В. Л. Вольфсон

Помощник мойщика помойки

Cборник рассказов

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 821.161.1-32

ББК 84(2Рос=Рус)6-44

В72

Я думаю, аннотацию к продуктам собственного сочинительства уважающий себя автор писать не может. А уважать себя все-таки нужно.

Каждым из рассказов я должен был сказать абсолютно все, что имел этим рассказом сказать, и не сказать ничего, что не имел. Если это не удалось — это проблема этих рассказов, и аннотацией тут не помочь.

Но я думаю, что удалось.

Хорошо заснуть и знать себя гребцом пироги, мерно, не рывками, но от простой работы весла тяговито идущей по озеру, неслышимому, спящему и бескрайнему, какими только бывают настоящие бескрайние озера, даже если в них работает такое весло.

Но было бы намного лучше очнуться и знать себя гребцом пироги, мерно, не рывками, но от простой работы весла тяговито идущей по озеру, неслышимому, спящему и бескрайнему, какими только бывают настоящие бескрайние озера, даже если в них работает такое весло.

УДК 821.161.1-32

ББК 84(2Рос=Рус)6-44

© Вольфсон В. Л., 2023

© ООО «Проспект», 2023

Мы, волки, не скулим, как шакалы,
и не лаем, как собаки.
Мы завываем, наводя ужас на весь лес.

РАССКАЗЫ

Отчаяние

Когда-то, когда мне было пять лет, я любил сидеть в комнате, слушая тиканье часов. Рядом сидела за столом мама и проверяла контрольные работы. Часы отбивали ход секундной стрелки с гнусной, плотоядной дискретностью — рассекая время на ломтики. Они не были старыми; и дело не в смазке механизмов, — просто такие это были часы. Так они шли. Так идут часы, говорил я себе поначалу.

Просто так они идут… Каждая секунда и — ударом натренированной, но нездешней кисти отнималась маковка, тыковка, помпончик.

Но как-то раз, сидя у часов, я признался себе, что скрываю от себя правду: ясно, что с таким лязгом и чревным уханьем могло совершаться только что-то очень жестокое. Это, подумал я, что-то такое жестокое, что может не остановиться перед самой страшной жестокостью.

Что же это? Не знаю… Что-то, что может возвыситься над тем, над чем не возвыситься человеку… Это страшнее смерти, сказал я себе. Смерть всё-таки самое страшное, но эта штука — она явно сильнее и страшнее смерти. Ведь она ничего, ничего не щадит. Секунда — и лязг, и обрубок времени катится, подпрыгивая, по ступеням пирамиды. И вскоре уже не виден. Но в следующую секунду — снова лязг. Ровно через секунду — новый. Пройдёт точно секунда до следующего. Лязг! И так будет всегда. Никакой пощады. Никакой — от слова никогда. И никогда от слова nevermore.

Это сила, которую я не могу понять, не могу назвать, не могу указать. Она много страшнее смерти. Я вдруг стал понимать, что глохну, а полутьма комнаты, освещённой только настольной лампой, стала выпуклой. Потом я представил, что все эти удары могут участиться, останутся столь же равномерно расставленными, но промежутки сократятся; как тогда это зазвучит?

Я закрыл глаза, прикрыл уши ладонями и зарыдал. Не от страха, потому что я находился по ту сторону страха, не от жалости — я знал, что мы обречены, а когда знаешь, что чего-то лишишься необратимо, никогда об этом не жалеешь. Я рыдал от отчаяния, от знания о бессилии.

По этой причине чаще всего и рыдают дети.

02.09.2015

Shitload of turtles

Однажды, завершая читать лекцию, Бертран Рассел заявил: «Тот, кто пытается говорить о первопричине мира и на этом основании проповедовать нам религию, ничем не лучше того индуса, который считал, что мир покоится на слоне, а слон стоит на черепахе; индуса спросили, на чём же держится черепаха, а он отвечает — давайте поговорим теперь о чём-нибудь другом. Об очищении души, например».

Сказав это, Рассел сходит с кафедры. И тут одна пожилая слушательница кричит ему на всю аудиторию: «Всё это та-акой бред, блин, вообще всё, что вы тут наговорили, мэтр. Да будет вам известно, чёртов мир покоится на слоне, а тот — на черепахе».

Рассел останавливается.

Аплодисменты стихают.

«А, да? — нехотя сощурился философ. — А черепаха та — на чём держится?»

«А та черепаха, умник, — хихикнула старушка, — держится на другой чёртовой черепахе».

«А, да? Ну а та чёртова черепаха? На чём она?»

«Та чёртова черепаха, — победоносно заявила собеседница, — естественно, держится на третьей чёртовой черепахе. F*cking shitload of turtles down there, you know. Ещё остались вопросы?»

20.12.2015

Дачное чтение

На дачах все немного чтецы.

Ненужные книги и журналы сами ложатся в руки, как котята. Они просятся, ластятся, дурманят ароматом настоящей затхлости, нежной немытостью старосоветской бумаги, привычностью даром что блёклого шрифта, и я уверен, что есть те, кто пробует их на вкус — украдкой посасывает, к примеру.

Их хочется. И они вовсю манят. Сулят блаженство. И вы знаете, что это безошибочный выбор, хотя выбираете то, что будете читать впервые. И потом это интеллигенты перечитывают. А вы-то хотите читать.

Но чтение — только имя для этого способа всасывания. Вы берёте незнакомую вещь, каковую, вы думаете, стоило бы закавычить, но нет. Не вещица и не текст, а вещь. И я говорю о хороших вещах, иных не выбираю, поверьте.

Запоем, залпом, на одном дыхании — это о дачном чтении. Нет никакой необходимости вникать во фразы. Вы упиваетесь, вы проглатываете и, пожалуй, окормляетесь. Но не смакуете, нет. Ведь добродетель вкуса — в его волнистости.

Но в конечном счёте — она в его оконечности.

Когда листочки томика, которые, сколько вы себя помните, колыхались, стоило открыть дверь на веранду, найдены будут не на своём месте, а — уверенно, через миг, — возле печки, вы даже удивитесь тому, как сильно вы не удивитесь.

Вы стали чертовски взрослый пацан, подумаете вы удивлённо.

30.03.2016

Замыкание контура

В годы ученичества, когда надоедало мне слушать, я вырывал лист и вырисовывал изрезанные, испещрённые змеистыми бухточками берега островной страны. Траектория по умыслу, но без усилий теряла всякий тренд — всякое лицо теряла траектория; но через полчаса остервенелого гомеоморфизма я горделиво соединял неспособные, казалось бы, к замыканию контуры.

Я был способен — и я замыкал.

И вот как-то раз, — как раз вот, думаю, 25 июля 2009 г., — мне исполнилось 44 года. У меня был очередной (но один из первых в гомеоморфной серии) крах личной жизни и очередной (но один из последних в серии) трип по Юго-Восточной Азии. Включая второй месяц в любимой островной стране, конечно. Первый же месяц я праздно шатался по Камбодже, Малайзии, Лаосу и прочему, пытаясь бывать в тех местах, где ещё не был, но поди ещё найди такие.

Я шёл — и я находил.

Ослику Иа в такой день подарили его хвост, он почти вымолил его у друзей. Хвост положили в горшочек и вручили ослику. Но я делаю себе подарки всегда сам, да и друзья, друзья, если бы они у меня и были, то не 25-го же июля, — к этому привыкаешь быстро.

Привык и я. Что же было потом?

Потом я долго гулял по грязным, не знавшим набережных лаосским берегам Меконга.

Зашёл в Ват Сисакет, посмотрел на Будду.

Сел в поезд, пересёк границу.

Потом был ночной экспресс в Бангкок. Зачем-то я взял первый класс; в другой половине купе, перегороженного на тайский манер ширмой, занимались любовью.

Я пошёл в вагон-ресторан и взял пива.

Пена спеленала мне горло отчаянием. Я подумал: дальше ехать мне никуда не стоит. Зачем мне ещё месяц в Индонезии?

Мне некуда ехать. Разве, продолжая вести эту линию, уводя её виртуозными волнами, зазубринами, зигзагами от той точки, где она была в прежний миг, я не увожу её в каждый миг, следующий за ним, от самого же себя?

Приеду в Бангкок, пойду утром в кассу авиакомпании, заплачу 100 евро и обменяю билет. Вернусь домой раньше.

Но тогда контур не будет замкнут. Остров не состоится. Море смешается с твердью. Языки утратят грамматику. Когда мои карты выйдут официальным изданием, проекция недосомкнутого контура будет обозначаться курсивом. Разрядкой.

Того ли я хочу? И ведь эту карту после издания уже никуда будет не деть — и ничего нельзя будет на ней стереть или подправить.

Что-то не то, воля ваша, есть в людях, отменяющих путешествие, сдающих или меняющих обратные билеты, выходящих на пенсию.

Вместе со второй бутылкой я попросил у официанта лист бумаги и карандаш.

А потом я выпил третью.

А потом четвёртую.

Я пил и пил.

А утром я приехал в Бангкок и улетел в Индонезию.

03.04.2016

Апрель

Ещё чуть потеплее, и можно будет выходить с книгами и с мониторами — садиться на лавочки или даже стоять у оград. Метафорически курить, глядя в тихую добрую темень.

До сих пор не знаю здесь каждый излом асфальта, не знаю расположение каждой лужи, не могу сказать, какого цвета отражение каждого дома. Шлялся за коим-то чёртом по всему миру.

Улыбаюсь. Метафорически курю. Многозначительно молчу. И дальше я иду гулять.

Иногда даже кажется, что меня закинули сюда как десантника — правда, не на самолёте, а на ковре-самолёте. И сами спешно смылись.

И художник Саврасов тут как тут — таращится из окошка:

— Глядь! Грачи прилетели.

— Это ты глядь, — говорю я, отряхиваясь, — внимательнее. Нет тут твоих грачей, братан.

04.04.2016

Десять с половиной

Десятая порывалась уйти из семьи. Ей это почти удалось, но через три дня после нашей помолвки она её расторгла. Я достал c антресолей свою переносную гильотину, не спеша разобрал, как ветеран разбирает свой наградной «макаров», смазал боевые и вспомогательные части. Собрал, выпил стакан водки. Дожёвывая огурец, убрал газеты с плахи и тщательно вымыл руки. Потом поплевал себе на ладоши, пристроился и ловко отрубил себе голову.

Девятая тоже готова была на всё. Но нашу переписку прочитала восьмая — даже, пожалуй, с половиной. И как назло — ближайшая подруга девятой. Она поставила мне ультиматум: откажись от девятой, или она всё узнает. Я не захотел отказываться, да и с ультиматумами надо как-то бороться. Поэтому я всё сам рассказал девятой. Девятая, как и предрекала восьмая с половиной, не поняла. Я достал гильотину и отрубил себе голову. Как они живут, понятия не имею.

Седьмая отправилась со мной в Стамбул, но после второй ночи, когда наутро я сказал, что предпочёл бы любоваться цветением тюльпанов в Гюльханэ и в Эмиргане без неё, а банкоматы, если что, на каждом углу, переселилась в другой отель. Я тогда ещё подумал, что рублю себе голову в последний раз.

С шестой у нас была разница в возрасте. Она любила меня безмолвно и безнадежно, да и сейчас любит именно так. Но однажды она одержала победу над собой. А спустя год и надо мной. Зато напрочь проиграла собственному отцу. Несколько раз она устраивала себе новые отношения, но сама их расстраивала. Тогда мы решили устроить себе помолвку. Однако папа и на сей раз победил, и шестая окончательно капитулировала.

Пятая была этнической марсианкой, причём из той части Марса, где чтут традиции и дочерей выдают только за марсиан. Впрочем, с ней мы тоже были помолвлены. Пятая очень меня любила. Перед отлётом на Марс она позвонила и сказала: «Я желаю тебе счастья». Я промолчал. Думаю, у неё всё хорошо, в марсианских терминах.

Четвёртая тоже едва не прервала замужество, возникшее всего за три месяца до нашей активной фазы. Но вовремя одумалась. «Воспитывает сына».

Третья стала моей женой. Я от многого отказался и многим вложился. Покинул Петербург. Но через год она решила «некоторое время побыть одна». Два месяца я молчал, а потом подал на развод. Ещё через год она сообщила, что чувства живы, и что хочет вернуться. Но на своих условиях. Я ответил, что не обсуждаю ультиматумы, поскольку это удел проигравших. «Будь ты проклят, тварь», — написала она. Недавно я зашёл на её страницу — и узнал, что она замужем. Правда, за обитателем далёкой планеты Плутон, куда давно отлетела. Детей нет и уже не будет. Да и потом, видали мы этих мужей.

Со второй мы были совсем недолго. Мы, однако, были помолвлены и собирались подать заявление, но её вовремя увёл у меня мой лучший друг. У них родился ребёнок, а спустя пару лет они расстались. Они тоже за границей, в разных странах. Оба одиноки. Нашли меня, хотели добавить в друзья, но я проигнорировал.

Первая работала секретаршей в школе, где я учился. Мне только что исполнилось 16, а ей — 20. На первой же вечеринке, куда я её привёл, она заперлась в комнате с одним из гостей, чтобы, как она потом это объясняла, меня успокоить. Произнеся это слово, она посмотрела в мои глаза и поспешно меня поцеловала. Мы стояли в дверном проёме у школьной библиотеки. С другой стороны к дверям приложила уши библиотекарша, которая была влюблена в меня, но я об этом не знал, никогда не узнаю и даже не могу догадываться.

Секретаршу, конечно, нельзя не понять. Но и меня можно понять, когда я стоял перед запертыми дверьми в той квартире. О чём так долго можно секретничать с незнакомым человеком? Ведь я не подслушивал. Я не знал и не мог догадываться. И поэтому стоял долго. А когда догадался — молча зашнуровал ботинки, оттолкнул друзей и зашагал к дому.

И моя жизнь навсегда стала другой, сука. Потому что я потерял голову.

Иногда я захожу на страницу первой. Она много путешествует. Я вижу, что у неё нет семьи, нет детей. Наверняка это не следствие её поступка. Она сломала мне жизнь, но не только об этом не знала, но и не могла догадываться. И я не помню, чтобы желал ей зла. Да и жизнь моя отлежалась, отряхнулась, поплелась, заковыляла, а потом поскакала на костылях — догонять мою голову. А что ей оставалось?

Через год я и думать забыл о первой.

02.09.2016

Каминг-аут

Не знаю, что испытывают гомосексуалисты, делая свои каминг-ауты, но нельзя не признать, что гомосексуализм — удобнейшая из религий, доступная в наше время.

Был бы я гомосексуалистом, я бы буквально каждую неделю устраивал каминг-ауты. Но с одним условием — каминг-аут имеет национальный режим. То есть каминг-аут, выполненный на Фиджи, порождает последствия каминг-аута только во фиджийской, но ни в какой другой юрисдикции. Таким образом, создалась бы ситуация, когда можно было бы переезжать из страны в страну для совершения каминг-аутов. Разумеется, подключалась бы медийная поддержка, заблаговременно об ивенте делалась рассылка в СМИ. На мои каминг-ауты съезжались бы селебритиз, заказывались лофты в модных местечках, раздавались флаеры с WolfsonWorld, разыгрывались лексусы и тойоты. Дизайнер Татьяныч выиграл бы конкурс на создание логотипа каминг-аутов Вольфсона, Аэрофлот стал бы официальным перевозчиком, а Вosch — официальным холодильником.

В странах, где Вольфсон ещё не сделал каминг-аута, развернулась бы острая конкурентная борьба за право принять следующий каминг-аут Вольфсона. Тут я бы ограничил периодичность каминг-аутов двухлетним сроком. Обделенные моим каминг-аутом страны стали бы именоваться NCOC (non-coming-out countries). На картах в соответствующих статьях Википедии территории этих стран обозначались бы белым цветом. Был бы учрежден международный комитет, который проводил бы выборы будущей столицы каминг-аутов Вольфсона. Но ходили бы упорные слухи, что жюри конкурса послушно некоему административному ресурсу; так, нельзя было не заметить, что каминг-ауты значительно чаще проводились бы в странах Юго-Восточной Азии и Полинезии, чем в Европе.

Само собой разумеется, я бы продолжал открыто предаваться своим гетеросексуальным слабостям в «белых странах», поскольку юридически никаких последствий каминг-аута там не наступало. В прочих же странах я, вероятно, предпочёл бы их не афишировать, но лишь на уровне «дразнить гусей», — на самом деле, всё общество, разумеется, знало бы о моих склонностях. Увидев меня на первой полосе таблоида с какой-нибудь красоткой, люди в мерседесах качали бы головой: «всё не угомонится», а люди в электричках возмущались — «какая гадость!».

Но никто из них, никто и никогда не поверит, что мне нужна только ты. И поэтому я об этом молчу. И поэтому у меня нет ничего.

У меня только четыре стены, окно, стол, ложе. У стола стул. На столе кувшин воды, стакан вина, буханка хлеба и ноутбук.

На стуле я.

За окном всегда Мойка.

16.09.2016

Я

«Что было потом, Я?» — «О, потом Я был счастлив. Она была такой статной, тоненькой, красивой, всё, как Я люблю. У неё были веснушки, она была рыженькая. И носила красное платье и колготки телесного цвета».

«Как здорово! Долго ли Я с ней пробыл?» — «Долго? Не понимаю Я таких слов, Я».

«А потом?» — «Потом была война. И Я пошёл на фронт».

«Храбро ли Я воевал?» — «Я был ранен первым же снарядом — первым же, когда-либо взрывавшимся подле Меня».

«Представляю! Это очень смешно!» — «Ага. И Я остался без левой руки и правой ноги. Но мог работать, обслуживал Себя, преподавал химию».

«Боже, почему химию?» — «Другой работы в школе не было».

«Часто ли Я смотрелся в зеркало?» — «Как всякий калека. Я даже протирал зеркало, так Мне было интересно».

«Много ли Я пил?» — «Только для вдохновениЯ. Но это, пожалуй, шутка».

«Удавалось ли Мне писать?» — «Меня никто не неволил. Удавалось, конечно».

«Ну хорошо. А потом?» — «А потом была женщина, она шла по большой дороге, куда глаза глядят, искала своего сына и не знала, где его искать. Они напали на неё, выкололи её глаза. Я видел это Сам. Они выкололи ей глаза, и она пошла искать сына дальше, теперь уже не глядя».

«Я это знаю; Я часто её встречал. Ну а потом?» — «А потом Я однажды проснулся в Сиаме после полудня, когда солнце распалило Мои апартаменты — Я забыл закрыть дверь на балкон и включить кондиционер».

«Мне было очень плохо?» — «Очень плохо».

«Как Я оправился?» — «Я не оправился. Невозможно оправиться после такой травмы. Но как-то ведь Я жил».

«Что было потом?» — «А потом… Можно Я не буду говорить об этом?»

«Даже так!» — «Это не передать словами, Я».

«Мне было хорошо?» — «Да, очень».

«А ей?» — «Я надеюсь, что да, Я».

«Я много путешествовал?» — «Я был бы не Я».

«А потом?» — «А потом… Хм, ну, потом Я умер».

«А потом?» — «А потом Меня, естественно, похоронили».

«Как Я умирал?» — «Я умирал как все. Умереть не рвался. Но умер, конечно».

«А после того, как Меня похоронили?» — «После этого Меня помнили».

«Радовало ли это Меня?» — «Нисколько. Я очень хотел, чтобы они Меня поскорей забыли. Память не раздать по заслугам. Это не так чувствуется, пока Я жив. А вот когда Я умер, тогда Я начал это понимать острее».

«При жизни Я хотел, чтобы добро прибавлялось, а злу становилось тяжко. И Я кое-что для этого делал». — «Да Я и не спорю».

«Ну, а потом?» — «О, потом! Потом Я чуть не сошёл с ума».

«Как, опять?!» — «Да, Я. Опять. С новыми, свежими силами».

«Она так была хороша?» — «Она была божественна. Веснушки, рыженькая, все дела».

«И у неё ещё было такое красное платье, да?» — «Точно. Я, оказывается, помню и это».

«Нет, Я. Честно говоря, Я не помню. Это, наверное, просто чутьё».

10.03.2017

Until justice is done

В Камбодже я бывал, наверное, раз 20, но это было первое путешествие. Я посетил несколько мест, связанных с практической деятельностью Пол Пота. По прошествии недели, когда я просто бродил по дворам Серебряной пагоды, меня остановил монах.

— У вас задумчивое лицо, — сказал он.

— У меня задумчиво всё, — сказал я.

— О чём же вы задумываетесь?

— Я часто думаю о боли. А сейчас я думаю о боли вашего, кхмерского народа. Скажите мне, преподобный, неужели кхмерский народ простил кровопийцам их злодеяния? Суда над ними, насколько мне известно, не было. Вы скажете, что если не простил, то должен простить. Вы монах, и вы любите свой народ. Но простил ли он?

— Знаете ли вы, кто такой Жак Деррида? — спросил меня буддийский монах.

— Да, конечно.

— Можете ли вы представить, что человек, который сделал всё для деконструкции логоцентрической цивилизации, мог бы иметь уважение к справедливости?

— Нет, не могу.

— Тогда вы о многом сегодня задумаетесь, потому что предсмертными, последними словами Жака Деррида были: «Есть только одно явление, к которому я ещё сохраняю уважение. Это справедливость».

— Поразительно. Но звучит как байка.

— Нет, это правда.

— Может быть, он имел в виду правосудие (justice in terms of judiciary), а не справедливость (justice as fairness, as an ethical notion)?

— Задумайтесь теперь над тем, что это одно слово в английском языке. Вам пришлось приложить усилия, чтобы высветить оттенки смыслов. Но justice is a justice is a justice. И пока не свершится правосудие (until justice is done), от человека нельзя ждать прощения. Тем более — от целого народа.

Я и в самом деле задумываюсь. И я склонен думать, что это правда. Несправедливость — худшая из энтропий; нет ничего более губительного, чем несправедливость, для той среды, где завелась несправедливость.

Конечно, каждый из нас может простить, проведя над собой «духовную работу». Но это будет лишь его экзистенциальным выбором. Энтропия будет продолжать нарастать, пока не свершится правосудие.

И это значит, что несправедливость посылается нам Господом для того, чтобы мы становились сильнее и лучше.

И until justice is done, у нас есть ещё время.

Много времени.

18.06.2017

Лица

Утро начинается всегда в 6. По пути в ванную я нажимаю на кнопку электрочайника. Ледяной душ. Стоять надо ровно пять минут. Потом растираюсь и отжимаюсь от пола: не менее 150 раз. Проглатываю два сырых яйца (огромная экономия времени), наливаю кипяток в чашку с чайным пакетиком и иду в свой кабинет.

Моя любимая шариковая ручка всегда ожидает меня в стеклянном пенале. Когда-то мне именно так её подарили. Тот случай был единственным. Мне никогда больше не дарили ручек в стеклянных пеналах. Поэтому я очень дорожу своей ручкой и, как попользуюсь, непременно возвращаю её снова в пенал.

А затем я кладу на левый край стола пачку листов с напечатанным на одной стороне текстом. И начинаю рисовать на оборотной стороне лица — лица моих девушек. Листы падают под стол или, скомканные, катятся в угол. Мне нравится этот листопад ликов. Как правило, дома я успеваю за день сделать около 50 рисунков.

В 12 ч. я иду на почту, чтобы отправить девушкам написанные и отобранные накануне портреты. Обычно это не менее 15–20 штук, так что пока отстоишь очередь, напишешь на конверте адрес, рассчитаешься — всё занимает время. На обед у меня всегда что-то разное: чаще я просто заказываю из ближайшего тайского ресторана.

А вечерами я выхожу в паб. Он находится наискосок от моего дома, на противоположном по диагонали углу. Успеваю за вечер выпить 4–5 кружек, справиться с двумя мисками гренок и нарисовать штук тридцать своих женщин.

В пабе меня все знают, в том числе и те, кто зашёл в первый раз, и даже туристы. Кто-то подходит и заказывает портрет своей жены или девушки. За такой заказ я беру 1000 рублей, оставляю свой телефон и прошу, чтобы клиент прислал на него смс после того, как покажет портрет. Если дама признает, что похожа, мне тут же в мобильном приложении переведут гонорар. А если нет, я прошу выслать её фото и долго думаю над тем, почему у меня не вышло.

А кто-то хочет, чтобы я нарисовал его возлюбленную, которую заказчик потерял навсегда. Я делаю и это, но никогда не прошу с парней деньги. Потом они, как правило, угощают меня: я сижу и слушаю их истории. Думаю, им становится легче: боль выживает только в темноте — как мышь, улепётывает, едва вы приоткрываете дверцу.

Раз в месяц хозяин проводит выставки-продажи моих работ: все стены завешаны моими девушками, любой может выбрать ту, что ему понравилась, и предложить мне за неё цену. Я никогда не объявляю ставки. Если меня устраивает то, что мне предлагает покупатель, я киваю, не отрываясь от листа бумаги, он оставляет деньги и забирает картину. Если сумма маловата — я всегда скажу. Но они меня любят за то, что я никогда не дам заплатить себе больше, чем нужно: так и говорю — нет, мол, много даёте, я не заслужил.

А если клиентов нет — тоже хорошо, никто меня не отвлекает, я рисую не останавливаясь. Рядом со мной ставят большую корзину, все мои девушки отправляются туда. И в той, и в другой смене есть официантки и бармены, которые любят меня и моё искусство: если у них есть минутка, они садятся рядом и наблюдают за моей работой или достают рисунки из корзины и перебирают их.

Хозяин обычно заглядывает в паб раз в неделю и, покончив с делами, обязательно подсаживается ко мне с кружечкой и янтарной рыбкой. Ни разу не обходится без того, чтобы я его подколол: вот не могут люди поверить в то, что я способен пересечь по переходу сначала одну улицу, а потом вторую. Было несколько случаев — меня чуть не задавила машина, когда я переходил с одного угла на другой, к своей парадной, по диагонали. Поэтому теперь меня всегда провожает кто-то из смены — так распорядился хозяин.

Мы выходим ровно в 22 ч. Я поднимаюсь к себе, собираю с пола листы бумаги и сажусь в кресло, просматривая портреты, написанные до ухода в паб. Необходимо иметь дистанцию, чтобы оценить свою работу. Отбираю портреты, которые лучше всего удались, складываю их в прихожей.

В полдень следующих суток я иду на почту и отправлю их, каждый в своём конверте, по одному и тому же адресу.

16.07.2017

Мозамбик

— Доброго дня… Владимир Леонтьевич… Нет, стоп… Львович? Короче, смотрите, я заочник ИВЭСЭП из Подпорожья… Говорю, заочник из Подпорожского филиала вам звонит!.. Плохо вас слышно, гудит что-то. А, океан? Ну ладно. Да, да, ИВЭСЭП! Не, вы меня, короче, не знаете, да это неважно. Мне это, надо вам короче сдать… щас… слушай, Юль, где этот список… так… уголовное право это вроде не вы… конституционное не вы, нет?.. А, точно, вроде другие инициалы… А, ну вот, гражданское право. Гражданское право — это же у вас закрывать?.. Ну вот, супер… Да у меня, короче, тут десять долгов, прикиньте? Ну я вас всех и путаю… Ну да, да, срочно, конечно, вы сами подумайте, мне так-то особенно некогда ездить, но диплом надо получать, без него никуда… Да, да, вот вы точно сказали, ха-ха-ха, к вам хоть в Африку! Тут у меня просто вилы полные. Капец, короче… В Африку так в Африку, на Марс так на Марс, как скажете, профессор, вообще без вопросов… Да доцент — не доцент, мне, знаете, это фиолетово, хоть академик и папа римский… Короче, ну что, когда куда подъезжать?.. Да-да-да, готов хоть сейчас! Записываю: так… Мозамбик… провинция Кабо-дель-Гаде… пляж Пангани… Стоп, а Мозамбик это у нас где? В Питере такое место? Не, ну не слыхал, честно. Таксисту скажу — найдёт по навигатору? Ладно. А сколько стоить будет, это же пригороды, наверное, раз, говорите, пляж? Не понял, в смысле двадцать пять тысяч долларов? В смысле — в Африке? Да ладно, вы меня, это, специально сейчас разыгрываете. Да ладно, Владимир Леонидович, ну всё, давайте серьёзно. Не, ну что, в натуре Африка?.. … … … Да не, неважно… Не, не буду повторять, извините, вырвалось. Слушайте, Владимир Леонардович, а давайте, может, вы к нам? У нас и банька тут, и парилочка классная, сауна, все дела, ну и это, сами понимаете, тридцать три удовольствия. Да ладно вам прикалываться, ну что, я поверю, что вы на самом деле в Африке? Ага, точно, что на Марсе поверил бы скорее, чем-то вы на марсианина, по-моему, похожи. Разыгрываете конкретно. Ну короче, если это неудобно, так и скажите, вы со взрослым человеком разговариваете. А то в Африке он… Мне снится сон, удивительный сон, как в Африку попал Вольфсон… Мне от Подпорожья до Питера 5 часов ехать, между прочим.

08.08.2016

Чужие письма

Была как-то раз у меня жена, а у неё до меня был бой, значит, френд.

И как-то раз я поинтересовался, уже месяца через два после того, значит, как: почему, мол, ты с ним рассталась?

— Да, — говорит, — глупая история.

— Я, — говорю, — почему-то так и подумал.

— Я его аську, — говорит, — открыла и всю историю в аське прочитала.

— Ну да. Глупо, конечно.

— Ну и он тоже такой интересный. Сам в аське с друзьями дурой меня называл, а когда я ему всё рассказала, он ещё, видите ли, обиделся.

— На то, что ты прочитала?

— Сначала на то, что прочитала, а потом на то, что я его за всё это выгнала.

— Да уж. Глупо, конечно.

— Что глупо?

— Да всё глупо.

— А дурой меня за глаза называть — это как? Прямо так и писал друзьям — как же мне, мол, эта дура надоела.

— Но ты его любила?

— Не знаю. Тогда мне казалось, что что-то есть. Сейчас думаю, что не любила.

— И что, на этом всё? Выгнала и больше вы не виделись?

— Ну, не совсем так. Я очень расстроилась и потом просила его вернуться.

— А он?

— А он не захотел. Другую к тому времени нашёл.

— А мои письма ты тоже будешь читать?

— Тебя я люблю. Поэтому твои письма обязательно буду читать. Не молчи, пожалуйста. Дай пива глотнуть.

04.09.2018

Джин

Как-то раз глубокой ночью я спасал своего старшего брата. Джин, который вырвался из бутылки, не нападал на нас, но я был уверен, что спасу брата уже тем, что не проговорюсь об этом сверхъестественном, но наглядно существующем гаде. Утром я ещё сам ничего не ведал о нём, но днём я посмотрел в кинотеатре «Луч» мультик, в котором арабский мальчик выпустил джина из бутылки, и этот аяврик летал потом над землёй, обращая в пепел страны и города. Это было очень страшно. Почему мне ничего никогда не говорили родители? Ну, наверное, боялись признаться. Ведь с таким знанием не всякий сможет жить.

Но теперь-то я уже знал правду. А вот Миша явно ни о чём не догадывался. Миша спал безмятежно на своей кровати у другой стены и понятия не имел, с каким ужасом мне теперь придётся жить. Нет уж, ему нельзя ничего говорить: хоть он и старше меня на десять лет, но я обязан его беречь. Зачем ему знать? Может быть, джин и не нападёт на нас.

Было три часа ночи, я редко бодрствовал в это время. Окончательно решив, что я сохраню в тайне от брата свой кошмар (а больше мне рассказывать было некому, потому что все прочие, кого я знал, явно знали о существовании джина, но помалкивали), я успокоился и заснул.

Во сне ко мне прилетел джин. Почему-то я его совсем не испугался. К тому же вблизи он был совсем не такой страшный: кривой на один глаз, с бородавкой, с выбитыми передними зубами и в очках с треснутым стеклом.

Мы посидели молча с минуту. Наконец джин прицокнул языком и спросил:

— Слушай, можно я перекантуюсь у вас недельку?

— А как же брат?

— Он не узнает. Я залезу в бутылку, ты её закрутишь и поставишь между дверями в прихожей. Я там буду жить между закатанных банок с вареньем. Никто ничего не будет знать.

— Хорошо. А знаешь, я тебя совсем не боюсь! — выпалил я.

— Ну это ты зря, — со вздохом проговорил джин. И покачал головой. — Ладно. Показывай, где у вас пустые бутылки.

28.09.2018

По ходу движения

Когда он вышел из купе, она сладко потянулась и прилегла на подушку, нежно потёршись об её ткань щекой. Эта поза стала у неё любимой ещё в детских поездках, но за годы, проведённые с мужем в поездах, она научилась любить её так, как любят свой дом, свою кровать, свою часть подушки. А в поезде у неё была своя, целая подушка.

В купе на двоих её место всегда было по ходу движения. Отсюда открывалось и небо ввысь, и окно вширь; и в неровности прозрачности уходило стекло, и воздух был вкусней и тягучей, и деревья делались длиннее, и пассажиры на перронах, если поезд позволял разглядеть, тоже казались частью панорамы: они были где-то сверху, а Катя лежала ребёнком с закатившимися глазами, полураскрытым беспомощно ртом, притворяясь как бы полумёртвой, почти готовая напугать взрослых. И бесконечно счастливая.

Муж привык к этой позе: когда она принимала её, он реже пытался с ней разговаривать. И могло пройти не менее часа (она уже не раз замеряла время), прежде чем он поднимал над книгой глаза, да и то лишь тогда, когда в очередной раз брался за металлический подстаканник.

— Представляешь, я поняла сегодня, — заговорила она, как только потянулась влево дверь купе, — ты слышишь? Я поняла только сегодня, что, когда мы переселились в поезда, я научилась чтить Пруста. Да-да, именно так.

— Чтить?

— А ты не думал, кстати, что это однокоренные слова?

— Читать и чтить?

— Да.

— Я не думал, — улыбнулся Андрей. — Но это очень хорошая мысль.

— Но ты понял, да? Ведь ты точно понял? Читая, мы уже чтём, тихо и сосредоточенно.

— Чтём?

— Чтём!

— Тихо и сосредоточенно чтём? Прекрасно!

— Где же тут Пруст, уже готовы спросить мы…

— Спроси.

— Скажи, где здесь Пруст? А Пруст-то здесь где?

— Ну, Пруст тут известно где, — решительно сказал он, приподнимая край её одеяла.

— «И ты, Пруст», — захохотала она. — И всё-таки, где тут Пруст? Ну, я же серьёзно.

— А Пруст-то тот совсем не прост…

— Любимый, ну скажи мне.

— Ну, я думаю, что в поезде особые отношения между явью и бодрствованием, даже если в нём жить постоянно. Например, я, как и в детстве, часто посреди ночи нахожусь в таком прустовском состоянии, когда гляжу в потолок и вижу ходящие по нему узоры теней. Технически я, конечно, не сплю. Но это очень далёкое от яви состояние. Вот тебе и Пруст.

— Да, слушай, точно, а я об этом и не подумала. Хотя чтю я теперь Пруста всё-таки не за это. Но ты молодец, там, где ты его нашёл, Пруст точно есть.

Он молчал, не сводя с неё глаз и поглаживая её лодыжку рукой, которую так и не убрал из-под одеяла.

— Пруст в том, что он хаотически движется, но он не стоит на месте. Он развивается и познаёт себя. Иногда ему словно удаётся заглянуть в эту щель между хаосом и космосом. Он не скажет, в какой пункт он движется, какую дистанцию прошёл, но он точно знает, что развивается в правильном направлении.

— Лучше сказать «в нужном».

— Да, да, да! В нужном направлении! Хотя… — Катя прищёлкнула пальцами обеих рук, — хотя он не сможет показать этого направления на карте. Ты ведь понимаешь меня?

Она смотрела на него очень серьёзно и внимательно.

— Да, очень хорошо понимаю.

Она приподнялась, обняла мужа за шею и поцеловала в глаза. Не сводя с него взгляд, чуть подалась назад.

Подолгу и часто смотреть друг другу в глаза с полуметра они давно привыкли. Когда они только решили переселиться в купе спальных вагонов, чтобы те служили им и домом, и конструктором пространства, их волновало, сложно ли первому отводить взгляд. Оказалось, что это совсем не сложно.

Андрей прислонился к спинке своей кушетки, взял в руки книгу, поднёс её к глазам и поверх обреза переплёта принялся наблюдать за женой. В паузах, когда он опускал веки, или когда брал подстаканник с чаем, ему удавалось прочитать несколько строчек. Это была его любимая поза.

29.12.2018

Ангелы

Когда я в первый раз увидел Джакомо и Карлу, думаю, было мне лет одиннадцать. Родители попросили меня отнести им немного молока, сыра и нарезку хамона. Мы жили неподалёку, в том же квартале Пренестино-Ченточелли, где и сейчас стоят муниципальные дома и водонапорные башни на участках замусоренного газона. Раз в полчаса гудок трамвая. Римская цивилизация! А уж тогда мы жили как одна большая семья, как одна деревня.

Джакомо и Карла приехали из Венеции, сняли квартиру на последнем, седьмом этаже дома без лифта. Когда соседи узнали, что у Джакомо не было ног, они были поражены. Дешевизна жилья, говорили взрослые, не объясняет такое решение. Впрочем, странности только начинались, и к ним пришлось привыкать.

Помню, я подошёл к их дому, поглядел на верхний этаж и закричал: «Джакомо, Карла! Я принёс вам молока и сыра!» Дверь балкона тут же открылась, я увидел Джакомо. У него было приметное лицо: очень высокий лоб, всклокоченные волосы и борода.

— Привет, Джузеппе, — сказал он. — Спасибо тебе и твоим прекрасным родителям. Сейчас к тебе спустится Карла.

На Карлу я не обратил особого внимания — наверное, в ней и не было ничего особенного. Чёрные глаза, беретик, бант, невысокий рост, очень скромно одета — вот всё, что запомнил.

Я спросил, откуда её отец знает моё имя.

— Мой отец всё знает, — сказала она. — Он же волшебник. Скажи, сколько мы должны тебе за продукты?

— Нисколько! Родители просили передать, что будут рады помочь вашей семье, чем могут. А что твой отец умеет?

— Он умеет спасать людей. Все его фигурки, которые он вырезает из дерева, а потом дарит детям, избавляют их от болезней.

Так я увидел их впервые, но потом много раз видел и отца, и дочь — Карла училась в тот год в нашей школе, а под балконом Джакомо часто толпились люди. Бывал там и я.

Не знаю уж, какой Джакомо был волшебник. Но резчик по дереву он был гениальный. Это было настоящее искусство, поверьте. Надо было видеть глаза тех деток. И все сделанные фигурки он просто дарил — мальчишкам воинов в доспехах, индейцев с луками и в боевом оперении, машины, тепловозы, иногда мечи и сабли, а девочкам, конечно, куклы. Он заранее договаривался с ребёнком о фигурке, которую брался вырезать, а потом, в назначенное время, спускал её со своего седьмого этажа в коробочке, привязанной веревкой к перилам балкона, или просил выйти Карлу, если дети передавали в свою очередь что-то для них.

Родители пытались отблагодарить мастера как могли: деньги тот брал только в редких случаях, утверждая, что они с Карлой продали дом в Венеции, так что ни в чём не нуждаются. Но, думаю, всем взрослым было ясно, что здесь что-то не так. И они едва ли не насильно доставляли продукты — творог, сыр, хамон, бутылку вина. Иногда газеты. Когда соседи узнали, что у семьи даже нет холодильника, они тут же сбросились и общими усилиями подняли новый холодильник на седьмой этаж. Но Джакомо терпеть не мог, когда в коробочку для спускания фигурок дети, по наущению родителей, подкладывали выражение благодарности. Уж тем более если там были деньги. Он очень сердился, называл это святотатством и считал, что его таким образом унижают. Поэтому если родители осчастливленных детей хотели сделать мастеру подношение, тот всегда просил спуститься Карлу, и дочка уже сама принимала решение.

Мои родители верили, что мой братик Роберто полностью излечился от астмы только потому, что Джакомо по его просьбе вырезал ему крутого римского легионера. Роберто был не просто счастлив, он был невероятно горд. Такие сокровища не купить ни в каком магазине, да и на заказ такое чудо не сделать. Верю ли я в то, что мой брат исцелился благодаря легионеру? Как сказать. Наверное, моим родителям было виднее. Хотя они простые люди, приехали в Рим из села.

И ещё Джакомо прекрасно пел. Он словно был родом из той Италии XVIII века, когда у нас были лучшие голоса во всём мире. Вечерами появлялся на балконе и всякий раз исполнял пять-семь песен. И наотрез отказывался принимать благодарности.

А где-то через год Джакомо и Карла исчезли. По кварталу поползли слухи. У мастера были какие-то скудные запасы наличных, рассчитанные на жизнь. Поговаривали, что бандиты ограбили и убили беззащитного человека. Но в квартире не нашли никаких улик.

— А как же Карла?

— Она была накануне в школе, но в день их исчезновения словно след их простыл.

— Но в квартире ведь что-то осталось?

— Какое-то барахло. Всё выглядело так, словно люди собрались за ночь и уехали. В это можно было бы поверить, если бы Джакомо мог покинуть дом без посторонней помощи. И потом, из соседских окон их бы наверняка заметили. Полиция допросила всех, но безрезультатно. Никаких следов, никаких зацепочек — ничего полиция не нашла и закрыла дело. Помню, мои родители возмущались, говорили, что тут что-то нечисто. Но что они могли сделать? Постепенно весь квартал смирился с тем, что мастера и его дочери больше с нами нет. Но память о них давала о себе знать: помню, уже спустя много лет Паоло, мой сосед и ровесник, утверждал, что видел Джакомо и Карлу в Милане в столовой для бездомных. Паоло говорит, что проходил мимо и остановился как вкопанный, но постеснялся подойти. Видимо, совсем плохи были у них дела. А другой мой ровесник и сосед, Игнасио, рассказывает, что стоял на платформе где-то в Калабрии дождливым вечером и вдруг увидел в окне остановившегося поезда лицо Джакомо.

— Милан? Калабрия? Как человек без ног и без коляски может перемещаться на такие расстояния? Да и от Венеции не близкий путь…

— Вы не очень внимательны. Ведь я не сказал, что у Джакомо нет ног. Я сказал, что у него не было ног. Тогда не было. Вижу, вы поражены, синьор офицер.

— Ну почему же? Вы хотите сказать, что он поставил себе протезы…

— У него были отняты ноги выше колен. Никаких протезов.

— Невероятно. Но продолжайте.

— Так или иначе, прошло 80 лет после исчезновения Джакомо и Карлы. И вот сегодня их увидел я.

— Расскажите ещё раз.

— Я решил, что засиделся дома. И подумал, что за всю жизнь я так и не побывал в Венеции.

— В это трудно поверить.

— У римлян своя жизнь, молодой человек. У меня большая семья, и даже когда я двадцать лет назад вышел на пенсию, хлопот у меня не поубавилось. Так что эта поездка — почти случайность.

— Случайность?

— Почти случайность. Моя жена сказала мне: не вздумай ехать. Дождись, когда будут выходные у сыновей и внуков, вот и поедете все вместе. Но я тогда подумал, что, всю жизнь слушая жену, можно разок её не послушать, если вам уже за девяносто.

— Perfetto. Подлить вам кофе, синьор?

— Не откажусь, спасибо. Я никому ничего не сказал. Рано утром вышел из дома, сел на поезд, приехал в Венецию.

— А обратный билет?

— Обратный билет всегда можно купить. Я считаю, что если отправляться в путешествие, лучше брать билет в одну сторону. Конечно, как и всякий турист, я проехался на гондоле, а потом пошёл на площадь Св. Марка и купил корм для голубей. И вот когда я разбрасывал корм, я их увидел.

— Джакомо и Карлу?

— Так и знал, что вы переспросите.

— Ну, знаете…

— Понимаю. Я всё понимаю. Вы поймите и меня. Они, как и я, кормили голубей. Ошибки быть не могло — это были Джакомо и его дочь.

— Вы уверены? Прошло 80 лет. И главное, что Джакомо…

— Да. Ему сейчас должно быть не менее 115 лет. А то и больше. По-моему, тогда ему было под сорок. Но я абсолютно уверен. Вы сейчас поймёте. Мы поздоровались. Я спросил: «Как вы поживаете, синьор Джакомо?» Он рассмеялся и сказал: «Я — очень хорошо, очень хорошо. Жаль, что увиделись только сейчас. Но я всё про тебя знаю, Джузеппе! У тебя большая семья, прекрасная жена, пять сыновей, двое дочерей, восемнадцать внуков и уже двадцать правнуков! И сам ты прекрасный парень, и прожил эту жизнь добрым и скромным человеком».

— Надо было поинтересоваться, знает ли он, кем вы работали до пенсии…

— Зачем вы так? Недоверие бы его обидело.

— Но вы спросили, чем объясняется его исчезновение?

— Я не успел. Я только спросил, как он… что стало с его ногами, ну то есть как он встал на ноги. Их как будто удивил мой вопрос. Они переглянулись и переспросили: в каком смысле? «В буквальном, — сказал я. — Ведь у вас же не было ног, синьор Джакомо». Тут Карла улыбнулась мне и сказала: «Отец не любит об этом рассказывать». А Джакомо добавил: «Это всё заслуга очень добрых людей. Они помогли мне». После этого они сразу же попрощались, Джакомо пожал мне руку, они повернулись и быстро ушли.

— А вы?

— Я не мог сдвинуться с места.

— Почему?

— Потому что в эту секунду я осознал, что я беседовал с тем самым Джакомо и с той самой Карлой. Capisci? Понимаете, они нисколько не изменились. Они выглядели так же, как восемьдесят лет назад. Здесь не может быть ошибки, синьор офицер. Я уверен. Карле было на вид лет 11, Джакомо лет 35–40. Карла была в берете и с бантиком, а у Джакомо был очень высокий лоб, всклокоченные волосы и борода. Вижу, вам нечего сказать. Да нет, не пытайтесь ничего говорить. Лучше послушайте. Мне уже за 90. Видите, сколько морщин на моём лице? А ладони? Эти руки больше полувека сжимали руль римского автобуса. Я прожил свою жизнь. Я прожил её, и мне не вернуться назад. Не то чтобы мне хотелось прожить всё сначала, синьор. И правда — у меня прекрасная семья, жена, с которой мы в верности и в любви прожили 70 лет, у меня любимые дети, внуки, правнуки. Я жил честно. Не воровал, зарабатывал свой хлеб. Жизнь моя не была выдающейся. Вы согласны, что у обычных людей жизнь всегда обычна? И эта жизнь постепенно подходит к концу. Мы с женой уже чувствуем приближение старости. Слава богу, мы здоровы. Но пройдет не так много времени, и мы, возможно, без посторонней помощи не сможем выйти из дому. И вот у меня вопрос. Если Джакомо и Карла — бессмертные ангелы, то почему мы обречены состариться и уйти, а они могут оставаться в мире столько, сколько захотят?

— Джузеппе, мы встретились с вами на площади. Вы заявили, что нуждаетесь в нашей помощи.

— Да, это так.

— Я предложил вам пройти в управление. Но если вы считаете, что столкнулись со сверхъестественными силами, полиция вам вряд ли поможет.

— Я хочу, чтобы вы сообщили моей семье, что я не вернусь домой. Я больше не могу жить у себя дома и со своей семьёй. Остаток своих дней я собираюсь провести как бродяга. Я хочу научиться вырезать фигурки из дерева и раздавать их детям. Я хочу снять квартиру и петь по вечерам. Ведь я обязательно этому научусь, синьор офицер.

— Мне кажется, это плохая идея, Джузеппе. Вы сделаете несчастной свою семью. Да и оставлять вас в таком состоянии небезопасно. Сожалею, но мы вынуждены задержать вас. Должен сказать, что мы уже неделю вас ищем, сразу после того, как получили сообщение из Рима о вашем исчезновении. Всё это время вы бродили по площадям и улицам Венеции, спали на садовых скамейках. Нам помогли те самые люди, отец и дочь, которых вы называете Джакомо и Карлой: они сообщили наряду полиции о странном пожилом человеке с типичным выговором романеско, который был не вполне в себе: задавал нелепые вопросы, имел не очень опрятный вид… Мы поняли, что речь идёт о римском беглеце и принялись прочёсывать район площади Св. Марка. Но в итоге вы подошли к нам сами. Ваша семья уже предупреждена. Через час тут будут её представители, и вы уедете с ними домой. Почему вы качаете головой? Разве вы не можете дома заниматься резьбой по дереву и учиться петь? Постойте, что… что вы делаете! Где вы, синьор Джузеппе? Вернитесь! Разве для того, чтобы стать ангелом, надо обязательно исчезать?

05.01.2019

Будьте здоровы

— Иногда я сам превращаюсь в лётчика. Парю над домами, над полями. Лесами, озёрами. Пашнями. Городами. Горными хребтами. Боже, какое это счастье. У меня, знаете, шлем и такие большие очки авиатора. Я кручу педали, заворожённо кручу педали, с наслаждением втягиваю в себя свежий воздух, а то и, пожалуй, закуриваю. Иногда вылезаю из кабины, сажусь на крыло, машу детям или отдаю им честь. А бывает, бросаю золотые луидоры крестьянам.

— Я тоже был таким лётчиком. Ещё капушку?

— Как скажете. Что же? Вы ушли по здоровью?

— Да нет. Жена заела. Платили мало, часто задерживали. Да и бились мы часто.

— Ещё бы! Если летать на педальных машинах…

— Вот, вижу, вы разбираетесь. Надо ногами работать ритмично. Чуть зазевался, обороты сбавишь, скорость упала и…

— Что? Штопор?

— Вот, представьте, как по перпендикуляру в землю входишь. Ну, давайте ещё по одной.

— А парус не пробовали ставить?

— Пробовали. Но ветер рвёт в клочья.

— Материю бы попрочнее нашли. Паруса я сам шью — из бычьей кожи. И вот сколько летаю, ни одной нештатной ситуации.

— Можно только позавидовать!

— Главное — любить своё дело. Я разгоняю свой самолёт, натягиваю паруса, отпускаю педали…

— …с наслаждением втягиваете в себя воздух, иногда даже закуриваете…

— Всё так. Ах, какое это счастье. Как золотятся края облаков на закате!

— Ну, о том, как края облаков золотятся, это вы и в книжках могли прочитать.

— Как вам не стыдно! Вы мне не верите?

— Нет, что вы. Я только о самом образе. С нетерпением хочу узнать, что происходит, когда самолёт достигает стратосферы! И давайте уж не будем ничего оставлять. Видите? Табло зажглось, скоро посадка, сейчас начнут требовать, чтобы столик закрыли.

— Табло зажгли, потому что ожидается серьёзная турбулентность. А вот, взгляните, золотые края облаков. Капитан убрал все паруса из шкуры морских котиков, так что, если не произойдёт ничего непредвиденного, сверхзвуковой порог у нас через пару минут. Это и происходит, когда самолёт достигает стратосферы. А теперь давайте не терять время. Будьте здоровы!

18.02.2019

Хорошие люди

Однажды, летом 1978 года, когда мне исполнилось 13 лет, мы с мамой поехали по путёвке в Румынию.

В книжных магазинах Бухареста я обнаружил серию книг о встречах их президента с лидерами разных стран, точнее — всех стран, даже таких, упоминания о которых в нашей стране нельзя было помыслить. Эти книги размещались на стеллажах сразу возле входа. Чаушеску там был с Мао Цзэдуном, Менахемом Бегином и Аугусто Пиночетом. Может быть, даже с Питером Бота. И здесь же он был с Леонидом Ильичом или товарищем Тодором Живковым.

Такая всеядность Вову очень раздражала. И Вова не молчал, высказывался. Громко. Иногда по-русски. Иногда по-румынски, потому что изучал язык перед поездкой. И конечно, на Вову донесли в «Секуритате».

В каждой советской туристической группе был свой руководитель, который согласовывался с КГБ и перед ним отчитывался. У него был помощник, инструктор группы — тот был сотрудником в штатском. Кроме них, в группе было ещё три осведомителя. Так что после сигнала из «Секуритате» руководитель группы не мог не провести с Вовой беседу. Он сказал, что разделяет моё негодование лицемерной политикой Румынии, но я уже достаточно взрослый человек и должен понимать, что нужно с уважением относиться к решениям, которые принимает суверенное государство. Понимаешь, это их право, их дело, объяснил мне руководитель группы. Кроме того, он напомнил, что наша страна проводит миролюбивую внешнюю политику, мы ищем в мире не врагов, а друзей. Мы доверяем людям и доброжелательно относимся ко всем народам. Это капиталисты думают только о своей корысти, поэтому у них человек человеку волк, и потому-то они сеют вражду между народами. И хотя у нас есть принципиальные разногласия с Румынией, всё-таки общего у нас больше: и мы, и они — государства трудящихся, где человек не гнёт спину на капиталиста, а работает во благо социалистической родины и своего народа.

— Но в чужой стране следует вести себя осмотрительно. Не нужно вслух критиковать их правительство. И, пожалуйста, вообще воздерживайся от разговоров с румынами.

— Почему же? А зачем тогда я учил румынский?

— Каждый гражданин Румынии должен докладывать о своих встречах с иностранцами в директорат контрразведки департамента госбезопасности. Это же не шутки.

Из Бухареста мы поехали в Брашов. После дневных экскурсий и обеда мама захотела прилечь. Когда Вова увидел, что мама задремала, у плохого писателя должно было быть так: «Стараясь не шуметь, он оделся, на цыпочках прошёл к выходу из номера и тихонько прикрыл за собой дверь».

Плохие писатели становятся плохими только потому, что пишут о том, на что способны замахнуться. А писателями плохие писатели становятся потому, что у них нет прибора, измеряющего замах.

Но Вова замахивался на другое. Я в то время не знал, на что.

Никакого разрешения выходить из номера у меня, конечно, от мамы не было. Ни по умолчанию, ни ad hoc. Мне было 12 лет. Или 13?

Брашов — красивый провинциальный город. Я его помню очень смутно. Но раз я вышел из-под надзора, я должен был соединиться не с архитектурой, а с живой музыкой.

Нет ничего живее и музыкальнее румынского языка. Живая креольская латынь, густо усыпанная варваризмами, особенно славянскими. Даже слово «приятель» взято из русского. А ещё «да» и «вина». И даже «виноват».

Вы слышите язык космоса в румынском «Da, sunt vinovat»?

Через несколько сот метров я увидел теннисный корт. Там играли в мяч мои сверстники — они перекидывали его через сетку ногами.

Вова подошёл и уверенно заговорил по-румынски.

— Salut, prieten!

Если вы румынский подросток и живёте в провинциальном городе Брашов, то живой Вольфсон — это не совсем то, что вы готовы увидеть в 1978 году на теннисной площадке, на которой вы с друзьями перекидываетесь через сетку футбольным мячом. Особенно, если живой Вольфсон ещё и обратится к вам по-румынски. Насколько я мог заметить, мальчики слегка стушевались.

Представившись, рассказав о себе и поговорив с собеседником о румынском изводе juego de pelota через сетку ногами, я перешёл к главному. Я спросил, какого чёрта в их стране позволяют президенту встречаться с очень нехорошими людьми, а не только с Леонидом Ильичём и товарищами Живковым, Кадаром, Гусаком и Хонеккером. Мальчик совсем растерялся.

— А кто это?

— Как кто? Ты не знаешь, кто такие Чаушеску, Брежнев, Живков, Кадар, Гусак, Хонеккер?

— Я знаю, кто такой Чаушеску.

— А я знаю, кто такой Брежнев! — крикнул другой мальчик. — Он русский!

— По-моему, Брежнев — это мексиканец, — сказал первый мальчик.

— А мой папа говорит, что они все евреи, — сказал третий.

— Может быть, ты хочешь зайти к нам в дом? — спросил мой первый собеседник. — Мой папа хорошо разбирается в политике.

— А он говорит по-французски? Вы же в Румынии должны понимать французский?

Мальчик подумал и ответил:

— Думаю, что да. Мой папа очень умный.

— Это важно, — сказал я. — Нам предстоит серьёзный разговор, и я бы хотел, чтобы мы с твоим отцом хорошо понимали друг друга.

Мальчик очень обрадовался и повёл меня к себе домой. Мы шли по средневековым улицам старого Брашова. Остановились у дверей старинного двухэтажного дома. Дверь открыла девушка в фартуке. Приветствуя нас, она присела в книксене и взяла у меня зонт.

— Вот так сюрприз, — недовольно сказал я.

— Почему? — снова растерялся мальчик.

— У нас в Советском Союзе не бывает прислуги. И ты что же — таки хочешь сказать мне, что это твой дом целиком?

— Да! — радостно сообщил мальчик. — Мой папа — аптекарь. На первом этаже у нас аптека, а наверху — мы сами живём.

— Мой дедушка тоже был аптекарь, — проворчал я.

Мы поднялись на второй этаж. Меня радушно приветствовал глава семейства. Он был одет в жилетку с кармашками и держал в руках папиросу. Ещё у него были большой живот и большие усы. Мы сразу перешли на французский.

— Проходите, пожалуйста. Садитесь. Хотите партию в шахматы?

— Премного благодарен, сударь. Я бы с радостью. Но тут есть проблема. В шахматы я играю слишком хорошо. Слишком хорошо для вас. Я вас обыграю, нам обоим будет неинтересно.

— А давайте всё же попробуем!

— Ну, давайте!

— А вот давайте! — и аптекарь позвонил в колокольчик. — Иляна, неси-ка сюда нам шахматы. И пива не забудь!

— Но я не пью пиво. Я лучше лимонад, если можно.

— Почему не пьёте пиво?

Я не переставал удивлять румын.

— Мне 12 лет. Ну, или 13.

— И что? Моему Камилу тоже 12. Он пьет пиво. Глоточек пива перед сложной партией вам не помешает, domnule!

Партия была простой, но глоток пива я выпил. Только чтобы не обижать хозяина.

— Скажите, почему в ваших книжных магазинах стоят книги, где Чаушеску изображён с дурными людьми?

— Зря вы так, domnule! Зря! Наш президент — хороший человек! Он не стал бы встречаться с дурными людьми!!

— Может быть, Чаушеску просто не понимает, что они дурные люди. Вот наш Леонид Ильич с ними не встречается.

— Нее-ет, domnule, уж вы мне поверьте: наш президент — очень умный человек.

— Почему вы так верите в его непогрешимость, сударь?

— Вот вы, Вова, встретили моего Камила на улице. Первый раз в жизни увидели. В чужой стране. Он пригласил вас домой. И вы приняли приглашение. Почему вы оба так поступили? Ведь вы могли заподозрить друг друга в чём угодно. Понимаете, о чём я? Но нет, вы — хорошие люди! Ваше здоровье, domnule! Хорошие люди всегда думают, что другой человек — тоже хороший. Поэтому они верят друг другу. А плохие люди — сперва начинают подозревать в любом человеке нечто нехорошее. Они же видят в этом человеке самих себя. А наш президент — хороший. Он верит людям. А они верят ему.

Мне пришлось не обижать хозяина ещё два раза. Партии, впрочем, заканчивались быстро.

Я встал и начал раскланиваться. Сказал, что мне очень нравится румынское гостеприимство.

— Скажите честно, — улыбнулся аптекарь. — Если бы вы встретились с моим сыном в Ленинграде, вы пригласили бы его к себе домой? А? Хорошо, хорошо! Не отвечайте! Я же смеюсь! Я всё понимаю. У каждого народа свои традиции.

— А мне руководитель нашей группы сказал, что у вас есть традиция докладывать о всех встречах с иностранцами в директорат контрразведки «Секуритате».

— Но вы же хороший иностранец, domnule. Зачем мне куда-то о вас докладывать? Вот был бы плохим, я бы доложил. Но бегите скорее к своей матушке, она наверняка волнуется. Передайте ей от нас поклон, скажите, что у неё очень талантливый сын. Никто в моём городе ещё не обыгрывал меня в шахматы!

У входа в гостиницу собралась толпа. В ней были моя мама, руководитель и инструктор группы из КГБ, осведомители, туристические гиды и румынские полицейские.

— Sunt vinovat, prieteni, — сказал Вова.

Но я не помню, чтобы меня стыдили.

Меня окружали очень хорошие люди, которые мне верили.

03.05.2019

Траектория

Анджело Сальвини приехал в Петербург 29 июня 2019 года. Анджело, Анджело, как ждал тебя этот город!

И Анджело тоже мечтал о нём. Он ждал своего Петербурга много лет.

В 1995 году, в Гоа, соседом Анджело в доме, где тот снимал комнату, был человек из Петербурга, и он рассказывал ему о своём городе с таким чувством, что Анджело дал себе слово однажды приехать.

В 2001 году, в Луангпрабанге, в одном из кафе, Анджело разговорился с человеком из Петербурга, и тот ему рассказывал о своём городе с таким чувством, что Анджело снова дал себе слово однажды приехать.

В 2010 году, на острове Сулавеси, в Рантепао, Анджело встретил человека из Петербурга в третий раз, разговорился с ним, и чувство, с которым тот рассказывал о своём городе, потрясло его.

И вот Анджело здесь, то есть Анджело там, в San Pietroburgo.

Анджело взял такси и доехал до центра. И сразу попал под дождь. Несмотря на время года, было темно. Пройдясь по пустынной набережной, Анджело ничего не почувствовал. Город был очень красив. Но человек из Петербурга говорил о нём как-то иначе. Анджело ждал другого. Он хотел было отправить открытку племяннику, но почта была закрыта. Можно было пойти в бар, но Анджело только помялся у входа и развернулся.

Добравшись до гостиницы, Анджело не раздеваясь, упал на кровать. Долго он смотрел, свесив голову, почти не мигая, на брошенный в углу мокрый плащ. Долго, долго струйки стекали на ковролин.

Ему вспомнилась строчка из любимого стихотворения Роберта Фроста: Two roads diverged in a yellow wood, and sorry I could not travel both and be one traveler.

Почти с трудом повернув голову в сторону окна, он с испугом осознал, что прослезился.

— Long I stood, long I stood, — пробормотал Анджело.

Он заставил себя дотянуться до телефона и позвонил портье.

— Прошу вас, — сказал он, — пришлите кого-
нибудь мне в номер. Всё равно кого. Мне нужно с кем-нибудь поговорить. Мне очень плохо.

— Боюсь, у нас нет такой услуги, — ответил женский голос.

— Мне не нужна услуга. Неважно, кто это. Ничего не нужно делать. Я почитаю этому человеку стихи.

— Сейчас ночь, сэр, и у меня нет сменщицы. Но если хотите, прочитайте мне что-то по телефону.

— Я почитаю вам Роберта Фроста.

— Как вам угодно.

Закончив чтение, Анджело поблагодарил девушку.

— Вам теперь лучше? Может быть, вам нужно снотворное?

— Нет, спасибо. Мне в самом деле, кажется, лучше. Спокойной ночи.

За окном шёл дождь, сверкали фарами проезжавшие машины. Анджело заставил себя раздеться и пошёл в душ.

— And both that morning equally lay in leaves no step had trodden black, — продекламировал Анджело, не в силах унять слёзы. Он несколько раз повторил эту строчку, прижигая рану осознанием бесконечности своего горя и поднимая глаза к смесителю.

Когда он вышел из гостиницы, было ещё раннее утро. Первым, кого он увидел, был дворник. Но что же он делал, дворник? Что? В это нельзя было поверить. Анджело был так поражён, что остановился.

Было ясно, что этот дворник, этот русский дворник, он метёт двор. Анджело жил на свете уже много лет; он знал, как метут двор дворники. Невероятнее всего было то, что дворник, без сомнения, делал это так, как делал всю жизнь он сам, его отец и, наверное, его дед.

Следом явился старьёвщик, он что-то гундосил под нос. Да, старьёвщик, тот, кто собирает тряпьё и ржавые кастрюли. Никто никогда не говорил Анджело, и он нигде этого не читал, что в San Pietroburgo в XXI веке сохранились старьёвщики. То есть он читал, что старьёвщики исчезли с улиц San Pietroburgo сто лет тому назад. Анджело готов был на то, что совершил путешествие во времени; но было невозможно смириться с тем, что старьёвщик вёл себя так, словно ничего не стряслось.

И тут Анджело понял, что он попал в прелюбопытную историю. Знакомо ли вам это состояние, когда все вокруг ведут себя так, как будто всё осталось на своих местах? Газетчики разносили газеты. Люди с ранцами доставляли еду из ресторанов. Женщина с мегафоном зазывала на прогулочный катер. И никто не показывал никаких признаков смущения или нервозности. Не видно было, что они сознавали произошедшие в их жизни перемены, а может быть, тщательно скрывали своё знание. Знакомо ли вам это?

Но Петербург уже не был тем же. Того Петербурга, каким его знали его жители, больше не существовало. В его жизни появился Анджело. Столько лет Петербург жил без Анджело Сальвини, столько лет, столько лет текла эта Мойка, томясь без Анджело Сальвини. Столько лет трепетали кронами клёны в Михайловском саду, шёпотом передавая друг другу: «Ты слышал, друг, что в городе Падуя живёт Анджело Сальвини?» — «Падуя? Где это? Что он там забыл?» — «Ах, друг мой! Что мы можем! Только мечтать о нём». — «Право, бывают в жизни несправедливости, но помыслить такое! Мы здесь, а синьор Сальвини в Падуе!»

И вот в это утро они делают вид, что жизнь их сегодня не переломилась надвое. Они так старательно притворяются. Их чёрный поэт Алессандро со своей откинутой рукой всё так же читает им стихи, как он делал ещё вчера, до прилёта Анджело.

Это мило, это изящно. Кто бы мог подумать, что эти русские такие озорники. Но всё же — такое поведение сложно признать нормальным.

Можно даже сказать, что они все ведут себя как дома. Но нелепо же считать, что дом их и поныне здесь. Всё равно, что вы взяли с собой несколько чемоданов или хоть целый обоз: на новом месте вы обустроили быт в скрупулёзном подражании прошлой жизни, и можно, пожалуй, проникнуться иллюзией настолько, чтобы даже избавиться на минуту или на час от рефлексии, от того, чтобы смотреть на всё широко открытыми глазами. Но это не изменит того, что San Pietroburgo с этого утра живёт совсем в другом мире.

Анджело спустился к Мойке. Достал раскладной стул, фляжку с бренди.

Запахи ему сначала не понравились, но потом он привык. Он провёл на этом спуске минут сорок. Пока не кончилось бренди.

И он улыбнулся в первый раз за сорок девять лет. Потом вздохнул и засмеялся безмятежно.

30.06.2019

Когда кончается

Любовь, когда кончается, остаётся на уровне зрения ворохом тёмной, обуглившейся бумаги, в тёмной угловой комнате в бессильной злобе неслышно шелестящей и не слышащей твоего телефонного звонка.

Звонит телефон, чёрно-белый свет из Волынского переулка падает в открытое окно старомодно обставленного номера, и по пыльному полу, бессильно подпрыгивая, как отравленная собака, ползают обуглившиеся листы горелой бумаги — то ли тетради, второпях, как при обыске или срочном побеге, выпотрошенные из бюро, то ли какие-то свёртки: уже не разобрать.

Бессмысленно, иноземно звонит телефонный аппарат.

— Возьмёте трубку, барин?

— Нет. Что мне говорить?

Горничная Вера натягивает простыню поверх кровати до изголовья, сталь которого, не моргая, отливает петербургским серым утром.

— А хотите водки, барин? Вам не помешает.

Чёрный штиблет на левой ноге меняется позой с чёрным штиблетом на правой.

— Я не пью. Но да, принесите. Да, хочу. И поскорее, пожалуйста.

Вера смотрит на полового Василия.

— Чего стоишь, сходи в буфет. И вызывай жандармов.

Сколько ни вглядываться, не осталось ничего, кроме ворохов тёмной, обуглившейся бумаги, ползающих, как псы с перебитыми хребтами.

Жандармам здесь будет скучно.

06.09.2019

Виссарион не умер

В тот вечер Виссарион Кечуа бормотал под нос:

— Лежать, лежать, как же хочется лежать… И как не хочется умирать.

В Кутаиси темнело, и светло-розовые только с полчаса назад дома вдруг стали тёмными, такими тёмными, что Виссарион Кечуа поначалу не поверил, что умрёт. Как-то это всё было чересчур насыщенно. Как-то слишком многозначительно. Столько раз, отходя от рояля к балкону в этот час, чтобы выкурить сигарету, он наблюдал этот переход от света к тени. Столько раз, и ни разу не замечал, чтобы так сильно сгущались тени.

Чтобы так становилось тихо.

Чтобы так леденели руки.

Виссарион всё-таки лёг, хотя понимал, что почти наверняка умрёт.

А потом Виссарион взлетел. Он довольно долго летал над своим родным Кутаиси, над его трубами, крышами, над гимназией с памятником Маяковскому, жалея, что видит город во тьме, и надеясь дождаться рассвета, а в голове у него играл Шуберт. Может быть, Виссарион даже сыграл бы фортепьянную версию 8-й неоконченной симфонии, но рояля у него при себе не было.

Архангел Михаил тоже был налегке. Рояль почему-
то остался в квартире; странно, но никто о нём не подумал.

Михаил не торопился. Он посматривал на летающего Виссариона, но в основном набирал на сотовом номера и сообщения.

Виссарион наконец уселся на конёк крыши и закурил. Михаил сел рядом. На плече у него была большая сумка, даже, пожалуй, сума. Оттуда торчал планшет — обычная алюминиевая доска. Были также листы бумаги и мелки.

— Зачем тебе это?

— Рисуем план местности, маршруты, траектории. Мы, считай, штурманы.

— Батоно, а дашь попробовать?

— Да он же не цифровой. Нам цифровые не разрешают. Ручками, говорят, ручками…

— Вижу. Хочу именно такой.

— Зачем?

— Хочу порисовать. Очень красиво вокруг. Только не думай, что я тяну время…

И Виссарион вытащил из папки лист бумаги, прилепил его к доске и, высунув язык, за какую-то пару минут нарисовал ночной город с затухающим небосводом.

— Ого, — сказал архангел. — Слушай, ну это же круто. А как ты научился? У меня отмечено, что ты музыкант.

— Не знаю. Какое это теперь имеет значение… Дай мне ещё лист, пожалуйста.

И Виссарион нарисовал красивую женщину.

— Батоно, как ты мог разглядеть с крыши эту красавицу в таких деталях? — вскричал архангел.

— Э, да это же моя жена. Я просто помню, как она выглядела, когда была молодой.

— Ты настоящий мастер, батоно.

— Есть ли у тебя бутылка вина?

— Вина?!

— Э, батоно, ну для таких случаев…

— Хорошо, брат. Для таких случаев — есть.

Так они провели несколько часов. Виссарион рисовал, а рядом стоял архангел Михаил и на просьбу откупорить очередную бутылку говорил ему:

— Бесо, возлюбленный брат мой, пора. Мы можем не успеть.

— Но когда же ещё? Скажи, Миша, когда ещё?

Архангел Михаил открывал бутылку, смотрел на часы, вздыхал, доставал сотовый и отходил в сторону куда-то звонить. А Бесо Кечуа взмывал в воздух, легко перепрыгивал улицы, заново приземлялся и рисовал.

Занялась заря. Михаил уже ничего не говорил. Он сидел рядом с понурым лицом, напоминающим, что он при исполнении.

— Вот куда мы спешим, Мишико? Ты можешь мне сказать? Что изменится, если теперь, когда я… ну, ты понял, когда я улетел, да?.. если прилечу я к вам, ну ты лучше знаешь куда, не сегодня, а завтра? Ну или через неделю? Или через сто лет? Скажи мне, почему это так принципиально?

И в самом деле, куда мы спешим, спросил вдруг себя Михаил. Куда?

— Куда мы спешим? — повторил Виссарион Кечуа, глядя архангелу прямо в глаза. — Послушай, Мишико, не лучше ли нам остаться здесь?

— Но ты прекрасный музыкант и, как оказалось, замечательный художник… — заговорил Михаил, растирая чело. — И может быть, ты большой поэт. И ты так много страдал в жизни… И вот наконец… Наконец ты найдешь блаженство и покой. Наконец ты найдешь безмятежность. И будешь служить только своим талантам…

Сказав это, архангел опустил голову. «Что за вздор я несу! Неужели всё из-за вина?»

Но Бесо, кажется, думал о своём, а не о возражениях собеседника.

— Зачем мне безмятежность, Мишико? — сказал он тихо. — Я всю жизнь играл музыку, а теперь я хочу рисовать, хочу рисовать…

Виссарион улыбнулся, сам удивляясь своему счастью.

Он поднялся на ноги и вдруг заговорил очень громко.

— Посмотри вокруг, брат мой Мишико, разве же это не прекрасная картина? Разве ты не можешь насладиться этим утром? Разве не волшебен тебе этот миг, когда ты видишь, как алеет восток, а скоро заалеют клумбы в окрестных садах и нежнейший воздух донесёт до тебя аромат роз? Как прекрасен Кутаиси! Как прекрасна Имеретия! Как прекрасна Сакартвело! Как прекрасен мир! И как я здесь нужен, чтобы прокричать эти слова, чтобы все их слышали. Давай выпьем за этот мир, Мишико, которому я нужен! Давай! Вот так. Да, я нужен здесь. А кому я там у вас нужен, скажи мне?

Архангел не знал, что говорить. Лицо его потемнело.

— Миша! Я не хочу туда, понимаешь? — закричал Бесо. — Разреши мне остаться. Так лучше будет для всех!

Он замолчал.

Архангел Михаил тоже безмолвствовал.

Бесо и Мишико смотрели друг на друга, не отводя взор. Нельзя сказать, что они тяжело дышали: ведь оба были бесплотны.

— Скажи что-нибудь, Миша.

И тут архангел начал медленно, очень медленно растворяться в воздухе. Чем светлее становилось утро, тем прозрачнее делался контур архангела.

Свет струился в окно. Сигаретный дым, не выветрившись за ночь, щипал нос. На рояль, как всегда, была опущена крышка, чтобы внутрь не проникала пыль.

Виссарион Кечуа лежал в своей постели в Кутаиси. Он не умер.

09.09.2019

Пансион

— Не бойтесь ничего, Отто. В конце концов, вам, а не мне умирать.

Колер ошеломлённо посмотрел на постояльца из соседнего бунгало, перегнувшегося к нему через перила своей террасы: оба бунгало стояли в метре друг от друга, и террасы вторых этажей почти соприкасались.

Сосед взирал на него чуть выжидательно, склонив голову набок и приоткрыв рот, то ли от неудобства позы, то ли пародируя изумление самого Отто. Они знакомы были уже неделю, но почти не разговаривали, если не считать нескольких фраз в ресторане, куда постояльцы спускались, пожалуй, как раз для того, чтобы услышать не только собственную речь. В остальное время они говорили сами с собой.

— Давно вы здесь, Кремер?

— Вы поняли меня, Отто? Умирать — вам, — Кремер несколько раз кивнул головой: то ли от неудобства, то ли для убедительности.

— Вы не ответили.

— Где здесь? Здесь — в пансионе «Ромлан»?

— Нет, на террасе своего бунгало. Я не в восторге от того, что вы подслушивали меня, Кремер.

— Бросьте, — засмеялся Кремер с самодовольством завзятого бретёра, разглядывающего свою новую жертву. — Это немецкий пансион. Тут почти все понимают по-немецки. И почти все говорят вслух сами с собой. По-немецки.

— Нет, это вы бросьте. Если вы случайно услышали… то…

Колер замялся. Сложно читать нотации в пансионе, куда со всего света съезжаются люди, чтобы заканчивать диссертации, дописывать романы или умирать от несчастной любви.

Кремер снова засмеялся.

— А вам бы стоило спросить меня, сколько времени я здесь, в «Ромлане», уже живу.

— Если вы живёте долго, то это даёт вам право вторгаться в частную жизнь других постояльцев?

— Да. Именно. Потому что отсюда, из бунгало номер 18, на втором этаже, я слышу и вижу почти всё, что происходит в пансионе. А что не слышу и не вижу отсюда, то узнаю из разговоров в ресторане. Я знаю частную жизнь каждого из вас. Знаю, хотя не хочу знать. Но ведь вы все разговариваете вслух. А остальное выбалтываете за бутылкой пива. И дайте я вам скажу, что я живу здесь уже двадцать восемь лет.

— Вы ни разу не возвращались в Германию?

— Нет. Зачем? У меня никого нет, Отто. Двадцать восемь лет назад я был тут с девушкой. Мы жили в этом же самом бунгало номер 18. Мы гуляли по дороге вдоль озера, вы знаете о ней. Извилистая дорога, резкие повороты. Заговорились и не услышали, как навстречу движется мотоцикл. Она умерла на месте. Я выполнил все формальности и решил, что останусь тут навсегда. Доживу свой век здесь, в бунгало номер 18. Буду заодно дописывать роман и заканчивать диссертацию.

— Вы решили, что ваше горе даёт вам право жить жизнью, где жизнь других людей перестаёт иметь значение? Но у этих людей может быть своё горе.

— Не так, господин Колер. Я хочу, чтобы их частная жизнь не заслонила бы от них их личную смерть. Жить нам приходится частно. Умирать придётся только лично. Поэтому лучше какое-то время лично пожить, не так ли, Отто?

— Послушайте, но я приехал сюда, в этот пансион за тысячу вёрст от дома, не для того, чтобы мой сосед вторгался в мою частную жизнь. Я приехал для того, чтобы её обдумать и решить, как жить дальше. Кроме того, у меня есть незавершённый роман, незаконченная диссертация и несчастная любовь… Куда вы, Кремер? Вы всё сказали, но не хотите выслушать меня. Постойте, это невежливо.

Но Кремер исчез с террасы. Он ушёл внутрь своего бунгало.

За ужином его тоже не было.

Через пару дней, волнуясь, Колер рассказал хозяйке пансиона о странном разговоре с соседом.

— И с тех пор я его ни разу не видел. Я даже стучался пару раз в его бунгало, но никто не открыл. То есть он, Кремер, не открыл, я хотел сказать.

— Ну, это ничего не значит. Кремер очень особенный человек.

— Это я понял. Но вы не хотите всё же открыть его бунгало своим ключом, Марион?

— Что вы! Это исключено, для нас неприкосновенность частной жизни постояльцев — главное правило.

— Даже если частная жизнь постояльца заканчивается его личной смертью?

— Тем более тогда, господин Колер, тем более. Личная смерть, по-моему, — это нечто ещё более неприкосновенное, чем частная жизнь. Но Кремер живёт здесь уже двадцать восемь лет, и ни разу не умирал.

— Вы пытаетесь шутить?

— Почему бы нет, господин Колер? И давайте поговорим о ваших делах. Сколько страниц осталось написать в диссертации? Когда собираетесь поставить точку в романе? Как продвигается ваша несчастная любовь?

10.09.2019

Рав Арье

— На что похожа жизнь? — спросил я, пролетая с Арье Левиным над Иерусалимом. — Может ли ночной Иерусалим, могут ли ночной Нахлаот или Меа Шеарим стать зримыми метафорами жизни?

Если с вами в кои-то веки над Иерусалимом летит великий рав Арье Левин, иерусалимский цадик, то как вам такое не спросить?

— Ох, — услышал я, и это был звук тихий и гулкий, словно охнуло облако.

А потом рав Арье так резко развернулся, что полы лапсердака колыхнулись, и я на миг увидел торчащий из внутреннего кармана белый свёрток в полиэтиленовом пакете.

— Жизнь и в самом деле похожа на то, что ты видишь как жизнь, — ответил рав, приблизившись. Он посмотрел на меня и ласково улыбнулся. А потом принял вертикальное положение, прикрыл глаза и чуть приподнялся вверх. Пауза, и цадик принялся раскачиваться в стороны и слегка подпрыгивать. Мне даже почудилось, что в наушниках у него играл «Каннам стайл», но, видимо, только почудилось. — Вот ты, Вова, что видишь?

— А я думал, вы рассердились, ребе, — сказал я. — Что вижу? Я вижу, как вы танцуете. Я даже не знал, что в воздухе можно плясать, а вот сейчас вижу…

— Как же я мог рассердиться! — сказал рав Арье и быстро сделал сальто.

Промелькнул край свёрнутого пакета.

Цадик снизился, вынул из ушей гарнитуру и снова поднёс ко мне лицо. У него были очень добрые глаза, но это я знал и раньше.

— Ты задал отличный вопрос. Но я уже тебе ответил.

— Вопросом на вопрос вы мне ответили, — улыбнулся я.

— Конечно. Только так. Теперь твоя очередь. Отвечай, — мотнул головой иерусалимский цадик.

— Иногда, ребе, картину я вижу такую: мы топчемся на месте, потому что сражены болью. Мы так сражены болью, что не можем найти силы на движение вперёд.

— Кто это мы?

Я хмыкнул в ответ.

— Мы, — сказал я твёрдо. — Какая разница? Мы, сражённые болью.

— И на что тогда похожа жизнь?

— Она тогда ни на что не похожа. Она безлика.

— Пуста и безвидна?

— Точно.

— Но видеть пустоту — это не так плохо.

— Вы иронизируете?

— Ну конечно.

— Видите ли, ребе, я не хотел бы, чтобы на пустоту была похожа жизнь тех, кто так её видит.

Арье Левин похлопал меня по плечу.

— Понимаю, дружок. Ну а что ещё? Не только же пустота?

— Конечно, нет. Что касается меня, то я вижу интригующие картинки.

— О, и что же там?

— Там нечто похожее на Нахлаот, над которым мы пролетаем.

— Лабиринт такой, да?

— Да, без особой надежды выхода.

— Ну и хорошо. Зачем куда-то выходить? Тем более, если интригует.

— Я не стремлюсь к выходу, и я не бегу от пустоты. Поймите, ребе. Я хочу только движения.

— Тогда я тебя не понимаю. Ты в движении, это всё, что нужно. Мне бы твои проблемы — я чувствую, что двигаюсь уже не так шустро, как в твоём возрасте. Что же в таком случае не так?

— Я двигаюсь, но нельзя сказать, что я перемещаюсь. Нахлаот не выпускает меня. Нахлаот опутал меня. Собрал и спутал все мои пути. И он не выпустит меня до смерти. Получается, что я двигаюсь, но не перемещаюсь. И, значит, я опять-таки топчусь на месте.

— Да с чего ты взял, дружок? Вовсе ты не топчешься. Ты двигаешься.

— Да, но в координатах Нахлаота…

— Да, я вижу, ты знаток зримых метафор, — сказал рав Арье и проделал небольшой круг, поглядывая то на меня, то на тёмный, интригующий Нахлаот под полами его лапсердака, словно бы всерьёз хотел разобраться в его координатах. — Давай-ка приземлимся и поговорим спокойно. Слегка потопчемся. Все зримые метафоры заразительно зримы, если их можно потрогать.

— Где же?

— Да где угодно. Ночь ведь. Темно. Людей нет, и нас не побеспокоят. Ты не боишься темноты, Вова?

— Ребе, я прожил в Иерусалиме лучшие годы жизни.

— В темноте?

— Да. Почти. Я работал ночами и учился днями. А по выходным я ходил по ночному Нахлаоту.

— Топтался или гулял?

— Ходил.

— Эйзе мотек. Надо же. Не случайно мне тебя рекомендовали.

Мы высадились на рынке Махане Йехуда. Перешагнули через груду вонючих отбросов — это были не проданные за день фрукты вперемешку с пластиковыми пакетами и подгнивающей картонной тарой. Торговые лотки едва бледнели в ночи. Они шли нескончаемыми рядами от улицы Яффо до улицы Агриппас. В одном из складских двориков переходила из рук в руки самокрутка с марихуаной, нагло сигналя о себе гуляющими вспышками и не менее вызывающим запахом.

— Тут так же, как было в девяностые.

— Так же, как и в двадцатые, тридцатые, сороковые.

— Вечный город.

— Иерушалаим шель захав, — рассмеялся рав, покачав головой, смиряясь то ли с вечностью, то ли со своим возрастом. — Скажи мне, мотек, на что похожи эти лотки? Вот этот тянущийся к улице Агриппас бесконечный ряд лотков?

— На взлётную полосу аэропорта, ребе.

— Ты прав. Тебе тоскливо в этом месте?

— Это самое тоскливое место на свете. И этот запах марихуаны делает его безнадёжным. Он подчёркивает, что у этого места нет будущего. Может быть, оно вечно, но это не та вечность, у которой имеется будущее.

— Согласен, дружок. Так на что же похожа жизнь тех, кто перемещается? Жизнь целеустремлённых людей?

— На взлётную полосу, ребе?

— Почти, малыш. Она похожа на длинный ряд похожих на взлётную полосу тусклых в ночи лотков на лишённом будущего рынке Махане Йехуда.

И тут я расплакался.

— Не плачь, не плачь, — сказал рав Арье. — У тебя есть поводы радоваться. Ты же не один из них. Разве ты стремился быть похожим на людей, жизнь которых похожа на длинный ряд грязных торговых лотков, похожих на взлётную полосу в дыме марихуаны?

— Нет. Но, ребе, поймите… Иногда и мне ведь тоже хочется взлететь. Не топтаться на месте. Разогнаться и взлететь. А ещё лучше — с места.

— Посмотри, я тебе сейчас устрою зримую метафору.

И рав Арье Левин вспорхнул, загудел, распростёр руки и полетел над лотками по направлению к улице Агриппас. А потом вернулся обратно — всё так же гудя и сопя. Когда он подлетал, я в третий раз обратил внимание на свёрток под полой лапсердака.

— Что же, похож я был на самолёт?

— На самолёт-то почему?

— На самолёт я был очень похож, — поднял палец иерусалимский цадик. — Вот примерно с той же точностью подобия похожи на самолёты те люди, жизнь которых похожа на длинный ряд тусклых в ночи рыночных лотков, похожих на взлётную полосу.

— С той разницей, что эти люди, в отличие от вас, не летают? Вам-то хорошо — вы-то и в самом деле можете взлететь, в отличие от целеустремлённых людей. Причём на ровном месте.

— Ах, какой умница, какой ты умница! Сказал почти всё правильно. Но только в отличие не только от меня, но и от тебя, хабиби.

— Но я не летаю, ребе…

— Постой. Как не летаешь?

— Ну с какой стати я должен летать-то?

— Постой, а что мы сейчас с тобой делали?

— Боже! — вскричал я. — А ведь и правда… Но почему… почему я не подумал и не вспомнил, что я уже могу летать? Уже могу… Боже, боже… Невероятно. Умоляю, ребе, вы уверены, что я летал?

— У меня есть видео на телефоне. Показать? Или, может, ещё раз сам попробуешь и убедишься?

— Да, и верно. Да, я летаю. Боже…

— Полегче, — улыбнулся рав. — Давай-ка без перехода на личности. Ещё чего доброго услышит и прогневается. Ладно, давай здесь присядем, где почище, и перекусим. Ты бутерброды будешь?

И он достал из внутреннего кармана лапсердака пакет.

22.09.2019

Ожидание

Мы познакомились с Хильей Ульберг, когда она жила в Петербурге. Изучала здесь русский язык и русскую архитектуру. Какое-то время мы встречались, но не очень долго.

Хилья всё мечтала написать мне, да так и не решилась. А ведь она могла бы всё объяснить в письме. Так было бы легче.

Иногда она поджидала меня на Мойке — стояла у соседнего дома. Но когда я выходил из своей арки, она не делала движения в мою сторону, и я не показывал, что заметил её, хотя знал, что она об этом догадалась.

Только раз Хилья решилась заговорить со мной, но дело ограничилось общими фразами, а после паузы она зачем-то спросила, не смотрел ли я крикетный матч. Может быть, хотела взбодрить меня нарочито дурацким вопросом. Потом она позвонила, но ничего умнее не придумала, кроме вопроса об аспирантуре. Что я мог знать об архитектурной аспирантуре?

Через полгода я снова увидел Хилью на Мойке. Я подошёл и спросил:

— Хилья, зачем ты здесь?

— Я ничего не могу поделать. Я возвращаюсь сюда снова и снова.

— Иди домой. Давай я вызову тебе такси?

— Не стоит. Я сама.

— Хочешь, я покажу тебе книгу, которую я купил вчера?

— Нет, не нужно. Я пойду. На самом деле, мне нужно попрощаться. Я уезжаю в Финляндию.

— Стоит ли? — пожал я плечами. — Ты столько сил отдала изучению русского языка. Да и с аспирантурой по архитектуре могло сложиться.

— Нет. Я уже решила. Меня тут ничего не держит.

И Хилья уехала.

Она поселилась в небольшом городе Коувола, недалеко от границы, по пути следования поезда в Петербург. В Коуволе она устроилась в школу учителем, как ни странно, химии, вела в городском клубе кружок по архитектуре и даже проектировала частные дома. Она, кроме того, помогала финским бездомным собакам и собирала посылки для детей в Эфиопию.

Но Хилья Ульберг не находила себе покоя, несмотря на то что нагрузила себя делами.

Почти каждую неделю ей снилось, как я хочу приехать к ней в Коуволу на поезде «Аллегро». Я приезжал на Финляндский вокзал вовремя, но перед самым отправлением меня будто бы что-то всякий раз отвлекало: я задумывался, я мог зачитаться книгой, мог задремать, задержаться в баре. И поезд «Аллегро» трогался без меня. И вот Хилья видела, как я бегу за поездом по перрону в надежде схватиться за поручни двери в последнем вагоне или за протянутую руку проводника. Но я никогда не успевал. И поезд оставлял меня вне себя, вне себя оставлял меня поезд; он уезжал из Петербурга без Вовы.

«Это похоже на кино какой-то сомнительной режиссуры», — веско говорила себе Хилья Ульберг, приходя в себя после сновидения. Но оно повторялось снова и снова.

И однажды Хилья позвонила мне и сказала:

— Привет, Вова. Прошло много времени. Я решила, что приеду к тебе. Ты не против?

— Хорошая идея, — сказал я. — Просто отличная. Но дело в том, что я и сам еду в Коуволу.

— К кому ты едешь?

— К тебе.

— Но, возможно, я еду к тебе раньше, — сказала Хилья.

— Вряд ли, — сказал я. — Мой поезд уже час как отошёл от вокзала. Я подъезжаю к Выборгу. Ты меня встретишь в Коуволе?

— Я не смогу. Я тоже уже села в поезд. Что же нам делать?

— Встречаемся в Выборге. Через час. Я тебя подожду.

— Ты точно меня подождёшь?

— Да.

— Хорошо. Но пока я еду, я могу с тобой говорить?

— Да, конечно.

— Спасибо. Я очень соскучилась. Скажи мне, почему ты решил поехать?

— Я очень скучал по тебе.

— Вот как?

— Да.

— И почему же ты так долго не приезжал?

— Я ждал, что ты приедешь ко мне сама.

— А я ждала, что ты приедешь ко мне. Но не дождалась.

— И я не дождался. Долгое время я считал, что ты приедешь. Часто я видел сон: ты хочешь приехать ко мне из своей Коуволы, на проходящем из Хельсинки «Аллегро». Но всякий раз, Хилья, ты почему-то опаздывала на этот поезд. Стоянка его в Коуволе всего одна или две минуты. И вот я вижу, как ты бежишь за поездом по перрону в надежде схватиться за поручни двери в последнем вагоне или за протянутую руку проводника, но ты никогда не успеваешь. И поезд оставляет тебя вне себя, вне себя оставляет тебя поезд; он уезжает без Хильи Ульберг. Я видел этот сон множество раз, и он порядком мне надоел. Какая-то пошлая режиссура. Но теперь я вижу, как «Аллегро» подходит к выборгскому вокзалу, и в том «Аллегро» должна быть ты.

— Что мы будем делать в Выборге? — через несколько минут спросила Хилья.

— Не знаю. Давай ещё постоим на платформе.

— Но «Аллегро» не будет ждать. Он сейчас тронется.

— Тогда пойдём погуляем. Заберёмся в башню Олафа. И поедем на следующем. Можно на электричке. Или на «Ласточке». Эти поезда, они никогда не сдвинутся с места ранее положенного в расписании времени, если ты заметила.

09.10.2019

Паттайя

Иду по Пляжной ул., среди экспатов омофонически известной как Бичка (да).

Замечаю, что вровень со мной движется тайка лет 35–40, одета, словно приготовилась выйти в общество, но тоже на форсированном мейк-апе.

Пародирую «морковный» способ размещения оферты:

— Where you going? What you looking for? You alone here?

Из-за тонального устройства тайской речи эти слова ещё нужно уметь произнести как бы навзрыд.

Она смеётся и спрашивает:

— Куда вы идёте? Что вы ищете?

— К себе в гостиницу. Того, чего ищут все, я не ищу. А почему вы не спрашиваете, один ли я?

— Ясно, что не один. Иначе бы вы искали на Бич-роуд того, чего ищут все. Но кто-то вас уже ждёт в гостинице.

— Может быть, и ждёт, но не в гостинице. Вы не поверите, но я здесь один.

— Что же вы в таком случае делаете в Паттайе?

— Пишу великий научный труд.

— Зачем?

— Ну как зачем? Ну, я великий учёный, поэтому я пишу великие научные труды.

— Вы правы. Я вам не верю.

— Я слишком поздно узнал, что рядом с моим любимым кондо у берега океана, в получасе езды от Паттайи, закончился ремонт. Люди думают, что если одинокий мужчина приехал в Паттайю, то только за сексом. Но я никогда не вру.

— Все иногда врут.

— Я никогда. Если бы я приехал за сексом, вы бы это уже знали.

— Ну, раз не врёте… Если я скажу, что я здесь не работаю, вы мне поверите?

Глагол «работаю» всё портил. Частица «не» не спасала. Но вдруг это издержки перевода?

— Допустим, верю. А вы сами себе верите?

— Если со мной познакомится мужчина, и он мне понравится, тогда я пойду.

— Пойдёте? Куда пойдёте? Замуж что ли? Вот так сразу?

— Нет, я пойду с этим мужчиной.

— Боже мой. Но вы же не станете просить у него деньги?

— Как это?! Обязательно буду.

— Но вы только что сказали, что не работаете.

— Не работаю. Но бесплатного секса в Таиланде нет.

— Ну, вздор, мадам, сущий вздор. Вы не знаете своей страны. Не в наших возможностях доказать обратное, поэтому снова поверьте мне на слово: я бы никогда не стал просить у вас денег.

(Оба смеются.)

— А если бы я сказала, что я не стану просить у вас деньги? Мы могли бы пойти в ваш отель?

— Вы изменили бы принципам платности?

— Один раз в жизни и только ради вас.

— Чтобы бесплатно смотреть, как я пишу великий научный труд?

— Ну, я бы потерпела.

— Женщине нельзя такое терпеть.

— А вам, значит, можно?

— Да и мне нельзя. Я сам не знаю, как терплю.

— А зачем вы терпите?

— В отличие от вас, не изменяю принципам.

— А зачем вы им не изменяете?

— Оглянитесь, мадам. Вы теряете время. Тут огромное количество одиноких великих учёных.

16.01.2020

Принципы канатоходства

— Главный принцип канатоходца — никогда не глядеть по сторонам. Тем более назад. Повтори.

— Главный принцип канатоходца — никогда не глядеть по сторонам. Тем более назад. Нет, подожди. Я должна говорить «канатоходки». Главный принцип канатоходки.

— Канатоходца. Канатоходки имеют другой главный принцип.

— Какой?

— Я не знаю. Мы проходим с тобой главный принцип канатоходца.

— Постой, но…

— «Подожди», «постой, но» — примеры, которые включаются в изложение главного принципа всех курсов по канатоходству.

— Я лишь хотела заметить, что если у канатоходок другой главный принцип, а не «никогда не глядеть по сторонам», то канатоходки ходят по канату не так, как канатоходцы.

— Вероятно, да. Но я никогда не оглядывался, поэтому ничего не могу сказать о принципах канатоходок. А теперь повторим ещё раз главный принцип. Повтори. Иначе мы не сможем двигаться дальше.

16.02.2020

Ёцука

В тот самый ноябрьский день, когда в городе объявили эпидемию, повалил снег. Ёцука промочил ноги, выйдя из дому и случайно ступив в сугроб. Он увидел в этом дурной знак, хотя сам удивился тому, что верит в предзнаменования.

Пришлось возвращаться домой, наскоро вытереть ноги и переобуться.

По пути в театр странные мысли не отпускали его. Шёл снег.

Шёл снег, прохожих на улице было мало. Ёцука вдруг захотелось зайти в идзакаю, а этого у него давно не случалось. Но заведение было закрыто по распоряжению префекта. Он встал под козырёк над дверью. На улице темнело. Нет, не тепла искал мой Ёцука, не тепла и не сакэ. Он искал путей отступления. Ему хотелось не быть на улице.

Вчера трое коллег едва не шёпотом сказали Ёцуке, что театр закроют. Он не поверил слухам, а теперь спрашивал себя, почему эти люди, словно не сговариваясь, решили рассказать ему об этом. А утром, сразу после правительственного сообщения, ему позвонил директор.

Отступать было некуда. Ёцука направился к театру. И тут же снова промочил ноги. Отступать было некуда, возвращаться было поздно.

А заходить в театр было страшно. Очень страшно.

Почему-то ему захотелось рассмотреть лампу над крыльцом. Так он и смотрел на неё, пока не заслезились глаза. Пришлось снова увидеть пустую заснеженную улицу. В сумерках раскачивалась его длинная тень поверх сугроба, словно бы напоминая, что он ещё не превратился в привидение. Терпеть это было невозможно, и Ёцука не стал бы терпеть. Мой Ёцука был профессиональный актёр, всю жизнь отдавший театру.

И он смело ступил внутрь здания, поднялся к кабинету директора, вошёл без стука: так человек должен идти навстречу своей судьбе; это судьба пусть стучится к человеку, а не он к ней.

— Простите за то, что не постучался, Кадзамуро. Если вы ещё заняты, я подожду.

— Вы как раз вовремя. Как всегда, пунктуальны.

— Тогда я готов вас выслушать.

— Хорошо ли вы себя чувствуете? Не забывайте о корпоративной страховке, Ёцука-сан. Чуть что, сразу обращайтесь к врачу. Страшные, страшные времена. Вам когда-нибудь бывает страшно, Ёцука? Мне всегда казалось, что вы очень мужественный человек.

— Нет, Кадзамуро-сан. Мне никогда не бывает страшно.

— Неужели? Вчера умер Ивасаки, вам сказали об этом? Ему не было и сорока.

— И он был хороший актёр.

— Да, Ивасаки — это страшная потеря.

— А позавчера умер Такеда, третьего дня — Маэда. Директор, я не боюсь смерти.

— Почему? Все боятся смерти. Я боюсь смерти. Хотите выпить сакэ? Вы с улицы, там снегопад. Да и внутри здания зябко. И мне кажется, что у вас озноб.

— Я слегка промочил ноги, но мне не холодно. Наливайте себе. Это эпидемия, Кадзамуро. Понимаете? Когда-то мы все умрём. Необязательно завтра или послезавтра. Вчера или позавчера. Надо просто принять то, что во время эпидемии шансов умереть больше. Ведь это просто. Обычно вероятность того, что мы умрём на текущей неделе, невелика. Но сейчас другое дело.

— Что вы имеете в виду?

Ёцука посмотрел Кадзамуро в глаза, а потом опустил их. Но губы его улыбались.

— Я полагаю, будет вполне нормально, если мы умрём до конца этой недели.

— Перестаньте, Ёцука. Что у вас за настроение? Я не собираюсь умирать. У меня молодая, красивая жена. У меня маленькие дети. У меня театр… Я хочу жить и жить.

— Хорошо, возможно, вы умрёте не в эту, а в следующую эпидемию.

— Послушайте, что с вами? У вас всё-таки жар? Налить вам сакэ?

— … или случится тайфун, и нас смоет в океан. Знаете, Кадзамуро, у нас в любом случае не так много времени. Прошу вас, без предисловий. Приступайте к делу. Зачем вы меня позвали?

— Ёцука-сан, у меня к вам разговор, который я рано или поздно должен был начать. Но я не мог решиться. Вы же знаете, как я к вам отношусь. Вы бываете грубоваты, но мы этого предпочитаем не замечать, потому что…

Тут настал черёд улыбаться директору.

— Не представляю, почему вы предпочитаете это не замечать.

Директор наконец осушил стаканчик сакэ и с довольным лицом продолжал:

— Потому что мы предпочитаем замечать ваш талант. В труппе вас очень любят, вы, конечно, об этом знаете, Ёцука.

Ёцука почтительно поклонился.

— Это действительно очень великодушно с вашей стороны, директор. Ведь эта ложь совсем невынужденная: вам вовсе незачем было со мной церемониться, вы могли выложить всё сразу. Но неспроста вы возглавляете театр столько лет. И, конечно, труппа в вас тоже души не чает.

Кадзамуро вздохнул, но не стал возражать. Лицо его приняло выражение, какое бывает у человека, которого после стаканчика сакэ наконец перестаёт тяготить выбор между плохим и очень плохим.

— Теперь, когда по городу гуляет болезнь, мы вынуждены будем отказаться от спектаклей. К нам ведь всё равно никто уже не ходит. Люди очень напуганы.

Ёцука не сводил с директора глаз.

— Ёцука, я знаю, как вы преданы театру. И я не понаслышке знаю о вашем благородстве. О вашей жизненной опытности… Вы поймёте меня. Когда-то эпидемия закончится, мы откроемся. Но это произойдёт не скоро. А нам ведь нужно сохранить театр до наступления этих времён… Простите меня, уважаемый мой собрат, но я должен сделать то, что должен сделать.

Ёцука резко поднял руку, чтобы остановить директора.

— Кадзамуро-сан, вы можете не продолжать. Простите меня за то, что вынудил вас начать этот нелёгкий для вас разговор. Я должен был заговорить об этом первым. Моя любовь к театру не оправдывает меня. Простите меня и за мою грубость.

Директор поднялся со своего кресла и приблизился к Ёцуке. Тот также встал. Оба выразили свои чувства глубоким поклоном.

— Позволите ли вы, директор, ходатайствовать об одной милости?

— О, конечно, прошу вас, уважаемый Ёцука, садитесь. Я с радостью сделаю всё, о чём вы попросите.

— Вы сами говорите мне, что карантин продлится несколько месяцев. А может быть, он продлится даже годы. Никто не знает, сколько будет досаждать нам эта болезнь. Никто не знает, кто из нас выживет. Но спектаклей в театре не планируется. После того, как я уволюсь и получу расчёт, я прошу вас, Кадзамуро-сан, разрешить мне приходить в театр и выходить на сцену. Я буду подходить к пустому зрительному залу и произносить монологи из пьес своего репертуара. Чтобы не поставить вас в неловкое положение, я обещаю, что не собираюсь приглашать других актёров; мои выступления не смогут превратиться в спектакли или в сцены из спектаклей. Я буду один, только один, Кадзамуро-сан. И пожалуйста, не нужно никого беспокоить. Пусть в зрительном зале никого не будет. Не нужны мнимые зрители. Прошу вас также не включать видеокамеры. Я хочу быть в театре один, я хочу произносить монологи, обращаясь в пустоту. Я хочу быть один — напротив пустого зала.

Он повернулся к чёрному окну. Ему показалось, что кто-то, прильнув к стеклу с той стороны, слушает его, смотрит на него. Бывают же взоры, которые нас обжигают. Бывают, бывают.

— Обещаю, директор, что не причиню вам хлопот. Прошу вас, распорядитесь: пусть охрана пускает меня в пустой театр к семи часам вечера. Мне ещё понадобится освещение сцены. Не сильное, достаточно нескольких ламп. В зрительном зале пусть будет темно.

Вечером того же дня после обеда Кадзамуро-сан обсуждал этот разговор со своей женой, Юкико.

— Я согласился с его предложением. Как ты думаешь, правильно ли я поступил?

Юкико молча подлила мужу сакэ.

— Я не вижу здесь никакого подвоха, — продолжал Кадзамуро. — Старый Ёцука — посредственный актёр, и я бы разгадал его намерения, если бы он затевал что-то недоброе.

— Но разве он может причинить тебе зло, Кадзамуро?

— Как знать. Я сам не пойму, что меня тревожит.

— Но у тебя не должно быть укоров совести. Произошло неизбежное.

— А если он сошёл с ума? Или сойдёт с ума?

И Кадзамуро в этот миг понял, что его тревожило.

— Ты не можешь никогда гарантировать, что человек не сойдёт с ума, — ответила ему жена. — Люди сходят с ума. Много людей сходит с ума, особенно в это время. Ты знаешь об этом, Кадзамуро.

— Ёцука стар. И прослужил в театре три десятка лет. Что-то жуткое есть в этой его идее выступать в одиночестве перед пустым зрительным залом. И он желает обойтись без других актёров. Он ведь мог захотеть разыграть сцены, отрывки из пьес, в которых занят. Там есть другие персонажи. И, зная о его увольнении, я думаю, многие бы посчитали своим долгом сделать то, что в их силах, если он об этом попросит. Тем более, они все сейчас сидят без дела.

— Но ведь он сам предупредил тебя, что этого не случится.

— И что же?

— Если он сам заговорил об этом, значит, он понимает, что это неприемлемо. Если бы он стал зазывать других актёров участвовать в своей затее, то, конечно, пошли бы толки и пересуды, и в труппе наверняка бы начали сочувствовать Ёцуке. Ты же знаешь, как устроены люди: они сочувствуют не тому, кто прав или кто ведёт себя честно, а тому, кто слабее.

— Да, это так.

— Но Ёцука, как видишь, не глуп. Он понимает, что такие спектакли постепенно стали бы формой протеста против его увольнения. И он отказался от них, не желая причинить тебе беспокойство. А не потому, что убит горем и может сойти с ума.

— А если это и то, и другое? Почему ты не думаешь, что это может быть то и другое вместе? — Кадзамуро почувствовал, что повысил голос на свою жену. И она сейчас смотрела на него несколько обескураженно.

Было пять минут девятого, когда дверь на самом высоком, пятнадцатом ярусе открылась; Юкико поспешно закрыла её за собой и до ближайшего кресла прошла неслышно: она тоже была бывшей актрисой и умела не издавать звуки даже когда шагала в гэта.

Ёцука стоял в пятне света и читал монологи. На сцену был направлен только один прожектор, и мой Ёцука дорожил этим пятном, он старался из него не выходить. Почти не двигаясь, он читал монологи. Он читал монолог за монологом.

Акустика в театре была шикарная, а зрение у Юкико превосходным. Тем не менее она запаслась биноклем и время от времени поглядывала на Ёцуку. Поначалу она опасалась, что тот заметит её. Настроенный на полное одиночество и, возможно, не вполне нормальный человек мог бы обратить внимание на почти неразличимый шорох или даже колебание воздуха.

Но время шло, Ёцука продолжал читать, а Юкико по-прежнему не шевелилась. Почти не передвигаясь в пятне света, Ёцука читал монологи, не давая Юкико спускать с него глаз.

Мужчина на сцене говорил, а женщина на пятнадцатом ярусе боялась дышать.

Чтобы шарканьем гэта не спугнуть актёра в тишине, Юкико не стала дожидаться окончания очередного монолога; она прикусила губу и словно бабочка, выпорхнула за дверь, в коридор, а там уже начала дышать. Она провела в зрительном зале целый час. Ей нужно было спешить домой.

Через десять дней она спросила у мужа:

— Помнишь, ты рассказывал мне об актёре, которому ты разрешил после увольнения выступать в пустом зрительном зале? Кажется, Ёцука?

— Да, его фамилия Ёцука. Хорошая у тебя память. Ко времени ты о нём вспомнила: он сегодня умер.

— Как неожиданно!

— Да как сказать… Эта зараза косит прежде всего немолодых людей. Ёцука ещё ухитрился простудиться, промочил ноги, а для ослабленного организма вирус особенно опасен. Помню, я ему ещё предлагал сакэ, чтоб он согрелся… Да что уж теперь говорить. Жаль беднягу.

— Печальное известие.

— Правду сказать, не представляю, как бы Ёцука жил без театра. Теперь ясно, для чего ему понадобилась эта затея с выступлением перед пустым залом. Ему нужно было любыми способами задержаться на сцене — в прямом и переносном смысле. И знаешь, ты была права, я не думаю, что он был опасен. Никто в труппе не слышал о его выступлениях.

— Ты уверен?

— В театре не было никого, даже осветителей и рабочих сцены.

— А сам ты присутствовал на его выступлениях?

— Я? Зачем? У меня много дел, а когда их нет, я лучше проведу время за чтением книг или рядом с женой.

— Или в другом порядке.

— Или в другом порядке.

— Ты знаешь, я всё собиралась тебе сказать, что, зайдя как-то раз в театр по делам, решила заглянуть в зрительный зал и посмотреть на то, как он читает свои монологи.

— Почему же ты меня не предупредила и не рассказала раньше?

— Уже не помню, почему. Да и какое это теперь имеет значение? Но рассказываю тебе сейчас вот зачем: я могу подтвердить твои слова: этот Ёцука — совершенно бездарный актёр. Ты, конечно, правильно поступил, что уволил его, хотя стоило бы сделать это раньше.

— Я рад, что наши мнения совпали. Как видишь, твой муж научился разбираться в актёрской игре.

13.05.2020

Учёные

— Вы кто по профессии?

— Я учёный.

— Правда? Какое совпадение! Да ведь и я учёная.

— О, вы учёная! Как хорошо! И знаете, я вот сразу, как на вас посмотрел, подумал: «Ну, брат, повезло тебе. Это настоящая учёная. Настоящую учёную ни с кем спутаешь».

— Верно. А вот по вам как-то не скажешь.

— Это потому, что я начинающий учёный. Учёный, но только начинающий быть учёным. А муж у