Вдали от городов. Жизнь постсоветской деревни

Что же находится «вдали от городов»?
Предисловие от редакторов

Социология еще со времен Макса Вебера – суть наука городская, и подавляющая часть социологических исследований связана с городом. Возможно поэтому социологические разговоры о деревне вести достаточно сложно – существует опасность угодить в ловушку клишированных дихотомий, в рамках которых и развивается, по сути, всякое исследование деревни. Одна из них – оппозиция города и деревни. Деревня так или иначе связывается и сравнивается с городом. Порою складывается впечатление, что деревня – это Другой города, столь необходимый для конституирования самости, конструирования феномена. Как и всякий Другой, деревня не просто отличается, она оказывается чуждой городу – наделяется опасными для города характеристиками или же экзотизируется. Вторая дихотомия, участвующая в формировании дискурса о деревне, напрямую связана с первой. Это оппозиция традиционности/ модернизированности деревни. Зачастую речь о деревне ведется именно в этих концептуальных рамках, которые позволяют говорить о ее консерватизме или о запаздывающей модернизации и пр.

Однако время любых статичных границ, в том числе и классификационных, уходит. Границы ныне понимаются как условные, контекстуальные и подвижные. Предлагаемый сборник статей, посвященных анализу современной деревни, – попытка уйти от строгих дихотомий, воспроизводящих иерархии, или, по крайней мере, подвергнуть сомнению, деконструировать их и попробовать представить иную оптику – оптику самих жителей села. Подобные задачи требуют особого методологического подхода.

Все тексты сборника написаны на базе качественных эмпирических социальных исследований, которые проводились в селах и предполагали длительное пребывание исследователей в поле. Исследователи ежедневно общались с жителями сел, участвовали в их повседневных делах, значимых событиях, праздниках, стараясь не приписывать смыслы, а реконструировать их из речи и социальных действий жителей села. Антропологические методы позволяют минимизировать дистанцию между исследуемым и исследователем и приблизиться к пониманию социального феномена.

Уникальность предлагаемого подхода, представленного в данном сборнике, состоит в попытке поставить под сомнение существующую методологию изучения села. Все авторы так или иначе задаются вопросами: как сегодня социальные ученые могут исследовать село? Насколько социолог, выросший в городе, получивший городское образование и социализацию, способен понять те проблемы, которые актуальны для сельских жителей? Насколько он готов к тому, чтобы корректно сформулировать исследовательские вопросы и адекватно проинтерпретировать данные? Подобные вопросы не просто проблематизируют процесс получения данных и их интерпретацию. На наш взгляд, они позволяют исследователю более рефлексивно и ответственно отнестись к языку, на котором можно и должно говорить о деревне – избегая или, по крайней мере, проблематизируя референции и иерархии, которые создает любое социальное исследование само по себе – что в нашем случае многократно усилено дихотомией город/деревня.

Основная часть статей, представленных в сборнике, является продуктом двух научных событий. Первое – это трехгодичный коллективный исследовательский проект «Вдали от городов: жизнь восточно-европейского села. Деревенские жизненные миры в России, Эстонии и Болгарии»¹, реализованный в 2002–2005 годах российскими, болгарскими и эстонскими исследователями. Второе – это международная конференция «Социология села: в поиске новых направлений развития», организованная Центром независимых социологических исследований в мае 2006 г. В фокусе сборника – постсоветские сельские ландшафты, включающие в себя такие разные кейсы как Эстония, уже ставшая частью европейского сообщества; Армения, сохраняющая и, возможно, острее других проблематизи рующая дихотомию традиционность/модернизированность общества; Россия со своей огромной территорией и столь разнообразными регионами. Несмотря на общее прошлое, разные политические и социальные контексты в настоящем времени порождают различия в траектории развития сельской местности. Идея свести столь разные кейсы под одну обложку связана с желанием выявить эти расходящиеся тренды и в то же время найти некие общие закономерности в трансформации.

Итак, пожалуй, главная цель данного сборника – отказаться от представления о деревне как о неком специфическом, даже экзотическом объекте исследования, как о феномене «обочины», того, что находится «вдали…». Село не существует автономно от глобальных процессов. Несмотря на свою отдаленность и продолжающийся дефицит определенных ресурсов, оно включено в них, является полноправным субъектом глобальных социальных трансформаций. В представленных в сборнике статьях анализируются разные формы капитализма (Освальд, Виссер, Фадеева, Черемных/Карнаухов), процессы глобализации (Никифорова), модернизации (Папян), самоидентификации (Бредникова), индивидуализации (Богданова, Тимофеева) и пр., ныне активно идущие в деревне. Разные статьи сборника как кусочки пазла участвуют в составлении и насыщении общей картины современной постсоветской деревни.

Необходимо отметить, что структура сборника весьма условна и любая статья могла оказаться в каждом из разделов. Однако редакторы решили расставить некоторые акценты, обращая внимание читателя на исследовательскую методологию, концептуализацию феномена, а также на особый язык академического письма, делающий чтение насыщенным и нескучным.

Елена Богданова

Ольга Бредникова

Новые методологические подходы к исследованию и пониманию села

Индустриализированная деревня. К трансформации сельского образа жизни в постсоциалистических обществах
Ингрид Освальд

Понятие «индустриализированная деревня» появилось в процессе поиска интерпретационного фона при исследовании изменений условий работы и жизни в сельских регионах восточноевропейских трансформационных обществ.² Собранные эмпирические материалы привели к необходимости развивать собственную интерпретацию, так как наблюдаемые изменения представляли явный контраст к «старой европейской деревне с семейным крестьянским сельским хозяйством» (Hildenbrand и др., 1992). Эти изменения, как правило, не эволюционировали к названному типу хозяйства, как это ошибочно предполагалось после проведения приватизации сельского хозяйства.

Цель нижеследующих размышлений – сформулировать на метауровне основные элементы сельского образа жизни в процессе (пост)социалистических аграрных реформ и таким образом сделать возможным сравнение деревень в различных восточноевропейских регионах, несмотря на то, что пути их трансформации различаются. Простая ликвидация социалистического сельского хозяйства не привела сама по себе к ожидаемым при проведении реформ эффектам. В отличие от представлений прежней однолинейной теории модернизации, введение частной собственности на землю, допущение аграрных рынков, развитие демократии по западному образцу с всеобщим участием в делах общины не ведет автоматически к новому обществу в сельских регионах. Напротив, слом традиционного окружающего мира может привести «только к дезорганизации, правонарушениям и хаосу» (Eisenstadt, 1973: 128). Это не обязательно происходит, но и исключать этого нельзя. «Индустриализированная деревня» послужила нам для описания социалистического образа жизни в сельских регионах в качестве идеального типа (Вебер), с помощью которого можно сопоставить отдельные деревни, развитие которых определялось зависимостью от пройденного пути.

1. Концепция

Понятие «индустриализированная деревня» указывает, прежде всего, на индустриализацию сельского хозяйства, которая, начиная с 1960-х годов, являлась во всех обществах советского типа частью специфической стратегии модернизации. Эта аграрная реформа с целью «сглаживания различий между городом и деревней» сопровождалась постепенным «офабричиванием» образа жизни. Производственное предприятие в деревне – как правило, в форме «совхоза» или другого организованного по фабричным образцам крупного аграрного предприятия (в Болгарии: агропромышленный комплекс) – являлось в определенном смысле отображением общества в целом и регулировало не только процесс производства продукции, но и воспроизводства своих членов. Всеохватывающие функции социалистического предприятия по заботе о своих работниках – предоставление жилой площади и предметов домашнего хозяйства, медицинские и социальные услуги, забота о пожилых, организация детских учреждений и поддержка образования детей вплоть до устройства лагерей для проведения школьных каникул – хорошо известны, однако особенно необходимо подчеркнуть их «тотальность» в деревне. С коллективизацией сельского хозяйства большое количество административных и прочих функций общины и семьи было передано предприятиям и, таким образом, поставлено под государственный контроль. Если в городах во времена позднего социализма – благодаря большей плотности населения и разнообразию образовательных и культурных учреждений – наряду с предприятием и семьей возникали и другие разного рода объединения, то в деревне они практически полностью отсутствовали.

Индустриализация сельского хозяйства и теснейшая связь повседневной организации жизни с аграрными предприятиями стали содержанием практически единой стратегии модернизации, которая была реализована во всех обществах советского типа – пусть дифференцированная во времени и различная по объему³ – и которая привела к ликвидации крестьянского образа жизни и вообще крестьян как класса. На протяжении столетий обеспечение существования крестьянина и его образа жизни было связано с владением землей, а владение землей, в свою очередь, опиралось на семью как хозяйственное единство, которая как таковая занимала свое место в статусной иерархии деревни. Коллективизация, обобществление средств производства и индустриализация сельского хозяйства, напротив, означают отделение хозяйствующей личности от владения, а также введение «городских» принципов наемного труда и включения в государственную социальную систему через предприятие, вследствие чего все сферы жизни были организованы по единому принципу.

Посредством этих мероприятий, которые осуществлялись в течение жизни нескольких поколений и закончились примерно только к концу 1970-х годов, должно было подчинить социалистическое общество единому принципу производства и воспроизводства. Сюда включалось преодоление многовекового «противоречия между городом и деревней». Данное противоречие выступало для социалистических теоретиков как реликт феодально-капиталистических эксплуататорских отношений, которые обуславливали возможность возрож дения крестьянского образа мышления и жизни. Преодоление этого противоречия должно было дать возможность сельскому населению на равных принимать участие в жизни модернизирующегося социалистического общества. Правда, эта цель не была достигнута, прежде всего потому, что в деревне не существовало (и не могло существовать) современной инфраструктуры и образовательных учреждений в таком же объеме, как в городе. Принцип производственно организованного, единого образа жизни не просто различался между городом и деревней; сельское население было в значительной мере «раскрестьянено».

Дисфункциональность, проявившая себя в процессе формирования этого единого типа социалистического производства и воспроизводства (относительно низкая продуктивность крупных предприятий по сравнению с личными подсобными хозяйствами на приусадебном участке; использование собственности и инфраструктуры предприятий для частных целей) вылились в конце 1980-х годов в мощную дезорганизацию, порожденную последствиями социалистического планового ведения хозяйства и сопровождавшей его системой субсидий для реконструкции большинства крупных агропредприятий.⁴ Роспуск/реструктурирование больших предприятий в сельской местности и, таким образом, реорганизация сельского хозяйства осуществлялась, однако, в различных постсоциалистических обществах по-разному. В то время как в Эстонии, Болгарии или Восточной Германии были приняты законы о реституции, произошло восстановление частной собственности, что должно было оживить аграрное производство, в России процессы реорганизации, деколлективизации или приватизации происходили и происходят вяло и противоречиво.

Все же приватизация сама по себе не является, с нашей точки зрения, стратегией лечения попавших в кризис сельских условий работы и жизни. Правда, в отдельных регионах это привело к гигантскому росту продуктивности, как, например, в Мекленбурге-Передней Померании, где на базе СПК (сельскохозяйственных производственных кооперативов) возникли высокопроизводительные предприятия, которые причислялись к самым современным в Европе, однако предоставляли работу только части занятых прежде. Так как другой (не аграрной) промышленности в этих регионах либо никогда не существовало, либо она прекратила свое существование в течение 1990-х годов, сегодняшние аграрные предприятия видятся высокопродуктивными островами среди социально и экономически опустошенного сельского пространства. Общины почти не получают пользы от успешности новых предприятий. Ранее социально укорененное в местные СПК–структуры население потеряло как рабочие места, так и свою связь с социальной системой предприятия и живет в большей степени за счет государственных трансфертов (Land, 2000; Laschewski/ Siebert, 2001).

В Эстонии и в Болгарии преемниками государственных предприятий стали как частные предприятия, так и ориентированные на рыночную экономику кооперативы. Эстония обладала особенно выгодными условиями для развития их эффективности благодаря вступлению в Евросоюз. Наиболее удавшейся является связь между реконструированными аграрными предприятиями и смежными отраслями производства продуктов питания (Nikiforova/ Toomere, 2003), что не характерно для Болгарии.

В Болгарии происходит возврат к развитию кооперативного движения, которое имело длительную историю. С его помощью может быть решена, в том числе, и одна из проблем, возникших благодаря проведенной реституции. Дело в том, что возвращение земли бывшим владельцам или их потомкам осуществляется, как почти во всех трансформационных обществах, в значительной мере людям, которые не живут в сельской местности, не работают в сельском хозяйстве и никогда не были с ним напрямую связаны (Ernst, 1999; Dittrich/ Jeleva, 2004). Это особенно характерно для стремительно урбанизировавшейся в послевоенные годы Болгарии, поэтому объединение многих мелких собственников в кооператив кажется разумным. Только так могут возникнуть конкурентоспособные по величине предприятия, которые способны гарантировать входящим в них «крестьянам» поддержание жизни, а также обеспечить какими-то дивидендами живущих в городах членов кооперативов.

Наряду с такими кооперативами существуют крупные частные предприятия, хотя высокий стартовый капитал имеют лишь немногие из них (Dittrich/ Jeleva, 2004). Напротив, распространенной является обработка возвращенных или заново полученных участков земли мелкого и среднего размера семьями, члены которых живут частично в городе, частично – снова – в сельской местности. О возвращении к традиции крестьянского семейного производства, тем не менее, еще не приходится говорить, скорее речь может идти об особом типе подсобного хозяйства. Затруднительное экономическое положение приводит многие домохозяйства к тому, что они «посылают» в деревню отдельных членов семьи – будь то на сезонный, длительный период или на время выходных. Пенсионеры, например, частично возвращаются в сельскую местность, так как пенсия едва дает им возможность выжить. Их ведение хозяйства можно сравнить, скорее всего, со встречающейся в других странах экономикой, ориентированной на самообеспечение. Но даже в этих случаях финансовый базис домохозяйств состоит часто из пенсий, «прибыли» от сельского хозяйства, а также трансфертных поступлений от детей и родственников, которые получают свой доход в городах. Возникает своеобразный симбиоз «город-деревня». Стиль жизни выступает как ориентированный на семью; индивидуализация оказывается отброшенной на задний план.

В России, как и в Болгарии, во времена социализма также была широко распространена практика ведения подсобного хозяйства. Занятые в аграрном производстве часто обрабатывали находящийся в их распоряжении участок земли при помощи техники и других средств производства, принадлежащих предприятию, за счет чего урожаи возрастали и продукция продавалась на городских рынках. Эта практика существует частично и по сей день. Кроме того, распространена также обработка на скромном уровне садовых участков, где преобладает ручной труд и практически невозможно содержание крупных животных. И все-таки многим домохозяйствам это помогает существенно увеличить совокупный доход. Совместная организация жизни, сфокусированная на домохозяйстве, а соответственно на семье, но не на индивиде или городских и сельских отраслях, служит не только непосредственно для материального обеспечения, но и выполняет также большинство бытовых и страховых функций, возлагаемых ранее на предприятие.

Схожая с Болгарией картина складывается на юге России, где большие коллективные предприятия, возникшие как наследники государственных, существуют наряду с фермерскими хозяйствами, а сельские семьи естественно занимаются ведением подсобного хозяйства. Но и здесь домохозяйства вынуждены брать на себя множество функций, которые некогда осуществляли крупные предприятия, и это всё на фоне еще большего распада механизма государственных гарантий, нежели в Болгарии. Повседневная организация жизни поэтому также акцентируется не на индивиде, а на домохозяйстве, на объединении городских и сельских ресурсов, хотя симбиоз «город-деревня» не является таким тесным как в Болгарии. С одной стороны, в России расстояния больше, чем в Болгарии, с другой, на протяжении уже нескольких поколений население деревни было раскрестьянено/индустриализировано, поэтому здесь возникают другие образцы миграции, о чем будет сказано далее (для сравнения: Frolkova, Manujlov, 2004).

Наконец, на севере России и в Сибири наиболее явно можно наблюдать то, что может произойти, когда прекратится аграрное субсидирование. После переходного периода большинство совхозов было ликвидировано, что, конечно, коснулось и смежной пищевой промышленности. Оставшееся население, если еще не переселилось, вынуждено обходиться без ранее обеспечиваемой предприятием инфраструктуры и слабо связано с государственной социальной системой гарантий. Без государственной помощи, без местных или внешних заинтересованных лиц с большим капиталом, без обновления инфраструктуры в этих регионах очевидно только в порядке исключения могут быть созданы и/или сохранены крупные аграрные предприятия. Сельское хозяйство здесь существует в основном за счет использования остатков распущенных предприятий (постройки и инвентарь), то есть на низком и едва конкурентоспособном уровне, или в форме экономики самообеспечения, когда домохозяйства редко имеют больше чем одну корову и небольшой участок земли. Лишь немногие в деревнях могут найти работу (малооплачиваемую). В основном при этом речь идет о женщинах, которые заняты в управлении. Остальные ездят на работу в близлежащие города или поддерживают домохозяйство за счет (запрещенной) рубки леса и собирания ягод и грибов (Bogdanova usw., 2004). Как только сбережения истощатся, такого рода деревни, скорее всего, будут полностью покинуты; но некоторые, если они расположены вблизи больших городов, могут быть использованы в будущем как дачные поселения.

Эти примеры четко показывают, что в сельской местности, где лишь в редких случаях прежние институты были заменены новыми, крушение ориентированного на предприятие образа жизни вовсе не стимулировало людей, о которых идет речь, на возвращение к «традиционному» крестьянскому образу жизни.⁵ Отсутствуют необходимые для этого предпосылки. Лишь немногие обладают экономической базой для создания и поддержания частного конкурентоспособного хозяйства. Не существует никакой общественной силы, которая может и хочет социальные функции управления предприятием передать непосредственно общинам. К тому же население деревни привыкло к зависимости. Предпринимательская деятельность как «крестьянина» или фермера им чужда. Так как климатические условия на севере России и в Сибири (к этому: Karnaukhov, 2004) куда менее благоприятны, чем на юге, ситуация здесь проблематичнее и вызывает частично «архаические», анахронистические образцы повседневной организации жизни.

Ранее сказанное можно отобразить следующим образом в виде таблицы (см. стр. 16).

Используя сравнительную концепцию «индустриализированной деревни», мы хотим избежать трудностей, с которыми столкнулась однолинейная теория модернизации. При анализе интересующих нас здесь регионов и деревень речь идет не о квалификации модернизационного отставания, а о структурном анализе особого пути модернизации, который базировался на индустриализации аграрной промышленности, коллективизации средств производства и на доминирующей, «по-фабричному» организованной повседневной жизни в сельских регионах. Сегодня этот специфический путь модернизации прекратил свое существование. И на различиях между путями трансформации в разных регионах отпечатались степень и особенности ликвидации или корректировки прежних структурных элементов.

Далее будут рассмотрены три аспекта постсоциалистического развития, которые представляются основными для выявления и сравнения путей трансформации. Переход к неформальным отношениям во всех отраслях жизни, хотя и является характерным в трансформирующихся обществах не только для сельских регионов, ставит именно сельское население в положение «институционального вакуума».

Таблица. Трансформация «индустриализированной деревни» в постсоциалистических обществах.

Речь пойдет о специфике (пост)социалистического сельского населения и о том, что жители деревень должны рассматриваться не как «крестьяне», а как сельские промышленные рабочие. Наконец, приводятся примеры различных образцов миграции, которые явились следствием раскрестьянивания, деколлективизации и приватизации в сельской местности постсоциалистических обществ.

2. Фон сравнительных категорий

2.1. Трансферт институтов и развитие неформальных механизмов

В обществах советского типа в Европе задолго до падения системы наблюдалась «динамика распада», которая вызвала необходимость «перманентного антикризисного менеджмента» (Ettrich, 2003). Эта динамика охватывает, помимо прочего, неформализацию всех сторон политической и общественной жизни, что было вызвано отсутствием нормальных отношений с промежуточными инстанциями, так что ожидания и требования людей предъявлялись напрямую государству. Постоянно повторяющийся опыт невыполнения своих задач привел к появлению неформальных вспомогательных конструкций, которые были на грани легальности, являясь хотя и нелегитимными политически, однако все же терпимыми.

Эта форма самоорганизации была распространена, прежде всего, в профессиональных кругах, в поколенческих когортах выпускников университета, в родственных и дружеских кругах, то есть внутри «социальных сетей». Она способствовала, с одной стороны, стабилизации всей системы, но с другой, подрывала официально-формальные формы интеграции (напр.: Srubar, 1991). Вопрос о том, может ли это рассматриваться как «домодерное», отставлен здесь открытым. Этот аспект, однако, является важным, выступая как содержательный базис для таких феноменов как теневая экономика, вторая экономика, менталитет самообслуживания, сеть связей и коррупция (для сравнения также: Ledeneva, 1997). Разрушение этих практик, соответственно перевод переговорных процессов в не вызывающую опасений формально-правовую плоскость есть цель трансформации, реализация которой более заметна в городах. Тем не менее необходимо отметить, что это происходит не бесконфликтно. Все же «по ту сторону городов» новые институциональные правила и нормы действуют только номинально, фактически же правят вновь «неформальные механизмы» (Brie, 1996), которым привыкли доверять еще во времена социализма.

Наиболее ярко выражено это в России, где «деревня», хотя и является самостоятельной управленческой единицей, однако еще не доросла в финансовом и в управленческо-техническом смысле до новых задач. О самоуправлении по западному образцу едва ли можно говорить, так как принцип и функции насаженного сверху управления остаются неизвестными сельчанам. В качестве примера можно привести ответ жительницы деревни на севере России на вопрос о том, что означает ее работа добровольной «уличной уполномоченной»: «Меня выбрали в сельский совет. Я ничего не могу предпринять и ничего не могу сделать. Мы собираемся в сельском совете. Иногда некоторые приходят туда для решения каких-либо проблем, нас приглашают. У нас много таких уполномоченных, но мы не можем ничего сделать. Мы не обладаем никакими возможностями. Что я могу сделать, когда люди дерутся или что-то в этом роде?» Поступки населения деревни следует рассматривать не как «отклонение», а как неформальную деятельность в «институциональном вакууме»⁶, как элементарную «самопомощь» в контексте реципрокных отношений или, как в вышеприведенном примере, – приспособление к установленным «сверху» новым правилам, смысл которых остается скрытым от самих людей.

В Эстонии и Болгарии управленческие реформы осуществляются в целом посредством возвращения централизированных функций государства на уровень общины. В отличие от севера России, люди в Болгарии понимают значение самоуправления. Так, например, бургомистр исследованной нами общины беспокоится о массовом переселении из деревни в город и об отказе от регистрации в общине значительного количества жителей деревни, поскольку при дальнейшем снижении числа жителей община потеряет свою самостоятельность. Выборы бургомистра в деревне заключают в себе, таким образом, столкновение по поводу возможной стратегии обновления: те, кто выступает за ремонт церкви и кладбища, противостоят тем, кто выступает больше за освещение, строительство дорог и орошение. Существует целый ряд кандидатов на пост бургомистра. Община рассматривается как арена демократических столкновений и социальной организации.

В Эстонии разные жители деревни принимают участие в социальном движении, которое ставит своей целью возрождение деревенской самоуправленческой идеи. Самоуправление сельскими общинами в Восточной Германии учреждено формально на высоком уровне, но ввиду реальной финансовой слабости и зависимости от трансфертных платежей часто носит скорее бутафорский характер.

При исследовании сельских структурных изменений, в дополнение к интенсивному анализу возникающих формально-легальных институтов, следует обратить усиленное внимание (за исключением Восточной Германии) на неформальные механизмы, особенно в России. Речь идет о практиках людей, которые меньше заботятся (могут заботиться) о формальных правах и обязанностях, нежели об исполнении многосторонних неформальных требований и обязательств. Язык неформальных правил, проявляющийся в личных отношениях, не обращен к формальным институтам, будь то потому, что эти формальные институты все еще плохо функционируют, или потому, что в длившемся десятилетиями процессе социального научения обойти формальные правила считалось «нормальным».

2.2. Сельское население в (пост)социалистических обществах

Население деревни в Восточной Европе, несмотря на деколлективизацию и вынужденность хозяйствования, направленного на самообеспечение, несравнимо по своей социальной структуре с традиционными крестьянами. Можно выделить следующие аспекты «раскрестьянивания». Бывшие работники совхозов и кооперативов являются наемными работниками, часто аграрными специалистами с высшим или средним специальным образованием. Чем выше уровень образования, тем более выражено обычно профессиональное самосознание, что характерно также и для работников прежних инфраструктурных учреждений (учителя, врачи, работники культуры). Сюда относятся требования упорядоченного рабочего времени, участие предприятия в социальных гарантиях, а также ориентация на «блага модернизации» («goods of modernity»). Последние включают в себя не только материальные вещи (такие как телевизор или автомобиль), но и опыт «современного» планирования и представлений о социализации.

Так как ранее преобладали крупнофабричные формы производства с соответствующим разделением труда, то сегодня лишь немно гие из прежних сельских рабочих выбирают ведение собственного семейного хозяйства и, таким образом, самостоятельность, к тому же небольшие предприятия практически неконкурентоспособны. Связанная с организационной структурой крупных предприятий организация повседневной жизни, охватывающая и рабочее, и свободное и отпускное время, в том числе заботу о детях и ведение домашнего хозяйства, не может быть просто заново традиционализирована. Женщины, как и мужчины, были включены в структуру крупных предприятий, сегодня более не существует ранее четко очерченных гендерных ролей крестьянина и крестьянки и возможных «батраков» с основанным на этом разделением труда.

Речь, таким образом, идет о частично привычном для многих поколений, в какой-то мере «урбанизированном» стиле жизни наемных работников с соответствующими ожиданиями и требованиями. После исчезновения крупных предприятий для этих наемных рабочих в сельских регионах закрыты институционализированные пути воспроизводства, утеряны связи между приватными и производственными функциями, целые профессиональные группы становятся ненужными, им нет применения, так как приватизация предприятий означает в большинстве случаев также рационализацию или полное уничтожение возможностей формальной занятости. Изменение образа жизни наиболее проблематично прежде всего для женщин, которые редко принадлежат к новым предпринимателям и реже отправляются на заработки далеко от дома.

Отсюда на протяжении продолжительного переходного периода для большинства населения «индустриализированной деревни» встает дилемма: привыкнув к квазигородскому стилю жизни, не переезжая в окрестности городов, суметь в действительности идти путем «урбанизированной» индивидуализации. Хотя во всех исследуемых регионах и наблюдается временный или длительный отток молодых и более образованных жителей деревни, все же шансы получить хорошо оплачиваемые рабочие места в городах ограничены. Поэтому те, о ком идет речь, часто вынужденно решаются на радикальное сокращение своих потребностей и фокусируют свою организацию повседневности на выживании, поддерживая хозяйство, направленное на самообеспечение.

Можно пытаться интерпретировать это как «возврат к старому», досовременному образу жизни или как парадоксальное или, по меньшей мере, проблематичное параллельное сосуществование современного и традиционного образов жизни. В действительности речь идет об аспекте модернизации уже модернизированных жизненных условий: об индивидах, которые сначала были лишены собственности и традиции, позже потеряли также и защиту, предоставляемую предприятиями, и должны теперь открыть для себя совершенно новые формы интеграции в общество (индивидуальной и коллективной), а также ориентированные на будущее формы жизни (выживания) и структуры мышления.

Натуральное хозяйство в России и Болгарии имеет мало общего с традиционным образом жизни. Так как новые формы организации повседневности должны быть организованы не индивидуально, а в контексте общирной социальной сети и семейных союзов, то время от времени возникает идеализированная картина социальной включенности. Как раз наоборот, реципрокность и деятельность внутри социальных сетей являются здесь элементами вынужденной экономики и указывают на дефицит функций, а именно на (уже едва подлежащий восстановлению) разрыв ранее тесно связанных друг с другом приватной жизни и «фабричных» структур. Бывшие работники крупных аграрных предприятий, как и деревни, в которых они живут, не находят своего места в обществе, так как прежняя производственная и воспроизводственная связь была навсегда разрушена.

2.3. Миграции в сельской местности

Деревня концептуонально является до сих пор «общинно» организованной социальной единицей, для жителей которой важна «принадлежность деревне» в течение поколений, и поэтому они чутко реагируют на пришельцев. Поскольку социальный контроль здесь особенно силен, то, следуя общеизвестной социологической истине, мигранты чаще выбирают своей целью города. С коллективизацией, переселением и урбанизацией в Восточной Европе в прошлое уходят «аутентичные» деревенские культуры, которые могли бы лечь в основу идентичности и сбережения ресурсов. Чем дольше длились данные процессы, как, например, в «советском ядре», тем яснее проявились эффекты форсированной, требующей высокой мобильности экономической политики.

Хотя уже говорилось о миграционных особенностях Болгарии (симбиоз город-деревня) и Восточной Германии (обезлюдевание), необходимо коротко остановиться на миграционных образцах на юге России. В некотором смысле можно говорить об идеальном типе, в котором сплетаются все формы миграции сельских регионов Восточной Европы.

Для иллюстрации этого комплексного образца миграции процитируем высказывание молодой женщины, которая хотя и родилась в исследуемой нами деревне, однако выросла в Туркмении, а после смерти матери вернулась в деревню и долго жила там у бабушки:

«Нет, она [бабушка] из Белоруссии, она тут просто долго жила. В действительности они были кочевниками – как и везде в тогдашнем Советском Союзе. Она и мой дедушка познакомились в Литве (…). И тогда там родились двое детей, как мне кажется, мой старший дядя и моя мама, потом они переехали в область Кустанай [Казахстан], жили там. Примерно десять лет. Там родился мой младший дядя, а затем они переехали сюда. Некоторое время они жили в Тихорецке [недалеко от Краснодара] (…) Я тут родилась. Поэтому так получилось. Таким образом они переезжали. Моя бабушка работала всю свою жизнь в колхозе, но мой дедушка полетел в Шевченко [Казахстан], на шахту».

Эти несколько предложений развертывают панораму советской повседневности. Перед глазами встает не досовременный анклав внутри высоко модернизированного общества, а форма поселения, которой не было в сельских регионах несоциалистических индустриальных обществ. В этих деревнях живут люди, которые хотя и всегда жили в селе и работали в сельском хозяйстве, но которые одновременно являются продуктами социализации современной индустриальной и образовательной политики и как таковые сохраняют в себе определенные индивидуализированные и ценностные представления. ⁷

Образец миграции в деревне юга России возник как наслоение различных миграционных волн. Сначала шли миграции, вызванные первой мировой войной, революцией и началом коллективизации. Массовые переселения, депортации происходили еще до наплыва эвакуированных и беженцев второй мировой войны. Друг за другом следовали несколько фаз коллективизации и развития деревень, пока в 1960–70-е годы несколько не замедлилось стремительное развитие городов и, соответственно, процесс переселения из деревни в город.

Начиная с 1950-х годов миллионы работников, получивших в России образование, устремлялись в среднеазиатские и кавказские советские республики. Эта миграция рабочей силы сменилась в 1980-х годах процессом ремиграции, который ускорился после падения Советского Союза и до сих пор не закончен. Схожим образом обстоят дела и с появлением индустриальных городов на Крайнем Севере и в Сибири, которые привлекали миллионы людей прежде всего из плохо снабжаемых сельских областей и малых городов. Процесс деиндустриализации вынуждает теперь этих горожан к миграции, а многих из них – из-за отсутствия лучших возможностей – к возвращению в родные деревни.

Каждая из этих миграционных волн затрагивала сельские пространства и реорганизовывала их. Ликвидация деревень, основание новых сельских поселений, куда на определенный срок нанимались на работу специалисты или просто рабочая сила, – все это было возможным лишь потому, что население деревень все больше превращалось в сельских индустриальных рабочих. Повсюду, куда бы ни перемещались эти люди, они находили принципиально схожие условия работы и жизни. Ориентированная на предприятие организация повседневности означает, таким образом, стандартизацию, отвыкание от региональных особенностей, разрушение института самоуправления при одновременной зависимости от надрегиональных структур и продолжающийся отрыв от традиционного контекста. Люди, задействованные в этом процессе, становились «кочевниками», как выразилась участница интервью, однако по социалистически-модерному образцу, то есть теми, кто курсировал – если продолжить сравнение – между оазисами государственных промышленных предприятий.

Такой образ жизни, который определяется большей частью не культурными особенностями, а обобщенными индустриальными условиями работы, не уживается с традиционными ценностями интегрированных деревенских общин. «Порядок вещей», как далее выражается участница интервью, часто мешает, но не потому, что он так гомогенен и всеми разделяем, а потому, что деревенская жизнь легко обозрима и социальный контроль действует не как моральная инстанция, а как бригада ситуационной помощи. В такой жизненный мир должны вписаться нынешние иммигранты, и они могут это сделать и делают, так как социальное пространство уже подготовлено.

При сегодняшнем постоянном наплыве иммигрантов в деревню речь, в основном, идет о русских с родственными связями в дерев не. Они были соблазнены в советские времена перспективой хорошего заработка и быстрой карьеры в Средней Азии и других отдаленных советских республиках, а теперь вернулись назад в Россию. Одна из информанток рассказывает на примере семьи мигрантов из Узбекистана, как при поддержке соседей и родственников возникает цепная миграция, целые разветвленные сети, что в общем и целом компенсирует отсутствие миграционной политики в Российской Федерации.

Так как сама информантка происходит из «кочевой» семьи, то у нее нет враждебности по отношению к иммигрантам из «ближнего зарубежья». Таким образом, она отражает позицию, возможно не являющуюся характерной для большинства деревенского населения, которое, в свою очередь, тоже в основном состоит из когдатошних иммигрантов.⁸ Наша информантка убеждена, что уже двухлетнее пребывание в качестве иммигранта делает людей «старожилами», которые должны претендовать на все права и свободы. Такая установка, пожалуй, не имеет уже ничего общего с тем образом общины, интегрировавшейся на основе традиционных ценностей, с которой сживались на протяжении многих поколений.

Иммиграция так называемых «других русских»⁹ часто таит конфликтный материал, за которым стоят, конечно, не какие-то квазиэтнические или культурные различия, а лишь конкуренция за скудные ресурсы. Большинство из ремигрантов хорошо образовано и соответственно ориентировано на процветание, поэтому иммиграция в сельскую местность является лишь их «вторым выбором». Так как города не могут или не хотят поглотить наплыв иммигрантов и реагируют на него все новыми ограничениями, то это приводит к переориентации на сельскую местность, ибо во многих регионах России (сюда относится и юг России) существуют еще возможности поселиться. И уже отсюда (и это является одним из новейших миграционных феноменов) наблюдается маятниковая миграция в районы России с высокой заработной платой (например, добыча нефти) или миграция в (западное) зарубежье.

Какого вида противоречия существуют, аналогичны ли они городским, почему это не приводит к еще менее контролируемой, нежели сегодня, нелегальной миграции в большие города – все это вопросы, которые не могут быть здесь рассмотрены, но которые являются важными аспектами для анализа социальной структуры деревни. Здесь необходимо остановиться на том, что распределение мигрантов по территории регулируется не государственной миграционной политикой, а протекает неформально, следуя линиям и разветвлениям социальных сетей и родства. Защиту и поддержку иммигранты могут ожидать, скорее, с этой неформальной стороны. Это обстоятельство придает процессу двоякий смысл. С одной стороны, многообразие общих интересов (потенциальных и фактических) иммигрантов в самих деревнях, поскольку население России находится в движении на протяжении поколений. С другой стороны, характерна открытая, выстроенная не по «общинному» образцу социальная структура индустриализированной деревни, которая формируется за счет индустриальных поселений, вынужденной перестройки структуры и тем самым постоянного переселения людей. О «родине» в эмоциональном смысле в таком контексте едва ли можно говорить, скорее о поверхностном чувстве принадлежности, при котором солидарность проявляется не со всей деревенской общиной, а лишь в рамках персональной социальной сети и семейного круга.

Наконец, необходимо обсудить проблему организации сегодняшней повседневной жизни через призму ранее затронутых феноменов возникновения неформальной сферы, ликвидации «фабричной» организации повседневности и миграции. Речь идет о перегрузке семьи, которая должна взять на себя сегодня, помимо прежних, и все функции, ранее выполняемые государством, различными государственными организациями и предприятиями, а именно заботу о страховании и работе, взаимопомощь, поддержку при миграции, компетентность в социализации, авторитет. При этом необходимо предостеречь от идеализации полифункциональных больших семей, даже если кажется, что люди здесь «более» интегрированы в семью и cоциальные сети, чем в западных обществах, – и это характерно не только для России, – это «более» означает скорее результат дефицита и итог социального исключения, а не наоборот.

Результат анализа, согласно которому в Восточной Европе наблюдается сильная интеграция в семью и в социальные сети, не может рассматриваться отдельно от анализа жизненного мира и контекста этого жизненного мира. Из этой перспективы существуют большие различия между тем, как живут «проигравшие» от постсоциалистических сельских реформ, будь то безработные, но поддерживаемые трансфертом (как в Восточной Германии), будь то интегрированные частично в городскую, частично в сельскую экономику домохозяйства (как в Болгарии или на юге России), или будь то живущие за счет остатков бывших крупных предприятий или за счет собирательства и охоты в лесах (как в северных областях России). Разумеется, при этой типизации речь идет о недопустимости с количественной точки зрения обобщений, которые оставляют без внимания «выигравших» от реформ, но которые, таким образом, улавливают жизненную реальность многих людей. Аналитически мы хотим показать, что существует причина сравнивать друг с другом эти очень разные жизненные обстоятельства относительно их структурной обусловленности, для того чтобы точнее охарактеризовать изменения, произошедшие в Центральной и Восточной Европе.

Литература

Bogdanova Elena, Brednikova Olga, Chikadze Elena (2004) Die Agrarreform in Nordrußland. St. Petersburg: Projektbericht (unveröffentlicht).

Brie Michael (1996) Transformationsgesellschaften zwischen Institutionenbildung und Wandel des Informellen. Berlin: Arbeitspapiere der AG Transformationsprozesse in den neuen Bundesländern der MaxPlanck-Gesellschaft. Nr. 8.

Hildenbrand Bruno, Bohler Karl Friedrich, Jahn Walther, Schmitt Reinhold (1992) Bauernfamilien im Modernisierungsprozeß. Frankfurt/ New York: Campus.

Dittrich Eckhard, Jeleva Rumiana (2004) Economic Restructuring from Below: Transformation of Cooperative Farms in Bulgaria. Magdeburg/ Sofia: Projektbericht/ Konferenzbeitrag (unveröffentlicht).

Ernst Frank (1999) Von Bauern und Anderen. Handlungsstrategien unter sich verändernden ökonomischen und politischen Bedingungen am Beispiel der mecklenburgischen Gemeinde Tranlin. Bern: Birkhäuser Verlag.

Frolkova Aleksandra, Manujlov Aleksandr (2004) Zur Agrarreform im Gebiet Krasnodar. Krasnodar: Projektbericht (unveröffentlicht).

Giordano Christian, Kostova Dobrinka (1999) Verwahrloste Landwirtschaft in Bulgarien. Zur Persistenz einer unheilvollen Tradition // Giordano Christian, Conte Édouard (Hg.): Es war einmal die Wende. Sozialer Umbruch in ländlichen Gesellschaften Mittel- und Südosteuropas. Berlin: Centre Marc Bloch. S. 149–164.

Karnaukhov Sergej (2004) Die Agrarreform in Sibirien. Irkutsk: Projektbericht (unveröffentlicht).

Lampland Martha (2002) Vom Vorteil „kollektiviert“ zu sein: Führungskräfte ehemaliger Agrargenossenschaften in der postsozialistischen Wirtschaft // Hann Christopher (Hg.): Postsozialismus. Transformationsprozesse in Europa und Asien aus ethnologischer Perspektive. Frankfurt/ New York: Campus. S. 55–90.

Land Rainer (2000) Von der LPG zur Agrar-Fabrik. Ein Literaturbericht // Berliner Debatte Inital 11(2000)5/6. S. 204.

Laschewski L. (1998) Von der LPG zur Agrargenossenschaft. Untersuchungen zur Transformation genossenschaftlich organisierter Agrarunternehmen in Ostdeutschland. Berlin.

Laschewski Lutz, Siebert Rosemarie (2001) Effiziente Agrarwirtschaft und arme ländliche Ökonomie? Über gesellschaftliche und wirtschaftliche Folgen des Agrarstrukturwandels in Ostdeutschland // Berliner Debatte – INITIAL (12). Nr. 6. S. 31–42.

Ledeneva Alena V. (1997) Practices of Exchange and Networking in Russia // Soziale Welt (48). P. 151–170.

Ministry of Agriculture and Rural Development of the Republic of Poland (2000) Note on Polish agriculture. Internet Dokument: http://www. minrol.gov.pl/glowna-eng.html.

Nikiforova Elena, Toomere Tuuli (2003) Estonia: Legislative Changes and Its Consequences for Konguta Vald. Tallinn/ St. Petersburg: Projektbericht (unveröffentlicht).

Srubar Ilja (1991) War der reale Sozialismus modern? Versuch einer strukturellen Bestimmung // Kölner Zeitschrift für Soziologie und Sozialpsychologie (43). S. 415–432.

Деревня умерла? Да здравствует деревня!
(еще раз к вопросу о различиях города и деревни)
Ольга Бредникова

Если сопоставлять эти два объекта, деревню и город, то это абсолютные антиподы!

(из школьного сочинения десятиклассника дер. М., Новгородская область)

Тема данной статьи возникла не сразу. Слишком уж очевидной и совсем не интригующей она кажется на первый взгляд. В моей практике исследовательский фокус обычно выкристаллизовывается из «чисто человеческого» удивления, и уж затем он обрастает социологическими интерпретациями и концепциями. В случае же исследования деревни удивляло слишком многое. И это было не удивление чему-либо конкретному, но удивление вообще. Оно как бы аккумулировалось за все время полевого исследования. Несмотря на пространственную близость – деревня, которую мы изучали, находится в 450 километрах от Петербурга, – очень многое там казалось незнакомым и непонятным. Например, тотальная неанонимность и легкость циркулирования информации, когда совершенно незнакомые люди неожиданно демонстрировали знание о нашей исследовательской команде и о нашей «миссии» в деревне; вольный режим работы официальных структур, скажем, магазина или библиотеки, зависящий от переменчивой погоды в пору сенокоса; или строгая организация сельской повседневности, когда баня топится лишь раз в неделю по субботам, и никто и ничто (в частности, наши предложения заплатить) не может нарушить установленный ход вещей.

В такой ситуации оказалось довольно сложно найти конкретный, «точечный» исследовательский фокус, ибо трудно разложить на отдельные кусочки целостную картину «пазла» сельской специфики, заставляющей горожанина, знакомого с деревней по книгам и телевизионным картинкам, чувствовать себя в ней не совсем уютно. Оттого-то в качестве исследовательской темы я выбрала достаточно общую и регулярно исследуемую в рамках социологии, однако, на мой взгляд, отнюдь не потерявшую актуальность тему сравнения города и деревни. Более того, я полагаю, по сути, всякое социологическое исследование села посвящено или выстроено на этом срав нении. Ведь социология еще со времен Вебера была, прежде всего, городской наукой и остается «урбано-центричной» до сих пор, а крестьянин по-прежнему воспринимается «великим незнакомцем»¹⁰. К тому же я, к своему сожалению, не встречала научных текстов про деревню, написанных столь же «вкусно» и с удовольствием, с любовью и восхищением, каковыми зачастую бывают тексты про город.

В этом тексте у меня тоже не получится написать жизнеутверждающую «оду деревне» и избежать сравнения с городом. Более того, я намеренно предполагаю провести такое сравнение. Мне представляется интересным и полезным посмотреть на то, как и с привлечением каких средств, аргументов и категорий возводится граница города и деревни «изнутри», самими сельскими жителями; как формулируемые отличия возможно интерпретировать социологически. Безусловно, граница между городом и деревней производится двусторонне. Существует своего рода диалог, в ходе которого вырабатываются конвенциональные социальные значения и смыслы, приписываемые городу и деревне. И я даже могу предположить, что формат диалога задается в городе. Однако именно в этой связи хочется услышать голос «слабого» (например, Виноградский, 1999). Итак, несколько расширяя исследовательские задачи, я бы сформулировала ключевой вопрос исследования следующим образом: что сегодня составляет «сельскость» для жителей деревни, в чем они видят ее специфику?

Город как Другой Деревни

Спецификация сельской жизни, выстроенная на сравнении с городом, оказалась чрезвычайно актуальной в рамках самого сельского сообщества. Противопоставление города и деревни встречалось действительно часто. Оно регулярно озвучивалось не только в беседах с нами (возможно, провоцируемое самим фактом, что мы – городские жители – приехали их «исследовать»), но и в обыкновенной, обыденной речи. Один из многих примеров – разговор двух сельских жительниц, случайно «подслушанный» в очереди деревенского магазина. Одна из собеседниц рассказывает о неудачном визите сына в парикмахерскую районного центра: «Я им /парикмахерам/ и говорю: “Что же это вы с его головой сделали?! Ему же завтра в город ехать, а тут такое”…».

В качестве материала для анализа я использовала нарративы биографических интервью с жителями деревни и результаты метода наблюдения – увиденные и услышанные «факты социальной жизни», зафиксированные в дневнике наблюдений. Также анализировались публикации местной газеты «Новая жизнь»¹¹, где зачастую явно или подспудно проговариваются различия города и деревни. Кроме того, неожиданным, но очень информативным материалом для анализа стали написанные по просьбе нашей исследовательской команды сочинения учеников 9–10 классов деревенской школы. Изначально мы, оставляя простор для самовыражения, постарались сформулировать тему, на мой взгляд, достаточно широко: «Моя деревня: прошлое, настоящее и будущее». Однако неожиданно для нас ребята написали сочинения, где речь шла не просто о деревенской жизни, но прочитывалось сравнение города и деревни. Показательны некоторые названия сочинений, например «Город и деревня – абсолютные антиподы» или «Деревня или город?» и др. И даже если это противопоставление специально не озвучивалось, то в самих текстах активно использовались сравнительные категории – лучше/хуже, меньше/ больше, страшнее/безопаснее и прочее, явно ориентированные на сопоставление с городом. В таких текстах как бы велась скрытая дискуссия с невидимым оппонентом, в качестве которого выступал горожанин. Всего было написано и соответственно проанализировано девять сочинений.

Итак, в фокусе исследования – дискурсивное производство границы между городом и деревней, выраженное представителями сельского сообщества официальным стилем газетных передовиц, стилем моральных суждений школьных сочинений, а также стилем обыденной речи, иногда услышанной в чужих разговорах, а иногда специально провоцируемой нами в ходе интервью. Безусловно, более четко различия обозначались в письменной речи. Однако и в нарративах интервью они также озвучивались. Это происходило даже вопреки понятным и вполне ожидаемым сложностям, сопровождающим описания нерефлектируемой привычки или, скажем, хабитуса «жизни в деревни»:

Интервьюер: А хотелось сюда вот возвращаться, в деревню (после обучения в сельскохозяйственном училище в районном центре)?

Информант: Ну как? Я же деревенская! Так в деревню, конечно, хотелось (смущенно смеется).

Инт: А почему?

Инф: Да я и не знаю, так… (пауза, думает). Потому что к животным привыкши была. Мама у меня работала дояркой… (пауза).

(из интервью, жен., 1960 г.р., телятница)

Инт: В городе жить не хотели бы?

Инф: Не, в город меня не тянуло. Вот я почему-то… Здесь вот мне нравилось. Как-то я чувствовала себя уверенней, что ли…

(из интервью, жен., 1965 г.р., учительница)

Несмотря на различие статусов говорящих и ситуаций, спровоцировавших появление нарративов, разнообразие стилей и жанров, все анализируемые тексты, в общем-то, выступают единой, стройной и непротиворечивой дискурсивной формацией, в рамках которой деревня и город противопоставляются друг другу. И перед тем как приступить непосредственно к теме деревни, я сначала коротко рассмотрю представления о городе и об отношениях город/деревня.

Согласно нашему материалу, основной источник информации о городе – это средства массовой информации и прежде всего телевизор. Визиты в город чрезвычайно редки. Подобная «оседлость», по объяснениям наших информантов, вызвана экономическими трудностями и структурными условиями, в частности плохой организацией сети транспортных сообщений. И если старшее поколение деревенских жителей подкрепляет свои представления о городе воспоминаниями о былых путешествиях, которые в советские времена были нередки и о которых нам говорили много и с удовольствием, то ныне подрастает поколение молодых жителей деревни, которое не выезжало за пределы деревни ни разу. Для них в лучшем случае «поездкой в город» становится визит с целью шоппинга или посещения врача в районный центр – поселок городского типа, который, по большому счету, не сильно отличается от исследуемой деревни. Таким образом, знания о городе – это знания телевизионные, отличающиеся «сенсационностью» в интерпретации происходящего:

(В городе) страшно выйти на улицу, как посмотришь телевизор, везде преступность, аварии. Вот, например, я вчера смотрела «Вести-Великий Новгород», так там девочка решила покататься с горки, а горка выходит на проезжую часть, и она попала под машину.¹²

(из школьного сочинения, девочка, 16 лет)

Когда смотришь телевизор, или читаешь газету, то только и говорят об убийствах, пожарах и т.д. И все это происходит в городах. А в деревне все спокойно. И гулять можно где хочешь.

(из школьного сочинения, без подписи)

Эти цитаты хорошо отражают самое распространенное и конвенциональное представление о городе как, в первую очередь, об источнике опасности. Опасность связывается не только с «болезнями цивилизации», которые приписываются городу, например, «опасная техника», «убивающая экология» или криминал. Жители деревни также страшатся собственной неуместности, незнания некоторых правил жизни в городе:

Инт.: А вы сами куда-нибудь выбираетесь, там, не знаю – в Новгород, в Питер?

Инф.: (…) А в Питер мы так ездим. Почти два раза в год мы ездим. (…) В тот год сами рискнули, сами по Питеру походили без кого-то, в метро сами поездили. Вдвоем как-то не так страшно.

(из интервью, жен., 1982 г.р., учительница)

В нарративах о городе и деревне откровенно прочитываются отношения власти, признается подчиненность деревни и патерналистское отношение города. Так или иначе, подобная иерархия, пусть и с изрядной долей иронии, проявляется в самых неожиданных ситуациях. Например, на школьном празднике разыгрывалась сценка со следующим сценарием: «Жили-были в деревне дед да баба. Дети у них в городе жили, помогали им. Купили им телевизор. И стали дед и баба рекламой говорить…». Далее вся интрига действа разворачивается вокруг рекламных слоганов. Однако целостность социальной картинки создается посредством социального дистанцирования, даже противопоставления города и деревни. В следующем примере разговор, в принципе, тоже идет на весьма отдаленную тему. При этом статус деревни откровенно прорисовывается:

Инт.: А свадьба у вас тут была?

Инф.: Да, тут, в деревне. Регистрировали в сельсовете.

Инт.: Торжественно было? Понравилось?

Инф.: Да ну! Колхоз, он и в Африке колхоз!! (смеется)

(из интервью, жен., 1968 г. р., продавец)

Город и деревня не просто выстраиваются в иерархическую структуру, где город откровенно доминирует – «опекает» деревню или задает образцы для подражания. Их отношения определяются с привлечением категории «норма», где «нормой» является, скорее, жизнь в городе, а переезд из города в деревню интерпретируется не только как нисходящая мобильность, но паталогизируется, становится отклонением от этой самой «нормы». В следующем отрывке из интервью женщина рассказывает о своем переезде из небольшого подмосковного города в новгородскую деревню:

Инф.: Вышла замуж сюда в деревню. Потому что у меня тут бабушка жила, я ездила к ней периодически в гости. Ну, в общем, дурдом! (вместе смеемся)

Инт.: Почему дурдом?!

Инф.: Потому что теперь я здесь живу.

Инт.: Жалеете? Почему дурдом-то?

Инф.: Да нет, я не жалею. Люди говорят: господи, из города в деревню!

(из интервью, жен., 1968 г.р, продавец)

Итак, востребованность идеи города в сельском сообществе, частое обращение к ней специфицирует саму деревню. Город выступает для деревни в качестве значимого Другого, инаковость которого, согласно многочисленным исследованиям феномена Другого, призвана, прежде всего, формулировать себя (см., например, Нойманн, 2004). Противопоставление деревни городу дискурсивно конституи рует саму деревню, социальные характеристики и особенности которой возможно реконструировать из этой откровенной или скрытой полемики о том, чем же деревня отличается от города.

Деревня как пространство дефицита и экзотики

Выделяются две логики, две стратегии сравнения или, скажем, позиционирования деревни в отношении города. Первая выстроена по принципу эквивалентности, вторая – обособления и/или спецификации. Стратегия сравнения, основанная на принципе эквивалентности, предполагает простое перечисление того, что есть и чего нет в деревне в отличие от города. Это как бы составление некоего реестра благ, которые неравно, несправедливо распределены между сельским и городским сообществами. Приведу отрывки из трех школьных сочинений, которые, на мой взгляд, хорошо иллюстрируют данную логику сопоставления:

У нас в д. М. есть все, что нужно людям: 2 магазина, почта, библиотека, сельский совет. Но есть и одна проблема. Подросткам, остающимся здесь жить после окончания школы, негде работать. И им приходится ездить на работу.

(из школьного сочинения, дев., 16 лет)

Деревня – это крохотная часть города, в которой низкий экономический уровень, то есть нет ни заводов, ни фабрик, то и работы нет, и приходится ездить на заработки в близлежащие (развитые зачеркнуто) поселки, города.

(из школьного сочинения, дев., 15 лет)

Многие городские жители думают, что в деревне жить хорошо, они не считаются мнением сельского населения. И если рассказать им, как сельский житель трудится на своем участке, заготавливая овощи на зиму, когда городской житель все это может купить в магазине. Конечно же вы скажите, что и в селах есть магазины! Конечно, же есть, но продукты в этих магазинах самого низкого качества.

(из школьного сочинения, дев., 16 лет)

Согласно этой логике сравнения, деревня оказывается пространством дефицита, в котором, несмотря на некоторые плюсы, отсут ствуют важные ресурсы или возможности.¹³ Дефицит в деревне, по мнению ее жителей, сегодня составляют прежде всего рабочие места. В данном случае деревня определяется как «недоделанный город», или, точнее, «недо-индустриализованное» и «недо-рыночное» пространство. Проекты по реформированию деревни в советское время, конечная цель которых состояла в преодолении «отсталости» деревни через индустриализацию сельского хозяйства и «офабричивание» образа жизни, оказались незавершенными и неудачными (см. статью И. Освальд в данном сборнике). Переориентация же на рыночные отношения и распространение предпринимательства в сельской местности – тема отдельного большого исследования. Мы лишь можем зафиксировать факт, что в исследуемой нами деревне фермерство практически не развито в силу его экономической неэффективности, а другие случаи предпринимательства, как правило, инициируются приезжими.

Очевидно, следствием использования подобной логики сравнения является не только утверждение дихотомии город/деревня, но и популярность алармистских высказываний:

В деревне нет ничего! Все разваливается от старости или скупается богатенькими людьми, чтобы спилить остатки леса или воспользоваться другими дарами природы.

(из школьного сочинения, дев., 15 лет)

Если в данном случае деревня оценивается исключительно отрицательно, то вторая стратегия сопоставления с городом, напротив, конституирует пространство деревни как «заряженное положительно». Существует множество нарративов, в которых деревне приписываются особые, уникальные характеристики. Противопоставление и обособление от города происходит через спецификацию, которая зачастую становится экзотизацией. В этом случае деревня принципиально становится «не-городом», но неким экзотическим пространством. При этом экзотизируется не Другой (ср. Нойман, 2004), когда в отношении Другого ведется поиск и формулирование «экзотичных» отличий. В данном случае происходит как бы «самоэкзотизация», и пространство деревни экзотизируется для «потребления вовне». Оно делается привлекательным не столько для «внутреннего пользования», сколько для внешней перспективы, для того самого города. Пример тому – цитаты из школьных сочинений, где деревня представлена отнюдь не как пространство повседневной жизни «для себя», но скорее место для отдыха и созерцания прибывшего кого-то «извне»:

Само слово деревня дает образ тишины, покоя, красоты и таинственности здешнего ландшафта, так богатого хвойными лесами.

(из школьного сочинения, мальчик, 10 класс)

Люди, которые приезжают в деревню, очень удивлены, так как народ в деревне намного дружнее и нет преступности, а так же их завораживают чудеса природы…

(из школьного сочинения, дев., 15 лет)

Мне представляется интересным и важным реконструировать и проинтерпретировать такие специфические, зачастую экзотизированные характеристики, приписываемые деревне самим сельским сообществом. Я полагаю, что популярность подобной стратегии сравнения города и деревни возможно расценивать как выстраивание, обретение деревней новой субъектности, развивающейся уже в рамках постиндустриальной, постмодернистской логики. Кроме того, такие характеристики деревни, на мой взгляд, – некие маркеры современных социальных трансформаций в деревне, ибо сама их проблематизация – свидетельство значимости. Далее в статье я обозначу и попытаюсь проанализировать некоторые центральные или, скажем, наиболее популярные характеристики или темы, дискурсивно конституирующие пространство деревни, среди которых – инаковость сельского времени и пространства и особые отношения, бытующие в деревне. Безусловно, каждая из таких тем могла бы составить отдельное исследование, и можно было бы написать не один текст. Я же коротко рассмотрю их с целью понять тенденции трансформации деревни и что, в конечном итоге, может составить ее новую субъектность.

«Другие люди»: особая мораль и отличные отношения

Идея о том, что в деревне живут «другие люди», отличные от городских, довольно популярна и часто озвучивалась нам в самых разных ситуациях и формах. Инаковость этих «других людей», согласно нашему исследовательскому материалу, конституируется с привлечением моральных императивов. Рассмотрим эти представления более подробно.

Один из центральных моральных императивов, который рефреном звучал из самых разных источников – это особое отношение к труду деревенских жителей. Вообще, тема труда совершенно неожиданно для меня оказалась чрезвычайно популярной – ей посвящено огромное число публикаций в местной газете «Новая жизнь», об этом неоднократно говорили в интервью наши информанты и писали в сочинениях школьники. В качестве примера мне хочется привести две цитаты из газетных статей, которые очень напоминают передовицы советского времени, однако в современных социальных условиях они приобретают иные смыслы и значения.

Традиционным в районе становится ежегодное проведение по весне Праздников труда. Нынче, 2 апреля, он проводился в четвертый раз и посвящен был, естественно, людям, чей труд безупречен. Особая гордость района – это люди, что здесь живут: стар и млад, рабочий и служащий. Все любят и ценят труд!¹⁴

«Праздник труда в районе», НЖ, № 29 от 10.04.2004, стр. 1.

Что волнует сельского жителя? Особенно пожилого, которых сегодня на деревне абсолютное большинство. Это, прежде всего, помощь в предстоящей вспашке огородов, подбор кандидатур пастухов, обеспечение дровами, благоустройство сел и другое. Мало ли хлопот у сельчанина, привыкшего к труду…

«Рабочие будни района», НЖ, № 30 от 14 .04.2004, стр. 1.

Итак, «привычка» и даже «любовь к труду» представлены как некое неизменное свойство, сущностная характеристика жителя деревни, которая становится основанием противопоставления деревни городу. Не могу удержаться и не привести довольно объемную, однако, на мой взгляд, очень иллюстративную цитату из газетной статьи про труд в городе и деревне:

Сельская семья при любом уровне бытового устройства отличалась и будет отличаться от городской. На селе не замкнешься в четырех стенах. Не поросенка, так куренка заведешь – надо уметь ухаживать. Не засадить грядку – это уже великий грех. Снег за тебя никто расчищать не будет. Короче говоря, селянин живет на природе, следовательно, без определенных деревенских навыков не обойдешься.

(…) Надо приучать детей к труду, развивать сноровку в деле. А это самое «дело» в сельской семье сильно отличается от городского. В городе труд в основном «комнатный», «игровой», в селе – «хозяйственный», «всамделишный» (…) Если нет настоящего дела, то на чем же тогда учить ребенка? Как его воспитывать? Словесно? Это противно цели, содержанию и методу крестьянского учения.

«Настоящее дело», НЖ, № 38–39 от 15 .05.2004, стр. 2.

Противопоставление выстраивается не только через отношение к труду, но и через само его содержание. Деревенский труд – это, прежде всего, тяжелый физический труд. Он заполняет все время и все жизненное пространство деревенского жителя, составляет содержание жизни, а следовательно, и ее смысл:

Инт.: Отличается ли жизнь в городе от жизни в деревне, как вы думаете?

Инф.: Я не знаю, работой, наверное. Физической работой, понимаете? Мне кажется, что в деревне все время что-то надо работать. Все работать, работать. Работать! А как… Вот я поеду в гости, да, помыл посуду. Пришел с работы. Помыл посуду и отдыхай (…) Не знаю, чем люди там (в городе) занимаются. Наверное, пылинки все сдувают. С тряпкой бегают каждый день. Туды-сюды, туды-сюды! Ну что делать каждый день?! Я не знаю. Ну белье постирать день – я согласна. Ну сготовил там час. Но потом-то что делать? Не знаю. Я хоть три раза во двор схожу. Навоз почищу. Потом на работу, там, схожу. Не знаю, конечно… (пауза, задумалась)

(из интервью, жен., 1963 г.р., б. зоотехник, ныне уборщица)

Мне представляется чрезвычайно важным, что такому деревенскому труду совершенно не придается статус товара. Он ценен сам по себе и отнюдь не рассматривается как источник богатства и даже доходов, в то время как самой этой идее, согласно З. Бауману, более двухсот лет. Она была порождением так называемой эпохи «тяжелой модернити» (Бауман, 2002:27) и в общем-то сопровождает любые рыночные отношения. В нашем исследовательском случае ценность и значимость труда не проговаривается, он ценен сам по себе, вне зависимости от «вознаграждения» за него. Требование «быть трудолюбивым» звучит как настойчивый моральный императив. При этом он выступает неким общим мерилом, переопределяющим иные требования и правила морали. Пример тому – отношение к пьянству. В принципе, можно сказать, что пьянство в деревне – это морально неодобряемое поведение. В качестве аргумента приведу радикальное высказывание по этому поводу (кстати, одно из множества). Его я услышала в магазине. Когда одна из «опустившихся» покупательниц брала бутылку спиртного, пожилая женщина из очереди отреагировала: «Я бы вас из автомата всех! Рука бы не дрогнула. Вы только общество засоряете». Ее поддержал мужчина лет пятидесяти: «Давно говорю, всех пьяниц к стенке. Легче бы всем дышалось». В то же время пьянство не осуждается и, более того, не считается таковым, если при этом выпивающий работает. Труд в принципе легитимирует практику употребления алкоголя, он нормализует жизненный режим «работа – расслабление с помощью алкоголя». Следующая цитата из интервью – воспоминания о практике совместного выпивания после работы еще в совхозные времена:

Ну как же, я даже не могу как сказать (вздыхает, подбирает слова). Окончилась посевная. Ну господи, у всех в деревне это праздник – окончание посевной. Ну и что же, здесь же все. Так всегда… Это принято так. Надо же отдохнуть…

(из интервью, жен, 1963 г.р., б. зоотехник, ныне уборщица)

Информантка старательно избегает называть вещи своими именами. При этом подобная практика – «само собой разумеющаяся»; она не требует специального проговаривания. В данном случае алкоголь – это праздник и «законный» отдых от трудовой деятельности. И для нее подобное положение дел нормально и уместно и исходя из сегодняшней перспективы. Другой пример – следующая увиденная нами ситуация. Мы были в гостях у одной из наших информанток, когда к ней зашел Н., «друг семьи», как нам его охарактеризовали, и спросил у хозяйки дома: «Я у тебя деньги на Новый год занимал? А то бегал, глаза налив, ни черта не помню! Помню, у кого-то брал…» Та сочувственно стала предлагать варианты, у кого Н. мог тогда занять. Потом они живо обсудили, как Н. и другие мужчины деревни «выходили из новогоднего запоя». Когда гость ушел, наша инфор мантка прокомментировала: «Знали бы вы, какой он труженик!» Подобная персональная характеристика была призвана уравновесить возможное негативное впечатление от «друга семьи», и в качестве «противовеса» было представлено оказавшееся значимым в данном контексте персональное качество – трудолюбие.

Однако на общем фоне здравиц труду проблематичными, а, может, и вполне логичными звучат голоса в детских сочинениях, подобно следующему:

Я живу в деревне, и мне это нравится. Но порой мне хочется в городе жить, потому что надоедают работы по дому. Приходишь со школы и сразу за работу. Но с другой стороны в деревни лучше, чем в городе.

(из школьного сочинения, без подписи)

Да и из уст взрослых, когда тема труда переходит из высокого дискурса моральных императивов ближе к реальной жизни, звучат высказывания о том, что они не хотят, чтобы дети трудились так же много и тяжело, как они сами.

Я полагаю, что популярность темы труда в деревенских нарративах во многом спровоцирована его общей проблематизацией в ситуации, когда трудовая сфера жизни жителей деревни слишком неопределенна – их квалификация не востребована, число рабочих мест в самой деревне ограничено, а денежные поступления зачастую выступают не в качестве заработка, но в форме различных государственных социальных пособий и пенсий. Очевидно, это маркер переходной, кризисной ситуации, в результате которой переопределяется сама концепция деревенского труда. Труд в деревне сейчас «отрывается от земли», то есть приходит понимание того, что он вовсе не должен быть связан с тяжелой физической работой и обязательной сельскохозяйственной деятельностью. Более того, труд отрывается от локальности, раздвигаются пространственные границы жизни, когда применение себе можно найти и за пределами деревни, а она остается лишь местом жительства. Возможно, в ситуации рынка труд становится-таки товаром, имеющим определенную стоимость и денежное выражение. В этой связи настойчивое требование «быть трудолюбивым» останется лишь моральной максимой со статусом общего, но не всегда приземленно-жизненного знания «что такое хорошо и что такое плохо».

Особые отношения жителей деревни

Деревенским жителям, помимо иных моральных ориентиров, приписываются и особые, отличные от города отношения. Инаковость сельских отношений, согласно нашему материалу, заключается в открытости, взаимной поддержке и солидарности. Такая специфика связана, прежде всего, с фактом, что деревня – малое поселение, где все члены сообщества знают друг друга лично, и сами взаимодействия «лицом-к-лицу» происходят регулярно.

Инт.: А можно сказать, что вы всех в деревне знаете?

Инф.: Ну, наверное, да, конечно!

Инт.: И со всеми здороваетесь?

Инф.: Обязательно, а как же? Это ж семья! (усмехается)¹⁵

(из интервью, жен., 1968 г.р., продавец)

Я полагаю, что в ситуации, когда «каждый знает каждого», специфика социальных отношений определяется двумя условиями. Во-первых, деревня – это пространство не просто неанонимности, но можно даже говорить о некой тотальной прозрачности. Окружению известно про индивида практически все – от истории его бабушек/дедушек до свойств личности, от перипетий семейных отношений до планов на будущее, от кулинарных пристрастий (что покупается в магазине) до двоек сына и так далее.¹⁶ Во-вторых, социальные отношения в деревне оказываются «сгущенными», концентрированными, так как человек, вступая в любые взаимоотношения с односельчанами, одновременно выступает в них в самых разных социальных ипостасях – одноклассника, соседа, начальника, «родственника родственника» и прочее. При этом каждая роль, исполняемая в определенной ситуации или в рамках определенного института, будет перекраиваться, дополняться другими. Например, бригадир даже при исполнении своих служебных обязанностей будет в то же время оставаться «бывшим соседом по парте» и «совладельцем компостной ямы», он будет вынужден совмещать все эти роли одновременно.¹⁷ Одним из эффектов «сгущенности» социального пространства, на мой взгляд, является значительная персонификация в отношениях власти. Так, практически все рассказы информантов о руководителях совхоза выстраивались с привлечением их биографии. При этом факты этой биографии непременно оценивались исходя из моральной перспективы. Также в оценке деятельности того или иного руководителя чрезвычайно значимыми оказывались личные отношения, которые тот выстраивал с подчиненными. Таким образом, в нашей ситуации «король» отнюдь не имеет два тела – реального и сакрального (см., например, Пшизова, 1999), сакральность конституируется с обязательным привлечением «реального».

Итак, в подобном социальном контексте (прозрачности и «сгущенности» социального пространства), представление об открытости отношений между жителями деревни в качестве специфической деревенской характеристики вполне объяснимо. Важно, что такая открытость расценивается как норма, в то время как ситуация анонимности и автономности в городе вызывает, по крайней мере, удивление. Так, одна жительница деревни в разговоре с нами недоумевала: «Да как же можно жить дверь в дверь и не знать друг друга?!» Довольно часто подобную ситуацию пытаются сломать и восстановить «нормальный социальный порядок». Меня крайне изумлял вопрос, повторяющийся почти при каждом новом знакомстве: «Из Питера? О, у меня там свояк (друг, сестра, знакомый и т.п.) живет. Не знаешь?» Завязывающиеся отношения отчего-то требовали подкрепления в виде общих социальных сетей. Возможно, при наличии общих знакомых наши отношения приобрели бы некое новое качество, например, стали бы более доверительными.

Социальный контроль как эффект прозрачности и открытости, согласно нашему эмпирическому материалу, не рассматривается как проблема. В качестве примера приведу цитату из интервью с девушкой, живущей в гражданском браке. Интервьюер спрашивает ее о том, как в деревне относятся к подобной практике, на что она отвечает: «Вот в городе на это нормально смотрят. Тут уже стали очень много разговоров: “Вот, как они будут вместе жить? Они не расписались!” В сентябре тут одна меня остановила, вторая: “Лена, вы расписываться-то собираетесь?” (…) Со стороны очень смотрят» (жен., 1982 г.р., учительница). Информантка фиксирует давление окружения. Безусловно, в данном случае можно говорить о некой регулирующей и норматизирующей функции социального контроля в деревне, однако он отнюдь не обладает безоговорочной принудительной силой –регистрация брака не была ускорена. Очевидно, в этой связи нет и откровенного сопротивления контролю – с ним тем или иным способом уживаются.

Более проблематичным и неоднозначным мне видится другое представление об особенностях деревенских отношений – идея о взаимной поддержке и сплоченности сельского сообщества (или даже «дружбы» – как это прозвучало в одном из процитированных выше отрывков из школьных сочинений). В социологической литературе довольно часто сельское сообщество представляется прежде всего как плотная социальная сеть. Существует множество исследований, посвященных социальным сетям деревни (например, Штейнберг, 2002; Великий и др., 2000 и пр.). Иногда даже складывается ощущение, что это единственная перспектива ее понимания, и деревня – это в первую очередь сетевое общество. При общей полезности такой концепции, во многом объясняющей специфику социальной жизни в деревне, у нее, на мой взгляд, есть проблемные зоны, требующие либо некоторого прояснения, либо общей смены концептуального фрейма. Так, схема сетевого анализа для объяснения качества сетей предполагает обязательную их категоризацию. И чаще всего рассматриваются семейные сети поддержки (например, Великий и др., 2000:86–87). При этом семейные связи расцениваются как основополагающие, базисные, которые затем расширяются за счет социального капитала семьи и дополняются сетями, вырастающими на «основе общности биографий (сеть земляков, одноклассников…), на базе производственных отношений, на основе общности досуга» и пр. (там же, 87). В деревне, в ситуации совмещения социальных статусов и ролей, мне представляется неэффективной и даже бессмысленной категоризация социальных сетей, ибо в сельской практике практически невозможно реконструировать, какое именно качество сети сработало в том или ином случае. Например, в ситуации какой-либо помощи или поддержки мне кажется вовсе неочевидным – работает ли сеть «дальние родственники» или, скажем, «родители одноклассника моей дочери»… Очевидно, здесь сети работают «по совокупности» отношений. По этой же причине становится бессмысленным разделение связей на горизонтальные и вертикальные, которые могут быть таковыми одновременно. Кроме того, сетевой подход, согласно которому основу сетей, так или иначе, составляют родственные отношения, на мой взгляд, преувеличивает и даже в некотором смысле производит семейную, родственную солидарность. В нашем исследовательском материале достаточно примеров полной семейной дезинтеграции вопреки плотности иных сетей. И еще один момент здесь стоит отметить. В сетевом обществе важнейшее значение имеет сетевая работа, практики постоянной их поддержки, как, например, совместные праздники и пр. Я полагаю, что в деревне такая сетевая работа имеет свою специфику, которую необходимо учитывать при использовании этого подхода. Деревня – малое поселение с небольшим ограниченным физическим пространством. И существует множество ситуаций и контекстов, где жители деревни регулярно сталкиваются и пересекаются в своей повседневной жизни, будь это магазин или, скажем, место встречи скота с общественного пастбища. И такие ситуации задают особые условия рутинного взаимодействия жителей деревни друг с другом, что во многом определяет форму сетевой работы, имеющей повседневный, «приземленный» характер.

Мне представляется, что ныне в отношении деревни более уместно и, возможно, более эвристично говорить не столько о социальных сетях, сколько о солидарностях, которые подвижны и ситуативны, как и меняющиеся условия жизни. Определенные ситуации или «нужды» провоцируют, порождают появление сетей особой конфигурации, которые эффективны именно для этой ситуации и впоследствии, возможно, распадутся. Пример из нашей исследовательской практики – строительство частных бань на две или три семьи, что оказывается более экономически выгодно, ибо требует меньших материальных затрат и при строительстве, и при эксплуатации бани. При этом совместная баня объединяет отнюдь не всегда родственников или соседей, что было бы логично. В одном из известных нам случае баня объединила людей, не связанных никакими «явными» связями— они не родственники, не работали вместе, не принадлежат одному поколению, не живут поблизости друг от друга и пр. Поводом объединиться стало реноме, личные характеристики, устраивающие обе стороны. С одной стороны в совмест ном мероприятии участвовал мастер, «народный умелец», который «может баньку хорошую срубить», с другой— «порядочные и чистоплотные люди»– таковы их взаимные характеристики и объяснения причин консолидации. Итак, я полагаю, отношения взаимопомощи и взаимной поддержки в деревне возможно и полезно интерпретировать из перспективы социальных солидарностей, что позволит понять причины и ситуации социальных объединений, взаимодействий и взаимопомощи, а также принцип реципрокности в них. Зачастую такие отношения поддержки и взаимопомощи оказываются вынужденными, например, они вызваны отсутствием элементарной инфраструктуры в деревне («Парикмахерская? Меня вот Лена /соседка/ стрижет. А я ей конфеток-пряничков» (из неформального разговора с хозяйкой нашего дома); или слабостью, уходом многих государственных структур из деревни, когда проблемы, за которые ранее отвечало государство (например, освещение улиц или решение конфликтных ситуаций с привлечением участкового милиционера, который теперь не живет в деревне), ложатся на плечи деревенского сообщества.

Справедливости ради следует отметить, что консенсуса об особых отношениях взаимной поддержки среди жителей деревни не существует. Встречаются и следующие высказывания:

В деревнях есть и коренные жители. Это люди, которые были когда-то добрыми и отзывчивыми, но нынешнее время сделало свое коварное дело и превратило их в хитрых и заносчивых людей. Сейчас в деревнях народ очень плохой, все сплетники и тому подобное, но все же остались люди с доброй, чистой душой.

(из школьного сочинения, мальчик, 10 класс)

Очевидно, такое мнение – свидетельство перемен, некий маркер начинающегося процесса индивидуализации и автономизации жителей деревни. Сельского сообщества советских времен, ранее представлявшего собой скорее единый «рабочий коллектив» совместно живущих и работающих людей, больше нет. Ныне жизненные проекты сельских жителей уже выходят за пределы локальности, например, люди ищут работу, реализуют себя в других населенных пунктах. При этом оказываются более эффективными индивидуальные жизненные стратегии, ибо востребуются личные социальные и символические капиталы. Таким образом, индивидуализация, столь критикуемая Зигмунтом Бауманом (Бауман, 2002), в нашем случае пока оказывается «благом», ибо способствует разрешению кризисной ситуации деревни. Очевидно, что новые социальные условия поменяют режим, качество социальных отношений жителей деревни, и им уже не станут приписывать инаковость, играющую особую роль в производстве дистанции с городом. При этом я не исключаю и другое развитие событий, когда специфике сельских отношений станут придавать статус экзотических, намеренно акцентируя различия с городом и тем самым производя их.

Метаморфозы сельского времени и пространства

Другая особенность, специфика деревни связывается с иной организацией и иным структурированием пространства и времени; эти категории довольно активно вовлечены в дискурсивное производство сельскости. Наиболее часто речь идет о другом, отличном от города времени.

Инаковость времени выстраивается по нескольким направлениям, одно из которых – его особое структурирование. Как правило, речь идет о сезонности, и выделяются два сезона – лето и зима или, точнее говоря, лето и «все остальное».

Быт человека особенно активен летом (…) По вечерам молодежь ходит в клуб. В это время много горожан приезжает сюда, чтобы отдохнуть и развеяться, и именно тогда в деревнях много людей. (…) Зимой же здесь мало людей и поэтому редко встретишь на улице прохожего.

(из школьного сочинения, мальчик, 10 класс)

Я не очень хочу жить в деревне. Мне кажется, что в деревни самая веселая жизнь летом, а в остальные времена года в деревни спят, в деревни нечего делать.

(из школьного сочинения, мальчик, 16 лет)

Понятно, что для детей подобное отношение к лету связано прежде всего с каникулами. Однако и взрослые, равно как и дети, отмечают специфичность этого сезона. Особый статус лету придается не в связи с периодом отпусков – об этом наши информанты даже и не вспоминали, – и также отнюдь не в связи с сельскохозяйственной деятельностью, когда основные работы приходятся именно на этот сезон. Лето оказывается особым периодом, потому что в это время в деревне меняется ритм жизни и содержание рутины. Летом, в от личие от других сезонов, появляются возможности альтернативного (а зачастую и основного) заработка, связанного со сбором грибов, ягод и пр. Кроме того, жизнь в деревне активизируется с появлением дачников. Безусловно, деревня еще не стала «курортом», где организация жизни практически во всем зависит от отдыхающих, тем не менее, присутствие дачников, так или иначе, перекраивает привычное течение деревенской повседневности.

В данной ситуации мне представляется особенно важным и даже симптоматичным, что время структурируется не только и не столько в зависимости от сельскохозяйственной деятельности¹⁸, что было бы вполне ожидаемо, так как в определении деревни доминирующей характеристикой остается занятие сельчан сельским хозяйством. Появление иных временных ориентиров, на мой взгляд, – один из маркеров изменения деревни как сельскохозяйственного поселения.

Другое направление спецификации деревенского времени связано со скоростью его течения, это одно из наиболее востребованных и часто упоминаемых оснований противопоставления города и деревни. Деревенская жизнь расценивается как медленная и тихая, ей приписывается размеренность и неспешность, в то время как город связывается с быстротой и стремительностью. Мне представляется интересным, что в деревенских нарративах понятие скорость выражается не только посредством характеристик быстро/медленно, но и шумно/ тихо:

Город – много шума, суеты и непрекращающегося потока людей и транспорта (…)

Деревня – тихое, спокойное местечко, куда приезжают люди пожилого возраста, чтобы прожить свой оставшийся срок в тишине и покое, пожить в домике, в котором не раздается сверху топот, музыка и громкие разговоры по вечерам.

(из школьного сочинения, мальчик, 10 класс)

Вообще тишина оказывается одной из центральных категорий в описании деревни. Эта категория емкая и многозначная, она не только синоним спокойствия, но и характеризует привычный ход вещей, предполагающий определенный, устоявшийся жизненный ритм. При этом «медленное» течение времени в деревне может оцениваться как отрицательно, так и положительно, выступать в качестве достоинства или недостатка сельской жизни.

Очевидно, что представления о скорости течения времени в деревне во многом сопряжены с практиками обращения, управления им, и определяют отношение к точности и пунктуальности. Например, по моим наблюдениям, достаточно вольный режим работы, скажем, магазина или библиотеки воспринимался как норма. Однако тезис об ином, менее строгом обращении со временем требует отдельного исследования.

И, наконец, главная, на мой взгляд, особенность деревенского времени ныне, которую возможно реконструировать из сельских нарративов о городе и деревне, – это свойство деревни «жить в прошедшем времени». Позиционирование во времени во многом отражает, характеризует социальную реальность, которую создают и в которой живут люди. Так, Ольга Серебряная писала о том, что в эпоху «развитого социализма» в СССР жизнь в основном протекала в «настоящем»: «Любая мысль о прошлом и будущем должна была автоматически поглощаться недифференцированным континуумом настоящего. Событийность внутри этого континуума была принципиально невозможна» (Серебряная, 2007:102). Сейчас в современном мегаполисе, я полагаю, жизнь более ориентирована, нацелена в будущее. Любая настоящая активность, по сути, становится инвестицией в будущее, неким вкладом «на потом»: учеба – это будущая хорошая работа, изнуряющая работа – обещание скорого отдыха или удачной карьеры и так далее.

В деревне же «сейчас» выстраивается прежде всего как остаток минувшего. Обращение к прошлому прочитывается в самых разных ситуациях и сферах. Например, ориентирование в пространстве деревни идет с обязательным привлечением характеристики бывший (бывший детский сад, бывший клуб, бывшая контора и так далее), а Петербург так и остается Ленинградом. Любые рассказы о деревне обязательно начинаются, а зачастую и заканчиваются воспоминаниями о конце семидесятых годов прошлого столетия – времени расцвета совхоза, собственного благополучия и насыщенной событиями жизни. Будущее же для деревенских жителей существует лишь за пределами деревни.

Наиболее яркое и сильное свидетельство обращенности к прошлому и, что более важно, «отказа» от будущего – использование метафоры смерти. Приведу лишь малую часть цитат, где речь идет о смерти деревни:

Сейчас деревня мертвая. Вот идешь – никого… Или потому, что телевизора раньше не было?

(из интервью, жен., 1955 г.р., активистка церковной общины)

Наша деревня вымирает, остались одни старухи да дачники.

Скоро не будет детей для школы!

Деревни уже нет – вот на горке (на кладбище) все уже.

(из разговоров с пожилыми женщинами, ожидающими с пастбища коз и овец)

Здесь нет никакой перспективы, здесь остается мертвая деревня. Где работать-то?

(из интервью, жен., 1963 г.р., б. зоотехник, ныне уборщица)

Деревня пока еще живет, но через пять лет загнется. Все становятся дачниками, так как у каждого свой огород.

(из интервью, жен., 45 лет, страховой агент)

Итак, я полагаю, что подобное позиционирование во времени вызвано, прежде всего, разрушением жизненных сценариев жителей деревни. Однако при таком активном «умерщвлении» деревни совершенно очевидно: «Деревня умерла. Да здравствует деревня!» И признание ее «смерти» – свидетельство разрушения старого феномена деревни и зарождения нового. Происходит рождение деревни, уже не связанной с сельским хозяйством, не являющейся местом «укорененности» и привязанности ее жителей.

И еще об одном моменте, связанном со спецификой времени в деревне, наверное, стоит упомянуть. Казалось бы, обращенность в прошлое должна утверждать деревню в ее традиционности – статусе, активно приписываемом деревне извне. Кстати, о традиционности деревни очень много было написано в сочинениях школьников. Очевидно школа, будучи государственным институтом, проводником официального дискурса и даже отчасти агентом нациестроительства, выступает проводником таких идей.

В деревне сохраняется много традиций (…) Старинные обычаи, передающиеся из поколения в поколение, существуют и сейчас.

Например дети и сейчас ходят колядовать (Колядование проходило с давних времен. Ряженные в канун Рождества ходили по домам и распевали песни, желали добра, счастья в доме, за что получали сладости).

Также существует обычай, когда проходит свадьба, жених проносит невесту на руках через мост. И существует такое поверье, чем больше мостов жених пронесет на руках невесту, тем дольше и счастливее они будут жить, а местные жители тем временем так же действуют (как они сами говорят заламывают) чем-нибудь тяжелым и требуют за невесту выкуп и, лишь получив, что требовалось, они освобождают путь.

Это основные поверия, обычаи, обряды, которые знаю я, но наверняка их еще очень-очень много.

(из школьного сочинения, мальчик, 10 класс)

В исследуемой нами деревне регулярно проводятся так называемые «традиционно русские» праздники, в частности, упомянутое колядование. Праздники организуют совместно работники клуба, школа и библиотека. Таким образом, традиции (вос)производятся с привлечением «правильного» книжного, но отнюдь не «жизненного» знания.

Подобное приписывание себя традиционности – это отнюдь не позиционирование на шкале, где полюсами были бы традиционность и модернизм, современность. Я полагаю, это одна из стратегий экзотизации – осмысленная и нарочитая, отрефлексированная и воспроизводимая. Такая традиционность убрана из «нормальной» (обыденной) жизни. В данном случае «традиции» становятся перфомансом, они откровенно помещены в досуговую сферу, сферу развлечений, то есть в особую нишу, где она оказывается вполне уместной.

О традиционности же в рутинной повседневной жизни жителей деревни, на мой взгляд, хорошо говорит следующий услышанный нами диалог двух пожилых женщин о так называемой «народной медицине». Разговор происходил на небольшой площадке, где обычно жители ожидают с пастбища коз и овец. Одна из женщин сорвала пижму и сказала: «Читала, от давления ее хорошо заваривать». Ее собеседница отреагировала: «Да? Надо посмотреть, у меня хороший справочник по травам дома есть. Тогда скажу деду, чтобы набрал!» В этом случае знание ретранслируется не «из поколения в поколение», как можно было бы ожидать в традиционном сообществе, но посредством более авторитетной печатной продукции.

В работе «Другие пространства» Мишель Фуко писал, что «в наши дни¹⁹ нас беспокоит скорее вопрос пространства, чем вопрос времени; время, вероятно, предстает всего лишь как одна из разновидностей возможного взаимодействия между перераспределяющимися в пространстве элементами» (Фуко, 2006:193). Оставляя в стороне принципиальный вопрос о большей или меньшей значимости пространства и времени в конституировании социальной реальности, можно уверенно сказать, что в случае деревни «игры со временем» оказываются вовлеченными, значимыми элементами производства специфического сельского пространства.

Пространство

Тема пространства для определения деревни и дистанцирования ее от города также чрезвычайна важна. При этом, как оказалось, она более сложна для рефлексии. Ее замечают и о ней говорят, как правило, лишь в ситуации «поломок». Оттого деревенские нарративы о пространстве связаны, скорее, с «проблематичным» городом, но отнюдь не со знакомой и обжитой деревней. Например, с нами достаточно регулярно делились воспоминаниями о том, как кто-то когда-то заблудился в городе или пересказывали чувства собственной неуверенности и некомфортности от городских масштабов и так далее. Итак, специфика в организации деревенского пространства менее проговариваема, но в то же время она замечаема, ее возможно реконструировать не только из нарративов, но и из наблюдений. При этом пространственные отличия также востребуются в «производстве» сельскости.

Спецификация деревенского пространства прежде всего связана с особенностями его структурирования (как внешнего, «глобального», так и внутреннего, в пределах самой деревни). Внешнее структурирование, даже можно сказать центрирование пространства идет с обязательным привлечением города. Город выступает в качестве центра, в то время как деревня окраинна, периферийна.

Город – это центр, куда съезжается много людей из провинции, чтобы прожить счастливо и богато, но не у всех это получается (…) Как было сказано выше, город – это вечный драйв и это моя стихия. Поэтому я уверен, что большинство моих современников уедут из этой глуши в центр, в города.

(из школьного сочинения, мальчик, 10 класс)

Деревня не просто находится в некотором отдалении от «центра»города. Такая пространственная позиция понижает ее статус, низводит до «задворок», «глуши». Наверное, ныне в принципе невозможно говорить об организации и видении пространства с участием равностатусных и оттого равноудаленных, не центрированных объектов. Я полагаю, позиционирование себя в качестве окраины включает компенсационный механизм, который во многом и порождает особые экзотизированные само-характеристики.

Структурирование внутреннего пространства деревни тоже имеет свои особенности. В «домашнем мире»²⁰ деревни – в мире личных имен – пространство структурируется не только с помощью некоторых значимых общественных объектов/зданий, таких как, скажем, почта, магазин, администрация, как это происходило бы в городе. Пространство деревни наполнено и другими, не менее значимыми объектами – личными домами. Так, здесь вполне уместна и работает следующая схема ориентирования в пространстве: «Идите до Федотовых. А потом свернете к Сергеевым…» Таким образом, пространство деревни отчасти становится совокупностью личных подпространств, которые даже выходят за пределы двора дома, когда «свое» не заканчивается забором. Подобная ситуация может задавать иной режим ответственности. Наша информантка рассказывала о том, что ее муж регулярно поправляет шатающийся столб уличного освещения, расположенный близ их дома: «Тут уж мы сами, никого не… Ни к кому претензий не предъявляем!» Впрочем, такой режим ответственности, наверное, очень ситуативен. И тезис об особом делении и распоряжении «своего» и «общественного»/«ничейного» в деревне требует дополнительных исследований.

Кстати, в данном случае адреса в деревне практически не нужны. Они необходимы для квази-городского пространства – деревенской двухэтажки (Богданова, 2006). В качестве примера приведу два частных объявления, которые были вывешены на магазине. В первом из них говорится о приеме ягод и грибов. В этом объявлении оговариваются лишь условия приема и написана фамилия приемщицы. Предполагается, что все в курсе того, где она живет. Второе объявление предлагает частные услуги по подшиву валенок. Валеночный мастер живет в единственной в деревне двухэтажке, где расположено шестнадцать квартир. В этом объявлении указан лишь адрес, без фамилии мастера.²¹

Здесь же хочется отметить особенности социального пространства деревни, специфицирующие ее. Во-первых, деревенское пространство «одомашнено», оно оказывается проницаемым и открытым в двух направлениях – «из дома вовне» и, наоборот, «снаружи в дом». Так, можно подробно описать и проанализировать, как прозрачно организован деревенский дом и подворье в исследуемой нами деревне, открыты двери и не занавешены окна, позволяющие взгляду проникать в, казалось бы, «глубоко приватное». Мне представляется более важным, что открытость не только воплощена в организации пространства, но постоянно воспроизводится в социальных отношениях. В качестве примера мне хочется привести практику пользования телефоном. Телефон в деревне – это своего рода роскошь. Если раньше телефоны были практически во всех домах, то с подорожанием услуг связи от домашних телефонов стали отказываться. И сейчас телефонов в деревне осталось немного. При этом ими все-таки активно пользуются. Возможности для этого – телефоны соседей и друзей или общественный телефон на почте. Мы наблюдали, как приватные телефонные разговоры, скажем, разговор с сыном, который учится в райцентре, или разговор с женихом из другого населенного пункта, ведутся публично. При этом такая ситуация отнюдь не напоминает приватные разговоры по мобильному телефону в городе, когда говорящий, находясь в толпе, как бы создает вокруг себя границу, непроницаемую стену, где он защищен собственной анонимностью. В деревне же окружение, так или иначе, вовлекается в разговор – тут же передаются и оцениваются новости, раздаются советы и пр. Все вокруг становятся активными участниками беседы, границы приватности раздвигаются и агентов социального (в данном случае семейного) взаимодействия становится действительно много. Вся деревня становится площадкой приватного, тем самым расширяя концепцию дома до размеров всей деревни. Другое свидетельство «одомашнивания» пространства деревни – практика одеваться. Выход за пределы дома вовсе не означает смену одежды. Летом, ког да не требуется верхняя одежда, в магазин вполне возможно выйти в домашнем халате, трико и даже в тапочках.

Вторая особенность пространства деревни, безусловно связанная с первой, – это особые режимы публичности. «Одомашненность» и открытость пространства отнюдь не означает отсутствие публичных мест. Они, конечно же, есть, более того, без них не существовала бы деревня как некое сообщество. При этом, я полагаю, что в ситуации деревни вообще сложно говорить о четком разграничении публичного и приватного, ибо границы между этими пространствами зыбки и подвижны, с ними происходят некие метаморфозы – они сосуществуют и в разных ситуациях или, скажем, в разное время суток «превращаются», сменяют друг друга. Примером может служить импровизированная деревенская «центральная площадь», «пятачок», расположенный в центре деревни и ограниченный с одной стороны магазином, с другой – упомянутой выше двухэтажкой. Это пространство одновременно может быть и приватным, и публичным. С одной стороны, это публичное пространство. Здесь встречаются жители деревни не только с целью покупок, но и для того, чтобы что-то обсудить, обменяться информацией и пр. В частности, здесь вывешиваются официальные и частные объявления. Вечерами здесь прогуливается принарядившаяся молодежь. В то же время эта площадка – приватное или приватно-публичное пространство. Здесь стирают и сушат белье, собирают созревшие огурцы на крошечном, захваченном под огородик пространстве под окнами дома, выходят «в исподнем», чтобы покурить, и прочее.

Справедливости ради следует заметить, что приватное и публичное сосуществуют и сменяют друг друга не всегда мирно. Пример тому – «темная» история единственного деревенского кафе, которое просуществовало недолго, не более полугода. Согласно одной из многочисленных версий, причина его закрытия – «разговоры»: «Вечером люди посидят в кафе, пообщаются. А на утро уже идут разговоры, кто с кем там был, что пили, о чем говорили…» Получается, что в данном случае произошло столкновение в общем-то анонимной практики публичного времяпрепровождения и неанонимностью, прозрачностью деревенского пространства в принципе. Одновременные приватные и публичные отношения, неопределенность статуса места привели к конфликту.

Подобная специфика деревенского пространства вызвана, прежде всего, тем фактом, что деревня – это малое поселение, где, как я уже писала выше, «все на виду» и «все друг друга знают». И такое знание почти «тотально». Очевидно, ситуация может трансформироваться с изменением структурных условий и преодолением «укорененности», что может расширить жизненные проекты, ранее воплощаемые исключительно в рамках одной локальности. Возможность жить в одном месте, учиться и работать в другом, отдыхать в третьем и так далее, появление новых жителей деревни с иным статусом (дачники) и пр. – все это будет способствовать «перезагрузке», иной организации социального пространства деревни, преодолению его прозрачности и неанонимности.

На пути к новой субъектности (вместо заключения)

Я полагаю, что убедительное свидетельство современной трансформации социальных смыслов и субъектности деревни – кризис ее определений. Приведу в пример одно из многих определений, в котором предпринимаются попытки так или иначе зафиксировать характерные черты деревни:

«Сейчас определение (деревни) должно отражать следующие черты – характер семейных производственных единиц, «традиционное» сельское хозяйство как основное занятие, жизнь в составе небольших сельских обществ, включенность в особые общественные отношения, связанные с подчиненным положением крестьянства в обществе – т.е. особая социальная организация, а также экономические, политические и культурные черты. (…) А также преемственность в характерных моделях социального воспроизводства» (Виноградский, 1996:62).

Определению более десяти лет. И за это время практически все характеристики исчерпали себя и ныне уже не работают. Так, деревня постепенно перестает быть исключительно и даже преимущественно сельскохозяйственным поселением – сельскохозяйственные предприятия закрываются или переориентируются; в случае, если появляются альтернативные возможности заработка, упраздняются или сокращаются и приусадебные хозяйства. Изменяется концепция сельской семьи, и она уже очевидно не «производственная единица». В связи с «перекройкой» жизненных сценариев сельских жителей границы их жизненного пространства расширяются, выходят за пределы локальности и «небольших сельских обществ». И, пожалуй, самая значимая трансформация – это разрушение механизма преемственности и социального воспроизводства в деревне. Дети крестьянина или, скажем, работника совхоза объективно уже не будут ни крестьянами, ни даже сельхозработниками прежде всего из-за изменений структурных условий. Их образ и стиль жизни уже значительно отличается от родительских. При этом ретрансляция, передача «сакрального знания» о работе на земле практически прервалась: в рамках семьи она не производится, среди прочего и из-за стремления родителей к «лучшей доли» для детей; а уроки труда в школе не в состоянии в полной мере реализовать функцию ретрансляции.

Итак, деревня умерла? Да здравствует деревня! Пережив непростой кризис, ныне она обретает новые социальные смыслы, и свидетельство тому – попытка переопределить представления о сельскости в постмодернистской логике «само-экзотизирования», через поиск отличных, уникальных характеристик, когда начинается некая комбинаторная игра, жонглирование смыслами, актуальными для определенных контекстов. Согласно нашему исследованию, сейчас под сельскостью понимается прежде всего «природность».

В исследуемых нами нарративах деревня репрезентируется, тематизируется как пространство природы. Согласно концепции тематизации, любые современные территории ныне конструируются и репрезентируются вокруг какой-либо определенной идеи или точки зрения, которая «собирает» вокруг себя пространство, «производит» его (Yaeger, 1998:18). В нашем случае такой объединяющей и смыслообразующей темой для деревни становится природа. Идея о том, что деревня – это природа, «гиперартикулирована», она выражена множеством нарративов и ее транслируют множество социальных агентов. Приведу лишь несколько примеров: деревенская школа проводит регулярный конкурс агитбригад под названием «Моя малая родина. Край задумчивых сосен» (НЗ, № 28 от 7 апреля 2004, стр.2); глава администрации исследуемой нами деревни в одной из первых встреч в своем, в общем-то, официальном представлении деревни сказала: «Деревня у нас красивая – озеро, лес…»; или девочка пишет в сочинении:

Но и в деревне есть свои причуды, так, например, выйдя на улицу зимой в лютый мороз, когда на небе яркое, лучистое солнышко, которое бросает свои яркие лучи на опушки деревьев, дома, так и кажется, что ты находишься в сказке, все вокруг сверкает и блестит. Еще чудеснее прогуляться на озеро и увидеть, как белоствольные березы под тяжестью снега опустили свои ветки к земле, и создается впечатление, что они благодарят землю, за то, что она помогла им вырасти, такими красивыми, могучими. Лето в деревне – это настоящий курорт, так как зайдя в лес, можно услышать трели птиц или у корней березы найти маленький подберезовик или стать очевидцем удивительного шоу, как игривая белочка перепрыгивает с одной ветки на другую. Еще очень много красивого и удивительного можно увидеть в лесу. Ведь как известно из литературы, многие писатели приезжали и жили в отдаленных от города местах, то есть деревнях. На мой взгляд, это им помогало сосредоточиться и написать свои чудесные произведения. А зачем я все это рассказываю, а для того, что жить в городе нельзя ничего такого увидеть.

(из школьного сочинения, дев., 15 лет)

В этом отрывке, трогательно переполненном штампами, столь характерными для школьного письма, деревня фактически синонимична лесу, при этом сама она как бы и не присутствует, не видна «из-за деревьев». Природа не просто рядом, но сливается с деревней, концептуально они неразделимы. В данном случае природа, по сути, конституирует «сельскость». И такая «природная деревня» обладает некоторыми особенностями. Прежде всего, природа «первозданна», она не затронута и не «испорчена» цивилизацией, она такая, какова она и есть, без видимого влияния человека. При этом, несмотря на ее «нетронутость», природа не дикая, она безопасна и дружелюбна, открыта и гостеприимна. Деревня-природа обрамлена рамкой и возведена в статус пейзажа, столь милого взгляду горожанина. И такая перспектива диктует определенные правила взаимодействия – пейзаж предполагает прежде всего созерцание. Интересно, что подобный подход к природе отнюдь не отрицает ее прагматического использования. Ягоды-грибы, столь часто упоминаемые в нарративах про природу, органично вписаны в саму ее концепцию. Они номинируются в первую очередь как ее дары. И «потребление» леса предполагает и потребление его «даров», что в общем-то маскирует, снимает проблему прагматики.

Итак, природа становится не просто брэндом деревни, это бодрийяровский симулякр – знак, который имеет тенденцию заменять, вытеснять реальность. Природность деревни формирует ее новую субъектность, позволяющую переопределить деревне свой статус, свою роль и взаимоотношения с окружающим миром. Новая субъектность позволит деревне переопределить взаимоотношения с городом, вывести их на качественно иной уровень взаимозависимости.

Вопрос о том, почему для современной деревни именно идея природы оказалась центральной темой констируирования пространства, ключевой смыслообразующей категорией, требует дополнительных исследований. Я лишь могу предположить, что в ситуации, когда в общественном дебате крайне проблематизирована экология, «первозданная» природа становится несомненной и неоспоримой ценностью. Пространственная близость позволила деревне воспользоваться таким ресурсом, превратить ее в особый капитал. И в заключение следует еще раз акцентировать сущностную подвижность современной субъектности. Безусловно, брэнды и знаки деревни могут и будут меняться и множиться в зависимости от изменения социальных условий и контекстов.

Литература

Бауман З. (2002) Индивидуализированное общество / Перевод с англ. / Под редакцией В. Иноземцева. М.: Логос.

Богданова Е. (2006) Антропология деревенской двухэтажки, или к вопросу о неудавшихся проектах власти // Крестьяноведение: Теория. История. Современность. Ученые записки / Под ред. Т. Шанина, А. Никулина. Вып.5. М. С. 351–366.

Болтански Л., Тевено Л. (2000) Социология критической способности // Журнал социологии и социальной антропологии. Том III. № 3. С. 66–83.

Великий незнакомец (1992): крестьяне и фермеры в современном мире / Хрестоматия. Сост.: Теодор Шанин. Пер. с англ. М.: Прогресс; Прогресс – Академия.

Великий П., Елютина М., Штейнберг И., Бахтурина Л. (2000) Старики российской деревни. Саратов: Изд-во «Степные просторы». 128 с.

Виноградский В. (1996) Российский крестьянский двор // Мир России (Социология. Этнология. Культурология). № 3. С. 3- 76.

Виноградский В. (1999) “Орудия слабых”: неформальная экономика крестьянских домохозяйств // Социологический журнал. № 3/4. С. 36–48.

Гололобов И. (2005) Деревня как не-политическое сообщество: социальная (дис)организация мира собственных имен // Журнал социологии и социальной антропологии. № 2. Т. VIII. С. 40–54.

Нойманн И. (2004) Использование «Другого». Образы Востока в формировании европейских идентичностей / Пер.с анг. М.: Новое издательство. 336 с.

Пшизова С. (1999) Два тела президента // Полис. № 2. С. 122–133.

Серебряная О. (2007) В 1970-е и обратно. Автобиография с одним отступлением // Неприкосновенный запас. № 4 (54). С. 101–113.

Фуко М. (2006) Другие пространства // Интеллектуалы и власть: Избранные политические статьи, выступления и интервью. Часть 3 / Пер.с фр. Б. Скуратова. М.: Праксис. С. 191–204.

Штейнберг И. (2002) К вопросу об определении сети социальной поддержки на селе // Рефлексивное крестьяноведение / Под ред. Т. Шанина, А. Никулина и В. Данилова. М.: МВШСЭН, РОССПЭН. С. 275–283.

Scott J. (1990) Seeing Like a State: How Certain Schemes to Improve the Human Condition Have Failed (The Institution for Social and Policy St),City on the Edge: Buffalo, New York,.

Деревня как не-политическое сообщество: социальная (дис)организации мира собственных имен
Иван Гололобов

Почему меня – человека, который «прошел профессиональную переподготовку по программе Политическая теория и политическое развитие», имеющего запись Master of Arts in political sciences в магистерском дипломе и, более того, пишущего докторскую диссертацию по программе Ideology and Discourse Analysis, – вдруг заинтересовала проблема изучения деревни? Причем не той деревни, которая является деятельным актором и, в некотором смысле, «автором» политической истории, будучи эпицентром крестьянских восстаний и бунтов, а современной российской деревни – того сообщества «слабых», «великого незнакомца»²², чуждого любого политического участия? Казалось бы, что может быть здесь интересного для исследователя политики, помимо банального отслеживания «артефактов» или «вариантов» политических практик и институтов, порожденных вне сельского сообщества и в своей «чистой» форме приходящих из «города»? Действительно, если пытаться понять политическое через изучение того, как оно устроено «изнутри», то деревня вряд ли попадет в ряд наиболее интересных объектов исследования. Однако если попытаться понять политику посредством изучения того, чем и как она ограничивается, то деревня со всей ее не-политичностью становится одним из интереснейших объектов, позволяющих осуществить подобный проект. Исходя из этой перспективы, ценность деревни заключается именно в ее не-политичности, что делает возможным рассмотрение характерных особенностей организации деревенского общежития не как «отклонения» от некоей приходящей из города «нормы», но как в некотором смысле иную «норму».

Не-политичность села если не очевидна, то, как мне кажется, вполне доказуема. В современной отечественной литературе уже поднимался вопрос о, мягко говоря, «странных» мотивациях участия крестьян в том, что принято называть акциями политического процесса. Например, Яров показывает, что называть данные мотивации политическими можно с большой натяжкой и что, на его взгляд, закономерности крестьянского протеста следует связывать с иными причинами, лежащими скорее в области традиционной культуры, нежели политики (Яров, 1999).

Однако не-политичность деревни определяется не только и, как мне кажется, не столько не-политическими мотивациями протестной активности (хотя они, безусловно, служат наиболее выразительными ее формами), сколько специфической формой социальной организации сельского сообщества. Чтобы показать эту специфику, необходимо дать краткую характеристику села как социального типа, позволяющую начальное выделение данного объекта как такового.

* * *

Деревня²³ уже достаточно давно является объектом исследования социологов и экономистов в России.²⁴ Данный интерес обуслов лен рядом причин, которые, в целом, объясняются особенностями жизнедеятельности сельского сообщества. В число последних традиционно попадает специфическая форма производства, связанная с работой на земле.²⁵ Сюда же относится особенная «семейная» форма организации производственной единицы (Thomas, Znaniecki, 1927, Торнер, 1992 и др.). Многие исследователи к числу характерных социальных признаков деревни относят также специфические отношения сельских сообществ с властью, выражающиеся в низком положении деревни в системе властной иерархии (Scott, 1985, Шанин, 1992).

Однако социальная уникальность сельских сообществ имеет еще одно измерение, которое трудно не заметить. Деревня представляет собой специфически организованное дискурсивное пространство. Более того, осмелюсь предположить, что особенности организации последнего являются определяющими для множества других характерных социальных признаков села, обуславливающих социологический интерес к данному объекту.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Совместный проект с университетом Магдебурга. Поддержан Deutsche Forschungsgesellschaft.

Вернуться

2

Проект «Вдали от городов: жизнь восточно-европейского села. Деревенские жизненные миры в России, Эстонии и Болгарии» (руководители Экхард Диттрих и Ингрид Освальд / университет Магдебург, поддержан DFG) был нацелен на исследование жизненного мира деревни в Эстонии, на Севере и Юге России, а также в Болгарии. В ходе работы над проектом, помимо деревень в названных регионах, были исследованы деревни в Сибири и Восточной Германии. Работы в Сибири удалось провести при содействии общества стипендиальных программ немецкой экономики, а в деревне федеральной земли Мекленбург-Передняя Померания при помощи исследовательских контактов института регионального развития им. Тюнена.

Вернуться

3

Между странами и регионами существовало большое различие в реализации стратегии. Крупнохозяйственная коллективизация не везде принимала доминирующую форму. Так, в Польше во времена социализма существовало большое количество малых крестьянских семейных хозяйств (Ministry of Agriculture, 2000). Когда рухнула социалистическая система, повсюду, за исключением «советского ядра», еще не стерлись полностью воспоминания о самостоятельном крестьянском образе жизни. Концепция индустриализированной деревни эти различия систематически принимает во внимание.

Вернуться

4

Ранее тоже проводились ориентированные на повышение эффективности реформы, успех которых, однако, был незначительным. Они могут рассматриваться как аналог «стимулирования труда» в других секторах экономики, с дефицитом эффективности которых должна была бороться социалистическая плановая экономика (Корнаи). Дальнейшим результатом развития модернизации выступает рост теневой экономики параллельно возникновению больших индустриальных, ориентированных на центральное планирование структур производства. Эта теневая экономика – рассмотренная из функциональной перспективы, – с одной стороны, частично возмещала дефицит в снабжении системы, стабилизируя ее таким образом, с другой стороны, она постоянно подрывала социалистические производственные принципы во всех секторах. Частично теневая экономика существовала и легально, поскольку земля передавалась сельскохозяйственным рабочим в пользование, но урожай с нее мог быть продан на рынке.

Вернуться

5

Сегодня на предвыборных и рекламных мероприятиях порой говорится о постсоциалистическом «возрождении» деревень. Однако идеализированная картина возрожденного крестьянства не подкреплена ни политически, ни научно. До середины 1990-х годов все было по-другому: в ходе приватизации и реституции росли надежды на возрождение крестьянских семейных хозяйств, но везде наступило разочарование (напр.: Ernst, 1999; Giordano / Kostova, 1999; Lampland, 2002).

Вернуться

6

О том, что это обозначение не является слишком сильным, свидетельствуют жизненные обстоятельства уже цитированной жительницы деревни: после закрытия совхоза, где она работала воспитательницей детского сада, она должна была зарабатывать себе на жизнь, занимая самые различные должности. Дом, в котором она живет, был построен для городского будущего и оказался непригодным для «нормальной» жизни (отсутствует погреб для хранения овощей, нет садового участка); жители дома не знают, кто отвечает за ремонтные работы, кто – за аренду.

Вернуться

7

Женщина, давшая интервью, – учительница немецкого языка в местной школе. Она развелась с мужем, который переселился к морю, и живет одна со своим маленьким сыном. Таким образом, она не отвечает классическому социальному образу жительницы деревни, не говоря уже о крестьянке. Ее стиль жизни не потерпели бы в традиционной деревне.

Вернуться

8

В другой деревне южной России, которую исследовали наши сотрудники, не нашлось ни одного (!) взрослого жителя, кто бы родился в этом месте.

Вернуться

9

«Другие русские» – при помощи этого понятия выражается культурная дистанция, которая существует между жившими в «нерусских» республиках русскими и местными. «Другие русские» так сильно отличаются от «нормальных» русских, что сосуществование рассматривается как затруднительное. Ресурсные возможности категории необозримы.

Вернуться

10

Одна из номинаций, приписываемых крестьянству (Великий незнакомец…, 1992).

Вернуться

11

Учредитель газеты – администрация Хвойнинского района Новгородской области, и ориентирована она прежде всего на сельских жителей. Газета выходит два раза в неделю. «Новая жизнь» – довольно популярная газета, и ее выписывают и читают многие жители деревни. Помимо официальной информации районного масштаба, в газете публикуются частные объявления, программа телепередач, расписание богослужений в церквях района, соболезнования/благодарности и пр. Будучи слепком местной жизни, газета отражает всю сложность и противоречивость современной сельской действительности. Так, в одной газете и даже на одной странице, рядом могут быть напечатаны поздравления с праздником 1-го Мая и с «Светлым Христовым Воскресением»; воспоминания бывших комсомольцев о советских временах и статья зам. главы района о развитии малого бизнеса на селе и так далее.

Вернуться

12

Здесь и далее в отрывках из школьных сочинений сохранены авторские орфография и пунктуация.

Вернуться

13

Кстати, в реестре дефицита практически не озвучивались отсутствие или скудость инфраструктуры и сферы услуг – то, что бросается в глаза и совершенно очевидно из «противоположной» перспективы и что делает горожанина малоприспособленным к жизни в деревне. Я помню собственную растерянность и даже ощущение катастрофы в ситуации, когда у меня сломались очки. Было совершенно не понятно, как возможно разрешить эту проблемную ситуацию. Однако одна из наших информанток посоветовала обратиться к местному «народному умельцу», который с помощью проволочки и винтиков сумел починить оправу. Многие деревенские «неудобства» горожанина привычны для деревенских жителей и оттого не замечаемы, они отнюдь не воспринимаются как проблема. К тому же, местным жителям, в отличие от «гостей», хорошо известны пути разрешения возникающих проблем.

Вернуться

14

Здесь и далее выделения в цитатах мои.

Вернуться

15

В нашем исследовательском случае в деревне проживает чуть больше трехсот человек.

Вернуться

16

К теме прозрачности социального пространства деревни я еще вернусь, в главе, посвященной пространству.

Вернуться

17

В принципе разделяя основные тезисы концепции И. Гололобова о том, что мир деревни – это «мир личных имен» (Гололобов, 2005), здесь я хочу оспорить один тезис. Гололобов полагает, что, прежде чем включиться в социальное поле деревни, «каждый объект социума должен быть персонифицирован как конкретный, уникальный объект», то есть как тот, кто имеет личное имя (там же: 43). Согласно этому тезису, житель деревни, скажем Н., в любой ситуации взаимодействия будет прежде всего Н., с его конкретной семейной историей и личными качествами, а уж затем, скажем, учитель. Мне представляется, что процесс категоризации довольно сложен и амбивалентен. И имя Н. будет составлено, среди прочего, и тем фактом, что он – учитель. Социальный статус включен в производство личности/имени в той же мере, в какой персонифицируется исполнение социальной роли.

Вернуться

18

Кстати, еще одно небольшое наблюдение в отношении иных, не сельскохозяйственных ориентиров в структурировании времени и организации повседневности – это время дойки коров, которое привязано к программе телепередач и времени показа любимых телесериалов.

Вернуться

19

А это, между прочим, 70-е годы прошлого столетия.

Вернуться

20

Л.Болтански и Л.Тевено выделяют ряд фреймов или «миров», которые задают рамки интерпретации ситуаций. Один из центральных «миров» – «домашний мир»: «В домашнем мире ценность людей зависит от иерархии доверия, основанной на цепочке личных зависимостей» (Болтански, Тевено, 2000:77).

Вернуться

21

Очевидно, этот пример – хорошая иллюстрация исследования Джеймса Скотта о практиках государства по упорядочиванию и контролю (внешнее структурирование пространства) вопреки локальному знанию (внутреннее структурирование) (Scott, 1990).

Вернуться

22

Эпитеты, щедро раздаваемые крестьянству многими современными исследователями, например, Теодором Шаниным и Виктором Даниловым (Великий незнакомец, 1992), Джеймсом Скоттом (Scott, 1985) и др.

Вернуться

23

В данном исследовании не делается принципиального различия между «селом», «деревней» и прочими номинациями сельского населенного пункта.

Вернуться

24

См. многочисленные исследования Шанинской группы: Ежегодники «Крестьяноведение: Теория. История. Современность» (М.: Аспект-пресс); Рефлексивное кре стьяноведение: десятилетие исследований сельской России (под ред. Т. Шанина и В. П. Данилова). М.: РОССПЭН, 2002 и др.

Вернуться

25

Марксистское «земля как основное средство производства крестьян» неотступно преследует практически всех исследователей села ХХ века. Для Чаянова это определение само собой разумеющееся, он даже его не комментирует принимая per ce (см. Чаянов, 1989). Работа на земле фигурирует в качестве основного признака социального типа крестьянства в трудах Роберта Редфилда (Redfield, 1973:14–20) и других исследователей.

Вернуться