Владимир Бугунов
Бич Божий

ПРОЛОГ

Терёха и Цинь Ли стояли тесно прижавшись друг к другу на берегу Ханки. По

поверхности озера стелилась золотая дорожка от восходящего огромного Солнца.

Только здесь, на этом диком берегу, молодые люди наконец-то нашли покой и

уединение. Скифскому юноше давно приглянулась эта миловидная хрупкая ариманка.

Но стоило ему только заикнуться о том, что хотел бы он жениться на этой девушке,

отец, сотник Андрий, сказал, словно отрезал:

– Нечего на чужеземку желтолицую глаза пялить! Среди своих кралю по сердцу ищи!

Укоризненно посматривала на сына и его мать. Эво, что удумал! Своих девок, что ли, мало? Да поздно хватились отец с матерью. Из последнего похода к пограничной Стене скифы привели в селение без малого сто пленных, прорвавшихся из Аримии.

Были среди них и девки чужестранки. И вот только раз посмотрел Терёха на Ли и

словно в омут с головой нырнул. На других девах он теперь и не смотрел. Целый месяц он чуть ли не каждый день тайком от сурового отца сбегал за околицу селения,

где пленные китайцы-аримане возводили свои фанзы, и постепенно приросли Ли и

Терёха сердцами друг к другу. Но и другое поняли молодые влюблённые, что, останься они у скифов, не примут те за свою эту девушку и не даст отец с матерью Терёхе благословения на женитьбу .А если сбегут из селения и доберутся до ханьцев, то те и подавно не примут чужака.

Но всё решил случай. Отец в начале лета ушёл с ратью князя в очередной поход, а

Терёха схитрил, сказался хворым и в поход не пошёл. Давно он задумал умыкнуть

любимую девушку и отселиться от своих, так как законы предков запрещали брать в

жёны чужеземок. И однажды ночью, попрощавшись только с матерью, ускакал он с Ли на лошадях в степь привольную. Жеребец да две кобылки были у беглецов, топор

да лук со стрелами – вот и вся живность да утварь семейная осталась при них.

В те далёкие времена скифы ещё пытались сдерживать ханьцев-китайцев за Стеной, да те такую силу и многолюдность набрали, что прорывались на север во

многих местах. Поэтому Терёха всё время на восход Солнца путь держал. Знал он от

отца и друзей своих, что в междуречье Сунгари и Уссури ханьцев точно нет, а скифы

в эти дикие, гиблые, заболоченные земли тоже редко наведывались.

Через год у молодых родился первый сынишка, а когда жена была на сносях со

вторым ребёнком, к их хижине прибились ещё четверо: два парня-скифа и две

китаянки. Тоже, видимо, приглянулись друг другу, а родичи против восстали. Через

сотню лет эта община выросла до ста человек. Кем они были? Скифами? Да, вроде бы,

нет. Ханьцами? Да, вроде бы, не совсем…

Этот новый этнос, возникший после смешения представителей двух разных цивилизаций, со временем получит своё название – хунну.

Давно это было. Забыли уже хунны, откуда есть пошёл их народ. Только шаманы

вспоминали иногда и передавали от старых молодым, что северные мужи были отцами хуннов, а южные женщины были матерями их народа. Так это было или не так, кто его знает?

А народ бывших отшельников и отступников от рас своих мужал и рос на глазах.

Теперь земли, на которых угнездились хунны, простирались от сопок Малого Хингана и Аму-реки до самого Желтоводного (Жёлтого) моря. С запада их земли граничили с

Великой Скифией, которая дотянулась своей дланью аж до Танаиса и Славути; и

теперь рати скифов примерялись, как им через Истр (Дунай) переметнуться.

Да, могучей империей была тогда Великая Скифия, но и её со временем стали

«покусывать» осмелевшие хунны. Молодой, сильный народ, как опара из кадки, уже

готов был выйти за свои обретённые границы обитания и помериться силами и с

ханьцами, и со скифами. Но пока робкими были эти попытки. Сделают набег на селение или степное кочевье скифов и тут же назад отпрыгивают.

Поначалу для самих скифов это было вроде забавы – успеют ли они поймать прытких хуннов, или не успеют. Чаще не успевали. Быстры, сноровисты были

воины-степняки. Быстры и неприхотливы были их приземистые лохматые лошадки.

Смело эти лошадки переправлялись через бурливые речки, легко преодолевали осыпи

каменистые и дикие заросли.

Но со временем хунны стали так досаждать скифам, что тем пришлось огрызаться

по-серьёзному. И часто доставалось степнякам за их проказы. Но наступили такие времена, когда большая часть скифов стронулась и пошла на запад Евразии, а здесь,

на востоке, остались самые стойкие из них, но теперь их численность заметно уступала численности хуннов. А степняки, фактически заменив скифов у границы с ханьцами, стали регулярно совершать набеги на них. И часто сначала сотни, а потом и тысячи пленных приводили они из набегов. Потом этих пленных они ханьцам за выкупы немалые предлагали забрать. На том и наживались изрядно. Теперь уже не скифы, а хунны теснили ханьцев к Стене, не давая им на север, в их земли продвигаться. Хан Тегит достиг со своим отрядом низовий реки Ху (Хуанхэ), когда дошла до него весть о поражении хуннов под стенами крепости Орлик, что построена была на берегу Желтоводного моря. Там две сотни скифов наголову разбили рать сына хана, Мелуса. А в его рати тоже ведь было не меньше двух сотен воинов. Хан не слишком опечалился, получив это известие. Мелус не был его любимчиком, потому что не был хорошим воином. Ленивым он был сызмальства. До сих пор так и не научился попадать на скоку стрелой в бурдюк с соломой ни с двадцати, ни даже с десяти метров.

Правда, ворохнулась в голове хана досадливая мысль о том, что он сам обещал

сыну помочь в осаде крепости. Но месяц назад на его южное кочевье нагрянула

целая армия ханьцев и разорила его, и угнала в полон чуть ли не пятьдесят женщин

и детей, а около сотни степняков ханьцы безжалостно изрубили своими палашами,

мстя за урон от набегов. В числе угнанных в плен женщин были три жены хана. И

теперь горел мщением Тегит, собираясь отплатить за нанесённую ему обиду. И неважно, что ещё в двух кочевьях у него жили жёны и дети. Да что там дети. У него уже и внуки народились.

Так что, лишь царапнула по сердцу весть о возможной гибели Мелуса, да и отлегло

от сердца. Не до него и не до осады Орлика теперь ему было. Он начал большой карательный поход в пределы Аримии. Несколько тысяч воинов он вёл за собой.

Хан был неглупым человеком. Знал он и помнил, что в его жилах течёт толика

крови аримановской. Но помнил он рассказы отцов, дедов и шаманов своих о том, как

притесняли их, полукровок, чванливые ханьцы, как унижали их, как в рабов пытались

превратить. И с младых ногтей, с молоком матери своей пропитался он ненавистью к

ариманам, ко всему чуждому для него укладу их жизни, к торгашеской сути их

существования.

С другой стороны, и к скифам, толика крови которых разлилась и в хуннах, относился Тегит со враждебностью. Поговаривали старики, что пытались их предки

когда-то прибиться к скифам, стать их частью, да отвергли их белокурые северяне, не

пустили в свои ряды и в свою страну северную не пускали. Хотя, в отличие от ариман,

русы-скифы никогда не притесняли местных полукровок, не пытались их рабами

сделать потому, как сами были свободными людьми и ценили свободу других.

И подспудно хан Тегит понимал, что именно аримане – главные враги для его народа. При этом и для скифов аримане тоже были врагами. Хотя знал он, что торгуют

между собой они, и скифы даже пропускают через свои земли караваны купцов, идущие в западные страны. А вот хунны не миндальничали с купцами, если те попадались на их пути. Но чаще всего караваны охранялись отрядами скифов, и редко

хуннам удавалось поживиться на купцах следующих из земли аримановской.

Да теперь, благодаря отцам и дедам Тегита, да и его самого, вся территория от гор

Малого Хингана до Желтоводного моря была покорена его народом. Отсюда скифы ушли ещё лет тридцать назад, и особых препятствий в завоеваниях своих хунны больше не испытывали. И то, что случилось под Орликом, было лишь досадной ошибкой его молодого неопытного сынка. Если Тегит и вспоминал о своих близких,

то в первую очередь вспоминал он о внуках своих, так как сыновья его пошли не в него. Тот же старший сын Туманя. Как рохлей родился, так рохлей и остался. Не любил его Тегит. А вот внука своего, сына Тумани, хан крепко полюбил. И настоял

хан, чтобы назвали внука-первенца именем Модэ. С трёх лет приучил хан внука на лошади сидеть, а с пяти тот гонял по степи так, что дух захватывало. Именно в Модэ

вложил хан все свои знания, все навыки кочевой жизни, умение управлять людьми,

быть прозорливым и никогда никого не подпускать к себе со спины.

В этот большой поход Тегит пока не стал брать с собой любимого внука. Отроком

он ещё был, горячим и ещё малоуправляемым. Отправил он его в главное кочевье

подальше от границ с Аримией. Там на тучных пастбищах множились табуны кобылиц, отары овец, а женщины его племени рожали и рожали новых воинов.

В проёме походного шатра, где расположился на отдых хан, появилась сначала

чья-то тень, а затем и сам человек. Это был Игиз, один из тысяцких Тегита. Сняв

остроконечный треух с головы, Игиз похлопал им по груди и плечам, стряхивая дорожную пыль, и, склонив голову в коротком поклоне, прижал правую руку к сердцу:

– Хан, в четверти дневного перехода отсюда большое войско ариман окружило

отряд скифов. Что делать будем?

В узких глазах хана заплескались злые искры:

– Много ли тех и других?

– У ариман воинов наполовину пеших не меньше тысячи будет. А вот скифов –

отряд в пятьдесят мечей, не больше.

– Пусть Камча (второй тысяцкий) зайдёт к ним со стороны заходящего солнца. Ты

ударишь с восходящей стороны, а я с Хоту в центр ударю. Всех их разом сметём со

своего пути!

Через несколько часов все три тысячи Тегита оказались среди холмов, между которых текла неширокая, но довольно глубокая речка. Именно во время переправы

через неё аримане зажали замешкавшихся скифов, чей отряд по каким-то причинам

оказался в этих краях. Скифы, потеряв двух человек в стычке с ариманами, всё-таки

переправились на левый берег реки и успели укрыться на одном из холмов и теперь с

его высоты отстреливались от наступающих на них ариман. Сам холм в три полёта

стрелы длиной и один полёт стрелы в высоту вскоре был полностью окружён.

Скифы отвели коней почти на самую верхушку холма, под защиту густых ореховых зарослей, а сами, прячась за стволами деревьев, редко-редко постреливали из луков в ариман, пытавшихся взобраться на холм.. Не в пример ариманам, скифы были отменными стрелками. Уже несколько десятков трупов валялось у подножия холма. Сотник Ваниш вновь, петляя между стволами деревьев и прикрываясь щитом от стрел, поднялся на самую вершину холма. Кончались стрелы в колчанах воинов. Ещё одного человека потерял его отряд от шальной стрелы, да ещё троих ранили проклятущие, когда прорывался отряд через переправу. Нечем будет отстреливаться – – так в сече на мечах придётся сойтись. И что с того, что любой воин Ваниша в бою стоил пятерых желтокожих бестий. Не устоять им против такой оравы, не устоять! С высоты кинул он взгляд на реку. Посмотрел, как ещё один конный отряд переправился на этот берег. Да, крепко обложили скифов, не прорваться им через густые цепи наступающих И тут взгляд сотника упал на лес, подступающий к холму с севера. И обомлел он от увиденного. За спинами обложивших их ариман, ещё в версте от них, увидел он столб пыли, а затем в просветах между деревьями и тех, кто поднял эту пыль. Ещё далече была эта рать, но сотник чутьём своим обострённым понял, что не аримане это, не скифы. А вскоре и с запада, и с востока заметил он ещё два столба пыли. Лава конных воинов катилась сюда быстро и густо, словно наперегонки друг с другом. Так смело и даже бесшабашно двигались обычно хунны.

– Час от часу не легче! – охнул Ваниш.

Аримане, увлечённые осадой холма, занятого скифами, похоже, даже не подозревали, что теперь и их обложили со всех сторон! А вот со всех ли? Через реку

больше никто не переправлялся. Похоже, все аримане до единого были здесь, у холма.

Ваниш залез на обломок сухого дерева, чтобы получше рассмотреть, что творится внизу. Увидел он, как все три отряда хуннов, развёртываясь на ходу, широкой полудугой понеслись на ариман. И заметались те, забегали, завопили, увидев новых,

куда более страшных врагов своих. Кто-то из них уже успел поворотиться к ним.

Кто-то продолжал ещё попытки подняться на холм, тесня скифов.. И вот схлестнулись

рати. Послышались звон клинков сабель и палашей, теньканье тетив, вскрики раненых.

А в мозгу сотника в этот момент сверкнула спасительная мысль. Посвистом своим

особым вызвал он товарищей на верхушку холма. Что-то прокричал он парням.

Вскочили они на коней и замерли в ожидании команды . А Ваниш опять в сторону

переправы глянул. Видит, несколько ариман кинулись в реку, надеясь переправиться

через неё, но уже около тридцати хуннов успели прорваться к переправе и давай в

беглецов стрелы пулять! Простёр в сторону реки руку сотник:

– Айда за мной! Через реку да заслон вражий будем прорываться, ребята! Только

на той стороне спасение своё найдём.

И понеслись скифы по пологому западному склону холма. И вынесли их кони

прямо на небольшой отряд хуннов, что толпился на берегу, расстреливая ариман.. И

смяли они сходу эту жалкую кучку, и бросились в воду студёную, и вскоре на том

берегу оказались. Подоспели, правда, ещё хунны. Туча стрел застила небо. Но подзадержавшиеся с переправой скифы тотчас перевели щиты свои за спины. Лишь

одной лошади стрела в круп попала, да один воин был в руку легко ранен. И поскакали скифы за сотником прочь от этого места, держась подальше от берега. И

не оглядывались они назад, потому как всё равно им было теперь, что творилось за их спинами.

А хунны тем временем полностью отрезали ариман от берега реки и успели уложить замертво на землю не менее двух сотен человек. Остальных же побросавших

оружие ариман они согнали, как скотов в одну кучу и стали вязать в походную колонну полоняников.

Узнав о том, что скифам удалось прорваться через заслон хуннов, хан Тегит не на

шутку рассвирепел. Долго он охаживал нагайкой тысяцкого Камчу за эту оплошность.

Но всё же оттаял, здраво рассудив, что небольшой отряд скифов на аримановской стороне, не хунны, так ханьцы же и добьют. Потому не стал он провинившегося

Камчу с его тысячью посылать вслед беглецам. Сейчас, в самом начале набега на

Аримию, не резон было распылять свои силы.

Да, сам Тегит настоял на том, чтобы его первому внуку дали имя Модэ. Это имя

означало: вёрткий, быстрый. И, правда, как только обсохло молоко на губах этого

сорванца, только ветер в степи мог соперничать с ним, только хан мог приструнить

Модэ, когда его игры заходили слишком далеко. С годами Тегит ещё больше уверился, что не зря он отобрал внука у своего сына Тумани и занялся сам воспитанием в нём настоящего воина. Уже к восемнадцати годам Модэ вместе с дедом

поучаствовал в двух удачных набегах на приграничные провинции Китая. И в одном

из них хуннам удалось захватить в плен больше пятидесяти тысяч ханьцев. И в немалой степени этому поспособствовали беспримерная смелость и удаль именно

Модэ. Его отряд тогда ловко отсёк сразу три селения ариман от их армии. Только на

одних выкупах пленных каждый из воинов Тегита заработал целое состояние.

Но всё хорошее когда-нибудь да кончается. Старый хан уже дал клич по всей Степи, готовясь к очередному походу на Аримию, и вдруг серьёзно занедужил. Не

помогли ему ни знахарки, ни камлание шаманов. Хан Тегит угас за какую-то неделю

и умер буквально на руках у любимого внука, не успев объявить свою последнюю волю старейшинам и военачальникам своего племени. Надеялся, видимо, победить свою болезнь, да вот не случилось. А на курултае, который собрал старший сын умершего хана, Тумани, именно его, а не Модэ избрали ханом. И наступили для

Модэ чёрные времена. Не любил его шаньюй (так вместо «хана» на китайский манер

велел называть себя новый правитель) Тумани. У него ведь, помимо Модэ, было ещё несколько сыновей, и все они были всецело на стороне отца и выскочку, любимца

хана Тегита, они ненавидели. С другой стороны, Тумани так и не простил своего отца

за то, что тот фактически отобрал у него первенца и не дал ему сердцем прирасти к

отцу.

На курултае Тумани объявил, что отменяет запланированный поход на Аримию, а

ещё через день он сослал Модэ и десяток его ближайших и преданных друзей в

самый дальний улус страны, к берегам дикой Сунгари. А Тумани перестал бывать в кочевьях и встречаться с воинами. Его теперь интересовали только молодые девушки и даже девочки, которых он десятками свозил в ханское кочевье и каждый день предавался увеселениям и разврату. Такое поведение только что выбранного хана

(шаньюя) не ускользнуло от внимания вездесущих ханьцев. И года не прошло с тех

пор, как избрали его, а сразу на три кочевья хунну внезапно напала императорская

армия ханьцев. Почти двести тысяч пленников захватили они. Несколько тысячных табунов лошадей лишились хунны и сотни отар овец. Сам Туманя трусливо сбежал

со своими сыновьями и ближайшими родственниками в далёкую гобийскую степь, бросив на произвол судьбы свой народ. Тяжело пришлось тогда хуннам. Их

разрозненные отряды ничего не могли в одиночку поделать с хорошо обученной армией императора Китая. Ещё немного – и хунны растворились бы без следа в степи.

Мало кто из них знал, где скрывается теперь шаньюй Тумани. А вот Модэ, оказывается, знал, где прячется его отец со своими трусливыми отпрысками. Целый год он с друзьями выслеживал этих предателей. И однажды в кочевье беглого хана нагрянул сравнительно небольшой отряд Модэ. Сын не пощадил ни отца, ни братьев своих. Жестоко расправился он и с остальными родственниками, совершив тем самым самый настоящий военный переворот. Не пропала даром та наука, которую дал ему его покойный дед Тегит. От кочевья к кочевью лавой прокатился разросшийся отряд

Модэ. И с каждым разом пополнялся отряд сотнями, тысячами новых воинов. В

основном это были молодые парни, уставшие смотреть, как их отцы бегают по степи

от преследовавших их ханьцев. И за три года молодому хану (Модэ сам себя объявил

ханом не собирая курултая) удалось собрать многотысячную армию, в которой навёл

железную дисциплину. Отважный, строгий и порой жестокий Модэ в глазах своих

воинов-единомышленников стал настоящим героем. Чуть позже он всё-таки собрал

всеобщий курултай и отменил на нём противное уху хунна звание шаньюя. Теперь

Модэ по праву звался ханом. Вскоре его звали не просто ханом, а Великим ханом.

Он вернул в обиход степняков правило, которое неукоснительно соблюдалось при

Тегите: вся добыча от набегов теперь делилась поровну среди всех воинов, а не

оседала по большей части у бывшего «шаньюя».

Войско Модэ совершило два удачных набега на приграничные провинции

Китая, и его воины вновь почувствовали прежний достаток и силу. Хунны всегда

поклонялись своему главному божеству Тенгри-хану. Но теперь Модэ стал их божеством, ему они всецело поклонялись. Видели люди, что над молодым ханом

негасимо горела счастливая звезда удачи! Третий поход на ханьцев Модэ готовил

тщательно. Его соглядатаи сумели разведать самые верные направления ударов по

приграничным провинциям Китая. В результате хуннам удалось взять в плен больше

двухсот тысяч ханьцев и освободить из неволи несколько тысяч своих соплеменников. Это была немыслимая победа! Такое количество людей потом удавалось брать в плен только через две тысячи лет, во времена Великой Отечественной войны. Ханьцам был нанесён такой сокрушительный удар, что они

вновь отхлынули вглубь своей страны чуть ли не к Стене у реки Хуанхэ. В течении

десятка последующих лет ханьцы в основном откупались от степняков да строили

козни, пытаясь стравить хуннов со скифами, задержавшимися у западной окраины

Китая-Аримии. Да, к тому времени большая часть скифов уже покинула восточные

степи. А оставшиеся скифские анклавы, вбирая в себя соседние этносы, медленно, но верно превращались в новые: сарматов, саков, массагетов…

Некоторые тысяцкие Великого хана Модэ стали намекать ему, что слабы сейчас

скифы и не пора ли ударить по ним, чтобы стать единоличными хозяевами большой

Степи. Но Модэ во время этих споров со своими военачальниками всегда вспоминал

рассказ своего любимого деда. Во времена Тегита империя скифов простиралась на восток до самого Жёлтого моря, и ими была даже построена крепость Орлик на его

берегу. Хунны же только набирали свою мощь. Однажды вынесли кони воинов хана

на левый берег реки Ляохе, глядь, а на правом берегу другая рать стоит. Это скифы,

более сведущие в военных делах и постоянно следившие за перемещениями степняков, упредили попытку хуннов прорваться к границе с Аримией. Вот тогда хан

Тегит в первый и последний раз встретился лицом к лицу с царём Великой Скифии.

Полдня простояли рати друг против друга, не предпринимая никаких действий. А

утром второго дня на островок, что разделял реку на две протоки, на лодке переправился толмач с двумя гребцами. Договорились царь Скиф и хан Тегит чашу

мира испить в шатре на этом островке, да поговорить о том, о сём.

– Приветствую тебя, великий царь!

Тегит при этом голову склонил и ладонь к груди прижал.

– Приветствую и тебя, хан Тегит, – склонил голову и Скиф.

Он показал гостю на циновки, расстеленные на полу. Тегит сел, привычно поджав

под себя ноги, а скиф, не имея привычки так сидеть, опёрся левой рукой о пол, а правой поднял с затейливо расписанного подноса большую пиалу, наполненную

пузырящимся кумысом. Толмач, время от времени подливавший напиток в пиалу,

скромно сидел сбоку от них.

– Дед моего деда ещё не слышал о твоём народе, хан. Знаешь ли ты, откуда хунны

пошли?

– Не знаю, царь, да и зачем мне это знать? Мы вольный народ, и только ветер степной знает, где мы были вчера и где будем завтра.

Скиф сделал несколько глотков из пиалы и передал её хану. Теперь хоть враг, хоть друг мог испить напиток, не боясь, что его отравят. Царь Скиф задумчиво посмотрел поверх головы Тегита:

– Видишь ли, хан, насколько я знаю, в твоём народе есть знахари великомудрые, вы их шаманами кличете. В нашем народе тоже шаманы есть, только мы их волхвами зовём. И эти волхвы такое мне сказывали…

Он принял пиалу из рук Тегита и снова пригубил веселящий напиток:

– Давным-давно случился потоп великий. Много людей погибло в те времена. Но

русы, предки моего народа, многим числом выжили, а потом, спасаясь от холодов, в эти края южные пришли. А уже здесь наши мужчины, кому скифок не досталось, брали в жёны местных женщин, ариманок, потому как других здесь и не было. Вот так и народились вы, хунны.

Недоверчиво закивал головой хан. Выходит, чуть ли не в отцы скифы им годятся.

Причмокнул от удовольствия Тегит, в очередной раз отпив из пиалы, передал её в

руки «родственника», хитро блеснул глазами.

– Смотрю я на тебя, царь. Ты большой, как медведь, а я и до плеча тебе не достаю.

У тебя глаз, как озеро лесное, синеет, а у меня прорези чёрные вместо глаз. У тебя борода светлая шире колчана, а у меня, – он потеребил свою тощую бородёнку, – три

волоска торчит. Если мы с тобой родичи, то почему не слишком похожи мы друг на

друга?

Усмехнулся Скиф. Бороду свою в кулак сгрёб и слегка подёргал, словно проверяя,

не отклеится ли?

– Крови аримановской в вас намешано много, вот и похожи вы на них больше, чем

на нас. У нас ведь малое число мужиков по нужде с ариманками якшались, а потом и

совсем запретили старики наши брать чужеземок в жёны, вот кровь у нас чуток

другая. А вы, хунны, как я слышал, из каждого набега по второй, по третьей жене

привозите себе в степь, вот кровь аримановская вашу кровь и перебарывает.

Хмыкнул чуть захмелевший хан, помотал головой, не соглашаясь в полной мере со

словами царя, да и прикусил язык свой. Вспомнил, что много и в его войске людей с

голубыми глазами, да златокудрых, как этот царь. Решил он о другом поговорить.

– Ты, царь, стоишь сейчас со своим войском между ханьцами и мною. Давай всё по-братски решим. Не хочу я тебе кинжал в спину втыкать. Отведи войско своё в сторону. У меня с ханьцами свои счёты есть. Шибко притесняли они наших предков, житья не давали. Теперь отплатить им хочу за притеснения .

Скиф сделал знак, и толмач снова до краёв наполнил пиалу кумысом. Жаркий день сегодня стоял. Но здесь, в шатре, гулял лёгкий ветерок, а прохладный напиток остужал нутро. Закачал утвердительно он головой:

– А знаешь, хан Тегит, я, пожалуй, подвинусь с войском своим на заход солнца да

дам вам проход к границе с ханьцами. Только одно запомни, наши предки сотни лет стояли у Стены Великой и не пускали их на север, в наши земли. Удержишь ли ты их

от походов этих?

Тегит, тогда ещё молодой, гордый и даже самоуверенный снова фыркнул, услышав

сомнения в голосе царя. Да и хмельная брага, видимо, ударила в голову.

– Нас, хуннов, теперь как травы в степи. Сомнём любого, кто на пути нашем окажется!

Усмехнулся про себя Скиф, и, чтобы усмешку скрыть, к пиале устами прирос. Знал бы этот степняк, что ариман-ханьцев в их стране столько, что травы во всех степях

ковыльных столько нет, чтобы сравниться численностью с саранчой человеческой.

– Хорошо, так и порешим. Теперь вся степь от моря восточного до Хингана горного

твоей будет. Об одном прошу, не пускай ханьцев на север от Ху-реки, иначе потом

беды не оберёшься от них.

Вот так, без крови, почти полюбовно разошлись тогда царь Скиф и хан Тегит. С

этого момента в противостоянии цивилизации ханьцев с северными варварами (а

ханьцы всех, кроме себя родимых, заносчиво называли варварами) наметилась трещина, которая с каждым годом, с каждым столетием только расширялась и расширялась. За последующие затем двести пятьдесят лет хунны совершили на северные провинции Китая более семидесяти набегов. Многие из них были весьма

успешными. Какое-то время «разбогатевшие» степняки после набегов не трогали

ханьцев, но потом снова принимались за своё. Конечно, китайцам всё это до чёртиков надоело, да и постоянно откупаться от степняков было накладно. Ханьцы огрызались

и порой серьёзно. После карательных походов императорской армии от кочевий хуннов порой только ошмётки оставались. Но бескрайняя Степь выращивала и собирала всё новых и новых воинов, и вновь шли набеги, набеги и набеги.

У хуннов в те времена не было городов, поселений. Вместо них в степи возникали

временные кочевья, и их домом была вся Великая Степь. Вытоптали, выгрызли траву лошади да овцы в одном месте – снимались хунны всем «табором» да на другое место

перемещались. Так и жили.

Скифы в этом отношении были другими. Те из них, что жили в лесу и лесостепной зоне, строили себе жилища, в основном бревенчатые избы. А степные скифы, те да,

как и хунны и другие степняки, становились кочевниками с похожим укладом жизни.

Скифы по большей части ушли на запад Евразии, и их место заняла огромная степная империя хуннов. Но вот наступили времена, когда в Восточной империи хуннов, как

и в любой империи, переживающей кризис роста, заполыхала гражданская война.

Род пошёл на род. Ханы рвали последние волосёнки из бород друг у друга, добиваясь

единоличной власти над всеми хуннами. А дело это ещё и тем усугубилось, что Большую степь от пустыни Гоби до Жёлтого моря и от Даурии до Стены Великой на несколько лет поразило сильнейшей засухой. От бескормицы начался массовый падёж

скота. Люди в кочевьях степняков мёрли как мухи. В итоге империя хуннов раскололась на Северную и Южную враждебные конфедерации. И к такому исходу

приложили усилия и ханьцы. Уж кому кому, а им было выгодно максимально ослабить северных варваров. Подкупая одних, подзуживая других, ханьцам удалось стравить северных и южных хуннов, и много крови в эти смутные времена пролилось.

Император Китая даже на такой шаг пошёл: он фактически взял в заложники сына

правителя южных хуннов, и тот стал послушным оружием в его руках. Таким образом, южные хунны стали своеобразным буфером между Китаем и Северной конфедерацией. И всё же северные хунны не хотели отказываться от привычного

уклада жизни. Они продолжали совершать набеги на провинции ханьцев. Но теперь против них воевала объединённая армия ханьцев и южных хуннов.

К тому же с севера, со стороны Гобийского Алтая на вольных ещё хуннов стала надвигаться новая грозная сила – сянбийцы (будущие племена прамонголов). Скифы к тому времени ещё частично оставались на западных границах Китая, но большая их часть в массе своей уже откочевала сначала в Среднюю Азию, а затем к Яику (Уралу), Волге, горам Кавказа и к Таврии. Не зря говорят: «свято место пусто не бывает». Ушли скифы, на их место тут же пришли сянбийцы. Таким образом Северная конфедерация хуннов оказалась зажата между двух огней. Этому этносу грозило полное истребление, и правители конфедерации приняли, наверное, самое верное решение – обойти сянбийцев и уйти на северо-запад почти след в след за скифами.

Воинственные сянбийцы долго и упорно преследовали северных хуннов и отстали от них только тогда, когда те переправились через верховья Енисея. А хунны, избегая опасного соседства, пошли дальше, пока не дошли до гор Южного Урала. Там они и осели на целых двести лет, вбирая в себя черты других этносов и перемешиваясь с южноуральскими народами, теми же племенами югра, пермь, зыряне, остяки, чуваши, вотяки, черемисы, да и другими. В итоге этой всеобщей ассимиляции образовалась настоящая гремучая смесь – гунны. А все Папы Римские, «познакомившиеся» позже с гуннами, называли их не иначе, как «Бич Божий».

Царь гуннов Бэту исподлобья посмотрел на гонца от хана Салаха. Хан был союзником Бэту. Кипчаки хана Салаха кочевали в степях между Волгой и Яиком и были ещё немноголюдным и бедным племенем. Вот уже полтора столетия

господствовали бывшие хунны, а теперь гунны на Южном Приуралье, вбирая в себя

всё новые и новые этносы, перемешиваясь с ними, расширяя границы своей уже

немалой империи. Теперь эта страна простиралась от Камы до Тобола и устьев Яика

и Волги. Южная Сибирь, Средняя Азия и Прикавказье ещё номинально входили в

Великую Скифию, но основное ядро цивилизации скифов уже сместилось к Танаису,Таврии и Славути. На юго-востоке Евразии разворачивалось противостояние

ханьцев теперь уже с сянбийцами. На запад от Каменного Пояса, за Волгой-рекой

лежали земли княжеств русичей (будущих русских). И хоть тесно становилось в том

древнем мире, никто не смел нарушать покой царства Бэту.

Гонец, невысокий человек, в походном полосатом халате, подпоясанном засаленным кушаком, и в островерхой меховой шапке, был заляпан грязью с ног до головы. Весенняя распутица даже для всадника делала дорогу в Субай, нынешнюю столицу гуннов, малопригодной для передвижения. Царский слуга замахал на гонца руками и заставил того разуться у порога, и лишь после этого пустил его в дом.

– Великий царь! – гонец, только переступив порог горницы, упал на колени, на

четвереньках подполз к невысокому трону, на котором сидел Бэту и поцеловал полу его халата, сшитого из китайского шёлка, – горе пришло на наши земли! Хан Салах

слёзно просит тебя вступиться за его народ.

– Как тебя звать, воин? – Бэту дал знак, и слуга принёс гостю матерчатый валик,

туго набитый соломой, на который он и уселся, поджав под себя ноги.

– Чирин, Великий царь.

– Какая беда Чирин, постигла моего друга, достопочтимого хана Салаха?

– Вай – вай какая беда, Великий царь! Орда алан пришла из степей, что у Южных

(Кавказских) гор лежат. Много воинов в той орде, как травы в степи, как птиц в

перелётных стаях.

– А жив ли сам хан Салах?

– Жив, Великий царь. Успел он увести большую часть кочевий из-под удара алан,

но не все спаслись. Сам хан сейчас новое кочевье поставил в распадке, что между

Большой и Малой Узенью лежит. Это в трёх днях пути отсюда. Но трепещет он.

Мало воинов осталось после битвы с железными аланами.

– Неужто так хорошо вооружены чужаки?

– Нам, кипчакам, не приходилось ещё воевать с людьми, закованными в броню. У

них даже конница кольчугой защищена. Хотя есть и обычная лёгкая конница. И

вооружены они тем же, что и мы: луками, саблями да пиками. А вот тяжёлых конников ни стрела, ни пика, ни сабля не берёт, одним словом – железные это люди! Вай, какие они страшные в сече!

Отпустил царь гонца, да и задумался. Кольчуги у гуннов до сего времени носили только царские дружинники, да мало их было, не больше ста. Остальное воинство по

своей экипировке мало чем отличалось от тех же кипчаков.

На следующий день послал он отдохнувшего гонца в кочевье хана Салаха. А

навстречу наступающим аланам выслал три разведывательных дозора. Не знал Бэту,

чего стоят аланы в бою. Не знал, откуда взялись эти жестокие завоеватели. Но в нём

уже стал закипать праведный гнев против них. Из поколения в поколение у гуннов

передавались сказания о великой империи хуннов, которая веками воевала с другой

империей желтолицых ханьцев. И многие сказания были посвящены непобедимому

полководцу Модэ, при котором небольшая страна хуннов превратилась в могущественную империю. И Бэту поклялся себе, что не пустит он алан в свою

страну, и слава о победе над этим врагом до самой смерти будет витать над ним и даже после его смерти.

В те времена в междуречье Волги и Урала кромка побережья Каспийского моря

лежала на сто-двести вёрст севернее нынешних берегов. Но уже тогда море стало заметно отступать, и Прикаспийская низменность представляла собой сильно заболоченную местность. Аланы прежде не доходили до этих болот, но через Волгу недалеко от её дельты они переправились беспрепятственно. И было их не менее тридцати тысяч.

Гунны успели собрать к приходу алан только двадцатитысячное войско. Бэту,

конечно же, сразу послал в северные и восточные пределы империи гонцов и ожидал

прибытия дополнительных сил. Обещали ему помочь в войне с аланами и несколько

князей приграничных княжеств русичей. С ближними князьями русичей Бэту давно

наладил дружественные отношения.

Бэту хорошо знал земли, лежащие между Яиком и Волгой. Безвременно почивший отец его часто брал Бэту на царскую охоту. В заболоченных плавнях междуречья

водилось много разной дичи, но особенно много там было кабанов и косуль. И сам

Бэту, уже ставший царём, каждый год наведывался в эти богатые зверем угодья, и

всегда славной охотой отличались эти места. А теперь пришла пора устроить охоту на другого зверя, посмевшего напасть на кипчаков и гуннов. Вспомнил он, какая славная охота была как раз в низовьях Большого и Малого Узеня. Там было одно примечательное место. Среди топей и хлябей простиралась на несколько вёрст

высокая сухая бровка, на которую из плавней загонщики выгоняли тех же кабанов, а

на другом конце балки в засаде таились охотники. И как только зверьё по этой балке

выскакивало на сухой, материковый берег, тут и ждала их засада.

Хан Салах с остатками своего племени как раз и находился в тех местах, правда,

гораздо севернее. И задумал Бэту устроить ловушку для непрошенных гостей. Тотчас

он и хана, и своих военачальников о своей задумке известил..

Бек Аслан горделиво посматривал на свою рать, бесконечным потоком идущую по

кромке плавней. Аланы впервые вторгались в эти северные земли. Здесь не было

привычных для них гор и ущелий, бурливых рек и каменистых осыпей. Но было

вдосталь травы для утомлённых переходом лошадей, много удобных мест для водопоя, а самое главное – здесь было царство самой разнообразной дичи.

Внезапно впереди колонны загомонили, заулюлюкали воины. Вскоре к копытам

коня бека аланы бросили связанного и явно испуганного человека. Судя по одежде и

обличью, это был трусливый кипчак.

– Поднимите его! – приказал бек, осаживая своего коня, приплясывающего при виде чужака. Двое дюжих воинов бесцеремонно поставили пленника на ноги и подтащили к лошади бека. Аслан брезгливо ткнул кончиком кнута в его грудь:

– Кто ты и что здесь делаешь?

Толмач, видимо, давно попавший в плен к аланам, перевёл вопрос бека. Поняв, или,

по крайней мере, сделав вид, что он рад тому, что его не убили сразу, кипчак отвесил

беку низкий поклон:

– Я охотник Улукун, светлейший бек. Ищу лёжки кабанов и косуль.

– Для кого ты следопытством занимаешься, собака?!

На лице охотника появилась глуповатая улыбка:

– Сам царь гуннов, Великий Бэту через день или два на охоту царскую пожалует.

Он тут каждый месяц охотится. Вот для него и стараюсь.

У горца глаза загорелись: ишь ты, сам царь гуннов в руки ему идёт! Мало чего

слышал Аслан о царе гуннов, и совсем ничего не знал он о прошлом этого народа.

Но в одном он был уверен: сама птица счастья в руки ему попалась. Ведь если ему

удастся обезглавить этот чуждый ему народ, само тело его и пинать легче будет.

Он дал знак воинам, и те сняли путы с рук пленника.

– Я сохраню тебе жизнь, кипчак, если выведешь меня на царя своего. Хочу

познакомиться с ним, испить чашу мира.

Окружавшие бека воины еле сдерживали себя, чтобы не рассмеяться в лицо глупому парню. Если и другие кипчаки и гунны такие простаки и увальни, то поход

алан в эти далёкие земли превратится в увеселительную прогулку. А Улукун, словно

не замечая этих ухмылок, снова растянул губы в глуповатой улыбке:

– Отчего не вывести, светлейший бек. Наш царь-кормилец завсегда рад гостям!

Улукун, любимый племянник царя Бэту, конечно же, сильно рисковал, ведя игру с

беком аланов. Но и другое понимал он: если удастся план его дяди, то малой кровью

победят гунны своих врагов.

Из зарослей плавней, спасаясь от шума крикливых алан, выскочило несколько кабанов. И они, не рыская вправо или влево, выскочили на ту самую балку, что высоким, сухим островком тянулась на несколько вёрст среди непроходимых топей.

В охотничьем азарте аланы сумели подстрелить одного из кабанов, и теперь, преследуя подранка, сами выскочили на эту балку. Махнул кнутом бек Аслан, и уже всё войско втянулось вслед за ним на эту балку с её сухой и твёрдой землёй.

Тем временем на другом конце балки, скрытом высоким камышом, кипчаки вместе

с гуннами заступами своими и мотыгами прорыли поперёк неё широкий поперечный проран саженей в пятнадцать шириной, который тут же заполнился болотной жижей и ряской. А на внешней стороне прорана защитники возвели высокий бруствер с крутыми склонами, которые тут же начали время от времени поливать водой. И теперь совершенно непроходимым стало это укрепление не только для конников, но и для пеших воинов.

А как только войско алан полностью втянулось в уготовленную ему западню, тотчас и в их тылу застучали о землю заступы и мотыги. Вскоре и этот конец балки

был перерезан непроходимым прораном. Даже когда авангардный дозор доложил беку, что перекрыт дальнейший путь по балке, Аслан долго не мог поверить в то, что

его провели как последнего глупца. Слишком поздно понял самоуверенный горец свою ошибку. Он тотчас же отправил один из своих отрядов назад к началу балки, но из-за бруствера прорана отряд встретил такой дождь из смертельных стрел, что ему пришлось ретироваться не солоно хлебавши. Настоящая паника охватила алан. Воспользовавшись этой сумятицей, Улукун юркнул в окружающие балку плавни и,

скрываясь по шею в болотной жиже, ускользнул от разъярённых алан, понявших, кто

завёл их в эту ловушку.

Повернули аланы чуть ли не всем войском назад, но вновь встретили их гунны

градом стрел, и сотни воинов потеряли они при первой же атаке. Сунулись они вперёд, к первому прорану, но и там их встретила туча стрел. И снова кучу трупов они оставили на земле. Как раненый зверь, метался туда-сюда бек Аслан. Из его груди

только рык звериный изрыгался. Страшны оказались гунны, но ещё страшней был

сам бек. Теперь он за малейшую провинность и нерасторопность уже многих своих

воинов саблей посёк. Попытались аланы в нескольких местах в болото сунуться, но

после того, как двоих всадников на их глазах вместе с лошадьми засосала трясина,

отступили они на суходол и больше не пытались в жижу болотную соваться. Да, в

своих горах и ущельях не встречали аланы таких смертельных ловушек. Теперь метались они по предательской суше, и безумство всё больше охватывало их.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.