Дмитрий Михайлович, Дмитрий Володихин
Московская Русь. От княжества до империи XV—XVII вв

Географическое и сакральное в русской истории. Краткое вступление

В XIX веке В.О. Ключевский заметил, что история России – это история страны, которая «колонизируется». Продолжил и развил его идеи такой выдающийся ум, как М.К. Любавский. Однако впоследствии разработка темы, блистательно намеченной Ключевским и Любавским, затормозилась, в XX и XXI столетиях исследователи уделяли ей сравнительно мало внимания¹.

В судьбе России второй половины XV—XVII столетий² смешаны в равных пропорциях земля и небо, высокое и низкое, чертеж ученого дьяка, точно передающий линии рек, озер, лесов в недавно разведанных землях, и житие святого инока, первым поселившегося там.

Глядя на карту, нетрудно убедиться, что еще в середине XV века Московская Русь была небольшой, бедной, редко заселенной страной, к началу XVI века из нее выросла великая держава, а на рубеже XVI и XVII столетий она превратилась в государство-гигант. Именно географическая среда коренной «европейской» Руси способствовала тому, что в XVI—XVII веках чрезвычайно быстро были колонизированы Русский Север, Урал и Сибирь.

Этому главным образом и посвящена книга.

Но невидимыми или почти невидимыми для исторической науки оказались не только законы, связывающие природу и общество. Помимо них в зоне игнорирования оказались характеры основных человеческих типов, выросших на национальной почве в исключительно тяжелых, «спартанских» условиях и при первом же заметном облегчении этих условий шагнувших к горизонту с легкостью викингов, когда-то, в эпоху раннего Средневековья, играючи прошедших половину Европы с мечом в руках.

Строй Московского царства поставлен на камне веры, пронизан православием во всех направлениях, от поверхности до дна всех потоков общественного развития. Он без глубокой, до самопожертвования, религиозности не стоиEт, начинает медленно заваливаться. То, что он наполнен был в течение долгого времени самоощущением Нового Израиля, Третьего Рима, Удела Пречистой, давало ему мобилизующую цель и смысл существования.

Нищий русский «спартанец» дошел до Тихого океана не только потому, что его «выталкивала» природная среда, не обеспечивавшая благополучия, но и потому, что он нес Христову веру народам, ее не знавшим или ее отрицавшим. Во всех его действиях то едва различимо, то ясно и ярко, даже огненно прочитывалась цель: христианизация мира или рехристианизация той его части, которая отошла от Христа.

Россия в XV—XVII столетиях развивалась от народа, который был огромным военным лагерем, русской Спартой, состоящей из благочестивых воинов-христиан, священников и пахарей, к народу, который в силу осознанного стремления к просвещению, не потеряв воинской силы, обрел глубокое христианское самосознание… А потом не выдержал изощренности той изысканно-сложной цивилизации, которую создал, шагнул к прагматизму и… сорвался – превратился в набор простых гранитных глыб, именуемый Российской империей.

Военный и притом православно-благочестивый характер русской монархии того времени объясняет смысл маршрутов, которыми двигалась в своем развитии наша страна на всем протяжении указанного периода. От воинов русской Спарты к воинственным книжникам Третьего Рима, которые не смогли устоять перед соблазном непрекращающейся милитаризации своего государства, сдались мечте о громаде хорошо организованной силы, утратив дух, а без него сила лишилась фундамента.

Глава 1
Россия не Европа и не Азия, а отдельный мир

Россия никогда не была Европой. Россия никогда не была Азией. Россия никогда не являлась итогом смешивания элементов европейского и азиатского государственного строя и жизненного уклада, хотя некоторые из этих элементов она воспринимала как родные. Тем не менее не они были и являются основой России.

Россия была создана Иваном III во второй половине XV столетия на основе россыпи русских княжеств и вечевых республик, православных по вероисповеданию, получивших умеренно самодержавное правление, населенных преимущественно русскими; соответственно, абсолютно преобладали русская культурная традиция и русский язык (вернее, двоение древнерусского и церковнославянского, какими они были при последних Рюриковичах). Что же касается самоидентификации, выработанной интеллектуальной элитой в течение века с лишним (с конца XV до конца XVI столетия), то она жестко связывает Россию прежде всего с Московской и Владимирской Русью; следующий уровень самоидентификации как наследования ведущих цивилизационных признаков – Константинопольская империя (Византия); в какой-то мере Русь домонгольская, Древнекиевская; а также «Ветхий Израиль», которому Россия, наследуя по благодати, одновременно противостоит как Новый или Второй Израиль, и, наконец, в меньшей степени Римская империя, с чьими государями московских Рюриковичей связывает генеалогическая легенда. Итак, в первую очередь: православие, самодержавие, русское население, русская культура, неразрывная связь с Владимиром и Константинополем.

Еще раз: не Европа, не Азия, а особый мир, ось Евразии, заданная в середине I тысячелетия от Рождества Христова христианской империей ромеев со столицей в Константинополе. В XIII—XV веках эта ось, эта особая цивилизация претерпевает кризис, в ходе которого старый носитель базовых цивилизационных черт проходит через разрушение как политический организм, сохраняет древнюю религиозно-культурную окраску и передает функции православного царства России Ивана III, а также его ближайших преемников.

В XV – первой четверти XVI века кипящая лава заново формирующейся русской государственности, совершенно не похожей по целому ряду признаков на древнюю, домонгольскую Русь, обретает ядро государственной территории; до конца XVI столетия она «застывает» в тех формах, которые отчасти были переданы ей «Вторым Римом», а отчасти возникли на национальной почве. Затем, на протяжении Великой Смуты 1604—1618 годов, Россия проходит через кризис, испытывается на прочность, изживает некоторые архаичные черты, сохранявшиеся с удельных времен, окончательно осознает свой путь и свое предназначение. Со времен царя Федора Ивановича до ранних лет правления Петра I Московское царство, выполняя свою главную, от рождения положенную работу, осваивает и, что гораздо важнее, крестит Сибирь от Иртыша и Тобола до Камчатки.

Крещение Сибири – величайший цивилизационный успех России, ничего более значительного до сих пор ей совершить не удалось. Москва, а вслед за нею Санкт-Петербург как миссионеры оказываются на порядок успешнее Константинополя.

В XVIII—XIX веках Россия проходит через массированную европеизацию. Этот процесс представляет собой своего рода обмен.

России как государству он приносит дополнительную мощь политического строя, рост научно-технических знаний, промышленности. Первую индустриализацию Россия проходит в конце XIX – начале XX века, задолго до сталинских пятилеток. Более «проходимыми» становятся каналы контакта с Западной Европой. Значительная часть русского образованного общества начинает воспринимать свою страну именно как часть Европы, только задержавшуюся в развитии, а потому «второсортную», «догоняющую» – по сравнению с ведущими западноевропейскими державами. С другой стороны, новинки по части организации войска, военного дела, военного производства позволяют стране решить ряд стратегических проблем на западных рубежах и значительно отодвинуть границы.

А вот России как цивилизации европеизационная трансформация наносит урон. То, чем жила допетровская Россия, то, чем она была крепка, ослабляется, размывается. Образованное общество и управляющая элита в очень значительной степени покидают вероисповедное поле православия, а то и вообще какой-либо религиозности. Церковь, подавленная государством, утрачивает административную, экономическую жизнеспособность, подрезается ее общественный авторитет. Русский народ в огромной массе своей живет совсем не той культурой, не теми обычаями и устоями, которые характерны для европеизированной верхушки общества – дворянства, высшего чиновничества, генералитета, двора, интеллигенции. Этот социально-культурный раскол все увеличивается. Понимание того, зачем нужно самодержавие и почему оно представляет собой благо для России, утрачивается. Общество чем дальше, тем больше склонно хихикать над апологетикой единодержавной монархической власти у Карамзина, все менее понимает, в чем смысл и оправдание колоссальных прерогатив государя. Русская старина и, подавно, русская древность воспринимаются в качестве ценности лишь очень небольшой частью интеллектуалитета. Зато революционные модели развития получают с течением времени растущее число адептов: Европа прошла через шквал революций, и, раз Россия – часть Европы, пусть и не лучшего качества, значит, логично ждать или, вернее, готовить революцию и на русской почве.

Революция 1917 года подводит черту под расколом между механически европеизированным государством и органическими основами русской цивилизации. То, что осталось от второго, тотально уничтожается.

Любопытно, что советская власть, мнящая себя величайшим европеизатором, построила свою национальную политику так, что на деле явилась величайшим ориентализатором России. В СССР азиатская культура превозносится, поддерживается, проживает свой второй золотой век. «Национальными кадрами» укрепляются аппарат управления, система просвещения, науки, искусства.

После разрушения эфемерной советской державы в начале 1990-х годов Россия развивается как цивилизация, идущая одновременно по двум путям. Один маршрут – либеральный, то есть продолжение вестернизации. Другой – традиционный, возвращающий России значение особого мира, то есть самостоятельной цивилизации. А время от времени страна останавливается и присматривается: не стоит вернуться в советику? Долгое движение одновременно в две стороны (как бы не в три) на перспективу грозит катастрофическим разрывом общества и руинированием страны. Благотворным было бы возвращение к основам, то есть в большей степени не к Российской империи, а к модернизированному Московскому царству.

Но здесь мы уже очень далеко уходим от истории самого Московского царства.

А изначальные различия России и Европы огромны и многообразны.

Магистральное, определяющее отличие России от Европы³ состоит в том, что наша страна на очень раннем этапе выработки государственного строя впитала православие. В ее религиозной и культурной жизни католицизм и протестантизм занимают ничтожное место. А конфессия атеизма, погромыхав в советское время, то есть всего лишь несколько десятилетий, уходит сегодня на третий план общественной жизни.

Для эпохи Владимира Святого исторические источники фиксируют попытки миссионерства со стороны западнохристианской церкви на Руси. Однако совершенно очевидно, что «малое» (Фотиево) крещение Руси в IX столетии, а также «большое» (Владимирово) крещение в 80-х годах X века, конечно же, плод миссионерской деятельности Константинопольской империи и в какой-то степени связанной с нею части мира южных славян.

После великого церковного раскола XI столетия католицизм на Руси воспринимался негативно. Степень отрицания постепенно росла. Сильнейшим стимулом к ее наращиванию стали попытки правителей польско-литовского государства «перекрестить» православное население Литовской Руси. Живой витриной католицизма для Московского государства стал поляк, а поляк являлся одновременно одним из главных противников на поле брани. Разумеется, эта вражда опускала железный занавес на западных рубежах Московского царства.

Дополнительными факторами раздражения для Московской Руси стали, во-первых, взятие Константинополя в 1204 году рыцарями-латинянами, учиненный там ими чудовищный разгром, поругание святынь; и, во-вторых, упорное навязывание унии. Крайне отрицательное восприятие самой идеи унии привело в середине XV века, при великом князе Московском Василии II, к тяжелому конфликту со сторонником унии митрополитом Исидором, его бегству из Москвы, а затем к решительному утверждению автокефалии Русской церкви.

Константинополь в глазах русских пал задолго до взятия его турками. Второй Рим осквернился, поскольку на него нашла гибельная порча унии. Ему более нельзя было в духовном смысле подчиняться.

В итоге Россия могла, конечно, принимать на службу специалистов-католиков (инженеров, врачей, литейщиков, печатников, архитекторов, военных), но твердо держала запрет на строительство католических храмов, любые формы католической пропаганды и занятие высоких государственных должностей католиками. Так, королевич Владислав Жигимонтович, призванный на русский престол в 1610 году, в результате не получил царство, поскольку не поменял веру.

Некоторые послабления для католицизма вошли в русскую жизнь очень поздно – в последней четверти XVII столетия. А храмы католикам позволил строить лишь Петр I – в 1690-х годах.

Протестантизм всех деноминаций рассматривался в России как «Люторова злая ересь». Собственные еретики, уклонявшиеся в протестантизм (например, феодосианин Фома), и протестантские проповедники, рвавшиеся наладить «миссию» на русской территории, подлежали казни.

Как ни парадоксально, протестантов в Москве считали, видимо, менее опасными, чем католиков. Им позволялось возводить кирхи в Немецкой слободе, притом не только лютеранам, но и кальвинистам. Очевидно, Москва учитывала отсутствие у протестантов боевой организованности католицизма – единого центра, как папский престол в Риме, ударного отряда, аналогичного иезуитам. Да и столь же агрессивного, упорного противника на международной арене, как католическая Польша, в мире протестантизма не усматривали (даже с учетом затяжного противоборства со Швецией).

Петр I совершил поворот к обвальной, катастрофической европеизации, ориентируясь на союз с протестантскими державами Европы. Но в России XVIII и XIX веков постепенно росло влияние и протестантизма, и католицизма. Правда, с влиянием православия они не могли всерьез соперничать никогда, оставаясь на периферии общественной жизни.

Кардинальное религиозное различие России с Европой продиктовало различия этические и эстетические. «Этика капитализма» в условиях преобладания православия невозможна. В отличие от стран западнохристианской ориентации языком высокой культуры на Руси стала не латынь, а церковнославянский, который был понятен любому грамотному человеку. Это позволяло русской цивилизации быстро освоить колоссальный культурный багаж «Империи теплых морей», прошедший через горнила перевода в южнославянских странах. Архитектура почти не знала готики, развивалась по-своему. Живопись почти не знала светских сюжетов и рационализма, развивалась в высшей степени по-своему.

Со времен раннего Средневековья одной из фундаментальных основ для Европы как цивилизации является римское право. Некоторые европейские университеты из числа древнейших специализировались на обучении римскому праву и его практическому применению. Для образования и культуры Европы на протяжении многих веков римское право было и остается краеугольным камнем.

На Руси и в допетровской России было не так. Римское право Русь восприняла еще в домонгольскую эпоху непосредственно от Константинопольской империи – в виде законодательных кодексов, которыми руководствовалась церковь, творя суд в рамках своей юрисдикции. Это прежде всего «Кормчая книга» («Номоканон»), «Мерило праведное» и «Градский закон» («Прохирон»), порой входивший в состав других кодексов как составная часть. Вне церковного суда они бытовали как знание отвлеченное, теоретическое; в ином случае – как нравственное наставление для судьи; но никак не в роли свода правил для юридической практики.

Что же касается светской власти, то сначала она судила по Русской правде, где римского права нет. Затем – по разного рода судным и уставным грамотам, где римского права нет. Позднее (с 1497 года, то есть со времен Ивана III) – по судебникам, где опять-таки римского права нет. Все эти памятники юридической мысли выросли на национальной почве. В «Соборном уложении» царя Алексея Михайловича (1649 год) можно усмотреть незначительные включения римского права – там, где прослеживаются заимствования из церковных правовых сборников или из иностранных источников, например из «Литовского статута» 1588 года. Но их ничтожно мало. И совсем нет их в «уставах», «указах» и «приговорах» – памятниках собственно русской законодательной мысли XVI—XVII веков.

Резюмируя: для Московского царства римское право имело смысл лишь в узких областях общественной жизни.

В Российской империи его значение нарастает. Но все же основа законодательства продолжает развиваться либо на национальной почве, либо за счет заимствований из административно-правовых кодексов Европы, возникших из «свежей» практики, а не седых древностей римского права.

В Московском царстве город и его население имели значительно меньше прав и играли значительно более скромную роль, чем в Европе.

До рождения России во второй половине XV столетия средневековая Русь знала две формы государственного строя. Во-первых, аристократические вечевые республики (Новгород Великий, Псков, Полоцк), где правил нобилитет (боярство), а воля князя оказывалась очень серьезно ограничена условиями «заказа» со стороны этого нобилитета и местной политической традицией. Во-вторых, княжества – монархии с разным удельным весом власти местного боярства и княжеской власти. В первом случае город со своей волей, интересами, культурой, экономической мощью оказывался сравним с крупными городскими центрами Западной Европы. Новгород и Полоцк, например, специалисты упорно и не без основания сравнивали с Венецией. Во втором случае все зависело от того, сколь далеко простиралась власть князя. И чем дальше она простиралась, тем меньше вольностей, прав, льгот и привилегий имел город, находящийся внутри княжения.

Московское государство поставило точку в этом «двоении»: вечевые республики исчезли, а власть государя – даже «эскортируемая» влиятельным аристократическим советом – безусловно встала на порядок выше власти любого из знатных людей, любой придворной партии.

Для XVI—XVII веков русский город во всех своих ипостасях и функциях – как торгово-ремесленный центр, как оборонительный узел, как военно-административный оплот, даже как средоточие власти частного лица, получившего в вотчину, держание или на иных условиях землю самого города и его округи – представляет собой несколько корпораций, служащих великому государю. Торгово-ремесленный люд несет на себе тягло налогов и повинностей, дворянство обязано воевать, духовенство молится за государя, а монастырь при необходимости играет роль «государева богомолья». Русский город полностью, без остатка встроен в механизм всеобщей службы. Он безусловно пребывает во власти государя, и эта власть не имеет границ, помимо Бога и бунта. Городское самоуправление возможно на уровне церковных приходов, слобод, сотен, привилегированных купеческих объединений и «служилых городов» русского дворянства (то есть организаций, занимавшихся сбором войска и упорядочением службы поместного ополчения), но никак не выше.

Переговоры между самодержцем и каким-либо городом невозможно представить. Ни по правовым, ни по экономическим, ни по политическим вопросам. Ни по каким – в принципе. Разве что город находится в состоянии мятежа (как, например, Псков во время восстания 1650 года). Но минет мятеж, то есть экстраординарное состояние общества, и абсолютная власть великого государя непременно вернется.

Для Франции, Испании, Италии, Германии, где права города могли быть огромны, вплоть до полной государственной независимости, подобное положение вещей, мягко говоря, нехарактерно. Там бюргер чувствовал себя частью большой «коммунальной силы». А вот для самодержавной Византии, где город также «служил», если не впадал в мятежное состояние, – ничего необычного.

Россия вплоть до XVIII века не мыслила себя частью Европы. Напротив, наследование от Второго Рима уже в XVI столетии стало одним из базовых концептов самоидентификации Рима Третьего.

Историческая традиция никогда не связывала Россию с Европой. Ни с Германией, ни с Англией, ни… далее все западноевропейские государства в любом порядке.

Разве что в «Сказании о князьях Владимирских» (великокняжеской родословной легенде начала XVI столетия) выдуман некий Прус, родственник Октавиана Августа, мифический предок Рюрика: «Пруса, родича своего, [Август] послал на берега Вислы-реки в город Мальборк, и Торунь, и Хвоини, и преславный Гданьск, и во многие другие города по реке, называемой Неманом и впадающей в море. И жил Прус очень много лет, до четвертого поколения; и с тех пор до нынешних времен зовется это место Прусской землей. И вот в то время некий воевода новгородский по имени Гостомысл перед кончиной своей созвал всех правителей Новгорода и сказал им: „Омужи новгородские, советую я вам, чтобы послали вы в Прусскую землю мудрых мужей и призвали бы к себе из тамошних родов правителя“. Они пошли в Прусскую землю и нашли там некоего князя по имени Рюрик, который был из римского рода Августа-царя». Но ведь Первый Рим тогда мыслился на Руси не как Европа, а как имперские языческие корни православного Царства ромеев со столицей в Константинополе, и это уже совсем другое дело. Рим XIV—XVI веков в глазах русского книжника имел очень мало прав на то, чтобы считаться наследником Древнего Рима, он, как ни парадоксально, выглядел нагромождением злых и нечестивых случайностей на теле империи ромеев, несколько облагороженным деяниями апостолов и кровью раннехристианских мучеников. Константинополь же и Москва мыслились как наследники истинные, «чистые»⁴ и законные, пусть и находящиеся в других местах.

Московские Рюриковичи, те же Иван III и его сын Василий III, по «Сказанию о князьях Владимирских», являются отдаленными потомками римских императоров, и власть их освящена древней традицией престолонаследия. Простота сущая? Да. Неправдоподобно? Да. Но ровно та же простота, ровно то же неправдоподобие, каким поклонились и многие династии Европы. Скандинавы свои рода королевские выводили аж от языческих богов. По сравнению с ними наш российский Прус – образец скромности и здравомыслия. Ну да, от императоров. Ну да, право имеем. Ну да, подтвердить нечем. Но у нас – сила. Желающие могут с нею поспорить… хотя бы на тему о Прусе. Пожалуйста. Мощь Москвы позволяла сочинить хоть дюжину Прусов – заводя с юной Россией связи, стоило остеречься от поносных слов в адрес подобных персонажей… В ответ «московит» мог привести совсем не тот аргумент, что отыскивается на пергаменных страницах летописей, а тот, что ходит под стягами полковыми.

По тем временам родство с Августом – идеологически сильная конструкция. Пусть и нагло, вызывающе сказочная. Более того, даже хорошо, что сказочная. Дерзость приличествует государственной силе. Но «родство» через Рюрика и Пруса с Октавианом Августом для московского интеллектуала той эпохи никак не связывало русских государей с современными им европейскими державами – они оказывались «ни при чем».

Когда глава Священной Римской империи Фридрих III через дипломатов предложил великому князю Ивану III королевскую корону, тот ответил отчасти с удивлением, отчасти же с негодованием: «Мы Божиею милостью государи на своей земле изначала, от первых своих прародителей, а поставление [на царство] имеем от Бога, как наши прародители, так и мы. Молим Бога, чтобы нам и детям нашим дал до века так быть, как мы теперь государи на своей земле, а поставления как прежде ни от кого не хотели, так и теперь не хотим». Прозвучало именно в духе: «А вы-то тут при чем?»

А вот царские коронационные инсигнии, которыми пользовались последние Рюриковичи на русском троне, выведены из царства христианского, праведного и не помраченного инославием. Они поданы в том же «Сказании о князьях Владимирских» как дар «благочестивого царя» Константина IX Мономаха своему потомку, великому князю Владимиру Мономаху. Здесь – историческое родство правильное, привычное, и оно-то как раз главное⁵.

Для России наследие Античности в сфере литературы, философии и особенно исторической мысли имело гораздо меньшее, чем для Европы, значение.

Нельзя сказать, что допетровская Русь совершенно не знала античной литературы, философии, истории. Знала, конечно же. Прежде всего по южнославянским и собственно русским переводам: если средневековый русский интеллектуал не владел языком оригинала или не мог посетить константинопольский Магнавр, какую-нибудь крупную библиотеку империи, воспользоваться книжными сокровищами своего архиерейского дома (как вариант, крупного монастыря), он обращался к переводу. В этом случае русский книжник мог получить представление о творчестве Гомера, прочитать роман «Александрия», ознакомиться с сюжетом путешествия аргонавтов, обратиться к Эпиктету и Диогену Лаэртскому. Книжники Московского царства цитировали Аристотеля и Овидия.

Все это лежало в частных библиотеках страны…

Притом переводили как с греческого, так и с латыни, во времена Московского царства даже, наверное, больше с латыни.

И хотя святой Максим Грек учил: «Время бо уже есть обратити просто на познание благочестия, а не яко же кичят аристотельстии философи, но предлагая догматы честныя и простыя истинны, не в помышлениих ложных и образованиих геометрийских, в них же ходившей не ползовашеся, но от истины далече заблудиша», – на Руси и позднее в России авторов языческой эпохи воспринимали без враждебности. Да, были в древности такие мудрецы, да, порой они мудровали лукаво, да, богословие и благочестие христианское всегда были, есть и будут выше их трудов, но читать древних авторов можно, поскольку, за редким исключением, в списки «отреченных книг» они не попали.

Когда ученый иеромонах Тимофей закупал книги для большого училища, устроенного при царе Федоре Алексеевиче на Московском печатном дворе, среди прочего он приобрел тексты Эсхила, Эзопа, Аристофана, Гомера, Софокла, Лукиана, Гесиода, Аристотеля, Платона, Демосфена, Катона, Гиппократа, Галена, Пифагора, Павсания, Геродота, Аммиана Марцеллина, Дионисия Галикарнасского, Диодора Сицилийского…

Пожалуйста, просвещайтесь!

Однако все пестрое многообразие античного наследия прошло по периферии средневековой русской культуры. Оно никогда не попадало в ее фокус, интересовало лишь относительно небольшую часть интеллектуальной элиты и не оказывало сколько-нибудь серьезного влияния… ни на что.

Ни на политику, ни на состояние общества, ни на богословие…

В литературе русский человек предпочитал воинскую повесть, поучение или житие православного святого, «слово» древнего инока-мудреца. «Повесть о Петре и Февронии Муромских» – вот что ему нравилось. Всякую философию он ставил ниже Священного Писания. Среди памятников исторической мысли предпочитал хронограф (история библейская, евангельская, христианских царств) да родную летопись, повествовавшую о деяниях предков. А хронограф и летопись возникли на основе византийских церковных хроник, авторы которых прямо противопоставляли свои труды историческим трактатам языческой традиции.

В России получили крайне слабое развитие «тайная наука» и разного рода тайные общества, с нею связанные. Средневековая Европа ими кишмя кишела, а уж Европа раннего Нового времени и прежде всего Италия оказались просто наводнены ими.

Что в Московском царстве? Да ничего яркого. Большей частью радикально настроенные еретики, враги церкви и монашества. Еретики-жидовствующие, конечно, принесли с собой запретные тайные знания. Вот уже и при дворе стареющего Ивана III умники, созревшие для звания «избранных», начинают интересоваться такими вещами. Его доверенное лицо, дьяк Федор Курицын, пользуясь тайнописью, составляет так называемое «Лаодикийское послание», где сказано, что чудотворение усиливается мудростью. Балуется умный книжник, ищет знание помимо церковной традиции, черпает его из темных источников.

Но еретиков в первой половине – середине XVI века русская церковь и московские государи разогнали и, как говаривали в ту пору, «гораздо понаказали» – вплоть до костров. Немногое от них осталось.

В книжных хранилищах начитанных аристократов, лукавых иереев и богатых купцов лежали запретные книги: «Рафли», «Волховник», «Шестокрыл», «Звездочетец», «Воронограй», «Громник», «Аристотелевы врата» да всякого рода апокрифы. Колдовством занимались на бытовом уровне. И точно так же, на бытовом уровне, быстро и крайне жестко гасили его власти: русские «колдовские процессы» XVI—XVII столетий исчисляются сотнями.

По большому счету, в сравнении с Европой, сплошь охваченной в XIV—XVIII веках неистовым темным пламенем тяги к колдовству, астрологии, демонологии и сатанинской мистике, все это выглядит очень скромно.

Лишь один «исторический эксперимент» XVI столетия вызывает неприятные подозрения, а именно Слободской орден, существовавший внутри опричнины Ивана IV. Видимо, возник он не сразу, скорее всего, где-то на рубеже 1560—1570-х годов. Особая одежда, которую носили опричники, особая символика – собачьи головы и метлы, особая псевдомонастырская иерархия и широкий кровавый след, тянущийся за Слободским орденом, заставляют ассоциировать его не с православной иноческой обителью на светский лад и не с европейскими духовно-рыцарскими орденами, а со сборищем тайным, с неким сообществом «посвященных». Речь идет далеко не обо всей опричнине – это явление сложное, многообразное, – а лишь о ее сердцевине. И присутствие на излете опричнины рядом с православным государем Елисея (Элизиуса) Бомелия, колдуна, чернокнижника, астролога, отравителя, настраивает на скверную мысль: мог ли этот яркий представитель европейской тайной науки дать государю Ивану Васильевичу эзотерическое посвящение? Оставим вопрос без ответа. Худо уже то, что такая дрянь стояла рядом с престолом на протяжении многих лет.

Псковская летопись доносит мнение русских современников об альянсе царя с магом: «Прислаша немцы к Иоанну немчина, лютого волхва, нарицаемого Елисея, и бысть ему любим в приближении. И положи на царя страхование, и выбеглец от неверных нахождения, и конечне был отвел царя от веры. На русских людей возложил царю свирепство, а к немцам на любовь преложи: понеже безбожнии узнали своими гаданьи, что было им до конца разоренным быти; того ради таковаго злаго еретика и прислаша к нему: понеже русские люди прелестьни и падки на волхвование». Какое «страхование» возложил Бомелий на Ивана Васильевича и сколь далеко «отвел от веры» – также вопросы без ответов. Известно лишь, что именно при Бомелии архиепископ Новгородский Леонид удостоился дикой расправы: «обшив» медвежьей шкурой, его затравили собаками…

Но Слободской орден после недолгого существования исчез, а царь сошел в могилу православным человеком. И если Бомелий (или же через него кто-то повыше) пытался укоренить в России саженец сатанинского дерева, то попытка не удалась.

Вся эта темень по-настоящему и всерьез дотянется из Европы до России лишь в XVIII веке.

Европеец назвал бы еще одно отличие, заговорив о «тирании» и «деспотизме» государственного строя России, о социуме, где все, снизу доверху, – царские холопы. Согласиться здесь можно с тем, что русские государи от Ивана III до Петра I, то есть на протяжении всей старомосковской эпохи, располагали в среднем большей властью над жизнью и собственностью подданных, нежели их европейские коллеги. Это так.

Но, наверное, иного и не могло быть в эпоху, когда страна на десятилетия погружалась в состояние военного лагеря. Россия, помимо полярных морей на севере, не имела в тот период естественных географических границ. Территорию ее не загораживали от неприятельских нашествий горные хребты, моря, пустыни. Приходилось полагаться на крепости и военную силу, находящуюся в постоянной боевой готовности. На востоке (до покорения Казани), на юге (до ликвидации Крымского ханства), на западе (всегда) находились сильные воинственные соседи.

В такой ситуации милитаризованное самодержавие – самый эффективный государственный строй. Разумеется, если у народа нет желания почувствовать на своей спине чужой сапог и увидеть, как собственный дом превращается в проходной двор.

Константинопольская империя на протяжении всего ее почти двенадцативекового существования вынуждена была решать ту же проблему «проходного двора». Вплоть до XII века императоры, их «стратилаты» и дипломаты с проблемой справлялись. Ласкари и ранние Палеологи, примерно до Андроника III включительно, также более или менее «держали удар». Но не будь их правление самодержавным, удавалось бы им столетиями накапливать и «ставить в строй» колоссальные ресурсы, необходимые для выживания? Сомнительно.

Итак, Россия до Петра I являла в сравнении с Европой столь кардинальные отличия, что должна считаться совершенно иным миром.

Разумеется, европеец мог научить русского полезным техническим навыкам и приемам, передать ему полезное знание по части военного дела и коммерции. Итальянец был в Москве желанным гостем при Иване Великом, Василии III, Иване Грозном. Он учил русских мастеров возведению столь масштабных и величественных храмов, как Успенский собор, премудростям современной фортификации, литейному мастерству, книгопечатанию, чеканке монеты. Немец и шотландец в XVII веке помогали создать армию, состоящую из «полков нового строя». Голландец оказывался незаменим при создании металлургических и стекольных заводов.

Россия в XVI—XVII столетиях многому научилась у Европы, не становясь Европой. Государи нанимали мастеров, заключали соглашения с торговцами и предпринимателями, платили военным специалистам. При этом общественный строй, кадровая база правящей элиты, основы культуры и здание веры претерпевали крайне незначительные изменения. Русская цивилизация оставалась русской цивилизацией.

Видя в России «евразийскую державу», иной публицист и даже серьезный академический историк начинает подсчет «азиатских элементов» в ее политическом строе, культуре, экономике, массовой психологии населения. Трудная это работа: легче подсчитать, как далеко простирается собственно российское влияние в Азии, поскольку множество азиатских народов оказалось включено в орбиту российской государственности и провело там века. Но «текущий момент» идеологии порой требует «натягивать сову на глобус», высчитывая процент «азиатскости» или, если угодно, ориентальности России. В СССР этот процент, разумеется, оказался ощутим – благодаря безоглядному интернационализму коммунистического руководства. Российская империя чувствовала кое-что, вместив в себя народы Поволжья, Кавказа и Средней Азии. Но тут влияние мизерное. А вот до какой степени Азией являлось Московское царство?

Разумеется, средневековая Русь постоянно контактировала со странами Востока: торговала, воевала, вела дипломатические игры. Использовала арабский дирхем как принимаемую повсюду валюту. Строила брачные комбинации со знатными родами половцев. И все же осознавала себя общностью совершенно неазиатской.

Да и где, когда Русь могла набраться восточного опыта в политике, экономике, культуре? Не от Хазарского каганата, разрушенного Русью и исчезнувшего достаточно рано, чтобы хоть какие-то элементы его влияния могли сохраняться на русской почве. Подавно не от безгосударственных кочевых народов, которых Русь либо отражала от своих границ, либо нанимала на службу.

Остается Орда. Значительная часть Руси на протяжении двух с половиной веков находилась в зависимости от Орды – зависимости разной степени тяжести. Вынужденное соседство сделало обязательными постоянные плотные контакты. И вопрос о влиянии Орды на Русь вызывал и по сию пору вызывает споры.

Попробуем разобраться.

Что, собственно, Россия взяла у Орды? Именно взяла, адаптировала к своим условиям, использовала достаточно долго, чтобы всякому непредвзятому наблюдателю стало ясно: вот этот институт государственности и вот эта форма жизни общества – плод осознанного заимствования.

Во-первых, почта. Ямская гоньба, весьма быстрая и эффективная, несомненно, взята у ордынцев, которые сами заимствовали ее в китайской государственной культуре.

Во-вторых, деньги. Со второй половины XIV столетия Северо-Восточная Русь (прежде всего Нижний Новгород и Москва) начинает выпускать серебряный данг (деньгу) или, если угодно, измельчавший вариант дирхема, ходивший на колоссальных просторах Орды как основное платежное средство. В общении с Крымским ханством Московская Русь усвоила иное название все той же монеты: акче. Московская монета со времен Дмитрия Донского до времен Ивана III несла надписи на арабском языке или хотя бы подражания арабским надписям; технологически она изготавливалась точно так же, как ордынские данги и аспры генуэзской Каффы. И как бы не каффинские монетарии обслуживали долгое время и крымских Гиреев, и московских Рюриковичей… Деньга (данг) составляла две полушки, одну вторую копейки и одну шестую алтына. Впрочем, до Петра I Московское царство не чеканило ничего крупнее копейки по номиналу, а на алтыны только считало (за исключением неудавшейся и быстро свернутой реформы Алексея Михайловича). Зато алтын, явно взятый как счетная единица из той же Орды, звучит во всяком счетном документе XV—XVI веков с изрядным заходом в век XVIII. До разрушения Большой Орды московская деньга-данг близко соответствовала по весу ордынской монете, затем какое-то время не то чтобы соответствовала, скорее недалеко расходилась с крымскими акче. Впоследствии две экономики – крымская и российская – пошли разными путями: монеты русской чеканки очень долго и с хорошей стабильностью выдерживали вес и пробу, крымские же – «худели». Монеты Ивана Грозного, Бориса Годунова и первых Романовых по внешнему виду – восточные, татарские, но со времен Елены Глинской монетная система России развивается самостоятельно, безо всякой оглядки на юг или восток.

В-третьих, Россия переняла довольно много из военного дела Орды. Рыцарско-варяжская организация военных сил Руси приказала долго жить в огне столкновений с ордынцами. В Новгороде она несколько подзадержалась, и ее окончательно похоронила Шелонь. На ее место пришли тактика и вооружение, взятые у наиболее могущественного и опасного противника – ордынцев. Ратники Ивана III снаряжены легче своих предков из конца XIV и начала XV века, ратники Ивана Грозного – еще легче. Тяжелый рыцарский доспех, бурно развивавшийся тогда в Западной Европе, для России оказался вещью совершенно ненужной. Главное оружие русского дворянина-конника – лук. К нему могут прилагаться сабля, топорик, сулица, булава, кинжал, но лук все же на первом месте. В XVII веке иностранцы, видя, с каким старанием знатные юноши упражняются с луком, начинают видеть в лучной стрельбе нечто вроде русского национального вида спорта. Но этот «спорт» был вбит в самую глубину русского военного обычая после того, как оказалось, что тяжелая дружинная конница уступает в бою коннице легкой, сплошь вооруженной луками. Впоследствии лук, конечно, отошел на второй план, вытесненный огнестрельным оружием, но в XV и XVI веках его используют в Московском царстве повсеместно, да и в XVII столетии еще от него не отказываются. Конный боец в массе своей сидит на неприхотливой низкорослой ногайской лошадке, коих Москва закупала в огромных количествах. Тактика полевой армии России от Ивана III до Михаила Федоровича в очень значительной степени напоминает ордынскую: действия «жалящие», в рассыпном строю, стремительные передвижения, разорение неприятельских областей, нежелание рисковать в «прямом деле», то есть в рубке на саблях, стремление измотать противника, нанести ему максимальный урон издалека, навязать ему маневренную схватку, всюду выдерживая выгодную для себя дистанцию, бить в лоб только наверняка или же когда иных вариантов не осталось. Разница с Ордой и Крымским ханством по части тактики состоит прежде всего в том, что Московское царство пошло по пути раннего насыщения воинства ручным огнестрельным оружием, а также массированного использования артиллерии в походах. Стрельцы давали в битвах с теми же крымцами очень серьезный козырь. А полевая и осадная артиллерия вообще стали довольно быстро излюбленным родом войск, без которого Москва просто не мыслила ведения боевых действий.

В-четвертых, Московская Русь надолго влилась в громадную систему восточной торговли, на протяжении долгого времени контролировавшейся Золотой Ордой и ее «потомками». Отсюда – освоение способов организации восточной торговли и пристрастие к использованию престижных восточных товаров (например, кольчуг, шлемов, клинков, изготовленных турками или персами). Отсюда же – массовое заимствование слов из тюркской речи, в том числе слов чисто бытовых, связанных с названиями товаров или с организацией повседневной жизни в тех местах, где русские постоянно контактировали с ордынцами. А это либо торговля, либо та же война.

Остальное – по мелочам. Возможно, столбцовое делопроизводство в московских приказах, но это на уровне гипотезы. Бумага пришла с Востока, то есть опять-таки через Орду, постепенно вытеснив из числа письменных принадлежностей дорогой пергамент. Завоевывая Сибирь, русский человек, естественно, учился у аборигена многим бытовым нюансам по части еды, одежды, передвижения. Шапку Мономаха некоторые считают восточным шлемом. Но это тоже на уровне гипотезы: ее точно так же могли изготовить в одном из государств византийского мира.

В главном Россия не столько училась у Орды, сколько решительным образом отворачивалась от ее опыта.

Прежде всего и самое главное: ни Русь Владимирская, ни Русь Московская, ни Московское царство не были странами ислама. В России XV—XVII веков ислам существовал на задворках. Его исповедовали завоеванные восточные народы: татары, черемисы, ногайцы и т. п. либо чингизиды, перешедшие на службу к московским государям, но сохранившие веру предков. Никто из них не играл ведущей роли ни в культурном, ни в политическом, ни в экономическом пространстве страны.

Летописи доносят глухие, краткие известия о попытке исламизации Владимирской Руси во второй половине XIII века, в самую тяжелую пору ордынского ига. Ее предприняли откупщики ордынской дани, мусульмане-«бесермены», очевидно, из Средней Азии. Под 1262 годом летопись сообщает: «Избави Бог от лютого томления бесурменского люди Ростовьския земли. Вложи ярость в сердца крестьяном, не терпящее насилиа бесермен, всташа вечем, изгнаша их из городов из Ростова, из Володимеря, из Суждаля, из Ярославля. Откупляху бо и оканьнии бесурмене дань Татарьскую и от того великую пагубу творяху, роботяще резы… Того же лета убиша Изосима преступника; тот бе мних, образом точию, сотоне сосуд, бе бо пианица и студословец, празднословец и кощунникъ, конечне отвержеся Христа и бысть бесерменинъ, вступи в прелесть лжаго пророка Махмета; бе тогда приехал титям (посол, доверенное лицо. – Авт.) на Русь от царя Татарскаго, именем Кутлубий, зол сын бесерменин, того поспехом окаанныи лишеник творяше христианом великую досаду, и кресту, и святым церквам. Егда же люди на врагы своя восташа на бесермены и прогнаша их, а иных избиша, тогда и сего беззаконника убиша в городе Ярославли. Бе бо тело его ядь псом и вороном».

Как видно, лютование откупщиков, применявших драконовские способы сбора дани и загонявших русских в долговую кабалу, было лишь одной из причин большого восстания; второй стала политика, стимулировавшая принятие мусульманства. Эту попытку некоторые летописи связывают с личностью хана Берке; с кончиной хана-мусульманина проблема исчезла.

Различие в вере имеет основополагающий, глобальный характер. Всякий обмен опытом между православной Русью и мусульманской (а изначально тэнгрианской, то есть языческой) Ордой был жестко ограничен. К середине XIV века по западной границе Орды проходил цивилизационный разлом между мирами Креста и полумесяца. Даже когда Орда развалилась, государства, наследовавшие ей, представляли собой единый исламский фронт. Для того чтобы расколоть его и использовать силу Крымского ханства против Большой Орды, потребовался политический гений Ивана III. И то эффект союзничества с крымскими Гиреями продлился недолго: уже сын Ивана Васильевича, великий князь Василий III, встал перед проблемой «стягивания» татарских юртов, то есть мусульманских государств, в единый лагерь при общем главенстве Крыма.

Различие веры диктует различие культуры. На Руси строили храмы, а не мечети, колокольни, а не минареты, на Руси создавались иконы и фрески, а вот искусство каллиграфии, столь характерное для мусульманских стран, не получило у нас развития. В России не прижилось арабское письмо – общепринятое для большинства мусульманских стран.

В плане веры, культуры, истории Московское царство воспринимало себя как наследницу Ростово-Суздальского княжества, а через него – Константинопольской империи и в какой-то мере древнекиевских князей. Но Россия никогда не искала себе доли в наследии Чингисхана. Разве что в XX веке об этом осмелились заговорить радикалы из числа евразийцев, но их мало кто воспринял всерьез.

Москва именовала себя Уделом Пречистой, Третьим Римом, Вторым Иерусалимом, но никогда не претендовала на лавры Второго Сарая или Аллахабада.

Русь иначе одевалась (хотя и прихватила кое-что из степного военного снаряжения), иначе хозяйствовала – все же традиционная страна земледельцев, а не скотоводов – и по этой причине иначе питалась. Русь Владимирская и Московская ела много речной и озерной рыбы, каш, киселей, пирогов, а вот мяса и фруктов потребляла меньше. Здесь пили хмельные меды и привозное вино, в мусульманской Орде – нет.

Русью правили родные земле своей князья из династии Рюриковичей, потом Романовы. Признавались права на трон литовско-русской династии Гедиминовичей (Мстиславские, Трубецкие, Голицыны, Хованские и др.), но никто из них в исторической реальности так и не взошел на российский престол. Кровь чингизидов считали высокой, поистине царской, в конце XVI века даже выстроилась ненадолго интрига вокруг крещеного чингизида Симеона Бекбулатовича как возможного претендента на трон, впрочем совершенно бесплодная. Некрещеный чингизид при всем официальном признании его высокородности ни при каких обстоятельствах не мог сделаться русским царем – именно потому, что некрещеный.

Представители татарской, ногайской, северокавказской знати нередко принимали православное крещение. Одновременно они получали от царей княжеские титулы и возможность встроиться в правящую элиту России на равных правах с русской аристократией. Через несколько поколений их потомки превращались в русских.

России неоднократно приписывался «имперский политический опыт» Орды. В XX и начале XXI века Россию то и дело выводили из монгольской империи как ее наследницу и продолжателя, как носителя какого-то оригинального «степного культурного кода Евразии». Об ордынском опыте «собирания империи» говорили как в положительном ключе, так и в отрицательном. На «плюс» считали устремленность к формированию на необозримых евразийских пространствах интернациональной империи-гиганта, управляемой из одного центра, а потому получающей стабильный мир, закон, порядок, сплоченное единство. Мощь подобного колосса завораживает… На «минус» шло утверждение о том, что именно Орда одарила Русь чудовищным деспотизмом, холопством, тиранией правителей, коррупцией чиновников, жестокостью законов и грубостью нравов. По вкусу можно добавить еще непросвещенность – тоже ведь при большом желании она выводится из Азии, что для России означает – из Орды.

Разумеется, имперским политическим опытом Московское царство располагало, вот только взят он был не от Орды, а из совершенно другого источника. В практическом плане Владимирская Русь училась большой политике и, в частности, самодержавию, у византийских Комнинов (у Палеологов учиться было уже нечему). А в теоретическом – набиралась опыта из исторических хроник и политических трактатов той же Константинопольской империи. Одной из самых популярных книг на Руси стал «Хронограф», известный в разных редакциях, время от времени дополнявшийся. Он содержал деяния православных царей, притом больше всего – именно константинопольских императоров. В начале XVI века, при Василии III, на этой почве родился «Русский хронограф», где Русь Владимирская, а потом и Московская однозначно поданы как наследницы Второго Рима в религиозном и политическом плане. Легенда, связывавшая государственные инсигнии России, в частности шапку Мономаха, с Византией (безотносительно вопроса о ее правдоподобии), опять-таки вела не на восток, а в Константинополь.

Орда могла дать опыт интриганства и пресмыкательства, но не державного управления.

Ордынские властители давали ярлык на великое княжение владимирское, играя страстями честолюбцев, натравливая одних претендентов на других, требуя покорности и тяжелейших выплат за право старшинства среди всех князей Владимирской Руси. Северо-Восточная Русь оказалась в положении вассала Орды: здесь правили собственные князья, но они являлись ордынскими данниками, за поведением которых долгое время приглядывали ордынские чиновники-баскаки. Страшная, трагическая борьба Москвы и Твери, окончившаяся гибелью Кончаки-Агафьи, святого Михаила Тверского, великого князя Юрия Даниловича и князя Димитрия Грозные Очи, наглядно показывает, что апелляция к иноземной и иноверной власти в борьбе за великокняжеский престол с собственной родней представляла собой чудовищный, антихристианский по своей сути соблазн.

Сплоченному единству, порядку, стабильному миру Орда научить не могла. Посмотрим правде в глаза: громада монгольской империи с центром в Каракоруме отличалась крайней непрочностью, можно сказать, эфемерностью. Период от начала завоеваний монголов до распада созданной ими колоссальной державы занял всего лишь несколько десятилетий. Под занавес XIII века она развалилась на несколько государств, сохранивших лишь самое формальное подчинение «императору». За это время Монгольское государство успело дать соседям только те образцы для подражания в культурной, экономической и политической сферах, которые само взяло у китайцев. Монголы показали ничтожно мало собственного политического творчества. Золотая Орда прошла через несколько длительных полос политической смуты и в первой половине XV века безнадежно раздробилась. Собственно, строительство единого Русского государства при Иване III и его ближайших наследниках стало возможно в значительной степени именно потому, что единство Орды оказалось руинировано. Так чему могут научить руины? Тому, что на них удобно строить новый дом?

Жестокость ордынская в России не прививалась. Русской политической культуре вплоть до 1560-х годов не было присуще использование государственного террора, то есть массовых казней как инструмента решения политических проблем. А во второй половине XVI столетия каналы для какого-либо влияния ордынского мира (включая влияние государств – наследников Орды) оказались наглухо закрыты. Свирепость опричных репрессий скорее заимствована из западноевропейского политического опыта времен религиозных войн, когда жизнь человеческая резко упала в цене. Это не Азия, это Англия, Франция, Швеция, Испания…

Парадокс: русский с последней трети XVI века стал в государственном управлении жесток и немилосерден, как истинный европеец. Ничего азиатского тут не наблюдается. Русская сдержанность в использовании «государственного насилия», к сожалению, ушла в прошлое.

Что же касается «непросвещенности», то вряд ли тут каким-то боком виновата Орда. Мир ислама порой доходил до необыкновенных высот в науке, тонкости в богословии, искусстве. Назвать его «непросвещенным» может лишь какой-нибудь заскорузлый западник, для которого все азиатское по определению – варварское. Другое дело, что перенять исламскую науку, культуру, искусство Россия не могла из-за того же конфессионального различия. Ей требовался совершенно иной учитель, и он был найден в лице греков.

Орда если чему-то в политическом плане и научила русских, то лишь одному: как объединяться, чтобы общими силами бить общего врага. В этом смысле она, конечно, великий объединитель Руси… Но только в этом.

Итак, Россия не Европа и не Азия, Россия не Орда, не особая разновидность Орды, не наследница Орды и не хранительница «евразийского кода Монгольской империи». Не Скандо-Византия, не Азиопа, не Евразийская держава. Россия – православное царство, наследник константинопольского православного царства. Особый мир. Мир сам-по-себе. Сердцевина Евразии. Тот столп, к которому с запада и востока прислонились Европа и Азия.

Глава 2
Россия – дитя Владимира и Константинополя

Россия вышла из кельи Сергия Радонежского и дубового кремля Ивана Калиты. В какой-то степени – из Золотых врат владимирских. И конечно же, из жаркого дня на широком поле у слияния Дона и Непрядвы.

Но не из Софии Киевской.

Россия – дитя Ростово-Суздальской Руси, иначе говоря, Северо-Восточной окраины империи Рюриковичей.

Да, конечно же, святая Ольга и святой Владимир – родные русским. Через них и через киевский портал христианство широким потоком полилось на Русь – на всю Русь, не выбирая, где там в XX веке пройдет очередная случайная граница между разновидностями восточных славян. Да, конечно, вся история Древней Руси, то есть Руси домонгольской – принадлежность истории России в качестве глубинных корней ее бытия. Да, конечно, в юной России XV—XVI веков превосходно знали древнерусскую литературу, в значительной мере южно- или западнорусскую по происхождению. Ярослава Мудрого, Владимира Мономаха, Илариона Киевского, Кирилла Туровского, «мужей чюдных» из Киево-Печерского монастыря почитали своими. Да, древние былины, «Повесть временных лет», «Слово о Законе и Благодати», «Сказание о полку Игореве» для великой хоромины России, строящейся из малых теремков удельной эпохи, стали камнями духовными, уложенными в фундамент. И правили на просторах России, родившейся при Иване III, то есть во второй половине XV столетия, природные князья Рюриковичи… чего о Руси Литовской отнюдь не скажешь. Притом их древняя родня – Рюриковичи домонгольской эпохи оказались тщательно «учтены» как в родословиях, так и в «Степенной книге», грандиозном историко-генеалогическом труде XVI века.

Все так.

Нет ни малейшей причины отказываться от этого, как сейчас говорят, культурно-исторического наследства.

И все же столичная Русь древнекиевских времен, Русь Южная, Русь, выросшая из симбиоза полян, древлян, кривичей с варягами, – страна в целом гораздо менее родная для России, чем окраинный ее регион: Ростово-Суздальская, позднее Владимирская земля.

И многие национальные стереотипы русского народа, а вместе с тем многие особенности российского государственного строя – плод владимирской эпохи и Владимирской Руси, а Русь Киевская всему этому хоть и не чужая, но все же, что называется, «дальняя родня».

Если сравнивать это с семьей, то Владимир-Залесский Москве – отец, Новгород – дед, Константинополь – прадед, а Киев – двоюродный дядя. Не чужое, родное – все, включая и Софию Киевскую, и былинных богатырей, и Владимира Мономаха, но чуть подальше торной дороги.

Южная Русь от Игоря до второй половины XII века – фантастически богата. Чернозем в жарком южном климате дает превосходные урожаи, садовые культуры на этой благословенной земле изумительно плодоносны, море неподалеку, великие торговые пути приносят тонны серебра, оседающего в кладах. Южная Русь кипит на торгах серебром и хлебом. И торговля занимает в ее устройстве чрезвычайно важное положение. Заглянув в Русскую правду, нетрудно убедиться, что развитие Руси как государства, сконцентрированного вокруг Киева, шло по пути замены казней и судебного увечья (в качестве способа наказать за преступление) на штрафы. Кровь меняли на серебро, из-за серебра отправлялись в дальние походы, восставали, от горделивого и своекорыстного серебра бежали в монастырь.

За Южную Русь сражаются князья-братья, князья-дядья, князья-племянники. Она представляет собой семейное достояние без четко определенных правил раздела и наследования. Ее нещадно разоряют, полагая, что этакое сокровище все равно скоро восстановится – людьми, хлебами, стенами городскими, претерпевшими от пожаров, звонкой монетой… И она из центра, из точки концентрации русских сил превращается с течением времени в добычу. Страшно сидеть на великокняжеском столе Киева – слишком много желающих вышибить его из-под тебя и усесться самому. Середина и вторая половина XII века – сплошная бойня русских князей за Киев. А из Киева уже нельзя править. Можно лишь, говоря современным языком, пользоваться приобретенным ресурсом, пока воинственная родня позволяет. Год. Полгода. Месяц. Неделю. Хотя бы день! Киев с округой и впрямь столь богат, что скоро восстанавливает свои силы… до определенного момента, когда разорение Южной Руси становится глобальным.

Южная Русь – переплетение дорог, речных и сухопутных, пролегших по великому полотну степей. Куда ни кинь взор, горизонт далек, а пространство дается легко, ложась под ноги верстами проторенных путей, улетая за корму скорыми гребками. И эта легкость преодоления пространств порождает своего рода расслабленность: легко выйти в дорогу, легко пройти ее, в любой момент это можно сделать, но стоит ли? Везде накаленное солнцем днище мира – земля ровная, земля бесконечная. В будущем казак тут легко уживется с хуторянином: один из них странник, боец, разбойник, другой – пахарь, накопитель, неподвижный насельник маленькой округи.

Южная Русь – протуберанец земледелия, ощетинившийся крепостями, ратями, богатырскими заставами против текучей стихии кочевнических нашествий. Народы степей один за другим волнами прокатываются по Южной Руси. Кого-то она пропускает через себя, кого-то останавливает и валит, кого-то нанимает себе на службу, с кем-то бьется, веками не имея ни верной победы, ни твердого поражения. Кочевник-скотовод желает забрать эту землю себе, оседлый житель-земледелец сражается за нее смертным боем. Для кочевника бесконечный стол южнорусских степей – скатерть-самобранка, родная издревле, для земледельца – драгоценность, политая потом и кровью, а потому ставшая родной. Им не договориться. Тут – кто кого, иного исхода быть не может. И случалось так, что из «простыни» Южной Руси вырезался широкий плат земель, надолго превращавшихся либо в Дикое поле, либо в руину.

Южная Русь до XIII столетия, до огненной распашки Батыевой, может гордиться своей просвещенностью: искусные архитекторы, искусные живописцы, искусные ремесленники, мудрецы-книжники, великие иноки, совершившие на Руси своего рода «монашескую революцию»⁶, – все это плоды прямого и близкого общения с блистательным миром христианской империи, выстроенной вокруг Константинополя.

Где Киев – и где Ростов! Казалось бы, немногие деятели высокой культуры могли решиться на путешествие в лесные дебри, в глушь, на периферию могучей державы Рюриковичей…

Да и жила Северо-Восточная Русь иначе. Во многом. Почти во всем – кроме веры, языка и общей с Югом династии правителей.

Прежде всего, Ростово-Суздальская земля далеко не столь богата, как Юг Руси. Нет тут жаркого климата, обеспечивающего блистательную урожайность. И нет больших массивов плодородных черноземов. Слишком большая часть Северо-Востока занята лесами, а в древности процент лесных массивов был значительно выше. Драгоценное Владимирское ополье не так-то уж и велико. От великих садов Юга тут только яблони, да сливы, да немного лесного ореха, да лесная ягода, да мед бортевой. Тем не менее на Северо-Востоке главным богатством является именно земля, пусть даже это земля, намного уступающая южной как хозяйственный ресурс. Конечно, большая торговля тут велась издревле, и в первую очередь следует говорить о волжском торговом пути. Да и вокруг Ростова, древнейшей столицы региона, очевидно, кипела торговля: это был настоящий средневековый мегаполис. По современным представлениям, он занимал площадь более 200 га – вровень со Смоленском и Новгородом, больше Нюрнберга и Владимира, на треть-четверть не дотягивает до таких громад, как Киев и Лондон. И все же на Северо-Востоке малая, то есть местная торговля преобладала над большой – заморской и межрегиональной. Здесь не водилось столько серебра, сколько имел его Юг.

Зато и разорительных междоусобных войн Ростово-Суздальская Русь почти не знала вплоть до второго десятилетия XIII века. В XII столетии тут в большинстве случаев сидел один твердо определенный хозяин, господин, верховный князь: Юрий Долгорукий, Андрей Боголюбский, затем, после относительно недолгой замятни, Всеволод Большое Гнездо. В 1210-х годах разразилось столкновение, закончившееся братоубийственным побоищем на реке Липице. На страницах летописей кровавая битва князей-братьев отразилась в тонах ужаса: да можно ли так? Мы же христиане! Зато после побоища на Липице вновь тишь воцарилась на долгие десятилетия. Лишь в условиях ордынского ига потомки Всеволода Большое Гнездо, наследники Руси Владимирской, подзуживаемые ханами, яростно вцепятся друг в друга, играя смертной игрой. Но в культуре Северо-Восточной Руси, особенно в летописании ее, останется твердое понимание: мир, стоявший тут при старых князьях, до татар, – норма, а бесконечные столкновения новых князей друг с другом – попрание нормы, зло, грех, пакость. Между тем на Юге было не так. Там выше ценилось молодечество, дерзость, упрямое желание настоять на своем, взять желанный предмет (землю, казну, жену) с боя, на меч. Там война в середине XII века сделалась нормой и оставалась таковой вплоть до падения Киева в 1240 году от туменов монгольских. Что же? Киев рухнул, но на просторах Галицко-Волынской земли, сохранявшей еще какое-то время призрачную самостоятельность, продолжали рубиться-резаться. Отсюда – глубинное, национальное расхождение: Северо-Восток любил миротворцев, Юг – удальцов-резвецов. Рязань находилась посередине, и умы тамошней боярско-княжеской верхушки надолго застряли во временах богатырских, былинных, щедрых на кровопролитие.

На земле ростово-суздальской природа все устроила иначе, не как у жителей днепровской Руси: никаких бесконечных степей, никаких бесконечных прямых шляхов, никакого моря поблизости; леса, болота, перелески, поля между чащобами, великие озера вместо морей, путаная сеть рек и речушек, обилие пресной воды и близкая линия горизонта. Здесь пространство давалось трудом, здесь оно не шагами и не гребками добывалось, а литрами пота, оросившего землю на месте лесоповала, корчевки пней, устройства редких торных дорог. Плотницкое ремесло въедается в плоть и кровь цивилизации. Народ, живущий в ее пределах, – словно сжатая пружина: пусти его на простор, и он выстрелит протуберанцами землепроходцев, потоками переселенцев, толпами крепких, выносливых, на диво трудолюбивых мужиков, ищущих счастья в далеких краях, потому что дома им – тесно. Эти доберутся до севера, срубят лодии, кочи, соймы, пойдут на Грумант, заселят берега моря Дышащего, моря Соловецкого. А те, кто двинется «встречь солнцу», отметят пути свои десятками сибирских острожков, за век доберутся до Дальнего Востока и там осядут, досадуя, быть может, что их стремлению положил предел Великий океан-море. Русскому человеку, вышедшему из междуречья Оки и Волги, всего-то надо было показать: смотри, смотри, окоем перед тобой раздвинулся! И он отправится, подпоясавшись, в дальнее странствие, ожидая найти, где опять горизонт сомкнется в невеликом, достижимом отдалении от его ног, да так и не найдет.

Северо-Восток Руси – места, сплошь для кочевников неудобные. Леса, реки, овраги, ручьи, простора нет, земля холодна, зимы суровы. Степняку здесь неуютно. Лес в какой-то мере защищает от него местных жителей. Конечно, когда кочевник охвачен жаждой обогащения, он идет по льду зимних рек, он вступает на редкие торные дороги лесного края, он даже прорывается через засеки и засады в лабиринтах путей, прорубленных сквозь чащобу, он готов штурмовать деревянные стены местных крепостей. Ему нужен полон, ему нужно серебро, он готов прихватить с собой скот, да и все ценное вплоть до медных котлов, красивой посуды, крестиков и колечек с трупов. И если есть за кочевником достаточно людской силы и достаточно воли сильного вождя, он проломится через все лесные заслоны. Много раз проламывался и в XIII веке, и в XIV, и много позднее, вплоть до середины XVII столетия, когда уже Третий Рим стоял великим храмом посреди русских лесов. Но селиться здесь не стремился. Ростово-Суздальская Русь, а вслед за нею Русь Владимирская никогда не становились частью Дикого поля. Ни полностью, ни хотя бы частично. Даже счастливый, торжествующий на пожарище большого земледельческого города степняк, подсчитывая добычу, не задумывался о том, чтобы остаться здесь навсегда. Лишь на рассвете России, в первый век ее существования сюда приглашали татарских «царей», «царевичей» и «мурз» – осесть на земле царской, но только в качестве служильцев, а не вольными господами.

Итак, очевидно, кочевник – половец, булгарин волжский (и сам впоследствии осевший, не чуждавшийся плуга), монгол, татарин – не искал себе здесь новой земли. Ограбить, взять дань, добиться подчинения местных князей ханской воле, отогнать ценных людишек – хороших ремесленников, например, – да, в этом видели смысл и ордынцы, и их предшественники. Но забирать лес себе, чтобы жить в нем, – никогда! Поэтому великоросс на своих перелесках, полянах и росчистях чувствовал себя хозяином даже в горчайшую пору ордынского ига. Полный уверенности в том, что землю из-под него не выдернут, он умел договариваться с кочевником. Чувствуя себя слабее – платил. Чувствуя, что собственной силы прибыло, тыкал клинком в рыхлеющее тело Орды – авось пора от дани отказываться. Набравшись мощи, перегораживал степные шляхи и не пускал чужого конника в свои леса, на свои поля. А разобрав признаки слабости на челе степной державы, принимался бить и кромсать ее: плати сама, пришло твое время платить, как мы раньше платили! Великоросс гнулся низко, до самой земли порой, но не ломался и в конечном итоге умел выпрямиться. Так в XIII веке два брата – Андрей Ярославич и Александр Ярославич (прозванный Невским) – избрали два пути: прямого неподчинения Орде, то есть немедленной вооруженной борьбы, и медленного накопления силы для того, чтобы потомкам хватило ее для битвы, когда Русь восстанет из пепла. Первый путь принес Андрею Ярославичу позор и унижение, а земле владимирской – разгром. Второй, избранный Александром Невским, подарил историческую перспективу, ведущую к избавлению от ига.

Просвещения юной России не хватало. Но вплоть до XVII столетия, когда ученых малороссов призвали на службу к подножию царского престола (бог весть, на добро ли), Русь Владимирская, а вслед за нею и Русь Московская умели дотягиваться до духовной сокровищницы Второго Рима самостоятельно. Иначе говоря, не через Киев, а напрямую. Андрей Боголюбский и Всеволод Большое Гнездо (сам проживший несколько лет в Константинопольской империи) умело пользовались правилами и традициями государственного устройства Византии. Ростки самодержавного устроения Руси, проявившиеся при этих двух государях на Северо-Востоке, корнями уходят не в Киев и не в Чернигов, а в Константинополь. В громадную, блистательную державу династии Комнинов, достигшую при Мануиле I пика своего могущества. Это был последний период высокого цветения империи ромеев перед сползанием в ничтожество с недолгой остановкой «Палеологовского ренессанса». И в ту пору – имеется в виду вторая половина XII столетия – у Константинополя было чему поучиться. Позднее, уже при главенстве Москвы, просвещение приносили на Северо-Восток Руси греческие (вернее сказать, принадлежащие византийскому миру) архиереи, священники, иноки. В том числе книжники столь высокого уровня, как митрополит Киприан. В 1382 году, когда Москва корчилась в огне пожара, зажженного Тохтамышевым воинством, рукописи лежали в храмах под самые своды… А двумя веками позднее, когда цари московские уже правили государством-громадой, они поддерживали постоянные сношения с православным Востоком и совершенно не нуждались при этом в какой-либо посреднической роли Южной Руси или Западной Руси (для XVI века все едино – Руси Литовской). Первое крупное регулярное учебное заведение в Москве среднего или повышенного типа – Типографская школа. Его создал иеромонах Тимофей, москвитин, ученик знаменитого греческого дидаскала Севаста Киминитиса. Первое высшее учебное заведение в Москве – Славяно-греко-латинская академия. Его поставили на ноги ученые греки Софроний и Иоанникий Лихуды.

Русский Север – Новгородская земля, Псков, Приладожье и Прионежье – в этом смысле сыграли особую роль. Отсюда вышла Русь, чтобы позднее укрепиться на Юге и еще позднее на Северо-Востоке. Но когда строилось единое Русское государство, Новгород и прочие северные области уже не могли стать новыми объединителями Руси. У Новгорода оставался выбор: либо идти под Вильно, либо идти под Москву, либо становиться второразрядным восточноевропейским государством – придатком Ганзы. И сломанная воля новгородская послужила доброму делу: Север слился с Северо-Востоком воедино. Думается, это и был наиболее органичный для него исторический маршрут. Новгород и низовская земля, то есть та же, как говаривали «мужи новгородчи», «Суздальская земля» в религиозном и культурно-историческом плане были в XV веке, когда и произошло срастание, гораздо более гомогенны, нежели Новгород и Великое княжество Литовское или Новгород и Ганза. Таким образом, Русский Север от Пскова до Прионежья стал для России строительным материалом – лучшим из возможных. Несомненно, он оказал глубокое культурное влияние на метрополию. Но главные источники России – все же Владимир и Константинополь.

Владимир, Владимирская Русь, владимирская эпоха, пролегшая между Андреем Боголюбским и Даниилом Московским, сыграли роль «Второго с половиной Рима» – ключевой станции на пути трансляции христианской империи из Константинополя в Москву.

Глава 3
Россия – разросшаяся «Спарта»

Заголовок может поставить в тупик кого угодно. Поэтому лучше разъяснить сразу: никакой исторической связи между великороссами и лакедемонянами нет. Подавно ни на Руси, ни в России никогда не существовало сисситий (обязательных общественных трапез), агогэ (общественного воспитания мальчиков в военных лагерях), а также запрета на хранение золота и серебра (хотя, конечно, запрет на свободное хождение иноземной монеты из благородных металлов в Московском царстве был, притом соблюдался строго).

Дело тут в другом.

Константин Николаевич Леонтьев когда-то сравнил Россию как плод русской цивилизации с древним Македонским царством. Притом сравнил с некоторым сожалением. Он видел военную мощь империи и ее протяженность от Польши до Тихого океана. Есть сходство с Македонией? Определенно. В его сознании возникал справедливый вопрос: «И это все, что мы дали мировому историческому процессу?» Золотой и Серебряный века русской литературы Леонтьева впечатлить не могли: первый он ставил, как современник и «участник», не слишком высоко, до второго не дожил. Средневековая история и культура, то есть громада допетровского периода русской истории, были от Леонтьева бесконечно далеки. Черпать оттуда материал для сравнения русской цивилизации с иными «культурно-историческими типами» (как именовали цивилизации Н.Я. Данилевский и К.Н. Леонтьев) Константин Николаевич не умел, да и не испытывал особенного желания.

Но для современного образованного русского с консервативным складом ума и христианской душой Российская империя – со всей ее мощью, красотой, сложной культурой – всего лишь один из слоев русского пирога, всего лишь один из периодов нашей цивилизации, притом не самый блистательный и не самый длительный.

Россия от Ивана III до Петра I сравниваться должна со своей «родной кровью» – Константинопольской империей. В двух веках Московского государства сжато одиннадцать с лишним столетий Византии, повторившихся в ускоренном темпе.

А вот Московская Русь удельного периода, от святого князя-миротворца Даниила до Василия II Темного, – это скорее своего рода Спарта. Но не та историческая Спарта, которую раскапывают археологи с учеными степенями, изучают академические историки и подают специалистам научные издатели. Настоящая историческая Спарта – чрезвычайно тонкий, сложный, динамично развивавшийся общественный организм. Нет, речь идет о «большом мифе» Спарты. Иными словами, о ее обобщенном образе, вошедшем в коллективный разум людей, получивших гуманитарное образование европейского или российского типа. Имеется в виду миф историософский, порой снижающийся до уровня публицистики или же взлетающий до высоких образцов художественной литературы.

Спарта-миф скудна, чужда роскоши, в классическое ликурговское время не знает золотой и серебряной монеты, представляет собой государство – военный лагерь, постоянно воюющий с внешними врагами, из века в век испытывающий давление соседей или оказывающий давление на них. Поэтому Спарта воинственна, а немногочисленность свободных людей, которые составляли ее войско, заставляет приучать их к беспримерной стойкости, отваге, дисциплине, готовности выйти в поход в любое время и признавать над собой право царя-полководца в жизни и смерти. Наконец, эта классическая Спарта дрейфует от культа героев к культу службы, абсолютного выполнения воинского долга плечом к плечу с товарищами по фаланге, равными, вне какого бы то ни было личного молодечества. Спартанец – прежде всего воин. Однако он не рыцарь, не романтик, он ищет не славы для себя лично, а одной на всех чести для воинства, в составе которого он отправился воевать.

Именно с таким багажом удельная Русь пережила трансформацию из вотчины государей московских и коалиции удельных княжеств, сгрудившихся вокруг Москвы, в царство.

Прежде всего жизнь Северо-Востока Руси, ожерелья прекрасных городов залесских, в конце XIII – середине XV века чрезвычайно скудна. И скудна в очень многих отношениях. Дело тут не только в том, что Московская Русь сеет и пашет в условиях полосы рискованного земледелия и что климат ее садовому роскошеству не друг. Это всего лишь часть проблемы.

Скудость Московской Руси усиливается тремя факторами. Каждый из них мог бы убить цветущее государство. Приходится удивляться, как предки наши выдержали все три на своей хребтине и все же сумели в удобный час разогнуть спину!

Фактор первый – Орда. Много в русской исторической литературе сказано о том, сколько благодарности должен испытывать русский человек за политические и культурные «дары Орды» и как спасла Орда русские земли от покорения Западом. Откуда-то из сферы большой политики на почве скверно понятого интернационализма академическим историкам навязывается мнение, согласно которому вовсе не было никакого ордынского ига: существовала всего лишь «гибкая система зависимости». Оно конечно, можно и дракона назвать воробушком-переростком…

В действительности иго, конечно, было. И на протяжении первого столетия от Батыева погрома оно принимало чрезвычайно жестокие формы.

До Батыя Северо-Восточная Русь создала 30—40 городов, малых и больших. Во всяком случае, именно столько их известно науке. Так вот, некоторые из них после Батыя просто исчезли: Мстиславль близ Юрьева-Польского, Ярополч-Залесский, Кидекша под Суздалем (была городом, стала селом). А Гороховец заглох надолго, жизнь в нем едва мерцала. Рязанской земле, кстати, досталось горше, там исчезло целое созвездие городов во главе со столицей княжества. Те города, что не погибли вчистую, оказались страшно разорены: Владимир, Суздаль, Москву и еще 14 крупных городов Батый предал мечу и огню за одну только зиму 1238 года. Позднее от карательных экспедиций монголо-татар горели Тверь, Ростов, Переславль-Залесский, Волок-Ламский, Ярославль и вновь Москва… Многие города горели не по одному разу. Чаще прочих доставались огненные подарки ордынские Нижнему Новгороду: от тяжких ран, многократно нанесенных татарами, в XV веке он на долгое время сошел со сцены большой истории и существовал в полуживом состоянии.

Русь выплачивала Орде тяжелую дань-«выход», пагубно сказывавшуюся на экономике. По первому слову хана русский князь должен был отдать ему и своих умельцев-ремесленников, лучших, быть может, в городе.

А что можно было восстановить после монголо-татарских смерчей, неоднократно обрушивавшихся на Русь, если Русь после них еще и оплачивала собственную жизнь по дорогой цене? Ни в XIII, ни в первой половине XIV века Русь не то что не выпускала собственной монеты, она и чужой-то монетой была скудна, и даже гривны того времени (платежные слитки серебра) исключительно редко попадаются археологам. С кладами за это время на Северо-Востоке Руси все очень скверно: почти ничего. Орда, словно гигантский пылесос, высасывала серебро из Руси. Если что-то оставалось, то большей частью на руках у князей, которые играли роль посредников между собственными подданными и ханом, собирая дань и передавая ее в Орду.

Второй фактор оскудения Руси – литва.

В XIII—XIV веках литва, доселе не считавшаяся серьезным врагом, во-первых, усиливается и, во-вторых, начинает планомерные массированные атаки на Русь. Ослабление Руси в годы Батыева нашествия разжигает аппетиты северо-западных соседей. Часть русских областей переходит в состав Великого княжества Литовского, ожидая, что союз с литвой избавит их от ордынской опасности. Иными словами, некоторые крупные княжества становятся элементами «Литовской Руси» мирно. Но это – сначала, а впоследствии литва превращается в агрессивного завоевателя Руси. Так, например, Смоленск с прилегающими землями был ею захвачен после долгой вооруженной борьбы. Впоследствии здесь вспыхнуло освободительное восстание, подавленное силой оружия. Литвин, отрезая по кусочкам достояние империи Рюриковичей в свою пользу, энергичен, упорен, жесток. Не может сделать территорию своей – так хотя бы ограбит ее. XIII—XIV века – время массовых нашествий литвы на Русь.

По свидетельствам летописей, за один только XIII век литва имела более 20 вооруженных столкновений с княжествами и вечевыми республиками Руси. На четыре пятых это были нападения западного соседа: либо грабительские набеги, либо массовые нашествия, либо первые шаги к взятию и подчинению русских городов. Чаще всего литву отбивали и обращали вспять, но случалось и иное: бывало, литва захватывала русские крепости, города, жгла и разоряла посады. Больше всего сражались с литвой Псков и Новгород Великий. В 1213 году литва сожгла Псков, шестью годами позднее ей нанесли тяжелое поражение в битве у Пертуева. В 1225 и 1245 годах новгородское воинство и дружины двух знаменитых полководцев Ростово-Суздальской Руси – князя Ярослава Всеволодовича и его сына Александра Невского – отражали массовые нашествия литовцев. В первом случае вторжение закончилось разгромом литвы при Усвяте. Во втором – русскому воинству потребовалось трижды вступать в бой. Александр Невский, разбив литву, украсил свою боевую биографию тремя большими победами: под Торопцем, у Зижича и близ того же Усвята. Они, конечно, не столь знамениты, как Невская битва и Ледовое побоище, но для судьбы Руси не менее важны. В 1263 году литва поставила под контроль Полоцк, но затем потерпела поражение в большой коалиционной войне с Новгородом и Псковом. В 1239 году ее дерзкое наступление отразили на Смоленской земле. В 1248 году от литвы погиб великий князь Владимирский Михаил Ярославич Хоробрит в битве на Протве. Но вторжение противника вновь разбилось о русские полки, вставшие под Зубцовом, на земле Тверского княжества, под стягами князя Святослава Всеволодовича. 1258 год – новое массовое вторжение литвы, разорение Смоленской земли, разгром посада у Торжка. А в 1285 году состоялась большая битва русской коалиционной армии (тверичи, москвичи, волочане, новоторжцы, зубчане, ржевичи) с литвой в волости Олешня, опять-таки во владениях тверского князя. И если до середины XIII века литовскую экспансию на восток отражали в основном вечевые республики, усиленные дружинами, которые посылала им Ростово-Суздальская Русь, то с переломом века сам Северо-Восток втягивается в бесконечное противостояние с литвой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Авторы этой книги очень хорошо помнят, что по исторической географии России создавали крупные труды Н.П. Барсов, Е.Е. Замысловский, А.А. Спицын, М.Н. Тихомиров, А.В. Муравьев, В.В. Самаркин, А.В. Дулов, М.В. Зайцев, Н.А. Курсков. Но в их трудах редко виден генерализующий эффект от обобщения «большой истории» и исторической географии как вспомогательной исторической дисциплины. Разве что Л.В. Милов в своем фундаментальном труде «Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса» подобного эффекта добился: нарисовал впечатляющую панораму жизни русского крестьянства в постоянной глубокой зависимости от состояния почв, погоды, климата, иных природных факторов, а через крестьянство, самую многолюдную часть русского социума, вышел и на глобальные проблемы истории России в целом.

Вернуться

2

Иное название: Московское государство, Московское царство.

Вернуться

3

«Европой» в России традиционно называют несколько высокоразвитых западноевропейских государств, прилагая тамошние эталоны к понятию «Европа» в целом. Для России полновесная, эталонная Европа – это Англия, Франция, Голландия, Германия, Австрия, кое-что из Скандинавии, Италия. Остальное – Европа второго и третьего сорта, как бы недо-Европа. Возможно, сам знак равенства между понятиями «Европа» и «Западная Европа» некорректен. Возможно, правильнее было бы говорить о западнохристианской цивилизации, восточнохристианской цивилизации и постхристианской цивилизации: тогда Византия, Россия и, скажем, Болгария и другие государства, ярко маркированные православием, – это уже особый извод Европы, а не особый мир за пределами Европы. В духе: «Не отдадим Западу Европу! Не оставим узурпацию понятий без ответа! Европа и наша тоже!» Но для этого надо слишком уж дорожить самим понятием «Европа», а мы особенного почтения к этому понятию не испытываем.

Вернуться

4

Разумеется, пока Константинополь не осквернился унией и властью магометан.

Вернуться

5

Вне зависимости от того, что сам факт передачи инсигний на Русь в XI веке мифологичен.

Вернуться

6

Введение в культуру Руси иноческого мировидения, иноческого образа действий, поистине революционно порывавших с устоями язычества и непримиримо противостоящих им.

Вернуться