том, что любой нормативный анализ политического устройства возможен либо посредством принятия принципа морального когнитивизма, в соответствии с которым моральная истина существует и принципиально доступна человеческому познанию, либо предварительным постулированием принципов должного, с точки зрения которых осуществляется нормативный анализ. Среди типичных методов нормативного познания можно выделить, например, дискурс как идеальную ситуацию общения (по Хабермасу) и рефлексивное равновесие (по Ролзу). Кроме того, следует отметить, что в основу исследования положен деонтологический (идущий от Канта) подход к моральной философии (т.н. этика правил), противопоставляемый обычно утилитаристскому подходу и этике добродетелей. Иными словами, мы исходим не просто из того, что моральная истина познаваема, но и из того, что ни польза, ни индивидуальные добродетели не являются высшими моральными критериями, хотя и подлежат учету на практике. В ходе исследования нормативных оснований демократической теории применялись как хронологический (глава 1), так и предметный (главы 2 и 3) подходы. Причем в качестве одного из основных допущений использовалось то, что полноценный нормативный анализ, будучи по своей сути теоретическим, невозможен без обращения к текущей политической практике (глава 2 отчасти, глава 3 полностью). Так, несовершенство того или иного демократического института (в целом или в зависимости от некоторых переменных) может быть показано лишь путем всестороннего статистического анализа. Кроме того, предложения по пересмотру нормативного идеала не могут быть сделаны в отрыве от общего анализа современных глобальных политических тенденций и будущих перспектив.

На несколько положений, отстаиваемых ниже, хотелось бы обратить особое внимание.

Во-первых, следует отказаться от навязчивого стереотипа, согласно которому демократия является «наименьшим из зол», т.е. наилучшей из реализуемых форм правления. Нормативные преимущества демократии перед ее противоположностью – элитизмом – не могут быть обоснованы априори, в том числе путем ссылок на такие идеалы, как народное самоуправление или политическое равенство. Соответственно, наилучшая форма правления должна обосновываться не только с учетом конкретных обстоятельств, но и путем более широкого взгляда по сравнению с тем, который предлагает собственно демократическая теория. В конечном счете это означает, что мы вынуждены отказаться от демократической теории как самостоятельного научного направления в пользу политической теории в целом.

Во-вторых, историю западной демократической мысли второй половины ХХ века можно представить как критику и постепенное дополнение концепции демократического элитизма концепциями демократии участия, делиберативной демократии, агонистической демократии. Несмотря на то, что сегодня каждая из указанных концепций в той или иной степени сохраняет актуальность, дальнейшее развитие политической теории видится не в «придумывании» новых концепций, а в расширении перечня морально значимых факторов, которые подлежат учету и сопоставлению между собой при оценке той или иной формы правления. Данные факторы касаются вопросов о том, кто и как должен править, каким образом должны распределяться политические возможности, какими способами власть должна контролироваться, разделяться и формироваться, какова оптимальная политическая культура, как обеспечить легитимность власти и т.д., причем каждый из этих вопросов определяет, в том числе и место «народа» в политике.

В-третьих, многоаспектный кризис современных демократий заставляет нас кардинальным образом пересмотреть значение тех институтов, которые обычно связываются с существом демократического идеала. В частности, всеобщее активное и пассивное избирательное право, а также собственно политические выборы, по всей видимости, уже не могут рассматриваться как непременные атрибуты демократии или справедливого правления в целом. На смену выборам во многих случаях должны прийти меритократические или алеаторные механизмы отбора политических лидеров, с одновременным стимулированием публичных дискуссий по общественно важным проблемам, направленным не на завоевание или удержание власти, а на поиск истины. Одновременно институты прямой демократии, будучи усовершенствованными, заслуживают в целом большего применения, чем мы наблюдаем в большинстве современных демократий.

В-четвертых, даже с точки зрения собственно демократического идеала и безотносительно к конкретным обстоятельствам использование правила большинства при голосованиях представляется слабо обоснованным, поскольку фундаментальной демократической идеей является не следование доминирующим предпочтениям большинства граждан, а пропорциональный учет всех предпочтений всех граждан, и эта идея применима как к голосованиям с одним победителем, так и к голосованиям со множеством победителей. Учет эмпирических данных способен сделать правило большинства еще менее оправданным. В результате, наряду с политическими выборами правило большинства является основным кандидатом на нормативную ревизию.

В-пятых, поскольку наилучшая форма правления всегда будет находиться между крайностями прямого волеизъявления граждан и правлением неподконтрольных народу элит, а возрастающая сложность современных обществ и стоящих перед ними вызовов часто делает непосредственное участие народа в управлении государством проблематичным, постольку мы должны отказаться от негативного восприятия термина «технократия», вместо этого сосредоточив свои усилия на обеспечении качества правящих элит. Это обеспечивает второе рождение концепции разделения властей, несмотря на всю критику в ее адрес, так как в современных условиях мы нуждаемся в весьма изощренной системе сдержек и противовесов, которая не ограничивалась бы выделением лишь трех ветвей власти.

В-шестых, совершенствование политического устройства в условиях современного кризиса демократии невозможно без масштабных социальных реформ, затрагивающих не только внутригосударственные институты, но и переосмысление существующих представлений о критериях общественного прогресса (таких как технологическое развитие, умножение материальных богатств и т.п.), о роли свободного рынка и частной собственности (в том числе в области СМИ и управления предприятиями), о должной политической и гражданской культуре, а также без возрождения идей социальной политики и космополитического порядка, которые сегодня, казалось бы, переживают кризис, и, наконец, и без постулирования фундаментальных прав в области защиты персональной информации, защиты от навязчивой и недостоверной информации, доступа к необходимой информации, к политически релевантному образованию и т.д. В результате сам по себе вопрос о достоинствах и недостатках той или иной формы правления оказывается вторичным по отношению к вопросу о многочисленных условиях, при которых та или иная форма правления способна оставаться устойчивой и эффективной.

Безусловно, данная монография не ограничивается приведенными положениями, однако они могут рассматриваться как красные нити дальнейшего изложения.

Глава первая. СОВРЕМЕННЫЕ КОНЦЕПЦИИ ДЕМОКРАТИИ

Начинать исследование того или иного предмета принято с краткого исторического экскурса, который служит некоторым введением в затрагиваемую проблематику. Вместе с тем, такое углубление в историю зачастую, во-первых, слабо связано с основным предметом, во-вторых, отвлекает от исследования существа вопроса. Чтобы избежать этих недостатков, но при этом все же предоставить некоторое введение, в данной главе мы рассмотрим лишь основные концепции демократии, получившие распространение в западной академической мысли во второй половине ХХ века. Мы исходим из того, что каждая из них не просто представляет собой некоторый исторический этап, но и сохраняет актуальность в сегодняшних реалиях.

Итак, мы полагаем, что за период с окончания Второй Мировой войны и до начала ХХI века демократическая теория прошла путь от демократического элитизма (1950–1960-е гг.) к демократии участия (конец 1960-х гг. – начало 1980-х гг.), а от нее к совещательной демократии (1980–1990-е гг.) и состязательной демократии (1990–2000-е гг.). Каждая из этих четырех концепций будет подробно рассмотрена в данной главе. С одной стороны, подобное хронологическое представление развития западной демократической теории является упрощенным. Так, например, послевоенная школа «плюралистов» здесь рассматривается лишь как одна из вариаций веберианско-шумпетеровского элитизма, а критикующие его течения неоплюрализма, неомарксизма, неокорпоративизма едва упоминаются. С другой стороны, любая классификация исторических событий так или иначе огрубляет реальность, но именно благодаря этому и имеет эвристическую ценность. В данном случае выделяемые нами четыре основных концепции демократии не только показывают основные тенденции академической мысли в рассматриваемый период, но и позволяют охватить основные нормативные идеи, которые связаны с демократией, и с которыми приходится иметь дело сегодня. Основная цель, которую мы перед собой ставим, состоит не в историческом экскурсе, а в анализе нормативных идей. Невозможно разрешать актуальные проблемы демократии, не имея представления о накопленных современной наукой знаниях.

Рассматриваемые в настоящей главе концепции демократии находятся друг с другом в сложной взаимосвязи. С одной стороны, они строятся на отрицании своих предшественников: демократический элитизм отвергает свои антидемократические аналоги (т.е. идею правления «попечителей», а также скепсис «итальянской» школы политической мысли относительно демократии); демократия участия представляет собой полную противоположность демократическому элитизму; совещательная демократия клеймит и демократию участия, и демократический элитизм как «агрегативные» концепции; состязательная демократия, в свою очередь, строится на отрицании доминирования рационального дискурса и стремления к моральному консенсусу, которые составляют сущность совещательного идеала. С другой стороны, каждая новая концепция включает в себя позитивные элементы предыдущих: демократический элитизм признает значимость квалифицированного и добросовестного правления, за которые выступают апологеты «попечительства»; демократия участия фактически не отвергает восхваляемые элитистами институты (многопартийность, выборность, система сдержек и противовесов и пр.), а лишь считает их недостаточными, и стремится дополнить их; совещательная демократия признает как ценность участия, так невозможность распространить ее на широкие массы, объединяя тем самым черты элитизма и участия, но дополняя их идеей делиберации; наконец, состязательные демократы подчеркивают и превозносимую элитистами свободную конкуренцию, и чтимую демократией участия и совещательной демократией максимальную «включенность» всех социальных слоев в политический процесс. В результате, казалось бы, получается чисто гегелевская схема «тезис-антитезис-синтез». Однако если бы все обстояло по Гегелю, то нам следовало бы сосредоточиться лишь на самых последних демократических идеях, в то время как центральная мысль нашего повествования заключается в том, что каждая из четырех рассматриваемых нами концепций все еще сохраняет актуальность (потому мы и называем их «современными»), и далеко не очевиден ответ на вопрос о том, какая из них лучше.

1. Демократический элитизм

После окончания Второй Мировой войны, продемонстрировавшей опасность тоталитарных режимов на глобальном уровне, идеал демократии казался практически непререкаемым. Но одновременно восторжествовало скептическое отношение к активному участию народных масс в управлении государством, которое обычно связывалось с возможностью различных манипуляций их сознанием, принятием непродуманных решений и т.д. В итоге 1950–60-е гг. ХХ века характеризовались доминированием в западной политической теории концепции демократического элитизма.

Совершенно очевидно, что в современных массовых обществах фактическое политическое управление сосредоточено в руках весьма узкой прослойки людей. Однако начиная с Нового Времени для сторонников демократии данное обстоятельство не является проблемой, потому что всегда подразумевается, что эту узкую прослойку людей выбирает, уполномочивает и контролирует весь народ, при этом доступ в элиту формально не ограничен. В чем же тогда особенность демократического элитизма как концепции демократии, возобладавшей в послевоенное время?

Представляется, что корректно будет противопоставить его концепции демократии участия (партисипативной демократии), сторонники которой выступают за широкое непосредственное участие населения в политике, и на этом основании крайне ревностно относятся к праву каждого гражданина на получение достоверной и достаточной политической информации, а также на образование (способствующее росту политической культуры и политического сознания), к выравниванию реальных возможностей участия в политике, и к максимальному включению народа в такое участие путем децентрализации власти и широкого использования механизмов прямой демократии. Именно такому активному участию народных масс в управлении государством и противостоит демократический элитизм.

В отличие же от чистой идеи попечительства «демократический элитизм подразумевает, что власть демоса не ограничена существованием и могуществом элит: народ все еще устанавливает правила в решающей борьбе элит за правительственные кабинеты»⁴. Однако этим участие народа и ограничивается. Демократический элитизм, в отличие от недемократического («попечительства»), признает минимальную способность народных масс делать квалифицированный политический выбор, а также оставляет за ними право определять состав и контролировать результаты деятельности элиты.

Насколько убедительным является демократический элитизм с нормативной точки зрения, и действительно ли ему удается сочетать положительные черты демократии и попечительства? Чтобы ответить на этот вопрос, мы рассмотрим подробнее и под критическим углом взгляды тех ученых, с которыми обычно ассоциируется данная концепция.

Возникновение концепции демократического элитизма связывается с именами М. Вебера и Й. Шумпетера. Взгляды указанных мыслителей на демократию в значительной мере схожи (безусловно, в них есть и различия, однако в контексте нормативного анализа демократии они представляются нам второстепенными).

Итак, во-первых, оба ученых рассматривают демократию не как цель самому по себе, а лишь как средство достижения либерального идеала (в первую очередь, демократия для них – это защита от тирании и обеспечение возможности людей преследовать собственные жизненные стратегии). Словами Шумпетера: «Демократия – это всего лишь метод, так сказать, определенный тип институционального устройства для достижения законодательных и административных политических решений. Отсюда – она не способна быть целью сама по себе, безотносительно к тем решениям, которые будут приниматься в конкретных обстоятельствах при ее посредстве»⁵. Многим данная позиция может показаться достаточно убедительной, однако она порождает две проблемы. Первая состоит в том, что для обоснования демократии становится необходимым предварительно обосновать конкретную высшую цель политической деятельности, которой служит демократия. Вторая же связана с взглядом, согласно которому политическое участие само по себе является важной целью. Именно с этих позиций, например, критиковал теории демократического элитизма П. Бахрах, подчеркивавший значимость политического участия для повышения самооценки и развития личности, ее достоинства, но при этом признававший необходимость учета объективных границ политического участия, а также негативных факторов, связанных с его расширением⁶. Даже благожелательный и квалифицированный «попечитель», по мнению ученого, порождает зависимых и безответственных граждан, не способных управлять своей судьбой.

Во-вторых, и Вебер и Шумпетер видят в демократии правление не народа, а профессиональных политиков, и критически относятся к способностям и желанию электората самостоятельно принимать разумные политические решения. Оба, между тем, считают электорат способным делать выбор между конкурирующими политиками и предлагаемыми ими взглядами. Так, по определению Шумпетера, «демократический метод – это такое институциональное устройство для принятия политических решений, в котором индивиды приобретают власть принимать решения путем конкурентной борьбы за голоса избирателей»⁷. При этом, как отметил Вебер, сущность такой демократии состоит в том, что элиты лишь «представляют политически пассивным гражданам кандидатов и программы», а граждане должны их одобрить или отклонить⁸. В изложенной позиции можно усмотреть определенное противоречие. Как верно заметил Д. Хелд, если электорат не способен сформировать обоснованные суждения по насущным политическим вопросам, то с какой стати мы должны рассматривать его как способного разбираться в политиках (лидерах или их группах)?⁹ В действительности, если политикам удастся манипулировать общественным мнением, то электорат не сможет сделать даже минимально разумный выбор. Надо сказать, что как Вебер, так и Шумпетер формально признавали право граждан избирать и быть избранными, но не акцентировали внимания на фактическом неравенстве в возможностях по реализации данного права, в частности в возможностях стать политиком, получать необходимую информацию и т.д. В совокупности это позволяет усомниться в ценности демократии, сводящейся к выбору конкретного состава элит.

В-третьих, свои модели демократического элитизма и Вебер, и Шумпетер считают во многом неизбежным следствием объективных факторов (усложнение, рационализация и бюрократизация социальных процессов, многообразие культур и мнений). Но одновременно в этих моделях прослеживается нормативный аспект. В этом можно усмотреть другое противоречие взглядов рассматриваемых мыслителей. Так, оба они уделили крайне мало внимания возможным альтернативным моделям демократии, сосредоточившись лишь на критике такого понимания демократии, которое они считали классическим (Вебер в связи с этим подчеркивал свое скептическое отношение к понятию «народной воли», а Шумпетер камня на камне не оставил от понятия «общего блага»). Однако для обоснования собственных взглядов недостаточно разрушить «соломенное чучело» фиктивного конкурента. Необходимо тщательно исследовать все возможные альтернативы.

Вместо этого Вебер и Шумпетер лишь местами проявляют известную осторожность, не отвергая до конца иные демократические формы (напр., прямую демократию). Но и здесь они рассматривают активное участие масс в политической жизни лишь как один из способов достижения некоего идеала, не замечая самоценности такого участия с точки зрения демократических «концепций блага» (как указывалось выше, политическое участие способствует самореализации, самосознанию и ответственности индивида, а отсутствие такового приводит к формированию иждивенчества и безответственности).

Они также не доказывают возможность существования элит, которые были бы одновременно компетентными, волевыми и заинтересованными в справедливом общественном устройстве, а не просто элитами, подстраивающимися под эмоции и чаяния неразумной толпы или манипулирующими ею. Так, например, М. Вебер сам признает, что политический лидер должен быть настоящим героем, поскольку на каждом шагу «спутывается с дьявольскими силами»¹⁰, и вынужден удовлетворять противоречащие друг другу чаяния широких масс, своей непосредственной свиты, а также бюрократии, от которых он в той или иной степени зависит. Но действительно ли нет более достойных альтернатив такому положению?

С учетом изложенного, взгляды рассматриваемых мыслителей ценны для нас не тем, что опровергают некие якобы «классические» представления о демократии, и предлагают якобы убедительные «реалистичные» идеалы, а тем, что обращают внимание на недостатки демократии, связанные с самой человеческой природой, а также с объективным усложнением общественной жизни. Так, по мнению Й. Шумпетера демократическая теория должна принять во внимание иррациональное поведение масс, причем не только в условиях толпы, но и в повседневной жизни. Наглядным примером этого он считает рекламу, которая пользуется неопределенностью желаний и внушаемостью потребителей, в результате чего «производители чаще диктуют условия вместо того, чтобы самим руководствоваться желаниями потребителей»¹¹. Аналогичная ситуация, по мнению Шумпетера, имеет место и в политике. Рядовой гражданин по политическим вопросам сам по себе (т.е. даже в отсутствие целенаправленной манипуляции его сознанием) склонен терять чувство реальности и поддаваться «иррациональным предрассудкам и импульсам», но именно вследствие этого «возрастают возможности групп, которые преследуют свои корыстные цели»¹². Ученый признает, что в долгосрочном плане рациональность граждан возрастает, но полагает, что поскольку социальные условия определяются серией краткосрочных решений, постольку такая «ретроспективная» рациональность не имеет никакого значения. По нашему мнению, вышеизложенное содержит весьма значительную долю правды, а потому подлежит учету при оценке нормативной обоснованности различных моделей демократии.

Несмотря на недостатки концепций Вебера и Шумпетера, развитие демократического элитизма продолжилось в западной науке и во второй половине ХХ века. Этому способствовали благоприятные социальные обстоятельства. Так, по словам Я.-В. Мюллера, в послевоенной Европе победила «умеренная веберианская политика»: подозрительное отношение к «массовизации политики» обусловило приоритет демократического элитизма; стремление не допустить в будущем нарушений прав человека и узурпации власти вылилось в учреждение конституционных судов, уменьшение парламентских полномочий и в европейскую интеграцию; наконец жажда стабильного и безопасного существования способствовала поддержке государства всеобщего благосостояния и свойственного ему технократического подхода, а также концепции «воинствующей демократии» (означавшей запрет радикальных партий)¹³.

Демократические элитисты в новых условиях противопоставляли себя т.н. итальянской школе политической мысли (В. Парето, Г. Моска, Р. Михельс), подчеркивавшей неизбежность сосредоточения власти в руках узкой группы лиц. Это противопоставление сводилось к тому, чтобы показать, что даже если на политические должности могут претендовать лишь представители элит, многообразие конкурирующих политических сил и честность политических выборов все еще позволяют демократии оставаться желаемым нормативным идеалом, поскольку политическая власть рассредоточена (Р. Даль, Д. Трумэн и др. представители плюралистической школы); отсюда, вместо оправдания неравенства как неизбежности, надо добиваться подконтрольности правителей массам и не допускать концентрацию власти в руках лишь одной политической силы¹⁴. По мнению представителей плюралистической школы, регулярные выборы и партийная конкуренция способны выполнить эту задачу; кроме того, существует целая сеть неформальных способов воздействия на принятие властных решений, способствующая усилению политической конкуренции. Именно столкновение организованных групп интересов («правление меньшинств») обеспечивает наиболее приемлемый политический результат, хотя и не обещает равный для каждого учет интересов и равные для каждого возможности политического влияния.

Исследованию власти элит в 50–70 гг. ХХ века посвятили свои работы такие ученые, как Г. Лассуэлл, Ч. Р. Миллс, В. Корнхаузер, Д. Трумэн, А. Берл, С. М. Липсет, Р. А. Даль, Э. Даунс, Р. Дарендорф, Э. Э. Шаттшнейдер, Ф. Хантер, Т. Р. Дай, Р. Д. Патнэм, Дж.В. Домхофф и мн.др. Но далеко не каждый исследователь в данной области был сторонником демократического элитизма. Как правило, нормативный демократический элитизм рассматривался ими как нечто само собой разумеющееся, чему они по тем или иным причинам не хотели бросать вызов. В связи с этим мы ограничимся рассмотрением взглядов лишь некоторых авторов, в работах которых нормативное обоснование демократического элитизма выступает более или менее ярко.

Один из примеров элитистской концепции демократии представляет собой классическое исследование американских политологов Г. Алмонда и С. Вербы о гражданской культуре. Данные авторы критиковали тех, кто требовал от граждан постоянной политической активности и высокой политической компетентности. По мнению Алмонда и Вербы, в действительности «от гражданина в демократии требуются противоречащие одна другой вещи: он должен быть активным, но в то же время пассивным, включенным в процесс, однако не слишком сильно, влиятельным и при этом почтительным к власти»¹⁵. Идеальный гражданин, по мнению названных авторов, осознает свою политическую ответственность, но свой резерв влиятельности включает только в особо важных случаях. На чем основаны эти выводы о приемлемой гражданской культуре? Основаны они у Алмонда и Вербы на особом нормативном видении демократии. Данные ученые полагают, что разумная нормативная демократическая теория должна исходить из объективных реалий. Последние же таковы, что для управления массовым обществом неизбежно формирование элиты, которая, с одной стороны, была бы относительно независима от народа, с другой стороны, отчасти контролировалась бы им (в частности, должна быть обеспечена конкуренция за власть). Кроме того, рассматриваемые ученые обращают внимание на такие объективные факторы, как «сложность политических вопросов, наличие других проблем, отнимающих время индивида, и труднодоступность информации, необходимой для принятия рациональных политических решений»¹⁶. Таким образом, постоянное активное и квалифицированное участие граждан в управлении государством попросту невозможно. Следовательно, оно и не может выступать в качестве идеала. Конечно, подобное нормативное видение демократии может вызвать ряд неприятных вопросов, например вопрос о том, насколько предлагаемый названными авторами контроль правящих элит вообще может быть эффективным (во-первых, он непостоянный, во-вторых, осуществляется лишь теми гражданами, которые ad hoc посчитали вмешательство в текущую деятельность элит действительно значимой). Так, например, более поздние исследователи указывали на то, что демократия выживет скорее в ситуации, когда среди граждан распространены ценности автономии, личной и политической свободы, способствующие гражданской протестной активности, а также имеется известное недоверие к политическим институтам и правящим лицам¹⁷. Однако Алмонд и Верба исходили из того, что ничего более эффективного, чем «амбивалентный» настрой граждан, нам не дано. В случае же, если проблема набирает остроту, и в результате происходит чрезмерная политическая мобилизация граждан, система управления, по мнению данных ученых, теряет стабильность и эффективность. Короче говоря, известную долю несправедливости приходится терпеть как «меньшее из зол» (вследствие чего гражданская культура допускает только умеренное чувство справедливости и только умеренное несогласие…). Для улучшения качества управления рассматриваемые авторы предлагают, за неимением лучшего, постараться поддерживать в сознании элит «демократический миф». Речь идет о том, что либо «потенциально активные» граждане должны быть действительно влиятельны, либо правящие элиты должны верить во влиятельность «потенциально активных» граждан, и в силу этого стараться им угодить. Все это могло бы звучать как призыв разработать механизмы, делающие элиты добросовестными, однако авторы почему-то полагают, что в гражданской культуре это уже так. Кроме того, это могло бы звучать как призыв разработать такие электоральные и иные способы контроля, при которых имело бы значительное влияние даже мнение меньшинства (право обжалования, абсолютного и отлагательного вето и т.п.). Однако Алмонд и Верба не исследуют эти возможности. В этом очевидная слабость их нормативных взглядов.

Другую теорию демократического элитизма предложил сербско-британский ученый Дж. Пламенац¹⁸. Он исходил из предпосылки, что правит всегда меньшинство. Такое положение дел ученый считает совершенно нормальным, поскольку управленческая деятельность подразумевает определенный опыт и знания, а также полную занятость. Однако правящее меньшинство не должно составлять единую группу или контролировать какой-либо одной группой. Кроме того, те группы, которые находятся во власти, должны представлять интересы всех слоев населения. Таким образом, крайне важной для демократии является честная конкуренция элит. Представители этих элит борются за голоса избирателей, причем избиратели не должны быть подкуплены или запуганы. Также они должны иметь возможность свободно высказывать свое мнение и критиковать управленцев. Ключевым, однако, является вопрос о том, способны ли избиратели сделать рациональный выбор. В этом вопросе Пламенац полагает, что совершенно нормально, когда избиратели не владеют полной информацией, не являются высокоинтеллектуальными и образованными личностями. Нельзя требовать от них такого уровня компетентности, который может и должен быть только у лиц, посвящающих политике все свое время. В противном случае не было бы смысла в возложении управления на меньшинство, ведь большинство все равно вынуждено вникать во все тонкости вопросов управления. В конце концов, говорит ученый, в современных сложных и динамичных обществах даже профессиональные политики не могут быть до конца уверенным в правильности предлагаемой политики. Но избиратель должен, как минимум, понимать значение процедуры голосования, в противном случае мы вряд ли можем назвать данную процедуру голосованием. Кроме того, в отличие от Шумпетера, Пламенац подчеркивает, что избиратели не просто импульсивно реагируют на стимулы политических лидеров, но также оценивают и анализируют предлагаемые им решения. Конкретный уровень рациональности избирателей установить достаточно сложно, но в любом случае он должен быть реалистичным (в конце концов, иногда избиратель руководствуется исключительно доверием к избираемому им лидеру, и в этом случае его выбор нельзя назвать иррациональным). Неопределенность убеждений и недостаточность информации сами по себе не делают выбор избирателя неправильным. Однако если избиратели будут крайне глупы, демократии просто скоро придет конец. Таково вкратце видение демократии Дж. Пламенацем. Важнейший вопрос, который возникает в связи с таким видением: почему демократия должна считаться более привлекательной формой правления, чем другие? Однако, Пламенац сразу оговаривает, что его целью является обоснование не конкретного типа демократии, а лишь того тезиса, что демократия может существовать в ситуации неопределенности убеждений и недостаточной информированности избирателей¹⁹. При таких обстоятельствах, вряд ли концепция Пламенаца может иметь действительную нормативную ценность: предлагаемая им демократия может оказаться никому не по душе. Очевидна потребность исследовать возможные альтернативы правлению элит, контролирующихся не вполне информированными и не вполне понимающими свои интересы избирателями. Стремление Пламенаца уделить особое внимание конкуренции групп влияния, в свою очередь, подверглось убедительной критике со стороны П. Бахраха, который отмечал следующее: 1) далеко не всегда избиратели объединены в группы, выражающие их интересы, одновременно лишь достаточно крупное и сильное объединение дает своим членам шанс на защиту своих интересов; 2) при противоборстве различных групп возможна ситуация, при которой укоренившиеся интересы будут препятствовать принятию общего решения, и тогда политическая система окажется в коллапсе; 3) лидеры правящих элит, отрываясь от поддерживающих их групп, имеют тенденцию делить сферы влияния, а не вступать в конфронтацию друг с другом²⁰. К этой критике следует добавить, что в процессе укрупнения объединения неизбежно отсекаются многие разноплановые интересы его членов²¹.

Наконец, еще одним автором, который во второй половине ХХ века поддержал идеи демократического элитизма, были итало-американский ученый Дж. Сартори. Рассматривая проблему некомпетентности среднего избирателя, он настаивал, что для функционирования «электоральной демократии» вовсе не обязательно массовое политическое просвещение. Так, не существует никакого критерия, с помощью которого мы могли бы определить достаточную компетентность избирателя. В действительности граждане попросту осуществляют свою электоральную власть по своему усмотрению, периодически выбирая себе управленцев²². Для этого требуются лишь автономность избирателя (отсутствие запугиваний, манипуляции и индоктринации), свобода слова и мнений, а также возможность выбора из нескольких альтернатив, но не какая-то специальная компетентность. Модель «демократии участия» Сартори отвергает, поскольку участие в принятии политических решений подразумевает гораздо более серьезные требования к гражданам, а именно переход от «мнения» к «знанию». Знание, говорит он, может быть описано как веберовская рациональность, то есть не просто владение достаточной информацией, но и способность находить средства для поставленной цели. В современном усложняющемся мире нереалистично требовать от народных масс достаточного политического знания. Сама по себе практика политического участия, а также мобилизация политической активности, по убеждению Сартори, не служат приращению такого знания, но могут даже повредить ему. Политическое участие, утверждает ученый, могло бы принести пользу при непосредственном взаимодействии граждан между собой, то есть при обсуждении, но таковое возможно и эффективно только в малых группах, что указывает нам путь в сторону элитизма. Действительно, повышая политическую компетентность народа, мы могли бы увеличивать степень его политического участия, но здесь наши возможности крайне ограничены: «У человека нет крыльев, и с начала времен тот, кто игнорировал эту простую истину, всегда подводил нас к краю пропасти для того, чтобы после нашего падения заявить, что нам следовало бы знать, как летать»²³. В результате Сартори останавливается на том, что политическое участие гражданина должно быть ограничено ролью избирателя, который определяет успех или неудачу той или иной политики («реагирует»), но редко сам инициирует ее («действует»). (При этом граждане не вправе отказаться от своей роли избирателей, потому что в таком случае демократия превращается в свою противоположность – автократию, т.е. правление, не обусловленное согласием управляемых²⁴.)

В отношении такого понимания демократии вновь возникает вопрос о его прескриптивной значимости. Чтобы оправдать демократию, Сартори предлагает следующую цепочку рассуждений. Политика предполагает принятие решений некоторыми в отношении всех, что неизбежно влечет (внутренние) издержки, связанные с процедурой принятия решений, а также (внешние) риски для тех, кто не участвует в принятии решений, но на кого эти решения распространяются. Идеальная форма правления, считает ученый, предполагает минимизацию и тех и других (здесь он следует знаменитой работе Дж. Бьюкенена и Г. Таллока «Расчет согласия» 1962 г.). Однако, уже такая постановка проблемы, на наш взгляд, вызывает сомнение, ведь при этом не учитывается конечный результат правления, которым теоретически могут быть оправданы любые издержки и риски, и который также зависит от формы правления²⁵. Так или иначе, то оправдание демократии, которое предлагает Сартори, не отличается оригинальностью. Он полагает, что «кроме репрезентативных методов контролируемой передачи власти, не существует других известных методов борьбы с внешними рисками»²⁶. Таким образом, избрание правителей народом оправдывается тем, что минимизирует «внешние риски». Не очень ясно, тем не менее, как эта мысль соотносится с отказом Сартори предъявлять какие-либо требования к компетентности избирателей. Ведь если таковая слишком низка, а для кандидатов в правители, напротив, установлены жесткие требования к компетентности, то простая лотерея, т.е. случайный выбор между этими кандидатами, работает как минимум не хуже, чем выбор правителей избирателями после соответствующих предвыборных кампаний. Более того, лотерея (1) исключает необходимость тратить ресурсы на такие кампании, и (2) препятствует появлению у правителей порочного стимула всеми силами удержать власть. В результате Сартори вынужден признать, что мы крайне нуждаемся в заинтересованных и информированных гражданах²⁷. Правда, он не рассмотрел возможности формирования таких граждан с учетом того, что, как подметил Г. Моска, никакое учение само по себе не способно изменить человеческую природу на длительный срок²⁸.

Помимо вышеизложенного, Сартори предлагает свой идеал демократии, которой называет «селективной полиархии». Под полиархией ученый понимает фактически существующий в западных странах демократический порядок, а под селекцией – необходимость не просто конкуренции борющихся за власть групп, в той или иной мере отзывчивых по отношению к избирателю, но еще и правления именно «достойных» представителей этих групп, которые не только отзывчивы («перед кем-то»), но и ответственны («за что-то»). Тем самым данный автор, в отличие от антиэлитистов, подчеркивает важность «правильности» управления, а не только его демократичности²⁹. К сожалению, Сартори не пояснил, в чем именно состоит превосходство элит, и как именно добиться правления квалифицированных лиц, не посягая на демократические устои³⁰. Между тем, именно эти вопросы и являются ключевыми для демократического элитизма. Не случайно не только Сартори, но и другие авторы, которых можно назвать сторонниками демократического элитизма, подчеркивали необходимость либо повышенной сознательности правящих элит (Д. Трумэн), либо подотчетности властвующей элиты элите интеллектуальной (Ч. Миллс, А. Берл).

К каким же выводам приводит нас предшествующее рассмотрение? Как представляется, демократический элитизм, стремясь найти золотую середину между чистым элитизмом («попечительством») и партисипативной демократией, подтвержден критике сразу с двух сторон.

С одной стороны, в новом элитизме, по всей видимости, остается свойственная «попечительскому правлению» проблема контроля элит, поскольку периодические выборы – весьма несовершенное и явно недостаточное средство для такого контроля. Так, например, Р. Даль в своей ранней работе «Предисловие к демократической теории» рассматривает периодические выборы и политическую конкуренцию как два фундаментальных метода социального контроля элит, позволяющих учитывать интересы самых разнообразных меньшинств, и тем самым делать управление более справедливым³¹. Но почему именно эти способы следует считать фундаментальными? Демократический элитизм, как представляется, переоценивает возможность народа с помощью выборов или иных подобных средств контролировать свое правительство. Еще Г. Моска не без оснований рассматривал типичный демократический контроль со стороны избирателей как «нерегулярный, ограниченный и неэффективный»³². Схожим образом К. Шмитт в связи с возросшей популярностью идей М. Вебера писал, что парламентаризм как способ отбора политических вождей несостоятелен, поскольку при таком его понимании неизбежно, что «политика оказывается отнюдь не делом элиты, но весьма презренным гешефтом весьма презренного класса людей»³³. Тот факт, что высказывания Моски и Шмитта, сделанные около века назад, порой весьма метко отражают сегодняшнюю реальность, заставляет задуматься о том, не имеется ли в институте выборов каких-то фундаментальных изъянов.

Демократический элитизм, как представляется, принижает значение следующей проблемы: если правящие элиты достаточно независимы от народа в период между выборами, то ничто не мешает им безнаказанно использовать свою власть для того, чтобы повлиять (законно или нет, насильно или нет) на исход очередных выборов, поставив крест и на демократии, и на «просвещенном» попечительстве. В этом вопросе демократический элитизм делает ставку на конкуренцию меняющихся коалиций элит, не позволяющую кому-либо узурпировать власть, но ставка эта явно неубедительна. Как заметил Дж. Шаар, мы избежали тирании не благодаря хорошему устройству политических институтов, а потому что взоры политиков были прикованы к деньгам³⁴. По схожему мнению Ю. Хабермаса, предлагая в качестве «простой альтернативы ночи тоталитаризма, в которой все кошки серы»³⁵, демократический элитизм так и не показал, что он действительно помогает избежать ночи тоталитаризма. Вообще, политические теоретики любят подчеркивать, что многие диктаторы пришли к власти именно на волне народной поддержки. Попытки известного политолога А. Пшеворского защитить «минималистскую» концепцию демократии как наиболее надежное средство против насильственного решения конфликтов³⁶ при вдумчивом их изучении показывают как раз обратное: что для предотвращения насилия требуется множество иных, помимо конкурентных выборов, политических институтов и факторов.

Более важно другое: даже конкурирующие элиты могут быть едины в игнорировании интересов большинства населения и релевантной для него повестки дня³⁷. Так, демократические элитисты часто сравнивают политическую конкуренцию с рыночной. Но проводя данную аналогию до конца, нельзя не обратить внимания на опасность формирования олигополистической и монополистической конкуренции на политическом рынке. Данные явления не только снижают разнообразие интересов, которые могут быть удовлетворены политическими средствами, но и создаст преимущества в удовлетворении интересов конкретных (вступивших в «сговор») социальных групп. На это обстоятельство обращали внимание еще неоплюралисты и неомарксисты – первые критики элитистской по своей сути школы плюрализма. Сегодня, например,, как отмечает И. Шапиро, необходимость финансирования дорогостоящих избирательных кампаний обуславливает тот факт, что те лица, от которых зависит данное финансирование, устанавливают непреодолимые барьеры для вхождения новых участников на политический рынок³⁸. Соответственно, политические решения принимаются народом только по тем вопросам и в тех рамках, которые заранее установлены без какого-либо народного участия. (Здесь же следует вспомнить критику П. Бахрахом возложения слишком больших надежд на конкуренцию организованных групп интересов). При таких обстоятельствах ясно, что демократический идеал не может сводиться к созданию возможности выбора между политическими конкурентами, так как данная возможность еще не обеспечивает действительного контроля правящих элит и реализации народного интереса. Интересы обширных групп граждан могут быть фактически «выключены» из политики.

Но даже если избирателям будет обеспечен политической рынок чистой конкуренции, к институту выборов остается множество вопросов. Так, на протяжении всего ХХ века проводились исследования, выявлявшие либо безразличие избирателей к политике и отсутствие у них политических предпочтений, либо невежество и предрассудки избирателей при формировании и преследовании ими своих политических предпочтений (в любом случае, пугающие по своим масштабам)³⁹. Не вдаваясь сейчас в эти исследования, обратим внимания на то, что даже в условиях полного информирования избирателей честные и конкурентные выборы далеко не всегда приводят к положительным результатам. Как правило, в научной литературе отмечается, что избиратели могут голосовать «перспективно» (т.е. исходя из предлагаемых партиями/кандидатами программ на будущее) и/или «ретроспективно» (т.е. исходя из действий находящихся у власти партий/правителей в период осуществления ими власти). Перспективная стратегия голосования ограничена тем, что с момента своего появления институт выборов не подразумевал возможности избирателей давать своим кандидатам/партиям наказы или отзывать свой голос. Обычно это не вызывает нормативных возражений, ведь в идеале народные избранники должны вместе искать наилучшие решения с учетом изменяющихся условий и появления новой информации, а не бездумно следовать своим предвыборным обещаниям. Так или иначе, факт остается фактом: демократия не содержит институтов, обеспечивающих уважение к осознанному выбору избирателей⁴⁰. Но если так, то избиратели должны иметь возможность воздействовать на своих представителей «ретроспективно», т.е. не переизбирать тех политиков, которые не смогли или не захотели преследовать интересы народа? Как отмечается учеными, если народ хочет оказывать влияние на государственную политику, ему следовало бы голосовать ретроспективно⁴¹. Проблема в том, что иногда выявить последствия действий конкретных кандидатов/партий попросту невозможно (например, если политику определяет коалиционное правительство), а иногда законодательный запрет на переизбрание делает «ретроспективное» голосование неприменимым. Стоит также отметить, что даже если бы избиратели были полностью рациональны и компетентны, ретроспективное голосование не гарантирует защиту от ситуации, при которой на смену одним нерадивым политикам приходят другие, и так без конца. В конечном итоге, избиратели постоянно стоят перед дилеммой: либо довериться кандидатам хотя бы отчасти, либо вовсе перестать их слушать, оценивая лишь их предшествующую деятельность. Проблема в том, что у граждан есть всего лишь одно средство (голосование) для достижения сразу двух целей (перспективный отбор наилучших и ретроспективное наказание имеющихся правителей), и в погоне сразу за двумя зайцами данное средство часто оказывается слишком грубым и неэффективным.

Сказанное демонстрирует, что демократический элитизм придает неоправданно большое значение народному контролю правящей элиты (через регулярные выборы и т.п. средства), а также связанным с таким контролем способностям граждан. Возможно, нам следует задуматься над усилением других, помимо выборов, средств народного контроля (массовые акции, периодические плебисциты и т.д.). Однако все еще остается сомнение в том, что народный контроль будет обеспечивать должную эффективность и справедливость правления. По мнению И. Шапиро, например, на политическую сферу следует распространить логику антимонопольного законодательства. Однако контроль политических сил со стороны антимонопольного органа – совсем не то же самое, что народный контроль, ведь осуществляется он уже с помощью специального органа! Иными словами, далеко не всегда именно народ – лучший контролер.

С другой же стороны демократический элитизм критикуется за невнимание к иным формам народного участия в управлении государством. Сторонники демократического элитизма в принципе не исследуют возможности вовлечения граждан в политическую жизнь, не связанные с функциями контроля.

Так, например, подобно идее «попечительского правления» (идущей еще от Платона и Конфуция), новый элитизм не учитывает внутренней ценности, свойственной широкому участию граждан в управлении обществом. На такую ценность обращал внимание еще К. Маннгейм, которого иногда ошибочно относят к сторонникам демократического элитизма. По мнению Маннгейма, принцип неотъемлемого равенства всех людей подразумевает «онтологический принцип человечности», из которого следует признание автономии и «живой самости» индивида, требующий мобилизовать жизненную энергию граждан для решения политических проблем, и любые ограничения, накладываемые на народные массы в этом отношении, могут быть лишь самоограничениями⁴². Иными словами, даже если граждане уполномочивают некоторую элиту на принятие важных решений, у них всегда остается право отозвать или ограничить ранее предоставленные полномочия, а не просто выбрать другую элиту. Следовательно, если уж и признавать то, что власть должна исходить от народа, то участие народа, очевидно, не должно ограничиваться периодическими выборами правителей, но должно включать в себя иные полномочия. Среди современных авторов, придерживающихся данной концепции, следует отметить Ш. Волина, который проводил различие между «конституционной демократией» (т.е. дозированной демократией, приспособленной к конституции) и «демократическим конституционализмом» (подлинной демократией), пытаясь показать, что не конкретные формы осуществления власти должны ограничивать демократию, а наоборот, демократия должна определять конкретные формы осуществления власти, не давая им закостенеть и оторваться от народа. Для указанного автора чрезвычайно важной является «восстановительная» функция демократии. Иными словами, народ всегда вправе либо вернуть себе политическую власть от созданных им же самим институтов, либо обновить данные институты в соответствии с изменившимися условиями⁴³. В этом смысле демократия – это рациональная дезорганизация. В изложенных позициях Мангейма и Волина имеет множество проблемных мест. Во-первых, концепция, согласно которой власть должна исходить от народа, сама еще требует обоснования. Во-вторых, существует проблема определения «народной воли». Широко известно, что Ж.-Ж. Руссо пытался определить «общую волю» как ту, которая получится при отбрасывании противоположных «частных воль»⁴⁴; несостоятельность такого определения неоднократно подчеркивалась. Не менее широко известны парадоксы, описанные Кондорсе и Эрроу, показывающие зависимость «мнения большинства» от используемой избирательной системы⁴⁵ и т.д. В-третьих, как отмечает П. Розанваллон, всегда открытая возможность для перерформулирования народной воли «в конце концов просто уничтожила бы ее, как это ни удивительно: она просто распалась бы, раскололась на части, подверженные постоянным изменениям. Иначе говоря, она разрушилась бы как воля и свелась к сумме решений, которые в итоге стали бы противоречить друг другу»⁴⁶. Отсюда, учреждающая власть народа также должна иметь некоторые ограничения. Так или иначе, политическое участие может наделяться внутренней ценностью, если мы исходим из того, что люди сами вправе принимать решения о своей судьбе, какими бы эти решения ни были, пусть даже эту внутреннюю ценность приходится дополнять «внешними».

Вместе с тем, политическое участие граждан может быть обосновано не только ссылками на народный суверенитет, но и в качестве средства для достижения правильных и эффективных политических решений. Так, например, критик демократического элитизма К. Шмитт пророчески (предвещая появление теории совещательной демократии) указывал, что парламентаризм имеет смысл «лишь благодаря дискуссии и публичности»⁴⁷. Следовательно, народ избирает парламент не столько для того, чтобы в конкурентном противостоянии групп влияния сформировать правящую элиту, сколько для того, чтобы породить публичную дискуссию по вопросам государственного управления. Шмитт имел в виду в первую очередь внутрипарламентскую дискуссию, однако та же мысль верна, например, и в отношении дискуссий, порождаемых в ходе избирательных кампаний. Развивая данную мысль дальше, мы могли бы поставить вопрос о создании таких форм политического участия граждан, цель которых состояла бы не столько в конкуренции (как это имеет место на выборах), сколько в публичной дискуссии. Помимо этого, политическое участие может рассматриваться как один из способов политической социализации. Ограничение же политического участия народа периодическими выборами явно не способствует формированию новых талантливых лидеров, что в долгосрочной перспективе может привести к падению качества управления. Отсюда, мы могли бы рассмотреть возможности таких форм политического участия, которые при минимальных рисках выполняли бы образовательную функцию. Короче говоря, политическое участие народа в любом случае не обязано сводиться к функции контроля, хотя проблема политической некомпетентности народных масс все еще должна быть решена.

Итак, элитистская модель демократии неверна как в способе народного участия, так и в количестве народного участия (необходимо искать другие, помимо выбора и контроля политической элиты, способы народного участия в политике, и, возможно, таких способов будет немало). Вот почему, несмотря на то, что демократический элитизм критикуется сразу с двух сторон, а выдвигаемые против него аргументы порой прямо противоположны, каждый из приведенных выше аргументов кажется весьма убедительным. Пытаясь найти наиболее оправданную модель демократии, мы должны поставить под сомнение как способность народа осознанно и квалифицированно выбирать и контролировать элиты (задумавшись над возможными способами развития данной способности), так и необходимость ограничивать участие народа в управлении государством периодическим голосованием на выборах и иными способами контроля правящих элит (задумавшись над возможностью увеличить сферы управления, в которых массовое участие будет иметь положительный эффект).

Осмысляя данную критику, отметим, что возможные изменения исторической ситуации, в которой применяются демократические институты, потребуют изменения самих этих институтов, а также предъявят новые требования к политическому сознанию и компетентности. Таким образом, нормативно обоснованными в зависимости от обстоятельств могут оказаться и «попечительское правление», и демократический элитизм, и демократия участия: конкретно-исторический идеал способен приобретать различные воплощения. Д. Хелд, например, осуждает попытку «демократического элитиста» Й. Шумпетера принизить человека как агента действия. Однако данная критика может ввести в заблуждение, ведь нас интересует не общее понимание человека как агента действия, а лишь его способности как агента действия в конкретных ситуациях политической жизни. Следует признать, что граждане действительно не всегда могут сделать адекватный выбор хотя бы в пользу политического лидера, не говоря уже об адекватном выборе политического курса или политической идеологии. Отсюда, взгляды Шумпетера, возможно, следует критиковать не за чрезмерную, а наоборот, недостаточную скептичность относительно политической дееспособности граждан. На самом деле, возможны различные исходы. Разумнее было бы не делать категорических суждений о способности среднестатистического гражданина к участию в политике, а тщательно исследовать эмпирические условия, при которых политический выбор граждан будет адекватен их собственным интересам. Любопытно в этой связи следующее. Шумпетер, с одной стороны, достаточно убедительно приводит исторические свидетельства того, что иногда мнение большинства является неприемлемым, и даже в тех случаях, когда нет оснований говорить о неприемлемости мнения большинства, решения, принятые «самим народом», могут оказаться хуже решений, принятых элитой «для народа». С другой стороны, тот же Шумпетер призывает нас обратить внимание на условия, при которых демократия работает достаточно хорошо (в т.ч. он говорит о необходимости известного культурного уровня избирателей и управленцев, обеспечивающем демократический самоконтроль)⁴⁸. Продолжая эту логику, мы могли бы выявить и попытаться обеспечить условия, при которых достаточно хорошо работает не только тот «демократический элитизм», который Шумпетер считал неизбежным, но и другие формы демократии.

2. Демократия участия

Недостатки распространившегося к середине ХХ века «элитистского» понимания демократии не могли не вызвать ответную реакцию на него. Сторонники демократического элитизма исходили из того, что обычный гражданин не обладает достаточными способностями для самостоятельного принятия политических решений, однако способен сделать осознанный выбор в пользу того или иного представителя, в свою очередь выборность представителей обеспечивает если не правление в интересах народа, то по крайней мере защиту от явно антинародной тирании. В этой позиции было как минимум два слабых звена: во-первых, не ясно, почему народ следует считать неспособным к непосредственному правлению, но при этом способным к выбору правителей; во-вторых, сомнительно, что периодические выборы в условиях политической конкуренции и вообще ограничение политического участия народа функцией контроля являются надежной гарантией защиты интересов избирателей и недопущения тирании. Оба этих слабых звена создают значительный риск того, что во власти окажутся некомпетентные, недобросовестные и не разделяющие ценностей большинства избирателей лица. При таких обстоятельствах актуальным становится вопрос о переосмыслении масштабов и способов участия граждан в политике, и именно этот вопрос и подняли теоретики т.н. партисипативной демократии (демократии участия). Примечательно, однако, что данные теоретики актуализировали еще один проблемный момент демократического элитизма: недооценку последним самоценности политического участия и его роли в полноценном развитии личности и реализации ею своих способностей.

Партисипативную демократию сами ее сторонники определяют как такую модель демократии, при которой принятие политических решений осуществляется при широкомасштабном и, как правило, прямом участии простых граждан, децентрализовано и рассредоточено⁴⁹.

Данная модель демократии возникла под влиянием течения «новых левых» (1960-е гг.), заимствовав у него неприятие западного общества потребления, сочетающегося с политическим отчуждением, а также стремление защищать меньшинства, умеренное внимание к марксизму, анархизму и политико-экономической системе социалистических стран. Возникновение демократии участия, как представляется, связано и с событиями 1968 г., (антивоенные и антирасистские протесты в США, студенческие выступления во Франции, Италии и Германии, Пражская весна, политический кризис в Польше и т.д.), которые показывали необходимость реформирования властных отношений. Прежний социальный консенсус, на котором держалась теория и практика демократического элитизма, стал невозможен, когда народ ясно осознал несоответствие политики элит своим интересам.

Как и сторонники демократического элитизма, опиравшиеся на труды Вебера и Шумпетера, апологеты демократии участия пытались найти опору среди мыслителей первой половины ХХ века, хотя это и оказалось весьма трудным в связи с явной непопулярностью демократии на Западе в межвоенный период. Тем не менее, весьма активный интерес разработчики демократии участия проявили к идеям «гильдейского социализма» Дж. Коула.

Рассмотрим основные идеи, связанные с демократии участия, и попытаемся ответить на вопрос, насколько обоснованной является данная концепция, каковы ее достоинства и недостатки.

Возникновение соответствующего течения в научной среде связано с именем К. Пейтмэн, автором книги «Участие и демократическая теория» (1970). Пейтмэн признает, что опыт ХХ столетия показал как недостаточность массового участия для стабильного функционирования демократии (Веймарская республика), так и его совместимость с антидемократическими режимами (фашизм). Однако она призывает обратить внимание на таких классических авторов, как Ж. Ж. Руссо и Д. С. Милль, для которых демократия была, во-первых, способом формирования ответственных, добродетельных и образованных граждан, во-вторых, способом интеграции данных граждан и формирования у них чувства принадлежности к сообществу, в-третьих, способом легитимации принимаемых политических решений⁵⁰. Первый и самый важный из названных аспектов свидетельствует о том, что политическое участие имеет не только инструментальную, но и сущностную ценность. Действительно, теоретически мы можем поручить принятие политических решений квалифицированной, добросовестной и справедливой элите. Но, как правило, мы исходим при данном предположении из того, что элита должна воспринимать всех граждан как равноценных моральных агентов, имеющих собственные представления о хорошей жизни, и справедливо разрешать конфликты их интересов. Однако как мы можем считать граждан моральными агентами, если не позволяем им быть хозяевами собственной жизни, и не способствуем их сознательности и ответственности? Только активное участие в решении политических вопросов делает граждан творцами той социальной среды, в которой они живут, а также побуждает их к развитию соответствующих компетенций и качеств.

Данная позиция представляется несостоятельной по следующим основаниям.

Во-первых, в действительности отсутствие тех или иных политических прав не обязательно ставит под сомнение общий статус человека как морального агента. Вообще, возможности человека определять собственную судьбу ограничены как минимум аналогичными возможностями других людей, а также не зависящими от людей объективными факторами. Кроме того, даже в самых продвинутых демократиях граждане не имеют право голоса абсолютно по всем затрагивающим их вопросам, поскольку большинство таких вопросов решается бюрократическим аппаратом. Все это еще не свидетельствует об ущемлении достоинства граждан. Вместе с тем, статус человека как морального агента предполагает, что власть должна либо способствовать, либо хотя бы не препятствовать развитию политических компетенций и качеств, которые бы позволили подвластным стать частью управленческого слоя. Таким образом, достойное обращение с гражданами подразумевает не максимально широкое народное участие в политике, а всего лишь открытость правящих элит на условиях честной конкуренции.

Во-вторых, в действительности практика политического участия является не единственным и далеко не всегда эффективным способом развития политически значимых компетенций и качеств. Безусловно, в целом практика является непременной частью обучения. Однако для того, чтобы обучение было эффективным, практика должна быть выстроена определенным образом, в противном случае она будет способствовать лишь закреплению ошибок. Следовательно, если мы хотим развить политическую квалификацию широких народных масс, нам потребуется создание специальных обучающих политических практик, а вовсе не реальное политическое участие народа. По словам Д. А. Белла, факты свидетельствуют о том, что гражданин, задумывающийся над политическими вопросами и участвующий в дискуссиях на политические темы (в которых выдвигаются разумные аргументы противоположных сторон, и которые способствуют получению объективных политических знаний), как правило, избегает реальной политики, в то время как политически активный гражданин обычно не стремится размышлять⁵¹.

В-третьих, совмещение политического участия с политической социализацией может нанести ущерб эффективности политического управления (т.е. продуманности и качеству принимаемых решений), так как любое обучение подразумевает совершение ошибок, как минимум по началу. Чтобы опровергнуть этот тезис, Пейтмэн уделяет особое внимание эмпирически подтвержденным положительным аспектам массового участия граждан в принятии решений на уровне предприятий и местного самоуправления. Однако, возможно, эффективность такого участия связана с тем, что на данном уровне решаются именно те вопросы, с которыми граждане сталкиваются каждый день, и потому обладают в них достаточной компетенцией. В свою очередь на более высоких уровнях, где поднимаются более абстрактные вопросы (и где, как замечал Шумпетер, люди часто теряют «чувство реальности»), эффективность участия не гарантирована. Многие ссылки Пейтмэн на результаты эмпирических исследований выглядят сомнительными еще и потому, что зачастую она пытается доказать лишь то, что участие в управление делает граждан психологически уверенными в своих способностях, а не то, что оно делает их более компетентными, а управление – более качественным. Но сегодня нельзя не принимать во внимание открытый в 1996 г. эффект Даннинга-Крюгера, согласно которому некомпетентные люди склонны переоценивать свои знания и умения, а также неспособны адекватно оценивать действительно высокую компетентность других людей, в то время как последние, напротив, в меньшей степени уверены в своей квалификации. Впрочем, и сама Пейтмэн делает очень осторожные выводы относительно демократии участия, заявляя лишь о том, что ее полная нереалистичность не доказана⁵².

Б. Барбер в своей книге «Сильная демократия» (1984) радикализировал самоценность массового политического участия, высказывая убеждение, что демократия является не средством защиты индивидуальных прав и ценностей, а условием их появления, равно как и условием формирования автономной личности: «Чтобы быть свободными, мы должны быть самоуправляемыми; чтобы иметь права, мы должны быть гражданами. В конце концов, только граждане могут быть свободными»⁵³. Таким образом, в отличие от Пейтмэн, он пытается сказать не просто то, что политическое участие защищает достоинство человека, способствует росту компетентности и ответственности масс, а также принятию правильных решений, но и то, что без политического участия вообще немыслима индивидуальность, достоинство и интересы которой мы стремимся защитить с помощью политики.

Вместе с тем, данные суждения представляются чрезмерно категоричными по двум причинам. Во-первых, Барбер неправомерно отождествляет самоуправление и социализацию. Нет смысла спорить с тем, что личность формируется только в социуме (через социальные взаимодействия). Однако социализация во многом осуществляется в рамках специальных «попечительских» институтов (семья, школа и т.п.), не всегда практикующих прямое участие подопечных в решении социально значимых вопросов. Кроме того, социализация во многом связана с игрой, т.е. с имитированием социальных практик, а не с реальным участием в них. Таким образом, социализация личности и принятие ею непосредственного участия в решении публичных проблем не тождественны. Во-вторых, Барбер неправомерно отождествляет политику с публичной активностью как таковой, а демократию – с участием широких слоев населения в любых общественных делах. Традиционное же понимание политики и демократии (т.е. применительно лишь к управлению государством) сразу поднимает вопрос: действительно ли мы можем отрицать свободную личность жителей деспотических государств или же свободную личность политически апатичных индивидов? Таким образом, отсутствие политического участия вовсе не ущемляет достоинство личности и не является необходимым для ее формирования.

Приведенные соображения в совокупности вынуждают нас отвергнуть тезис Барбера о безусловной необходимости политического участия для формирования полноценной личности. На поверку оказывается, что массовое политическое участие не может быть ничем иным, кроме как средства достижения идеального социального устройства. К слову, в другом аспекте понятие политики у Барбера оказывается слишком узким, так как политические вопросы для него – это только те вопросы, для решения которых мы не обладаем внешним по отношению к ним самим знанием (как о фактах, так и о ценностях)⁵⁴. Это сужение предмета политики позволяет автору с легкой руки отвергнуть любой элитизм: там, где нет знания, не может быть и привилегий знающих. Но, по всей видимости, данное утверждение также должно означать, что там, где соответствующее знание наличествует, массовое политическое участие допустимо заменить правлением элит!

Собственно «сильная демократия» (strong democracy) в терминологии Барбера означает, упрощенно говоря, массовое участие ответственных и разумных (т.е. обладающих добродетелью гражданственности) индивидов в решении политических вопросов в рамках сообществ. По мнению ученого, сообщество без участия лишь рационализирует деспотичный коллективизм, отрицающий свободную индивидуальность, в свою очередь участие без сообщества чревато охлократией, т.е. господством частного интереса толпы; и то и другое вредит гражданственности⁵⁵. Характеризуя политические разговоры (political talk) в сообществах, Бабрер с помощью своей достаточно витиеватой терминологии отстаивает значимость того, что в научной литературе часто обозначается как коммуникативное, а не стратегическое действие. Фактически, его концепция «сильной демократии» полностью объединяет идеи «демократии участия» с идеями «совещательной демократии», к началу 1980-х гг. уже активно набиравшими обороты. Тем самым, казалось бы, решается проблема качества (ответственности и разумности) массового политического участия. Но действительно ли качественное политическое участие совместимо с его массовостью? Всегда ли, например, в наших силах сформировать широкую сеть добровольных сообществ, и поддерживать должный уровень продуктивной активности внутри них? Способно ли самоуправление сообществ заменить традиционные властные институты? Эти вопросы, бросающие тень на концепцию «сильной демократии», стали впоследствии одними из центральных для сторонников «совещательной демократии». Барбер, понимая возможные трудности, занимает следующую позицию: представительство (пусть даже по жребию) всегда является «планом Б» (создающим риск потери компетентности и активности большинством граждан), приоритет по возможности следует отдавать непосредственному участию⁵⁶.

Надо сказать, свою концепцию Барбер развивает в коммунитаристском духе на основе критики достаточно карикатурно изображенного им либерализма. Отсюда, выделение достоинств и недостатков данной концепции напрямую зависит от того, какую позицию мы займем в споре либералов и коммунитаристов. Не вдаваясь в подробности этого спора, отметим лишь, что «сообщества», значимость которых подчеркивают коммунитаристы, важны в том числе для защиты собственно либеральных ценностей, поэтому между двумя названными идейными течениями на самом деле много общего. В контексте демократической теории это означает, что постулирование индивидуальных прав, которые нельзя отменить даже большинством голосов (либеральный тезис), может и должно дополняться (но не подменяться!) политикой, направленной на развитие общих ценностей, которые люди захотели бы защищать (коммунитаристский тезис). Точно так же расчет на возможность действий людей исключительно как рациональных эгоистов, преследующих свои частные блага, может и должен сосуществовать с анализом возможностей по развитию гражданских добродетелей (но не вытесняться таковым!), а традиционные механизмы власти (представительство, разделение властей, референдумы и пр.) могут дополняться (но лишь по возможности!) новыми институтами совещательной демократии. Барбер, казалось бы, понимает это, и осознает все сложности, стоящие на пути «сильной демократии», но часто как будто забывает собственные опасения, и поэтому в целом его позиция выглядит весьма односторонней.

Если Пейтмэн и Барбер акцентировали внимание на самоценности политического участия, то еще одним сторонником демократии участия – К. Б. Макферсон – предложил совершенно другую линию обоснования демократии участия. Данный ученый считал концепцию демократического элитизма (ее он называл «моделью равновесия»), отрицающую ценность активного политического участия масс, правильной лишь с точки зрения описания существующей действительности, но не с точки зрения нормативного идеала. По его мнению, «модель равновесия» (т.е. модель, при которой множество индивидов выбирает правящие элиты в соответствии со своими политическими предпочтениями, и тем самым достигается равновесие между спросом и предложением политических благ) тесно связана с господством рыночных отношений и рыночного мышления. Однако Макферсон выступает резко против такого господства⁵⁷. Таким образом, если демократические элитисты в обоснование своей концепции ссылались на то, что она является наиболее реалистичной с учетом способностей и желания большинства людей относительно участия в политике, то сторонники демократии участия, не оспаривая весьма прискорбное положение дел, придерживаются веры в то, что возможно создать другую реальность, отличную от существующей, но при этом не менее надежной в защите от тирании.

По мнению Макферсона, рынок не может обеспечить вознаграждение, пропорциональное вложенным усилиям, поскольку эффективность данных усилий зависит от имеющихся факторов производства, распределяющихся далеко не всегда по заслугам. Следовательно, рынок по своей сути склонен усиливать неравенства, и максимизировать лишь то удовлетворение, которое отдельные люди могут позволить себе купить, а не вообще совокупное удовлетворение общества. Но Макферсона беспокоит еще и то, что рынок постоянно порождает у человека ощущение дефицита и необходимости постоянной конкуренции. При таких обстоятельствах рыночную систему нельзя считать справедливой, поскольку она не способствует предоставлению каждому человеку возможностей для свободного саморазвития.

Ту же критику ученый переносит и на рынок политических благ, где мы встречаем неравные возможности для политического влияния, что порождает политическую апатию большей части населения (эта апатия имеет вполне рациональное обоснование, так как влияние среднестатистического гражданина на политическую ситуацию крайне мало, а издержки этого гражданина по достижению его политических целей крайне высоки), а также тенденцию к не учитывающей их интересы олигополии (политики учитывают интересы только тех субъектов, которые имеют реальные рычаги влияния на них, т.е. чей спрос на конкретную политику является эффективным). Словами Й. Шапиро, «подобно тому, как у многих есть потребности, для выражения которых через рынок они не располагают необходимыми экономическими ресурсами, точно так же многие, имея интересы, не имеют ресурсов, чтобы выразить их через организованные политические группы интересов. Если молодежь, бедняки, люди, потерявшие здоровье, душевнобольные и многие другие не организованы в эффективные группы, то это не значит, что все они не существуют»⁵⁸. Причем как потребитель на рынке, так и избиратель в политике не являются суверенными, поскольку их предпочтения и способы удовлетворения данных предпочтений уже заранее формируются поставщиками благ. При таких обстоятельствах конкуренция политических элит в политике вовсе не гарантирует ни удовлетворение запросов большинства граждан, ни – что самое главное – их права на реализацию собственных «концепций блага».

Как и К. Пейтман, К. Б. Макферсон критикует позицию, согласно которой для функционирования демократии необходимо не слишком активное участие населения в политике (Б. Берелсон, Р. Даль, Дж. Сартори и др.). Для него данная позиция имеет отношение только к вполне конкретной модели демократии, но именно ее ученый и не принимает. Отсюда, вовсе не обязательно, что справедливое общественное устройство требует политической пассивности масс. Но доказано ли Макферсоном обратное?

Для рассматриваемого ученого справедливым является предоставление каждому гражданину возможности полноценного и свободного развития своих способностей. С этой целью, как он предполагает, необходимо предоставить всем слоям населения возможность артикулировать и эффективно отстаивать свои интересы. Но поскольку низкий уровень политического участия тесно связан с отсутствием такой возможности, справедливое общественное устройство, по всей видимости, предполагает большее политическое участие. Следовательно, весьма вероятно, что создание условий для полноценного и свободного развития личности требует массового политического участия.

Между тем, в изложенной позиции имеется ряд слабых мест. Так, во-первых, Макферсону следовало бы более убедительно показать, что для достижения его идеала справедливости широкие народные массы должны иметь возможность не только выражать свои потребности, но еще и оказывать давление на правящую элиту (т.е. ученому необходимо опровергнуть не только демократический элитизм, но и идею недемократического «попечительского» правления, регулирующего возникающие конфликты интересов подданных на основе принципа равенства). Во-вторых, рассматриваемая логика подразумевает стремление именно к увеличению таких возможностей, а не к большему политическому участию самому по себе, так как даже при наличии искомых возможностей мыслима политическая апатия, вызванная другими причинами. Например, Ш. Муфф полагает, что даже при создании всех условий политического участия возможна политическая апатия, связанная с навязываемым требованием постоянно стремиться к достижению консенсуса⁵⁹. Короче говоря, политическое участие в логике самого Макферсона должно быть лишь средством, но он необоснованно делает его главной целью.

Кроме того, остается проблема достижимости идеала демократии участия. Макферсон понимает эту проблему и пишет: «Политическая система, которая, например, требует, чтобы граждане были более рациональными или политически более ангажированными по сравнению с тем, какими они ныне являются и, как можно ожидать, будут в любых достижимых социальных условиях, вряд ли заслуживает особой защиты»⁶⁰. Отсюда, свою задачу ученый видит в том, чтобы показать достижимость таких социальных условий. Однако, как представляется, соответствующие доказательства вряд ли будут универсальными. Целесообразнее исследовать возможности повышения рациональности и активности широких слоев населения применительно к каждому конкретному вопросу.

Между взглядами Пейтмэн и Макферсона имеются как сходства, так и различия. Важное сходство состоит в том, что оба они воспринимают демократию как средство для того, чтобы представить каждому возможности личностной самоактуализации (равное право на саморазвитие). Оба также уделяют много внимания необходимости преодоления крайнего экономического расслоения, формированию чувства общности и гражданственности, а также участию в решении вопросов на уровне муниципалитета или предприятия. Оба ищут вдохновения у Руссо и Милля, видевших в демократии способ развития определенных человеческих качеств. Важное различие (но не противоречие) заключается в том, что для Пейтмэн (как и для Барбера) политическое участие ценно уже само по себе, как непременный спутник социализации и развития личности, а для Макферсона таковое является лишь средством увеличения возможностей личности по реализации собственных интересов, средством в борьбе с социальной дискриминацией и с дегуманизирующей культурой.

В целом же анализ трудов множества других сторонников демократии участия показывает, что для данных авторов обычно крайне важны оба довода: демократия участия – это и верный способ воспитания ответственных граждан, и верное средство поиска правильных решений (или, по крайней мере, избегания явно неправильных решений)⁶¹. Один из таких авторов – Ш. Волин, с одной стороны, на примере Древних Афин рассматривал демократию как способ трансформации людей в граждан, демоса в гражданское общество, то есть как способ развития необходимых для государственного управления добродетелей и квалификаций, с другой стороны, на примере современного капитализма подчеркивал негативные последствия сильного социального расслоения, превращающие экономическое неравенство в политическое и тем самым препятствующие сохранению власти за народом⁶². Другой апологет демократии участия – П. Бахрах – в своих трудах объединил взгляды К. Пейтмэн и К. Макферсона, а также и попытался выдвинуть дополнительные аргументы в их защиту (правда, при этом раскритиковал Пейтмэн за придание ключевого значения самому процессу демократического участия, а не конечному результату⁶³). Как и другие авторы, Бахрах делает акцент на том, что при формально равных политических правах фактические возможности политического участия большей части населения явно несоразмерны таковым у элиты, что приводит к социальной дискриминации. «Маленькому человеку» в принципе труднее донести до сведения власти свои нужды, а уж если власть отказывается ему содействовать, то для достижения политического влияния ему нужно проявить незаурядные способности к объединению с такими же, как он. В итоге альтернативные издержки политического участия возрастают настолько, что делают его бессмысленным. Но дело даже не в этом, так как сама социальная структура такова, что в ее рамках «маленькому человеку», как правило, наиболее выгодным бывает как раз согласиться с господством над ним капиталистической элиты. Выход Бахрах видит в изменении данной социальной структуры, т.е. «правил игры», создающих неравные возможности. Как и другие авторы, он делает ставку на рабочий контроль и самоуправление рабочих (workplace democracy), и настаивает на том, что политическое участие способствует повышению политической компетентности и ответственности граждан, что в итоге сказывается и на качестве управления.

Как мы полагаем, рассматриваемые авторы необоснованно не принимают во внимание того факта, что полного равенства политической грамотности и возможностей политического участия не бывает в принципе, поэтому любая система будет более или менее дискриминационной. Попытки полностью устранить любую дискриминацию неизбежно ведут к усложнению системы, и в конечном итоге эта система становится крайне неповоротливой и влекущей большие издержки. Одновременно призывы обеспечить каждому человеку хотя бы минимальный уровень «самоуправления», то есть возможностей непосредственно влиять на некоторые значимые политические решения⁶⁴, в отрыве от требования равенства таких возможностей выглядят еще более сомнительными. Другие авторы предлагают предоставлять больше возможностей по политическому влиянию тем, чьи базовые интересы соответствующее решение затрагивает в большей степени⁶⁵. Однако попытка составить перечень таких базовых интересов сталкивается с существенными трудностями, к тому же данный критерий не решает всех возможных проблем. Наконец, половинчатыми представляются часто встречающиеся предложения устранить лишь крайнее неравенство политических возможностей, порождающее коррупцию или политическую пассивность⁶⁶. Так или иначе, необходимо сформулировать и обосновать приемлемую «золотую середину» между крайним неравенством и полным равенством возможностей по политическому влиянию.

Более того, вызывают сомнение попытки рассматриваемых авторов повысить политическую компетентность граждан посредством увеличения их политического участия. Так, участие рабочих в управлении предприятием не будет ответственным без перекладывания на рабочих соразмерных рисков, но в таком случае речь идет фактически о формировании новой культуры, в которой рисковать и заниматься бизнесом будут уже не 5–10% трудоспособных членов общества, а вообще все трудящиеся. Безусловно, расширение сфер ответственности может способствовать развитию личности, однако и возможность делегировать ответственность представляет собой определенное благо. Вряд ли корректно говорить о возможностях для саморазвития, когда человек ежедневно вынужден помимо основной своей деятельности погружаться в управленческие вопросы и в рабочее, и в свободное от работы время. Возможно, здесь речь и идет о развитии, но совершенно не в тех направлениях, которые выбрал бы сам человек. Поскольку тот же Бахрах вовсе не стремился навязать всем какую-то конкретную «концепцию блага», а также подчеркивал, что в его концепции речь идет не о максимизации каждым своих способностей и не о достижении весьма туманных «пределов» развития⁶⁷, здесь снова возникает проблема поиска «золотой середины». Не случайно Волин рассматривает положительные аспекты политического участия именно на примере Древних Афин (где возможность такого участия свободных мужчин обеспечились тем, что всеми бытовыми делами были заняты женщины и рабы), а не современности. Верно отмечает И. Шапиро, что политическое участие не должно быть самоцелью, и глупо ожидать от него многого в плане духовного обогащения и назидания; оно является лишь подчиненным благом, призванным способствовать нашим целям, а не замещать их⁶⁸. Лишь у небольшого числа людей, отмечает Шапиро, политическая деятельность связывается с представлениями об осмысленной и благой жизни.

Приведенная критика взглядов П. Бахраха и Ш. Волина касается проблем самих декларируемых целей демократии участия: и стремление к равенству политического влияния граждан, и стремление к возрастанию их политической компетентности и ответственности должны иметь свои пределы. Но что если мы примем эти цели как неоспоримые? В этом случае мы вновь сталкиваемся с проблемными местами демократии участия, только теперь уже как средства для достижения указанных целей.

Во-первых, хотя сторонники данной концепции предполагают, что политическое участие само по себе способно повысить уровень политической компетентности и культуры, данный факт вовсе не очевиден. Так, возможен обратный эффект, когда усиление роли массового политического участия влечет повышение уровня предвзятости и эгоизма. Не исключено также и то, что активизация народных масс, пусть даже непредвзятых и неэгоистичных, спровоцирует социальные конфликты и беспорядки (часто упоминаемая «тирания большинства» – лишь одно из негативных следствий в этом ряду), а также резкое снижение общего благосостояния. В действительности важно не только и не столько политическое участие, сколько создание требуемых для него условий. Не в последнюю очередь это обстоятельство привело к появлению концепции «совещательной демократии», концентрирующейся не на массовости политического участия, а на вдумчивости и непредвзятости политических дискуссий. В трудах многих апологетов демократии участия изначально подчеркивалась роль дискуссий в малых группах, центральная для «совещательной демократии»⁶⁹. Сегодня демократия участия уже не мыслится в отрыве от идеи «обсуждения»⁷⁰. Таким образом, само по себе массовое политическое участие может иметь негативные эффекты, и при этом не иметь предполагаемых ожидаемых эффектов, а уровень политической компетентности и культуры (т.е., в конечном счете, политической ответственности) продуктивнее и разумнее было бы достигать иными способами.

Во-вторых, если конечная цель состоит в том, чтобы преодолеть социальное неравенство и дискриминацию (согласно ключевой мысли сторонников демократии участия, экономическое неравенство влечет неравенство политическое, а последнее, в свою очередь, приводит к неравному учету интересов граждан), то мы могли бы изучить иные, помимо массового политического участия, способы борьбы с ним. Так, например, более справедливое распределение доходов и богатств, расширение возможностей для получения образования, замена привычных нам выборов и присущим им избирательных кампаний иными способами отбора политических лидеров могли бы открыть реальные возможности доступа во властную «элиту» широкому кругу людей, притом что сама власть по-прежнему осуществлялась бы такой «элитой», и не предполагала бы постоянное задействование всех граждан. Возможности политического влияния граждан при таких обстоятельствах также существенно выровнялись бы. Помимо этого, важно разрабатывать способы контроля властвующих элит, не связанные с давлением народных масс (как это имеет место, например, в случае судейского сообщества, самостоятельно контролирующего своих членов), ведь само по себе такое давление не всегда дает нужный результат и не является панацеей, так как порой политик вынужден стремиться скорее к успокоению толпы, чем к принятию правильного решения. Иными словами, борьба против дискриминации не обязательно требует уравнивания возможностей политического влияния, но и такое уравнивание, в свою очередь, не обязательно требует массового политического участия. Таким образом, декларируемая сторонниками демократии участия цель имеет множество иных способов ее достижения.

Положительные же аспекты концепции демократии участия видятся в следующем.

Во-первых, в ней подчеркивается значение массового политического участия как действенного средства достижения справедливости. Даже если само по себе оно не будет способствовать росту самосознания, мы могли бы совмещать расширение возможностей политического участия с созданием таких условий, при которых нивелировались бы его негативные аспекты. Наиболее перспективным видится наделение граждан широкими политическими правами в тех вопросах, с которыми они сталкиваются регулярно (коммунальные и иные услуги, имеющие локальный охват, благоустройство и градостроительство, продукты питания, реклама и масс-медиа и т.п.), хотя авторы концепции демократии участия высказывали сомнительные предложения по максимизации политического участия народных масс на всех уровнях. Отметим также, что зачастую деятельность предприятия имеет отношение ко всей общественности, а не только к его работникам, поэтому идея рабочего контроля, являющаяся сердцевиной концепции демократии участия, должна иметь жесткие ограничения. То же самое касается и идеи студенческого самоуправления: достаточно странно было бы делегировать студентам определение задач профессионального обучения, поскольку таковые должны определяться либо спросом на рынке труда, либо идейными установками всего общества. Одновременно регулирование некоторых вопросов, с которыми сталкивается большинство из нас каждый день, например дорожное движение или трудовые отношения, требует значительных специальных познаний, поэтому также не может полагаться исключительно на мнение общественности. Помимо этого, многие вопросы могут показаться обывателю недостаточно значительными для того, чтобы жертвовать ради них своим временем, что вновь приведет к апатии и некомпетентности участия⁷¹. Кроме того, не следует забывать и о феномене «избыточного выбора»: разнообразие возможностей нередко отнимает нашу свободу и удовлетворенность⁷². Таким образом, массовое политическое участие важно (как для контроля за правящей элитой, так и для равного учета интересов граждан в целом), но имеет серьезные ограничения, и, по всей видимости, не может рассматриваться как основное средство в борьбе против несправедливого правления.

Во-вторых, демократия участия открывает новый взгляд на традиционные либеральные ценности свободы и равенства, показывая, что они изначально являлись лишь средствами для обеспечения каждому индивиду возможностей для самоактуализации. На этом основании апологеты демократии участия оспаривают справедливость рыночных механизмов и порочность рыночной культуры (направленной на бессмысленную максимизацию производства и потребления), вытекающих из искаженного понимания идеалов свободы и равенства, но не покушаясь на основную (можно сказать, либеральную) идею равного права на саморазвитие. Не менее обоснованной критике со стороны апологетов демократии участия подвергся «организационный тоталитаризм» современного общества, т.е. чрезмерная бюрократизация управления, направленная на повышение его эффективности. Как отмечал Дж. Бенелло, непосредственные выгоды организации всегда ощущаются острее, чем ее долгосрочные последствия. Однако организация неизбежно порождает искусственные стимулы (деньги, слава, власть и т.п.), вынуждающие людей мириться с некоторыми издержками на пути к общей цели. В результате отчуждение может достигать таких масштабов, что эффективность управления вступает в противоречие с идеей развития личности, для которой требуется не бездушная бюрократия и узкая специализация, а свободные сообщества⁷³. Обычно сторонники демократии участия пытаются доказать, что привлечение масс к управлению не повредит эффективности. Но даже если мы скептически отнесемся к данному тезису, положительная черта демократии участия видится в напоминании о необходимости соотносить любые формы правления с приоритетом достоинства личности. Впрочем, как мы показали выше в ходе критики взглядов П. Бахраха, активное политическое участие также в определенных случаях может рассматриваться как препятствие на пути к самоактуализации.

В-третьих, сторонники демократии участия справедливо подчеркивают немаловажность преодоления экономического неравенства, а также повышения доступности образования. Как представляется, эти цели важны для обеспечения не только массового политического участия, но и качественного уровня правящих элит.

Сказанное выше о концепции демократии участия большей частью относится к стремлению расширить и углубить участие народных масс в принятии решений. Но мы также называли такую характеристику демократии участия, как стремление к децентрализации власти. Не все авторы подчеркивают данную характеристику, но почти все так или иначе подразумевают ее, так как речь у них идет об участии гражданина в управлении не столько всей страной, сколько предприятием, районом и т.д. Децентрализация управления, по всей видимости, на практике может предоставить гарантию против общегосударственной тирании (в значении управления не в интересах граждан). Кроме того, увеличивая реальное политическое влияние граждан, она способствует преодолению психологического отчуждения⁷⁴. Однако для того, чтобы исключить тиранию локального масштаба, децентрализованной демократии приходится решать классические проблемы, например: с помощью каких процедур должны приниматься решения? какими способами можно предотвратить использование данных процедур в угоду лишь меньшинства участвующих граждан? какие вопросы следует решать путем непосредственного участия, а какие – поручить выборным представителям и должностным лицам? Каждая из этих проблем приобретает собственную специфику на локальных уровнях. Помимо сказанного, мы должны изучить «побочные эффекты» децентрализации управления с учетом того, что в современную эпоху многие проблемы носят глобальный характер и требуют согласованных решений. Отсюда, каждая передача полномочий на более низкий уровень управления нуждается в своем обосновании. В противном случае средство может оказаться негодным. В конечном счете, уровень принятия решений зависит от круга лиц, затрагиваемых тем или иным решением. Важную роль здесь играет то, что И. Шапиро назвал презумпцией «мудрости инсайдера». Речь идет о презумпции того факта, что лица, являющиеся участниками соответствующих отношений, разбираются в них лучше сторонних наблюдателей⁷⁵. Впрочем, по мнению Шапиро, из этой презумпции имеются исключения. Так, например, указанный автор допускает «внешнее вмешательство» в те или иные общественные отношения в случаях, когда участники данных отношений имеют неравные возможности для «выхода» из них, когда существующие внутри данных отношений несправедливости может устранить лишь внешнее вмешательство какого-либо субъекта или когда указанные несправедливости и были порождены таким внешним вмешательством данного субъекта, имеющего теперь обязанность устранить причиненный им вред. Данные ограничения, как представляется, также накладывают определенные ограничения на стремление к «локализму». Их следует учитывать и при оценке популярных сегодня (в частности, среди либертарианцев) идей, связанных с использованием децентрализации с целью расширения сферы прямой демократии. Подобные идеи можно рассматривать как развитие модели демократии участия. Так, например, М. Букчин предложил концепцию либертарного муниципализма, согласно которой государство должно быть заменено «конфедерацией свободных муниципалитетов»⁷⁶. Однако данная и подобные ей идея все же представляются утопичными, поскольку децентрализация сама по себе не делает институты прямой демократии более доступными, а народ – более приближенным к власти, ведь львиная доля решений все еще должна будет приниматься общими органами конфедерации. Идея, согласно которой смещение властных полномочий на местный уровень расширит возможности прямой демократии, несостоятельна уже потому, что действительно прямая демократия возможна лишь при численности населения, сопоставимой с численностью жильцов многоквартирного дома, но никак не целого города или района. Кроме того, ошибочной представляется презумпция, согласно которой народ более компетентен и заинтересован в решении местных вопросов, ибо в эпоху глобализации и научно-технического прогресса территория вообще перестала играть определяющую роль. Дело здесь уже не столько в том, что многие местные явления вызваны глобальными причинами, сколько в том, что сложность решения и субъективная значимость проблемы не зависят от ее территориальной локализации.

Завершая рассмотрение идеала демократии участия, хотелось бы обратить внимание на следующее фундаментальное философское допущение, которого придерживаются сторонники этого идеала. Они верят, что политическая апатия, свойственная современным «демократическим» режимам и даже способствующая их функционированию, не является раз и навсегда данным объективным обстоятельством. Абсентеизм зачастую вызван убеждением граждан в том, что они ничего не смогут изменить, а также не обладают достаточной компетенцией для инициирования таких изменений, к тому же сами политические вопросы не являются по-настоящему значимыми. Соответственно, необходимо лишь создать такие условия, при которых гражданам будет предоставлена реальная политическая власть (а не формальное право голоса), а у самих граждан будут возможности и стимулы для получения любой политически значимой информации. Это означает, что переход к демократии участия должен быть продуманным и постепенным (что подчеркивали, пожалуй, все сторонники демократия участия). Идеологии партисипативной демократии часто противопоставляют свои взгляды «демократическому элитизму» М. Вебера. Но любопытно, что у того же Вебера есть фраза, открывающая дорогу «демократии участия»: «Весь исторический опыт подтверждает, что возможного нельзя было бы достичь, если бы в мире снова и снова не тянулись к невозможному»⁷⁷. Фактически, идеал демократии участия представляет собой такой призыв попробовать достичь невозможного. Этот призыв нельзя запросто отвергнуть, и все же он не кажется нам до конца убедительным. Предположим, что мы сможем создать такое общество, в котором ориентация большинства индивидов на частное потребление будет ослаблена, манипулирование их потребностями исключено, а стремление действовать ответственно и квалифицированно при решении общих проблем – усилено. Но даже в таком обществе суждение о значимости того или иного политического вопроса не может навязываться «сверху». Вряд ли вообще возможно и допустимо заставлять человека участвовать в решении тех общих дел, которые он считает маловажными. Прославляемые сторонниками партисипативной демократии свободные сообщества, характеризующиеся активностью и взаимной привязанностью своих членов, в действительности организуются гораздо чаще вокруг общих образов жизни, чем вокруг подлежащих разрешению насущных политических вопросов, и связаны скорее с потребностью во взаимном признании, чем с необходимостью исполнения гражданского долга. И это вполне логично: хоть личность и рождена в обществе и потому обязана ему, каждый все-таки проживает жизнь и умирает сам за себя. При таких обстоятельствах устойчивость системы управления не должна слишком сильно зависеть от степени политического участия масс. Необходимы действенные механизмы, позволяющие этой системе работать, в том числе, и в условиях массовой политической апатии. Однако это означает, что идеал демократии участия обязательно должен быть дополнен другими идеалами.

3. Совещательная демократия

Дебаты между сторонниками демократического элитизма и сторонниками партисипаторной демократии строились вокруг вопросов о степени участия народа в политике и о способности народа принимать правильные решения. Эти дебаты были критически важны для нормативного обоснования демократии в целом. Действительно, если окажется, что без существенного народного участия демократия не работает, но само это участие также было бы неэффективным, то на саму идею «власти» народа падает тень. При этом следует иметь в виду, многими авторами издревле (начиная, по крайней мере, с Платона и Конфуция, а в ХХ веке – сторонниками различных теорий элит) ставилась под сомнение способность широких масс осознанно формулировать свои интересы и текущую политическую повестку, а также принимать компетентные политические решения, в связи с чем падала тень на саму идею «власти народа».

Попытка преодолеть вышеуказанную дилемму привела к 1980-м гг. на Западе к появлению концепции делиберативной (совещательной) демократии, нормативным анализом которой мы и займемся ниже. Мы рассмотрим способы обоснования данной концепции и ту положительную роль, которая она может сыграть в оправдании демократической идеи.

Предшественником современных теоретических построений совещательной демократии считается Дж. Дьюи, автором соответствующего термина – Д. Бессет⁷⁸. При этом идея совещательной демократией изначально развивалась и до сих пор развивается множеством авторов, не представляя собой законченной цельной теории⁷⁹.

Под совещательной демократией обычно понимают такую модель демократии, при которой управление государством основывается на открытом, рациональном и свободном обсуждении (делиберации) социальных проблем, в процессе которого каждый имеет равное право высказать аргументы или возражения относительно того или иного способа решения этих проблем. В соответствии с характеристикой, данной Дж. Коэном, совещательная демократия представляет собой такой способ управления обществом, при котором основой легитимности считается подобное обсуждение, при этом граждане считаются способными к нему, а существующие институты способствуют ему и функционируют в соответствии с его результатами⁸⁰. В свою очередь согласно определению, данному А. Гутманн и Д. Томпсоном, совещательная демократия есть форма правления, при которой свободные и равные граждане или их представители обосновывают те или иные решения в процессе выдвижения взаимоприемлемых и общедоступных аргументов с целью формулирования выводов, обязательных в настоящем для всех граждан, но открытых для оспаривания в будущем⁸¹. Наконец, по мнению Й. Элстера, совещательная демократия характеризуется принятием решений теми, кого затрагивает это решение, или их представителями, посредством приведения аргументов рациональными и беспристрастными участниками⁸². Все приведенные определения весьма схожи, и, как правило, предполагают как данность, что граждане (или их представители) обладают необходимыми делиберативными компетенциями, являются рациональными и беспристрастными.

Итак, идея совещательной демократии претендует на то, чтобы избежать, с одной стороны, правления невежественной и необузданной толпы, с другой стороны, правления элит, не заинтересованных в благе народа. Не случайно делиберативная демократия подразумевает, с одной стороны, рациональность, с другой стороны, открытость свободных обсуждений вопросов общего блага. Но удается ли совещательным демократам найти «золотую середину»?

Рассмотрим основные признаки совещательной демократии, относительно которых сходятся взгляды сторонников этой формы правления. Сегодня существует огромный пласт литературы на тему совещательной демократии, и зачастую каждый автор предлагает свое собственное понимание делиберативного правления. Тем не менее, мы полагаем, что существуют две ключевые характеристики совещательной демократии, разделяемые ее сторонниками.

Во-первых, они подчеркивают важность просвещенности (полной информированности, сознательности и рациональности) участников политических дискурсов, которая является гарантом принятия правильных решений. Ценность для сторонников совещательной демократии имеет не сиюминутное и неосведомленное мнение, а мнение продуманное и компетентное⁸³. Но при этом они, как правило, считают необходимым просвещать каждого вместо того, чтобы полагаться на мудрых попечителей. Предполагается, что ни один человек или группа людей не могут обладать всей полнотой информации и предвидеть все разнообразие точек зрения⁸⁴. Отсюда, совещательная демократия предполагает действия, направленные на «рационализацию общества» (в терминологии Дж. Дьюи)⁸⁵. Справедливости ради необходимо признать, что на необходимость просвещения народа обращают внимание далеко не все сторонники совещательной демократии. Многие из них просто имплицитно подразумевают, что у граждан имеется либо достаточный уровень информированности и мыслительных способностей, либо этот уровень достигается именно в процессе обсуждения (делиберации). Во всяком случае, просвещенность занимает важное место в концепциях совещательной демократии.

Но действительно ли среднестатистический гражданин достаточно просвещен для демократии? И если нет, то может ли он вообще стать таковым? Как представляется, ответ на эти вопросы должен учитывать заслуживающее внимание мнение, высказанное Й. Шумпетером, предложившим своего рода «элитистскую» модель демократии, которая, подобно совещательной модели, представляет собой поиск компромисса между властью иррациональной толпы и властью недобросовестных элит. По мнению указанного мыслителя, «без инициативы, которая проистекает из непосредственной ответственности, несмотря на все обилие точной информации, будет преобладать незнание. Оно будет преобладать даже в условиях, когда в обществе предпринимаются заслуживающие всяческих похвал усилия выйти за рамки простого изложения информации и организовать обучение тому, как ее использовать, посредством лекций, классов, дискуссионных групп. Результаты этих усилий, – пишет Шумпетер, – не равны нулю. Но они малы. Людей нельзя внести вверх по лестнице – они должны карабкаться сами. Поэтому, как только обычный гражданин затрагивает политические вопросы, он опускается на более низкий уровень умственной деятельности. Он аргументирует и анализирует так, что это показалось бы ему самому инфантильным применительно к сфере его собственных интересов»⁸⁶. Таким образом, важно не только предоставление народу значимой информации без каких-либо искажений, но и наличие у народа мотивации воспользоваться данной информацией.

Надо сказать, что стратегия просвещения народных масс вызывает сомнение даже у некоторых сторонников совещательной демократии. Так, Д. Фишкин подчеркивает, что в больших обществах у рациональных граждан попросту нет мотивации быть политически информированными (т.н. «рациональное невежество»), так как затраченное тем или иным избирателем на политическое просвещение время несоразмерно влиянию, которое имеет его голос, в результате общественное мнение либо некомпетентно, либо крайне неопределенно (по многим политическим вопросам у среднестатистического гражданина нет никакого мнения), и в любом случае крайне уязвимо по отношению к недобросовестному манипулированию⁸⁷. Таким образом, рассматриваемый автор изначально скептически относится к идее просвещения всего народа, хотя и говорит о возможности периодической организации так называемых «дней (всеобщего) обсуждения» с выдачей денежного вознаграждения за участие в них.

Во-вторых, для сторонников совещательной демократии важно не только само по себе решение, которое могли бы одобрить все заинтересованные лица или которое отражало бы их интересы в равной мере, но и то, что оно было бы одобрено путем всестороннего подробного и добросовестного обсуждения (дискурса), в ходе которого участники могут прояснять и корректировать первоначально разделявшиеся ими интересы и ценностные позиции⁸⁸. Чтобы подчеркнуть этот момент, Д. Драйзек даже предпочитает говорить не о делиберативной, а о дискурсивной демократии (т.к. делиберация может пониматься как процесс, совершаемый лишь одним человеком, что вводит в заблуждение). Таким образом, «воля народа» не дана заранее, а подлинная демократия, в свою очередь, означает не просто правление в соответствии с этой волей, но и идеальные способы ее формирования. Общее благо сторонниками совещательной демократии определяется не простым агрегированием различных мнений, а их творческой переработкой в ходе политического дискурса.

Фактически, данное положение бросает вызов традиционному либеральному воззрению, согласно которому каждый человек лучше других знает свои собственные предпочтения и интересы, ведь согласно сторонникам совещательной демократии лишь после некоторого совместного обсуждения человек будет обладать квалифицированным знанием собственной позиции⁸⁹. Возможно, нам и не следует держаться за этот догматичный образ человека. Однако точно такой же вызов данному образу бросает и простое предположение, что свои ценности и предпочтения человек в полной мере может осознать лишь после обдумывания, которое осуществляется исключительно путем внутренней рефлексии без обсуждения с другими людьми (т.е. путем делиберации без дискурса!). Соответственно, для сторонников совещательной демократии критически важно показать, что «совещания с самим собой» (подобно тому, как это имеет место у судьи в совещательной комнате) недостаточно.

Так, С. Бенхабиб в этой связи говорит о дискурсах как об эффективном способе получения информации и преодоления ограниченности индивидуального мышления⁹⁰. Речь идет не только о получении знаний о каких-то фактах, но и о том, что путем обсуждения с другими людьми мы осмысляем свои собственные предпочтения и интересы, моральные принципы и жизненные цели. Но все же является ли делиберативный способ познания и рефлексии неизбежным? Даже если мы примем радикальную точку зрения Дж. Дьюи, согласно которой знание является лишь функцией коммуникации⁹¹, делиберация остается лишь одной из множества форм коммуникации. Так, например, доступ к информации (в т.ч. о возможных аргументах в споре) можно обеспечивать самыми различными способами, например через СМИ, специальные информационные рассылки или образовательные проекты, через митинги, дебаты, агитацию и публичные заявления. Дьюи полагает, в частности, что сама попытка передать свой опыт другому человеку ведет к переосмыслению данного опыта (рефлексии над ним в категориях чужого опыта), поэтому «любое взаимодействие… имеет образовательное значение»⁹². Но взаимодействие, очевидно, не тождественно делиберации (в противном случае делиберация стала бы слишком широким, и оттого бессодержательным понятием). Иными словами, идея делиберативной демократии, возможно, подсказывает нам эффективный способ получения информации, но этот способ однозначно не является единственным, и, возможно, даже не самым главным.

В свою очередь Ю. Хабермас разработал этическую теорию, в соответствии с которой дискурс является единственным возможным способом поиска справедливости, т.е. имеет эпистемологическую ценность. Но насколько обоснована эта теория? Критикой этики дискурса мы займемся несколько позже, но сейчас лишь отметим, что если мы придаем обсуждению эпистемологическую ценность, то должны обосновать соответствующую этическую теорию. В противном случае рассматриваемый аргумент не работает. Но даже оставляя в стороне обоснованность этики дискурса, мы могли бы задаться вопросом: если дискурс как «идеальная речевая ситуация» в реальности никогда не достижим полностью, соответствует ли максимально возможное приближение к «идеальной речевой ситуации» максимальному приближению к моральной истине? Как заметил Й. Элстер, «иногда небольшая дискуссия может быть… даже хуже, чем отсутствие дискуссии вообще»; неверно, что ситуация, удовлетворяющая большему количеству идеальных критериев, обязательно лучше, чем ситуация, в которой удовлетворяется меньшее количество таких критериев⁹³. Не случайно Хабермас (в отличие от Апеля), был крайне осторожен в практических рекомендациях относительно политического устройства, которые могли бы следовать из этики дискурса.

Наконец, Д. Фишкин, Э. Гутманн и Д. Томпсон подчеркивают способность дискурсов устранять моральные разногласия, тем самым делая решения более легитимными, а также формировать политические добродетели. Здесь же можно отметить позицию Дж. Дьюи, согласно которой коммуникация способствует выработке общих целей, что упрочивает социальные связи. Действительно, обсуждение, как правило, является необходимым шагом для преодоления разногласий, хотя и здесь многие авторы замечают, что (а) раскрытие аргументации может, напротив, вскрыть или обострить конфликт, (б) процедура обсуждения не всегда способствует легитимизирующему психологическому эффекту⁹⁴. Надо сказать, что еще на заре теории делиберативной демократии были проведены психологические исследования, показывающие, что приводимые в публичных спорах аргументы, направленные на преодоление или смягчение разногласий, ввиду врожденной «схематичности» человеческого мышления достигают прямо противоположного эффекта⁹⁵. Другие авторы, кроме того, подмечают, что справедливое распределение доходов и богатств, а также изначально данное чувство общности могут способствовать преодолению разногласий лучше, чем делиберация⁹⁶. Так или иначе, мы могли бы задаться вопросом, каково соотношение ценности отсутствия конфликтов, а также политических добродетелей с ценностью справедливости? Д. Феарон, например, не без оснований утверждает, что формируемые в ходе делиберации добродетели ценны не сами по себе, а для достижения более приемлемого результата⁹⁷. Что касается ценности отсутствия конфликтов, то значимость таковой в глазах граждан, как мы полагаем, зависит от того, насколько она способствует реализации представлений этих граждан о справедливости (материальной или процессуальной), о самореализации (хорошо прожитой жизни), а также от того, насколько она помогает максимизации удовольствий и минимизации страданий этих граждан. Следовательно, (1) легитимность не всегда подразумевает отсутствие конфликтов, и более того, (2) легитимность не всегда означает справедливость.

Надо сказать, что любые преимущества дискурса могут быть перевешены его недостатками, и об этом не забывают многие сторонники совещательной демократии. Обычно указывается, что необходимо соотносить ценность делиберации с ценностью времени, затраченного на нее, а также возможность того, что делиберация будет способствовать лишь торжеству красноречия, формированию неадекватного представления о собственных интересах и идентичности⁹⁸, а также другим негативным сценариям. Конечно, в большинстве случаев такие упреки связаны с ситуациями, в которых нарушаются основные требования делиберации – участники используют стратегическое, а не коммуникативное действие, прибегают к различным манипуляциям сознанием, защищают свой эгоистический интерес, а не истину и справедливость. Но иногда негативные следствия свойственны даже «идеальному» дискурсу, т.е. такому, где участники не используют стратегические действия и не стремятся (по крайней мере, последовательно и осознанно) защитить эгоистический интерес. В этом случае речь идет о том, что участники недостаточно ответственно и добросовестно подходят к заданию (например, не проявляют достаточной беспристрастности и не осуществляют требуемое исследование должным образом). Так, Д. Гамбетта обратил внимание на то, что эффективность дискурса во многом зависит от культуры его участников, и простого отсутствия стратегического действия и эгоистического интереса недостаточно⁹⁹, Д. Фишкин, Й. Элстер и Д. Мунц – на то, что люди обычно стараются не конфликтовать со своими согражданами, а потому или обсуждают острые социальные проблемы только в кругу своих единомышленников, или уклоняются от обсуждения, или руководствуются скорее склонностью к конформизму, чем разумом¹⁰⁰, а Й. Шапиро и А. Пржеворский – на то, что именно в ходе обсуждения участники могут обнаружить фундаментальную противоположность своих взглядов, не допускающую никакого примирения, и тем самым лишь усилить разногласия¹⁰¹. Возможно, что указанная противоположность взглядов не просто обнаруживается, а именно создается в ходе самой дискуссии, о чем говорит, например, известный феномен «групповой поляризации», исследованный С. Московичи (1969, 1972)¹⁰². Социальные эксперименты, кроме того, показывают, что совместное обсуждение тех или иных вопросов может привести к неприемлемым результатам из-за эффекта «группового мышления», открытого И. Джейнисом (1972, 1982, 1985)¹⁰³. При групповом мышлении участники обсуждения подавляют свое мнение ради единства группы, что приводит к принятию явно непродуманных и абсурдных решений. Соответственно, идеальные условия дискурса должны исключать факторы, провоцирующие эффект «группового мышления», однако данные факторы пока что недостаточно изучены. Существует множество других возможных негативных эффектов (искажения, обусловленные разной степенью подготовленности участников; чрезмерная эмоциональность дискуссий; появление в результате дискуссий чувства апатии и склонности к скептицизму; усиление в ходе дискуссии групповой предвзятости и т.п.)¹⁰⁴. Во всех этих случаях речь идет о том, что даже если формально созданы все условия для получения необходимой информации, свободной и равноправной дискуссии, то на практике может сработать человеческий фактор, ведь участники дискуссии не идеальны.

Остановимся теперь подробнее на аргументах, выдвигаемых учеными с целью нормативного обоснования совещательной демократии. Как мы увидим далее, характер этих аргументов выявляет различное понимание авторами совещательной демократии. Иными словами, различия нормативных идеалов, объединенных общим понятием «совещательная демократия», определяет и различия в аргументации. Также мы увидим, что возможные нормативные обоснования делиберативной демократии коррелируют с вышеприведенными способами обоснования собственно делиберации (что логично).

Так, Э. Гутманн и Д. Томпсон видят в совещательной объединение положительных черт процедурной и конституционной концепций демократии¹⁰⁵. Процедурная концепция демократии исходит из того, что любое решение, принятое в соответствии с демократической процедурой, является справедливым (иными словами, демократия рассматривается как высшая политическая ценность). Конституционная концепция демократии заключается в том, что существует независимый критерий справедливости принимаемых решений, а демократическая процедура ценна лишь постольку, поскольку позволяет достичь справедливого результата. Уже из приведенных определений можно заключить, что процедурная и конституционная концепции являются, во-первых, взаимоисключающими, во-вторых, исчерпывающими вариантами понимания демократии. Между тем, Гутманн и Томпсон пытаются найти «золотую середину» между ними, в рамках своего понимания совещательной демократии отстаивая важность и процесса, и содержания. Но возможно ли это логически?

Здесь представляется уместным обратиться к терминологии, предложенной Дж. Ролзом, различавшим чистую, совершенную и несовершенную процедурные справедливости¹⁰⁶. В рамках данной терминологии процедурную демократию можно было бы представить как концепцию, тяготеющую к «чистой процедурной справедливости», т.е. как отстаивающую точку зрения, согласно которой отсутствует (или недостижим для человеческого познания) какой-либо критерий политической справедливости, помимо самой демократической процедуры. В свою очередь конституционная демократия тяготеет к несовершенной процедурной справедливости, т.е. к точке зрения, согласно которой демократическая процедура ценна потому, что в большинстве случаев способствует достижению независимого критерия политической справедливости. При такой классификации остается еще совершенная процедурная справедливость, согласно которой, во-первых, имеется независимый критерий справедливости, во-вторых, имеется процедура, которая наверняка даст желаемый результат. На самом деле, и процедурная, и конституционная концепции демократии могут сочетаться с отстаиванием совершенной процедурной справедливости. Но если делиберативная концепция демократии действительно претендует на роль «золотой середины», то она должна сосредоточиться именно на этом виде процедурной справедливости, не противопоставляя себя полностью ни процедурной, ни конституционной концепциям. В противном случае она логически невозможна. Таким образом, чтобы защитить некоторую версию совершенной процедурной справедливости, Гутманн и Томпсон должны были бы, во-первых, предложить свой собственный критерий справедливости, а во-вторых, процедуру, следование которой непременно приводит к соблюдению указанного критерия.

Вместо этого названные авторы сразу же уклоняются от поиска фундаментального принципа справедливости, рассматривая концепцию делиберативной демократии как «теорию среднего уровня», т.е. как совокупность идей, которые должны предложить ответы на насущные вопросы о политическом устройстве без ссылок на какие-либо фундаментальные представления о справедливости¹⁰⁷. Логично, что при таких обстоятельствах попытка обосновать делиберативную демократию как совершенную процедурную справедливость должна была бы провалиться с самого начала. Но Гутманн и Томпсон не считают свою концепцию вариацией совершенной процедурной справедливости. Так, они заявляют: «Мы не хотим сказать, что совещательная демократия может гарантировать социальную справедливость как в теории, так и на практике»¹⁰⁸. Или: «Обсуждения недостаточно для установления справедливости, но обсуждение на некотором этапе процесса необходимо»¹⁰⁹. Очевидно, что тогда их концепцию следовало бы отнести к несовершенной процедурной справедливости. Однако и в этом случае требуется некий независимый от демократической процедуры критерий справедливости, который данные авторы искать отказываются. Тем самым они загоняют себя в логический тупик. Фактически же они пытаются свести обоснование делиберативной демократии к тому, что она на практике лучше других способствует решению конфликтов моральных ценностей. Иными словами, рассматриваемые авторы, сами того не желая, имеют в виду вполне определенный ответ на вопрос о высшем принципе справедливости (во многом совпадающий с базовыми постулатами этики дискурса Ю. Хабермаса и К.-О. фон Апеля).

Конечно, высший статус такой цели, как минимизация в реальной жизни моральных конфликтов не очевиден (например, некоторые содержательные и/или процедурные правила могут признаваться ценными независимо от реального общественного согласия относительно них, или же может придаваться высокая ценность самим моральным конфликтам, как это имеет место у Ш. Муфф и других сторонников «агонистической демократии», видящих в постоянной борьбе и плюрализме фактор поддержки демократии¹¹⁰), но нет ничего предосудительного в том, чтобы взять его за основу. При таких обстоятельствах для оправдания той или иной модели делиберативной демократии остается лишь показать, что она в наибольшей степени способствует преодолению моральных разногласий. И все же вопрос о справедливости делиберативной демократии не будет снят до тех пор, пока не будут обоснована ее базовая предпосылка, т.е. взгляд на справедливость как на отсутствие в реальной социальной практике конфликтов относительно моральных ценностей. По всей видимости, Гутманн и Томпсон ошибочно считают данную предпосылку самоочевидной (свойственной всем моральным учениям), рассматривая свою теорию делиберативной демократии лишь как «теорию второго уровня» (т.е. как теорию, которая не задается вопросом о том, какая этическая теория – утилитаризм, деонтология или этика блага – является верной). Однако эта попытка уйти от важнейших моральных вопросов ссылкой на «второй уровень» неубедительна. Так, например, данные авторы отстаивают три базовых принципа (условия) делиберативной демократии: взаимность (ориентация на решения, морально приемлемые для каждого), открытость (презумпция того, что информация должна быть доступна, а аргументация – публична) и подотчетность (по отношению ко всем, на кого влияют принимаемые решения). Ключевой принцип взаимности они противопоставляют благоразумию (ориентацию на решения, приемлемые по любой из возможных причин) и беспристрастности (ориентацию на решения, соответствующие неким объективным моральным идеалам): «Благоразумие ставит под сомнение необходимость нравственности…, в то время как беспристрастность ставит под сомнение необходимость взаимной приемлемости. «Если политические рассуждения взаимоприемлемы, – спрашивает придерживающийся принципа благоразумия критик, – то почему они должны быть еще и моральными…?». Критик, придерживающийся принципа беспристрастности, задает противоположный вопрос: «Если политические рассуждения морально обоснованы, то почему они должны быть [еще и] взаимоприемлемы…?»»¹¹¹. Очевидно, что принцип взаимности напрямую следует из той базовой ценности, которую фактически поставили перед собой авторы: преодоление моральных разногласий на практике (а не просто на уровне теории). Но если бы понимание высшей цели было иным, то принципы благоразумия и беспристрастности оказались бы более приемлемыми, чем принцип взаимности. Никакая «теория второго уровня» в действительности не может быть построена до тех пор, пока мы не определимся с «теорией первого уровня».

Более последовательными, чем у Э. Гутманн и Д. Томпсона, представляются взгляды аргентинского философа К. С. Нино, который предпринимает заслуживающую внимания попытку оправдать делиберативную демократию эпистемологически. По его мнению, такая демократия является «наиболее надежной процедурой для получения доступа к знанию моральных принципов»¹¹². Иными словами, демократия – лучшее средство достижения моральной правильности. При этом данный автор критикует взгляды как Ролза, отводящего дискурсу вспомогательную роль, так и Хабермаса, не видящего никаких критериев моральной правильности, помимо оправдания в ходе дискурса. По мнению К. С. Нино, как правило, лишь дискурс открывает нам подлинное знание обоснованности тех или иных моральных норм, но он все же не конституирует эту обоснованность самостоятельно¹¹³. Из сказанного видно, что понимание демократии со стороны К. С. Нино очень близко тому, что Дж. Ролз назвал совершенной процедурной справедливостью. Так, ученый пишет, что противоречие между личными правами и демократическим процессом является мнимым, поскольку «ценность демократического процесса проистекает из его способности прояснять такие моральные проблемы, как содержание, объем и иерархию прав»¹¹⁴. Подобный вывод, как представляется, обоснован лишь в той мере, в которой делиберативная процедура является если не единственным, то хотя бы одним из самых надежных методов познания моральных норм, то есть представляет собой совершенную процедурную справедливость.

При таких обстоятельствах К. С. Нино должен показать, что демократия (в делиберативной ее версии) действительно является неизбежной при решении моральных вопросов. Здесь аргентинский философ совершенно верно акцентирует внимание на эпистемологической ценности делиберации. Во-первых, он подчеркивает способность делиберации изменять предпочтения, взгляды и интересы людей. Все существующие концепции демократии К. С. Нино разделяет как раз по тому, учитывают ли они фактор такого изменения как морально значимый. Ученый выступает резко против наделения неких благожелательных элит или диктаторов правом делать окончательные выводы об интересах людей, поскольку эти интересы могут изменяться с появлением дополнительных возможностей для выбора или знаний об интересах других людей¹¹⁵. Однако, не оспаривая то, что человеческие интересы изменчивы, мы могли бы задаться вопросом: почему данный факт должен иметь моральное значение? Если роль диктатора или элит заключается лишь в том, чтобы беспристрастно урегулировать конфликт интересов на основе некоторых принципов справедливости, то совершенно не важно, какие факторы влияют на изменение интересов. Важно лишь то, что если такое изменение значительно, прежние решения должны быть пересмотрены. Сказанное, как кажется на первый взгляд, ставит ценность делиберации под сомнение. Конечно, если понимать делиберацию как «осмысление», то изменение предпочтений того или иного человека может быть оправдано в том смысле, что они стали более соответствовать моральным интуициям этого человека. Если же понимать делиберацию как «обсуждение», то мы могли бы подчеркнуть важность получения в ходе обсуждения новой информации, и тем самым оправдать возможное изменение предпочтений лучшим пониманием собственных интересов. Однако получить информацию возможно и другими способами. Поэтому значимость именно обсуждения, а не осмысления, остается под сомнением. Во-вторых, К. С. Нино указывает на неизбежность демократических процедур путем отсылки к ограниченности «субстантивной» морали и выводимых из нее прав человека. Так, он рассматривает мораль как нечто, могущее быть индифферентным и неопределенным по отношению ко многим вопросам, а право – как нечто, способствующее заполнению пробелов в морали¹¹⁶. Такое видение, однако, представляется небесспорным. Если мы рассматриваем мораль нормативно (как некий идеал регулирования), а не социологически (как фактически распространенные обычаи или нравы), то она вполне может быть беспробельной и конкретной, не нуждаясь в помощи права (в том числе, сформированного путем делиберативных процедур). При таких обстоятельствах вновь ставится под сомнение разделяемые названным автором самоценность делиберативных процедур, применяемых при принятии законов, и несамодостаточность «субстантивных» принципов, выраженных в правах человека.

Таким образом, если одни рассматривают совещательную демократию как способ минимизировать моральные разногласия, другие видят в ней способ выявить моральную истину. При всей схожести эти позиции имеют существенные различия. Так, первая из них не связана этическим когнитивизмом, то есть предположением, что в области морали имеется некий объективный критерий правильности действий, решений или норм. Гутманн и Томпсон исходят из ценности минимизации моральных разногласий (не ясно, правда, почему только моральных), независимо от того, существует ли объективно правильное политическое решение, и является ли оно познаваемым. Сторонники второй позиции (К. С. Нино, Ю. Хабермас, К.-О. Апель и др.) придерживаются этического когнитивизма, а потому ищут не столько спокойствия, сколько правды. Вероятно, потому различны и пути достижения поставленных целей. Обычно приверженцы совещательной демократии стремятся снять противоречия между содержательной и процессуальной справедливостью. Но Гутманн и Томпсон, видя в делиберации лишь способ устранить взаимные разногласия, делают это путем смешения содержательных и процессуальных принципов, в то время как Нино прямо говорит о том, что правильное содержание есть лишь продукт правильной процедуры. Как представляется, в изложенных позициях прослеживается старый спор о ценностях, выраженный в известном утверждении Аристотеля: «Платон мне друг, но истина дороже». Гутманн и Томпсон больше ценят дружбу, а Нино – истину. Высказывается также точка зрения, объединяющая две вышеназванные позиции. Так, К. Лафонт утверждает, что идеал совещательной демократии по определению представляет собой объединение ценностей демократии и совещания, т.е. фактически легитимности (сводящейся к «взаимной оправданности» через преодоление моральных разногласий) и справедливости (сводящейся к эпистемологической ценности делиберации)¹¹⁷. Дж. Коэн также оправдывает совещательную демократию на том основании, что ценным политическое решение делает не просто равный учет интересов каждого, но еще и одобрение этого решения со стороны каждого¹¹⁸. Проблема с этой точкой зрения состоит в том, что два равнозначных идеала представляют собой логическое противоречие, и требуют указания на правило их соотношения (можно напр., легитимность рассматривать лишь как один из факторов, значимых для справедливости, или же справедливость – лишь как один из факторов, значимых для легитимности). Данная проблема, между тем, бросает тень на всю идею совещательной демократии.

Наконец, третья заслуживающая внимания попытка теоретического обоснования совещательной демократии может быть рассмотрена на примере трудов Д. Фишкина и Р. Гудина.

Д. Фишкин предлагает свою уникальную концепцию совещательной демократии, ключевое место в которой играют так называемые «совещательные опросы». Эту концепцию он пытается защитить путем отсылки к двум базовым ценностям: политическому равенству и делиберации. Чтобы оценить предложенную Фишкином линию аргументации, следует акцентировать внимание на том, как он понимает названные ценности. Его понимание, с одной стороны, не уникально, так как совпадает с пониманием множества других западных ученых, с другой стороны, двусмысленно, что отражает достаточно укоренившуюся в западной науке двусмысленность вышеуказанных ценностей. Поэтому представляется возможным на примере Фишкина вскрыть эту двусмысленность.

Итак, политическое равенство цитируемый автор определяет как «равный учет взглядов», «равный учет политических предпочтений»¹¹⁹, рассматривая равные политические (избирательные и др.) права лишь как один из способов обеспечения политического равенства. Но сравнивая четыре возможные формы закрепления политического равенства (свобода каждого самовыдвигаться в качестве представителя, избрание представителей с учетом квот для каждого социального слоя, случайное избрание представителей и, наконец, прямое участие без каких-либо представителей), он ведет речь фактически уже о праве граждан высказывать свою точку зрения, а не о равном учете их предпочтений, то есть уже о технических деталях, а не о сущности. Таким образом, очень важно проводить различие между пониманием политического равенства как равного учета интересов и пониманием политического равенства как необходимости предоставления равных политических прав. В первом смысле политическое равенство теоретически может быть достигнуто и без предоставления каждому гражданину равных политических прав (например, через правление наследственных элит, которые будут видеть свою задачу в равном учете предпочтений граждан). Но у Фишкина данные значения политического равенства смешиваются, в результате он пытается аргументировать лишь в пользу одного из способов предоставления равных политических прав (формирование корпуса представителей путем случайной выборки), но не считает нужным приводить какие-либо доводы в поддержку якобы очевидного тезиса, чтобы каждый дееспособный гражданин имел равную возможность быть случайно избранным в качестве представителя. В результате убедительно у рассматриваемого автора выглядит лишь поддержка «political equity», но не «political inclusion».

Аналогично имеется двусмысленность в понятии делиберации. Фактически, она уже заложена в сам термин «deliberation», который можно перевести и как «обсуждение» и как «обдумывание». Однако «обсуждение» – это всегда коллективное действие, тогда как «обдумывание» возможно и в одиночестве. К сожалению, западные сторонники «делиберации», как правило, даже не рассматривают возможность «обдумывания» без «обсуждения». Но аргументация в пользу обдумывания и обсуждения может отличаться. Так, очевидно, что предпочтения до и после обдумывания или обсуждения могут отличаться. На первом этапе мы должны обосновать, почему вообще предпочтения, сформированные по результатам обдумывания или обсуждения, ценнее тех, которые были изначально. Представляется, что в отношении обдумывания таким обоснованием может служить значимость обдумывания как процесса обработки информации, на основании которой формируются предпочтения. Иными словами, даже если человек владеет полной информацией, он не может сформировать свои предпочтения без соотнесения этой информации со своими моральными интуициями (в том числе без анализа возможных аргументов, построенных на этой информации). Но такое обдумывание, пожалуй, не обязательно тождественно обсуждению (дискурсу). Коллективное обсуждение можно было бы попытаться оправдать, подчеркивая связь легитимности того или иного решения с одобрением этого решения каждым, кого оно затрагивает, как это имеет место у Хабермаса или Коэна¹²⁰. Иными словами, дело не просто в формировании предпочтений, а в формировании общих предпочтений. Но Фишкин сразу же заявляет, что одобрение каждым – это лишь бесполезная и отвлекающая утопия. В результате ему удается оправдать не «deliberation», а лишь то, что он иногда упоминает как «thoughtfulness».

В отличие от этого Р. Гудин прямо разрабатывает концепцию «рефлексивной демократии», указывая, что рефлексия – это именно то, чего мы ждем от обсуждения (мы ценим не любое мнение, а только обоснованное). Но рефлексия сама по себе независима от обсуждения. Конечно, в одиночестве достаточно сложно учесть и по-настоящему понять многообразные интересы, поэтому обсуждение необходимо, однако ни одно обсуждение не имеет смысла без рефлексии, к тому же в тех случаях, когда обсуждение невозможно, рефлексия сама по себе помогает учесть интересы тех, кто «нем» или «тих». Вот почему Гудин предлагает сделать акцент на «обсуждении внутри» (нас самих), осуществляемом с активным привлечением эмпатии и воображения¹²¹.

Так или иначе, работы Фишкина и Гудина демонстрируют нам, что совещательная демократия может рассматриваться не только как способ преодоления моральных разногласий или поиска моральной истины, но и как способ формирования предпочтений. Если цель политики заключается в том, чтобы учесть предпочтения каждого в равной мере, то следует иметь в виду, что эти предпочтения должны быть осмысленными, информированными и ответственными (в противном случае человек неправильно понимает свой собственный интерес!)¹²². При таких обстоятельствах совещательная демократия имеет целью не столько нахождение моральной истины путем согласования моральных интуиций (достижения «рефлексивного равновесия» и/или консенсуса), сколько осознание людьми своих собственных моральных интуиций с помощью 1) предоставления людям полной информации; 2) мотивирования людей на осмысление этой информации. Легитимность демократии теперь состоит не в воле народа, а в способе ее формирования, придающей этой воле новое качество. Как представляется, подчеркиваемая сторонниками совещательной демократии (а также демократии участия) трансформация предпочтений и моральных воззрений в ходе обсуждения (и, соответственно, политического участия) значима именно в том ключе, который подчеркивают Фишкин и Гудин. Демократы часто утверждают, что ценность демократии состоит уже в том, что она способствует трансформации ценностей и предпочтений индивидов. Но почему предпочтения и моральные ценности индивида, сформированные по результатам коллективного обсуждения или иных форм политического участия, либо по результатам стимулирующего использование этих форм изменения социальных структур, сами по себе более значимы, чем предшествующие им? Действительно, иногда слишком сильные противоречия между частными интересами подрывают стабильность социального устройства, и тем самым препятствуют реализации многих из самих частных интересов. В этих случаях формирование некоторого «общего интереса», т.е. социального консенсуса, является важным шагом на пути к эффективности, легитимности и справедливости политического режима, и одним из действенных средств на этом пути могла бы стать делиберация. Однако в других случаях положительная роль трансформации интересов должна быть доказана. На наш взгляд, значима не сама трансформация, а осмысленность (твердость, рефлексивность и осведомленность) интересов: в той мере, в которой последняя возрастает в ходе обсуждения или иных форм политического участия, таковые следует считать желательными. В научной литературе данная позиция обозначается как «слабая» версия делиберативной демократии¹²³. Действительно, как заметил Дж. Бреннан, если дискуссия не приводит к изменению взглядов ее участников, то, скорее всего, это означает, что дискуссия имеет не просто нейтральный, но даже и негативный эффект (люди лишь укореняются в своей предвзятости, несмотря на факты)¹²⁴. Соответственно, трансформация взглядов через «осмысление» является главной целью совещательной демократии.

Рассмотрев способы, с помощью которых ученые пытаются обосновать совещательную демократию как нормативный идеал, что мы имеем в сухом остатке? Осмысленность предпочтений и моральных позиций, отсутствие моральных разногласий, справедливое урегулирование конфликтующих предпочтений – все это заслуживающие внимания ценности. Однако обоснование делиберативной демократии, в конечном счете, во-первых, зависит от доказанности того, что делиберация способствует реализации этих ценностей, во-вторых, требует дополнительной теории, выявляющей соотношение этих ценностей.

В научной литературе высказано предложение различать «микро» и «макро» варианты совещательной демократии¹²⁵. Первый вариант касается небольших автономных форумов, таких как жюри граждан¹²⁶, ячейки планирования¹²⁷, консенсусные конференции¹²⁸, и даже обсуждения в парламентах¹²⁹ и верховных судах¹³⁰. Полагаем, что именно микроверсия совещательной демократии является наиболее перспективной и обоснованной. Ведь полноценная дискуссия будет иметь место лишь в случае, если каждый из ее участников имеет возможность высказаться, а для этого число участников должно быть невелико. В тех же проектах, которые стремятся обеспечить участие максимально большого количества людей в политике через создание сети групп обсуждений на различных уровнях, сама связь этих групп и уровней остается весьма неопределенной, а ее наличие к тому же размывает грань между совещательной и представительной демократией (ведь представительная демократия – это, по сути, и есть обсуждение сначала на низовых уровнях, потом на уровне партий, а после голосования на выборах – на уровне парламента). Проблемным становится также то, что широкие народные обсуждения налагают серьезное бремя на каждого (в т.ч. в части затрат времени). Кроме того, надлежащее информирование каждого из участников дискуссии возможно лишь в малых группах: весьма утопично сделать все население достаточно информированным в политически значимых вопросах.

В этом контексте представляется продуктивной, например, идея Д. Фишкина разрешать социальные проблемы в специально созданных (путем случайного отбора граждан), независимых, мотивированных, информированных и репрезентативных малых группах. Идея правления с помощью таких малых групп, по-видимому, изначально не была связана с «делиберативным поворотом» в демократической теории, но Фишкин акцентировал внимание именно на аспекте делиберации. Предложенная данным автором модель «делиберативного микрокосма», выраженная в «делиберативных опросах», решает как проблему недостаточной образованности, так и проблему склонности к избеганию конфликтов (свойственные партисипативным и др. моделям демократии), мотивируя граждан добывать необходимую информацию, добросовестно ее анализировать, и находить на ее основе справедливые решения. Одновременно указанная модель преодолевает недостатки традиционных элитистских теорий демократии, поскольку случайно выбранные граждане наверняка будут более независимы и добросовестны, чем наследственные (сословные, кастовые и т.п.) элиты или занятые политической борьбой депутаты (хотя и случайно выбранных граждан можно рассматривать в некотором смысле как элиту). «Класс экспертов, – как верно подчеркивал Дж. Дьюи, – с неизбежностью оказывается настолько далеким от общих интересов, что превращается в класс, обладающий частными интересами и частным знанием, совершенно непригодным для решения социальных вопросов»¹³¹. Но именно эту проблему и решает случайность выборки. Кроме того, от чистого (недемократического) «элитизма» и от более ранних предложений по формированию минигрупп позиция Фишкина отличается тем, что он выступает за создание не просто случайной, но обязательно репрезентативной выборки: для ученого важно, что подумали бы именно обычные граждане с учетом их проблем и интересов, но если бы были более информированы. Требование репрезентативности, помимо прочего, вкупе с требованием оплаты труда представителей, позволяет избежать обвинений в закреплении и создании социальных неравенств, которые порой высказываются в адрес совещательной демократии¹³². Конечно, конкретная модель «совещательных опросов», которая предложена Фишкином, подлежит совершенствованию, поскольку остается неясным, что в ней (предварительная рассылка информационных материалов участникам обсуждения, возможность обращаться к экспертам или же непосредственно само обсуждение) приводит к положительным результатам¹³³. Но в целом идея «делиберативного микрокосма» представляется верной.

Так или иначе, идеи Фишкина, указывая на лучшие черты делиберативной политики, не полностью порывают с элитисткой, партисипативной и другими теориями демократии. Во-первых, недостаточно обоснованы неизбежность совещания (дискурса) как средства получения или осмысления информации и т.п. благородных целей (в конечном счете, справедливые решения могут приниматься квалифицированными и добросовестными людьми и без какого-либо обсуждения), равно как и высший характер тех целей, для которых дискурс обычно неизбежен (согласование предпочтений, преодоление моральных и иных разногласий и т.п.), в связи с чем совещание (дискурс) претендует лишь на вспомогательную роль. Во-вторых, недостаточно обосновано равенство политических прав как способ обеспечения равного учета интересов, которое в связи с этим также может иметь лишь вспомогательный характер. В конечном счете, право на участие в обсуждении можно ограничить определенными требованиями к квалификации и добропорядочности, наподобие тех, которые применяются к судьям; обсуждение «для народа» само по себе не менее ценно, чем обсуждение «самим народом». И надо сказать, модель обсуждения политических вопросов среди лиц, обладающих достаточной интеллектуальной и моральной подготовкой, предлагали еще сторонники теории элит (например, Г. Моска, который в такой «элитарности» группы обсуждения видел важное преимущество по сравнению с институтом присяжных заседателей¹³⁴).

При таких обстоятельствах, совещательная демократия, будучи важной теоретической разработкой, находящей компромисс между властью необразованной толпы и властью недобросовестных элит, должна рассматриваться не как нормативно лучшая форма правления, а лишь как один из действенных способов подобного компромисса. Наряду с обсуждением социальных проблем в случайно сформированных группах, всеобщее голосование и суждения элит остаются важными способами принятия властных решений (не говоря уже о том, что политический процесс чрезвычайно многообразен и в принципе не может быть сведен к обсуждениям). В конце концов, делиберация, как и другие формы осуществления власти, в неидеальной реальности сталкивается с определенными трудностями. Верно пишет Ш. Муфф: «В сущности, свободное и неограниченное публичное обсуждение всеми вопросов, вызывающих общий интерес, концептуально невозможно, поскольку особые формы жизни, которые кажутся «препятствиями» для его осуществления, на деле являются условиями его возможности. Без них не было бы никакой коммуникации, никакого обсуждения»¹³⁵. Впрочем, этот тезис не препятствует поиску «золотой середины», в которой «особые условия жизни» минимально препятствуют, но при этом максимально способствуют делиберации. Задача также состоит в том, чтобы выяснить, легче ли устранить проблемы, с которыми сталкивается идеал делиберации, по сравнению с проблемами конкурирующих идеалов¹³⁶. Представляется также, что ученые должны сосредоточить внимание не на разработке совещательной демократии как нормативной модели справедливого правления, якобы противопоставленной другим существующим воззрениям на справедливость (таким, как утилитаризм, деонтологическая этика или этика блага), а на эмпирических исследованиях, выявляющих институциональные условия, при которых делиберация способствует реализации тех или иных воззрений на справедливость.

4. Этика дискурса и совещательная демократия

Итак, в 1980-е гг. получила широкое распространение концепция совещательной (делиберативной) демократии. Различные авторы начали видеть в публичной свободной дискуссии равноправных граждан идеальную модель принятия политических решений. Этот идеал обосновывался по-разному. Одни видели в делиберации способ повысить информированность и развить гражданские добродетели лиц, принимающих политические решения, а также сделать сами решения более легитимными в глазах общественности. Другие же подчеркивали, что делиберация является крайне важным способом поиска моральной истины, т.е. справедливости (общего блага). В последнем случае в основе делиберативной демократии, как правило, лежало более общее моральное воззрение – этика дискурса, согласно которой моральная истина (справедливость) существует, и представляет собой результат обсуждения в некоей идеальной ситуации. Таким образом, одни ученые не связывают напрямую делиберацию и дискурс, тогда как другие понимают делиберацию как явление, максимально приближенное к дискурсу как «идеальной речевой ситуации».

Сказанное означает, что критический анализ концепции делиберативной демократии должен включать в себя критический анализ этики дискурса. Именно рассмотрению обоснованности этики дискурса (в контексте делиберативной демократии) и будет посвящен этот параграф.

Разработчиками дискурсивной этики являются немецкие философы Ю. Хабермас и К.-О. фон Апель. Вместе с тем, важно подчеркнуть, что очень многие сторонники совещательной демократии придавали своей концепции эпистемическую ценность. Опровержение этики дискурса в этом контексте означает опровержение неизбежности дискурса для достижения справедливости, но не умаляет взгляды тех авторов, которые рассматривают делиберацию лишь как один из возможных (!) способов поиска моральной истины безотносительно к обоснованности дискурсивной этики. И все же, недостатки этики дискурса касаются, так или иначе, любого эпистемического взгляда на совещательную демократию, поскольку проблематизируют как понятие, так и уместность делиберации.

Прежде чем критиковать этику дискурса, следует кратко изложить ее основы. Поскольку в целом данный предмет достаточно хорошо изучен, для наших целей будет достаточно лишь сослаться на два принципа, которые Хабермас кладет в основание этики дискурса. Во-первых, это принцип универсализации: «Норма является действенной только тогда, когда прямые и побочные следствия, которые общее следование ей предположительно повлечет за собой для положения интересов и ценностных ориентаций каждого, могут быть без какого бы то ни было принуждения сообща приняты всеми, кого эта норма затрагивает»¹³⁷. Таким образом, принцип универсализации утверждает, что выбор моральных норм может быть обоснован, и указывает критерий обоснования. Во-вторых, это принцип дискурса: «Претендовать на действенность могут лишь те нормы, которые способны в практических дискурсах снискать одобрение всех, кого они касаются»¹³⁸. Под дискурсом Хабермас подразумевает вид коммуникативного действия, осуществляемый при отсутствии единогласия и направленный на доказывание/изменение своей точки зрения с целью достижения этого единогласия; дискурс – это «идеальная речевая ситуация», когда владеющие языком, вменяемые и дееспособные люди, круг которых не ограничен, руководствуясь законами логики и мотивом поиска справедливости, пытаются привести друг другу аргументы, которые они считают убедительными для своих оппонентов, чтобы убедить последних в своей позиции относительно высших ценностей, которой они честно придерживаются и которой они сами готовы следовать, при этом каждый вправе задавать тематику коммуникации, имеет равные с другими шансы на коммуникацию, свободу самовыражения и не принуждаем ничем, кроме силы аргументов (отсутствует обман, насилие и т.п. факторы). Чем ближе условия реальной коммуникации к этой идеальной модели, тем ближе полученные выводы к моральной истине. По мнению Хабермаса, принцип универсализации служит предпосылкой для принципа дискурса. В целом, этика дискурса представляет собой теорию, согласно которой моральная истина существует, и достигается она посредством обсуждения, осуществляемого в неких идеальных условиях.

Итак, какие же критические замечания могут быть высказаны в отношении этики дискурса?

Во-первых, уместно задаться вопросом: если моральные ценности проясняются и принимаются в ходе дискурса, то каков статус самих правил дискурса (могут ли правила дискурса считаться неоспоримым и потому неизменным ценностным постулатом)? В ответах на эти вопросы состоит, как известно, ключевое разногласие Ю. Хабермаса и К.-О. фон Апеля: первый считал правила дискурса изменчивыми, а второй – трансцендентальными. С одной стороны, изменчивость правил дискурса бросает тень на этику дискурса, поскольку в таком случае теряется объективность критерия, с помощью которого мы могли бы оценить обоснованность их смены. Например, когда одному человеку посредством до сих пор запрещенных приемов получается убедить других людей в допустимости таких приемов. Или когда посредством до сих пор разрешенных приемов участники дискурса приходят к выводу о недопустимости таких приемов. С другой стороны, неизменность правил дискурса также бросает день на этику дискурса, поскольку в таком случае обнаруживается ценность, не зависящая от проверки дискурсом.

Указанная проблема стала одной из причин критики концепции делиберативной демократии. Так, многие мыслители, выступающие в поддержку модели агонистического плюрализма (Ш. Муфф, Дж. Талли и др.), стали утверждать, что постулирование правил дискурса означает навязывание стандартов рациональности, приводящее к исключению некоторых заинтересованных лиц из политического участия. Отсюда, необходимо предусмотреть возможность изменения правил дискурса в рамках самого же дискурса. Впрочем, как представляется, сторонники агонизма в политике недостаточно убедительно обосновали тезис о том, что даже в правилах, признающих за каждым равное достоинство и равное право на политическое участие, имеются признаки гегемонии, и что хабермасовские идеи, направленные на наиболее полное политическое «включение» всех заинтересованных лиц, могут по каким-либо причинам стать основной для «исключения».

Некоторыми авторами предпринимаются слабые попытки найти компромисс между двумя крайними позициями применительно уже к понятию делиберации. Так, Гутманн и Томпсон, предлагая собственные принципы делиберативной демократии, подчеркивают их относительный и изменчивый характер. По их мнению, один или несколько из принципов совещательной демократии могут быть пересмотрены с учетом других ее принципов. Однако они не могут быть пересмотрены все сразу¹³⁹. Причину такого догматизма указанных авторов сложно уловить. Получается, что все правила делиберации могут быть отвергнуты, но только по очереди. Но чем это лучше того, чтобы отвергнуть их сразу? В результате, сомнительна не только теоретическая, но и практическая значимость данной позиции.

Во-вторых, небесспорны и сами правила дискурса, предлагаемые различными мыслителями.

Так, например, по Апелю дискурс характеризуется свободой от принуждения, абсолютным равноправием, а также открытостью (публичностью)¹⁴⁰, в то время как Хабермас дополнительно акцентирует внимание на искренности участников¹⁴¹. Мы могли бы, например, задаться вопросом, действительно ли участник дискурса, выдвигая тот или иной тезис и приводя в пользу него аргументы, должен сам верить в правильность этого тезиса и убедительность этих аргументов? Ведь руководствуясь мотивом поиска истины, иногда стоит рассмотреть варианты решений, на которых изначально никто не настаивал.

Как и вопрос об изменчивости правил дискурса, проблема определения содержания правил дискурса не менее остро стоит применительно к теории совещательной демократии, только теперь уже как проблема идеальных критериев делиберации. Различие между этими проблемами состоит в том, что понятие делиберации, в отличие от понятия дискурса, изначально разрабатывается в контексте реальных практик. Так, для Д. Фишкина помимо равноправия важны такие характеристики делиберации, как добросовестность ее участников при оценке аргументов друг друга, доступ участников делиберации к необходимой информации, а также такое разнообразие представленных точек зрения, которое делает участников делиберации репрезентативной выборкой всех членов общества¹⁴². Таким образом, на практическом уровне проблема установления идеальных правил дискурса осложняется проблемой определения требований к реальным дискурсивным практикам, которые гарантировали бы надлежащее приближение к указанному идеалу. В частности, приходится учитывать неосуществимость в реальности «всеобщего обсуждения», предполагавшегося в идеальной абстракции авторов дискурсивной этики, а также неизбежно несовершенное воплощение иных правил дискурса. Но более интересно другое: нереализуемость на практике «идеальной речевой ситуации» приводит теоретиков делиберативной демократии к предположению, что нахождению истины способствует не столько «убаюкивающее» обсуждение, сколько конкурентный спор¹⁴³.

Вообще, изначально идея делиберативной демократии выросла из этики дискурса. Поэтому классическое представление о делиберации предполагает стремление к моральной истине (общему благу, справедливости и т.п., выраженных в консенсусе) посредством рациональных аргументов, тем самым исключая любые апелляции к личному интересу и попытки отстоять его посредством торга. Развитие же идеи делиберативной демократии со временем сделало все более редкими отсылки к моральной истине, которая была заменена простым «взаимным согласием», не претендующим на эпистемологическое значение. Й. Шапиро верно заметил, что консенсус не тождествен истине: «Люди могут согласиться, что земля плоская, что иностранцы варвары, что черные хуже белых»¹⁴⁴. Соответственно, был открыт доступ к некогнитивным формам аргументации, направленным на поиск сопереживания, если это способствует «взаимному согласию». Кроме того, ученые все больше стали делать акцент на том, что в реальных условиях достичь единогласия практически невозможно, поэтому составной частью идеального обсуждения предпочитали видеть иные, помимо консенсуса, цели (например, структурирование разногласий, компромисс, агрегация предпочтений). Так, ряд авторов выделяет как часть делиберативного идеала «ненасильственные переговоры» (торг), а также основанные на делиберативном контроле принудительные акты (например, обеспечивающие сам процесс делиберации или же реализацию решений, принятых в рамках этого процесса)¹⁴⁵. В этих условиях новое значение приобретает личный интерес: он теперь играет роль не только информации, учитываемой при поиске общего блага, но и роль заявки на сопереживание, способствующее «взаимному согласию», а также фактора, учитываемого при агрегации несогласуемых интересов¹⁴⁶. Вместе с тем, новое понимание делиберативной демократии приняли далеко не все ученые.

Таким образом, можно констатировать, что проблема определения правил дискурса существует как на теоретическом, так и на практическом уровне. В последнем случае эта проблема выражена в поиске критериев делиберативного процесса, ведущего к принятию наиболее справедливых решений. Однако важно подчеркнуть, что на практическом уровне обсуждение данной проблемы часто осложняется тем, что делиберация далеко не всеми авторами понимается в эпистемологическом ключе.

Продемонстрируем сказанное на примере возникшего среди западных ученых спора относительно характера аргументов и высказываний, которые считаются допустимыми в рамках делиберации. Дж. Ролз, например, не допускал аргументов, основанных на личных интересах, предрассудках, не разделяемых другими участниками дискурса идеологиях, а также аргументов, посягающих на ядро личности других участников дискуссии. В свою очередь Э. Гутманн и Д. Томпсон исключают аргументы, нарушающие принцип равноправия и целостности личностей, а также не согласующиеся с принципами взаимности, публичности и подотчетности. В то же время Дж. Драйзек, демонстрируя недостатки указанных точек зрения, полагает, что дискурс сам по себе способствует выработке некоторых ограничений в аргументации, и потому нет смысла вводить какие-либо предварительные ограничения. Более того, в отличие, например, от Ю. Хабермаса, представляющего себе дискурс лишь как обмен рациональными аргументами, Драйзек допускает риторику, повествование, юмор и другие подобные способы убеждения, хотя рациональный аргумент все же остается для данного ученого центральным способом аргументации¹⁴⁷. По нашему мнению, Драйзек прав в том, что весьма сомнительными являются любые попытки заранее исключить из дискурса некоторые виды аргументов и высказываний, не связанных с насилием или с препятствующей участию в дискурсе дискриминацией, поскольку мы не можем знать заранее убедительность каждого из них. Но хотя в идеале дискурс действительно имеет эндогенные ресурсы, нивелирующие те или иные способы убеждения, в далекой от идеала реальности строгие ограничения, по всей видимости, остаются актуальными, что и делает обоснованной защищающую широкий спектр прав человека конституционную демократию, несправедливо критикуемую Драйзеком, считающим достаточным постулирование лишь тех прав человека, которые являются предпосылками самого демократического процесса. В конечном счете, допустимость тех или иных аргументов зависит, по нашему мнению, от того, как мы понимаем цель делиберации. Кроме того, как представляется, мы не можем не постулировать саму цель обсуждения (будь то поиск моральной истины или простое стремление к отсутствию конфликтов на почве моральных ценностей), которая в любом случае находится в рамках коммуникативной, а не стратегической рациональности.

Мы убеждены, что не исключены и другие разногласия относительно правил дискурса и правил делиберации, связанные, например, с условностью понятия «насилие». Этой условности, как представляется, несправедливо не уделено внимания в существующей научной литературе, касающейся этики дискурса и делиберативной демократии. В какой момент, например, попытки убеждения перерастают в психологическое насилие? Ответ на этот вопрос далеко не очевиден.

Принимая во внимание вышеизложенное, заметим также, что отсутствие согласия относительно правил дискурса делает невозможным согласие по всем другим вопросам. Некоторые авторы полагают, что никакой проблемы в этом нет. Так, Ш. Муфф с опорой на постмодернистских авторов показывает, что согласие относительно правил дискурса возможно только благодаря «общим формам жизни» (включая правила языка), которые предшествуют дискурсу и делают дискурс авторитарным¹⁴⁸. При таких обстоятельствах полное, добровольное и информированное единодушие по вопросам справедливости данный автор полагает невозможным, а стремление к нему – нежелательным¹⁴⁹. Но если так, то определенная форма демократии (плюрализм дискурсов) подспудно выдвигается на роль высшей ценности. Никакого общего согласия относительно правил дискурса с этой точки зрения больше и не требуется. Между тем, связанные со столкновением различных «форм жизни» конфликты в рамках плюрализма дискурсов остаются нерешенными. Пытаясь преодолеть постмодернистское воззрение на дискурс как на форму принуждения, Дж. Драйзек обращает внимание на способность людей выбирать между различными дискурсами, и на этом основании предлагает оригинальную концепцию «противостояния дискурсов», в соответствии с которой необходимо создать множество конкурирующих или кооперирующихся дискурсов¹⁵⁰. Сказанное, впрочем, может рассматриваться лишь как недалеко ушедшая от постмодернизма практическая рекомендация. В конечном счете, возникает вопрос, насколько плюрализм дискурсов способствует целям, которым, как предполагалось, должен способствовать общий для всех дискурс (поиск моральной истины, легитимация власти и т.п.). Остается неясным, например, как достичь консенсуса между всеми заинтересованными лицами (в т.ч. консенсуса относительно желательности плюрализма дискурсов) в ситуации, когда даже нет общего для всех дискурса. Короче говоря, согласие относительно правил дискурса имеет ключевое значение, несмотря на попытки некоторых теоретиков доказать обратное. Действительным ответом на постмодернизм, как представляется, могло бы стать признание как необходимым, так и возможным догматичное постулирование неких методологических принципов (таких, как беспристрастность), из которых будут выводиться все частные правила дискурса.

В-третьих, не совсем ясно, какое решение будет нормативно правильным в ситуации, когда участники политического дискурса не могут прийти к согласию (консенсусу) не только относительно решения по основному вопросу, но и относительно (компромиссного) правила толерантности, которое могло бы действовать при недостижении ими согласия по основному вопросу. В сущности, при возникновении любой подобной ситуации остается лишь распад соответствующих общественных связей или произвольное решение вопроса (поскольку никакая социальная норма не может быть обоснована в качестве правильной). В предельной же ситуации, когда никакой ценностный консенсус недостижим, речь идет уже о распаде общества как такового или о произволе в государственном масштабе (диктатуре). Короче говоря, проблема состоит в том, что с точки зрения этики дискурса возможны ситуации, при которых истина не просто не доступна, но и не существует в принципе. Чтобы избежать связанных с этим затруднений, мы должны различать, как это делают некоторые исследователи, теорию демократии как консенсуса и теорию демократии как делиберации (дискурса)¹⁵¹, причем суметь обосновать именно последнюю (то есть фактически обосновать правильность разрешения конфликтов путем своеобразного «торга» или же с помощью прерывания дискурса посредством принятия некоторой высшей инстанцией властного решения, если консенсус невозможен). Вместе с тем, здесь мы сталкиваемся с дилеммой. С одной стороны, «торг» социальных сил как способ достижения нормативной правильности невозможно оправдать с точки зрения этики дискурса, с другой стороны, попытки оправдать его с помощью каких-либо других моральных оснований подспудно ставят этику дискурса под сомнение, ведь они признают иные, помимо дискурса, способы познания моральной истины. Таким образом, этика дискурса порождает затруднение, связанное с тем, что дискурс может не привести к каким-либо результатам, и хотя сторонники делиберативной демократии предлагают способы решения связанных с этим практических проблем, попытки обоснование данных способов лишь подчеркивают проблемы этики дискурса. По всей видимости, следует согласиться с замечанием Й. Элстера, согласно которому принцип «трансформация предпочтений» в ходе дискурса даже в теории (не говоря уже о практике) может быть лишь дополнением к некоторому принципу «агрегации предпочтений», который еще предстоит обосновать¹⁵².

Попытки таких авторов, как Гутманн и Томпсон, ввести на случай недостижения взаимного согласия дополнительные «принципы приспосабливания», лишь смягчают, но не решают проблемы. Данные авторы отстаивают принцип гражданской целостности (фактически, это принцип честности, требующий непротиворечивости отстаиваемых взглядов, соответствия взглядов и действий, а также принятия всех их возможных последствий) и принцип гражданского великодушия (требующий признавать в позициях других людей моральное содержание, быть готовым к смене собственной позиции и стремиться к поиску согласия)¹⁵³. Но в сущности названные принципы представляют собой лишь основанные на взаимном уважении благоразумные советы, которые, возможно, помогают смягчить некоторые моральные разногласия на практике, но уж точно не решают насущные вопросы теории. Аналогично не может служить решением проблемы предложение Дж. Драйзека различать консенсус и аргументированное согласие. По его мнению, консенсус представляет собой единогласие и относительно правильности курса действий, и относительно аргументов, доказывающих его правильность, в то время как вполне достаточно только первого¹⁵⁴. Однако Драйзек не учитывает, что, во-первых, порой не так просто разграничить эти два аспекта, во-вторых, единогласие даже лишь в отношении первого аспекта также зачастую труднодостижимо. Понимая возможные сложности, Драйзек признает, что в реальности невозможно обойтись без стратегических действий («торга»).

В-четвертых, остро стоит вопрос о том, кто и когда определяет «результаты дискурса». Конечно, в идеале результат дискурса определяется всеобщим согласием. Но совершенно очевидно, что на практике всеобщего согласия добиться чрезвычайно трудно (в управлении государством его практически никогда не бывает). Сторонники этики дискурса и совещательной демократии и не отрицают этого. Однако проблема не только в том, что нам не удается достигнуть консенсуса по многим политическим вопросам, но и в том, что у нас нет теоретически обоснованного критерия, следуя которому мы могли бы показать правильность прерывания дискурса высшей инстанцией в той или иной ситуации. Попытки Хабермаса различить дискурсы, связанные с обоснованием норм, и дискурсы, связанные с применением норм¹⁵⁵, проблемы, как представляется, не решает. Ведь суть проблемы состоит как раз в том, чтобы найти правило, которое действовало бы на случай, когда дискурс ни к чему не приводит, и указание на то, что такое правило может быть найдено с помощью другого дискурса, лишь на время откладывает проблему. Не помогает и попытка Хабермаса отличать правила дискурса от связанных с правовой сферой правил институционализации дискурса¹⁵⁶, при которой ученый обычно делает отсылку инструментально-практическим, стратегическим, утилитаристским и т.п. критериям¹⁵⁷. Ведь правила институционализации дискурса также должны быть обоснованы, и когда Хабермас ссылается в их обоснование на мотивы, отличные от поиска истины, под сомнение ставится значимость дискурса как такового. Как представляется, именно к отсутствию критериев прерывания дискурса сводятся бесчисленные упреки¹⁵⁸ теоретических взглядов Хабермаса в абстрактности, ведь именно указанные критерии представляют собой ответ на вопрос о соотношении идеала и действительности, т.е. соотношении моральной истины (этики дискурса) и того, к чему должна стремиться делиберативная демократия.

В-пятых, весьма остро стоит проблема определения субъектов, уполномоченных на участие в политическом дискурсе. Поскольку обычно предполагается, что участниками дискурса могут быть не абсолютно все лица, чьи интересы затрагиваются обсуждаемым решением, а лишь дееспособные и вменяемые, постольку названная проблема сводится к определению критериев дееспособности и вменяемости. Очевидно, что данные критерии не могут быть строгими или абсолютными, так как ни речевые навыки, ни способности мышления не одинаковы у всех людей, а ситуация понимания лицами друг друга не является перманентной даже в рамках одного диалога, не говоря уже обо всем универсуме дискурса. Ориентация на некоторые наиболее распространенные (и в этом смысле «нормальные») показатели дееспособности/вменяемости может быть целесообразной (в зависимости от того, какую цель мы преследуем), но с точки зрения теории приводит к фактически произвольному исключению меньшинств из дискурса (ведь цель, ради которой происходит их исключение, с ними вообще не обсуждается). При этом очевидно, что специфика политической сферы может предопределять особенности критериев политической дееспособности. Не случайно, например, право избирать депутатов Государственной Думы РФ предоставляется с 18 лет, а право быть избранным в нее – с 21 года. Вообще, специфика каждого обсуждаемого вопроса может обуславливать вариативность критериев дееспособности.

Другой аспект проблемы состоит в том, что не у всех людей имеются равные переговорные возможности. Так, даже если каждый участник дискурса владеет языком дискурса, наделен равными с другими участниками дискурса правами на участие в дискурсе, не подвергается насилию, обману и манипуляциям, способность находить аргументы и убеждать других в своей позиции у каждого человека все же различна. Призывы таких авторов, как Дж. Драйзек¹⁵⁹, обеспечить равные действительные возможности участия в дискурсе, представляются бесперспективными, поскольку полное равенство возможностей недостижимо, а критерий допустимого неравенства неясен.

Как представляется, выход из ситуации следует искать в поиске «золотой середины», когда мы, с одной стороны, не стремимся распространить право участвовать в дискурсе на вообще всех заинтересованных лиц (напр., детей или немощных стариков), с другой стороны, обеспечиваем действительный учет интересов таких лиц теми, кто участвует в дискурсе (таким образом, избегая крайности якобы просвещенного патернализма весьма предвзятой экспертной элиты). Но не значит ли это, что принцип равного учета интересов мы ставим выше процедуры дискурса?

Предшествующий анализ показывает, что этика дискурса может критиковаться с пяти различных позиций: 1) проблематичный статус правил дискурса; 2) неочевидность правил дискурса; 3) возможность ситуации, когда дискурс не приводит к консенсусу; 4) неопределенность правил прерывания дискурса; 5) неочевидность всеобщего права на участие в дискурсе. Все эти замечания показывают, что весьма сомнительно отождествлять моральную истину (справедливость) с результатами некоего идеального обсуждения. Но одновременно эти замечания поднимают ряд вопросов относительно эпистемической ценности делиберативной демократии, ведь многие проблемы «идеального» обсуждения проявляются и в реальных обсуждениях. Наиболее важными вопросами в этом отношении представляются следующие: каковы критерии делиберации? в каких ситуациях она применима? кто вправе участвовать в ней? Как мы полагаем, если этика дискурса неверна, то ответы на эти вопросы невозможны без заранее данного (независимо от какого-либо дискурса!) идеала справедливости. Поэтому делиберация имеет эпистемическую ценность не столько потому, что она максимально приближена к некоей «идеальной» ситуации обсуждения, и даже не потому, что она, будучи даже весьма несовершенной, способствует выводам, приближенным к тем, которые были бы сделаны в указанной ситуации. Более правильным представляется тезис, в силу которого делиберация имеет эпистемическую ценность, потому что помогает познанию справедливости, а также воплощению познанной справедливости в конкретных общественных отношениях. В этом смысле делиберация позволяет лучшим образом выявить все значимые с точки зрения справедливости факторы и интересы, проанализировать существующие моральные интуиции, но сама по себе не является идеалом справедливости или его субститутом. Таким образом, эпистемическая ценность делиберации никак не связана с этикой дискурса: она соотносится непосредственно с истиной, а не с дискурсом как якобы единственным способом познания истины.

5. Состязательная демократия

Начиная с 1990-х гг. стал набирать популярность взгляд на демократию, который можно обозначить как состязательную (конкурентную, агонистическую) модель демократии. Придерживающиеся его ученые (Ш. Волин, Дж. Талли, Ш. Муфф, Дж. Кин, К. Хейворд, У. Коннолли и мн. др.) противопоставляли свою точку зрения как традиционным «агрегативным» моделям демократии (т.е. демократическому элитизму и демократии участия, стремящимся лишь обеспечить механизмы, при которых разнородные интересы и взгляды преобразуются в общее для всех решение, далекое от консенсуса), так и «совещательной» модели демократии (ценившей изменение первоначальных интересов и взглядов в ходе дискурса, а также достижение консенсуса). В отличие от агрегативного подхода, сторонники конкурентной модели признают ценность политической борьбы не в качестве средства достижения «правильного» результата, а уже самой по себе; в отличие от совещательного подхода, они полагают, что цель политической борьбы состоит в достижении не консенсуса, а своих стратегических целей¹⁶⁰. На взгляды рассматриваемых авторов значительное влияние оказало философское течение постструктурализма (М. Фуко, Ж.-Ф. Лиотар и др.) и взгляды Л. Витгенштейна.

Каковы основные черты модели состязательной демократии? Одна из ведущих авторов