Нона Робертовна Шахназарян
В тесных объятиях традиции. Патриархат и война

Введение

Женщины отнюдь не игнорировались в традиционных этнографических и антропологических работах благодаря заинтересованности антропологов проблемами родства и брака. На уровне полевой работы поведение женщин было исчерпывающе описано. Двусмысленность с которой социальная/культурная антропология обращалась к теме женского заключается не в сфере эмпирических исследований, а скорее в сфере их (женщин) репрезентации. Иными словами проблема лежит на общетеоретическом и аналитическом уровнях. Проблема собственно – в женской аналитической «невидимости», что требует анализа самой эмпирической категории «женщина» (в той же мере как конструктов «семья», «брак», «домашнее хозяйство»).

Вместе с тем обнаружились принципиальные различия в интерпретациях, которые давали женщины-этнографы и мужчины-этнографы в отношении жизненных позиций и сущностных свойств женщин. Эти различия рассматриваются в общем и в перспективах конкретных культур в работах западных антропологов¹. Феминистские антропологи увидели свою главную задачу в деконструировании мужских предубеждений путем фокусирования внимания на самих женщинах, на записи и анализе утверждений, ощущений и позиций самих женщин. Было много сказано о привилегированном статусе женщины-этнографа в отношении исследований женщин, связанной с формулой «нужно самому быть таким, чтобы понять это».

Феминистская антропология, таким образом, столкнулась с задачей переработки и переопределения антропологической теории в целом: «По мере того, как все большее число феминисток обнаруживало, что цели женского движения не могут быть достигнуты посредством метода «добавь и размешай», примененного в отношении женщины, ученые, ориентированные на женские исследования, обнаружили, что не только антропология, но и вся академическая наука не могут быть вылечены от сексизма (дискриминация по признаку пола) посредством простого добавления женщины в список исследуемых предметов»².

Отношения, складывавшиеся между феминистской теорией и этнологией (антропологией), претерпели несколько этапов, начиная с критики мужской системы предрассудков внутри самой дисциплины антропологии, с критики пренебрежения женщиной и искажения ее образа. Следующая фаза базировалась на критической переработке универсальной категории «женщина», которая сопровождалась столь же критичным взглядом на вопрос о том, действительно ли женщина так хорошо приспособлена к тому, чтобы изучать других женщин. Это привело к страхам по поводу «геттолизации»³ (то есть возможного формирования поддисциплины в рамках антропологии) этой сферы исследований уже внутри антропологии как дисциплины. Однако в результате этих обсуждений антропология женщин стала находить новые подходы и переопределять свой собственный проект уже не как «исследование женщин», но как «исследование гендера».

Фокус исследований в гуманитарных науках (этнология, социология) в последнее время смещается на изучение маргиналов, девиантов. Такое смещение обусловлено тем, чтобы установить баланс между традиционными исследованиями высших социальных слоев и элит (публичной стороной жизни) и «немых», «молчащих» категорий общества. Предложенная Эдвином Арденером теория «молчащих групп» показывает, что доминантные группы генерируют и контролируют доминантные модусы человеческого выражения. «Немые», «молчащие» группы, напротив, наслаждаются тишиной: к этому их вынуждают структуры доминирования⁴. К одной из единиц категории «немых» относятся женщины, которым в основном и посвящено данное исследование. Если традиционная наука неизменно концентрировала внимание на эксплицитно-демонстративной стороне жизни, то новая современная наука обращается к культурному анализу повседневности, отталкиваясь от посылки, что субъективное восприятие прошлого и настоящего дает новое прочтение и источников и реальности. Так, детальное исследование женского опыта, его субъективное изучение возможно, или даже наверняка, поколеблет те исторические модели, которые учитывают лишь мужской опыт и обосновывают мужскую власть.

В представленной работе впервые предпринимается попытка аналитического описания положения женщин в обществе карабахских армян. С выбранных позиций тема в антропологической науке практически не разработана, хотя трудно переоценить значение отношения полов для развития и воспроизводства культуры (общества). Существует убеждение, что в «традиционном» армянском обществе имела место гармония гендерных взаимоотношений. Власти женщины в доме, «над половником» (tany shirephy tzerkes a), приписывается преувеличенно большая роль. Однако эта «власть» сильно зависит от множества измерений, таких, например, как возраст, локальность проживания семьи⁵. Доказать факт угнетения женщины, выявив конкретные механизмы этого явления, на сегодняшний день, как выяснилось, непростая задача.

Цель данной книги – изучить существующую гендерную композицию в современном Карабахе и отразить господствующие гендерные установки. В соответствии с этой целью предстоит решить следующие исследовательские задачи:

Во-первых, описать гендерный контекст культуры, детально изучив дискурсы, воспроизводящие существующий гендерный порядок (современный обыденный и публичный дискурсы, анализ фольклорных текстов);

Во-вторых, установить диспозиции, определяющие социальный статус женщины («нормы» и «отклонения» внутри этих статусов) и дать развернутое описание и научный анализ каждой из женских позиций посредством озвучивания аутентичных «голосов» самих женщин;

В-третьих (одна из центральных задач исследования), деконструировать, демифологизировать и демистифицировать основы патриархатных политик; сделать видимыми эти политики через проговаривание и описание рутинизированных повседневных практик, ускользающих из-под контроля сознания. Этой же цели подчинен анализ ветеранских историй последней войны в Карабахе (см. гл. 4), который показывает, что патриархат как идеология может ущемлять интересы не только женщин, но и молодых мужчин.

Таким образом, фокусом исследования являются социально обусловленные взаимоотношения полов в неотрадиционном (со)обществе в перспективе конкретной группы (карабахских армян), а также механизмы конструирования гендерных отношений и факторы, вызывающие их трансформацию через женскую субкультуру, а также культурные стереотипы, связанные с этим кругом вопросов.

Хронологические рамки исследования охватывают в основном современный период, начиная с конца 80-х гг. 20 века. Таким образом, в эпицентре исследования находится современное карабахское общество, пережившее вооруженный конфликт (последние 15 лет), войну, то есть общество, находящееся на изломе времен, претерпевающее трансформации. Трансформации эти настолько динамичные, что видны одному поколению людей. Однако, по существу, эти временные рамки гораздо шире, поскольку экскурсы в историю вооружают исследователя объяснительными инструментами и категориями. Так, в качестве иллюстраций приводятся описания и более ранних периодов. Что касается географических пределов исследования, они по большей части ограниченны одним из пяти районов Нагорного Карабаха – Мартунинским с райцентром в Мартуни. Выезды в другие города и села позволяли судить о репрезентативности собранных сведений. Работа в других населенных пунктах Нагорного Карабаха (города Степанакерт и Шуши (другой вариант Шуша), села Чартар, Ашан, Гиши, Гаце, Мадагис, Амарас, Ванк, Даграз, Мехмана, Азёх, Хунушинак, Мачкалашен, Карвин и целый ряд др.) дополнила и обогатила мартунинский материал.

Книга состоит из введения, четырех глав, заключения и библиографического списка, а также приложения (тексты самих участников исследования/информантов) и фотографий.

В главе первой, основанной на анализе некоторых проекций структуры языка, фольклорных текстов и авторских интервью, описывается дискурсивное поле гендерных отношений в исследуемом регионе. Она посвящена рассмотрению гендерных аспектов лингвистических практик, производящих и воспроизводящих отношения господства и подчинения, и представляет собой критику лингвистических форм патриархатного дискурса. Автор считает, что изложение этого материала вводит в исторический и современный контекст исследуемой культуры, освобождая его от многих разъяснений в ходе последующего анализа. Кроме того, трудно переоценить значение доминирующих дискурсов в регуляции и контроле друг друга членами общества.

Безусловным, по мнению автора, является и то, что эти дискурсивные практики способны задавать векторы и корректировать социальное поведение членов сообщества.

В задачу второй и третьей глав входит описание типовых вариантов женских статусов, «нормальных», «правильных» (социальные роли замужних женщин и вдов) и отклонений от «нормы» (разведенные и незамужние (за чертой определенного возраста) женщины), выведенных по основному ценностному критерию, принятому в исследуемой культуре – диспозиции к браку.

Вторая глава состоит из двух структурно связанных частей. В первой из них исследуются нарративы, поведение, ролевые установки, связанные с «самым правильным» статусом – замужней женщиной, то есть, что значит быть «настоящей» женщиной по-карабахски. Кроме идеалов женственности и приемов их конструирования, здесь также затрагиваются проблемы сексуальности и взаимоотношений на микроуровне, что дополняет эту картину. Во втором параграфе рассматриваются некоторые аспекты женского безбрачия в Карабахе (вдовы, старые девы, разведенные), а также намечается показать, как конструируется образ вдовы в исследуемой культуре и какие смысловые нагрузки несут в себе подобные конструкции; какие поведенческие стратегии реально демонстрируют вдовы и каков их статус в обществе. В фокусе исследования оказались устные истории женщин, овдовевших в результате военных событий. Глава написана на основе многочисленных структурированных и глубинных интервью.

Дальнейшая логика выстраивания текста на первый взгляд «ломается»: сначала за единицу структуры берется социальная позиция, статус, состояние в браке, потом вдруг критерий меняется, фокусируясь на событиях. Но при вдумчивом прочтении можно ухватить внутреннюю связь этих явлений и в конечном итоге логику самого перехода, которая подчиняется освещению жизненно значимых событий, всерьез повлиявших не только на трансформацию гендерной конфигурации в обществе, но и на жизнь в регионе в целом. Это карабахская война и экономическая (трудовая) миграция мужчин, неразрывно связанная с последствиями первой. Не случайно практически во всех взятых интервью фигурируют слова «это было до/после событий», не конкретизируя, какие события подразумеваются – все знают какие.

Третья глава также состоит из двух параграфов. Эта часть работы посвящена теме «женщина и война», «материнство и война». В первом параграфе описываются изменившиеся в постсоветский период условия, и достаточно подробно анализируется положение женщины, разведенной де-факто – речь идет о женах мигрантов. Здесь же описывается феномен гастарбайтерства и его последствия для женщины. Во втором параграфе интенсивно используется информация одного человека, наиболее адекватно, по мнению автора, отражающего более или менее типичные мотивации и стратегии поведения женщин-воинов.

В четвертой главе предпринимается попытка показать, как конструируются идеалы гегемонной/доминантной маскулинности в обществе патриархата и как эти идеалы используются для мотивирования активной позиции на переднем фронте войны. Последняя глава важна тем, что вносит некоторое равновесие в фабулу книги, приглашая к трибуне одну из групп мужского сообщества – молодых людей. В ней анализируются основания молодежных солидарностей в контексте войны. Эти солидарности и идеалы, взращенные и функционирующие под вездесущим давлением традиционного канона, смертоносны по своим последствиям для самих же акторов в описанной социальной игре. Образно говоря, последняя часть книги – это эссе «о корове, мечтавшей стать гамбургером», как остроумно выразился герой одной современной мультипликации.

В заключительной части подводятся итоги исследования, говорится о перспективах трансформаций гендерного порядка в регионе в пику патриархатной модели. Обсуждается позиция самих женщин, их собственные оценки своего положения.

Как писалась эта книга: источники и методы работы с ними.

Исследование основано на разнообразных источниках, в том числе оригинальных, собранных авторов в ходе многолетних наблюдений, опросов аудио и видеосъемок. Их можно классифицировать так: печатные, в том числе нетиражные, виртуальные; письменные (рукописи, дневники, письма); устные (структурированные и неструктурированные интервью), устно-письменные (опросы-анкетирования), фото-и видеоисточники.

По мнению автора, для исследования идеальных конструкций человеческого сознания с множественностью различных интерпретаций одних и тех же феноменов необходима качественная методология. Речь идет обо всех разновидностях глубинных интервью (биографическое, лейтмотивное, нарративное, фокусированное, свободное) и исследовании одного примера как некоторого единства, гомогенности объекта.

В поисках наиболее адекватных источников информации для решения задач, связанных с отслеживанием микропроцессов и микрополитик «создания гендера» (doing gender), выбран метод «включенного наблюдения» (participant observation). Он предполагает, как известно, проживание в исследуемой культурной среде на правах его обычного члена, естественное подключение ко всем сферам жизни и деятельности изучаемого общества. Ввиду этого с октября 2000 по июнь 2001 года я проживала в г. Мартуни Нагорного Карабаха для сбора полевого этнографического материала. Наблюдения в процессе непосредственного участия в жизни городка точно записывались в полевой дневник, который велся на протяжении всего пребывания. Работа в средней школе в качестве учителя этнологии в старших классах открыла возможность общаться в молодежной среде (беседы, походы в горы, сочинения на заданные темы) и коллективом школы.

В результате интервьюирования зафиксированы беседы, рассказы, фольклорные тексты, биографические сведения местных жителей разных возрастных групп. Центральное место в работе занимает основанный на изучении личности в контексте истории биографический метод исследования, который является частью метода устных историй (oral histories). Другими словами, биографический метод обращает исследователя к конкретным судьбам обычных людей и влияние на них социально-экономических и политических катаклизмов. Биографический метод прошел немалый путь с 1960-х годов, когда он считался ненаучным. Автобиографии представляют собой «нарративы о практиках, ориентированные на сущностную реальность и истину, где истина рассматривается с уникальной позиции автора, который одновременно и является рассказчиком, и рассматривает себя в качестве такового»⁶, это способ «постичь объективность из субъективности»⁷.

Классическое автобиографическое исследование строится на таких базовых понятиях как контекст, аутентичность, референциальность и рефлексивность⁸. Встает также серьезная методологическая проблема – каким образом можно использовать рассказы о жизни. В задачи биографическо-нарративного интервью входит стимулирование участников исследования/информантов на рассказы (нарративы) о своем жизненном опыте. Коммуникация в процессе такого интервью подобна коммуникации в повседневности, она протекает в форме непринужденной беседы, а её ход может задаваться интервьюером, как в определенном тематическом русле, так и предоставляться свобода в выборе тем и сюжетов повествования (автор чаще шла вторым путем). В случае с информантами в Мартуни живое интересное общение, касающееся непосредственно собеседника, фактов его жизни, географии передвижений по стране, свадьбы, кажется, не только не утомляло людей, но и вызывало умиление и ностальгию по прошлым временам. При этом подобного рода нарративы выступают как разновидность ретроспективной рефлексии.

Незначительную методическую проблему представляет здесь то, что Л. Альтюссер назвал «ретроспективной телеологией», когда собственным решениям в прошлом post factum приписывается гораздо больше смысла и рациональной целенаправленности, чем это могло быть на самом деле. Здесь можно говорить о биографическом конструкте, который явно связан с контекстом настоящей жизни участника исследования/информанта. Выяснить, вычленить, что в интервью из «тогда» и что из «сейчас» – задача исследователя уже на стадии анализа результатов полевого материала. Мне как инсайдеру, человеку из описываемой культуры, в этом смысле яснее открывалась картина селекции информантом повествуемых событий, учитывая некоторые пласты собственного фонового, контекстуального знания что, в свою очередь, тоже является интересной «информацией» для выявления ценностных ориентаций информанта⁹. Что касается непосредственной реализации методики биографических нарративов в «поле», то наиболее охотно откликались на неё люди старшего поколения в отличие от молодых людей, опасающихся сплетен и кривотолков.

Метод изучения одного случая (Case Study) применен в главе о женщине-воине. Выбор средств микроанализа обоснован тем, что «он позволяет достичь желаемой глубины скорее, чем «пилотажные» построения глобальных процессов… и он же, как никакой другой, позволяет не упустить из виду «маскарад» гендерных проявлений»¹⁰.

Одним из методов сбора информации было так называемое структурированное интервью, задуманное вначале как анкетирование (с помощью специалиста по гендерным исследованиям Эльзы-Баир Гучиновой было составлено 53 вопроса по гендерной тематике для замужних женщин и вдов). О раздаче и сборе анкет речь не шла, проводилась продолжительная индивидуальная работа с каждым респондентом по отдельности, чтоб разъяснить суть поставленных вопросов, требующих не односложных ответов.

При поддержке В. М. Аванесяна, профессора истории нового времени, преподавателя Арцахского Государственного Университета и группы студентов-историков удалось проанкетировать 81 информанта/респондента (79 женщин, 2 мужчин) на русском и армянском языках. Некоторые из анкет остались недописанными из-за крайней занятости опрашиваемых женщин. Структурированные интервью было сложно провести, но легче обработать его результаты.

Ответы на его вопросы, возможно, прольют свет на гендерное поведение конкретных индивидов в карабахском обществе, как то: гендерные представления, суждения и оценки, их соотношение с традицией, распределение статусных ролей, критерии «женственности» и «мужественности», разделение труда в семье, проблемы номинального и реального лидерства в семье, проблемы морально-этического характера, воспитание детей (различие подходов в зависимости от пола ребенка).

Большие трудности вызвал перевод текстов и прочих материалов. Однако они показались незначительными по сравнению с трудностями, которые заключались в сфере эмоционального восприятия – каждый из участников исследования/информантов нес в себе впечатления войны и в процессе беседы настроение сильно менялось (доходило часто до слез и причитаний, особенно, у средней и старшей возрастных групп).

Помимо того, автору была доступна еще одна важная категория источников – это статистические данные ЗАГС и архив бракоразводных дел районного суда за последние десять лет (с 1990 г.). Эти сведения составили информационный костяк параграфа о фактических вдовах гастарбайтеров/иммигрантов.

Каждая категория охарактеризованных источников охватывает какой-либо или несколько аспектов темы. Так, материалы ЗАГС о рождаемости и смертности воссоздают конкретную картину в числах: состояния рождаемости, смертности, гражданского состояния (межэтнических браков), акты усыновления/удочерения в течение «конфликтных» лет с 1988 г. Архивы суда передают динамику брачной системы, ее изменение в ту или иную сторону, влияние войны на это, заявляемые мотивации расторжения браков и отражение традиционных гендерных представлений, установок и ценностей в судебных формулировках. Так, определенную роль в исследовании сыграл и количественный метод, хотя и вспомогательную.

В качестве источника автором также были привлечены визуальные средства антропологии двух типов. Это просмотр различного рода видеокассет, отснятых самими носителями культуры, с вытекающими отсюда акцентами и представлениями своей реальности. Второй тип – это отснятые автором картины повседневной жизни, визуальная фиксация свадеб, ритуалов, праздников. К этому же типу источников, по-видимому, можно отнести фотоматериал (собранные у информантов и отснятые автором) и артефакты, которые имеются в изобилии.

Технические средства (видеокамера, диктофон) сделали возможным документацию серии подлинных сюжетов и текстов. Собран богатый видео- и аудиоматериал, позволяющий зафиксировать не только сам ритуал, обряд, быт, хозяйственный уклад, поведение (праздничное, траурное, повседневное), но и диалектные особенности местного языка (интонации, акценты, жесты, полилингвистические тексты), мимесис, зафиксировать невербальную культуру информантов через фото и видиосъемку.

Надо сказать, что все перечисленные методы исследования комплементарны и попытка их комплексного применения, предполагается, позволила уловить социальный контекст изучаемого сообщества в его целостности насколько это возможно.

В смысле метода, эта работа – тот случай, когда можно сказать, что теория появилась из практики. Такое утверждение связано с тщательно продуманной методикой и тактикой проведения полевых исследований. Речь идет не только о многомесячном «участвующем наблюдении», но и о том, с каким теоретическим багажом исследователь отправилась в поле. Вполне осознанно до выезда в поле не было прочитано ни одной книги по гендерной теории. Все они осваивались после возвращения с «поля», таким образом, не могли влиять на сбор и интерпретацию материала. Информация попадала на свободную от тисков различных научных парадигм почву, не вгонялась в их прокрустово ложе.

Историографический обзор.

Начало этнографического изучения основных историко-культурных областей Армении было положено во второй половине 19 в. армянским этнографом Ервандом Лалаяном, охватившим в своих публикациях практически все этнографические районы Армении и сопредельных областей, населенных армянами. Так, в работе «Арцах» (древнее армянское название Нагорного Карабаха) Е. Лалаян приводит материалы по двум областям: Варанде¹¹, границы которой сейчас примерно совпадают с территорией Мартунинского района современного Нагорного Карабаха, и Гандзаку. Cобранный Е. Лалаяном материал остаётся одним из немногих источников по истории и этнографии района. В работе приводятся сведения о состоянии земледелия, животноводства, производства шелка, домохозяйства. Особый интерес представляют описания семейного этикета, взаимоотношений внутри гердастана (большой расширенной патриархальной семьи), верований и ритуально отмеченных дней, четко отражающих гендерные иерархии патриархального сообщества.

Следующий фундаментальный труд по этнографии Нагорного Карабаха был выполнен профессором Стафаном Лисицианом¹². Его монография «Армяне Нагорного Карабаха» написана в жанре этнографического очерка в середине 1920-х гг. в результате научной экспедиции в районы Зангезура, Нагорного Карабаха и Нагорного Курдистана. В работе отражены основные аспекты хозяйства и материальной культуры (занятия жителей, поселения, жилище, его интерьер, утварь, пища, одежда), семейно-обрядовой сферы (свадебная, родильная, похоронная обрядность), различные стороны духовной культуры жителей Нагорного Карабаха. Эта работа, кроме того, что воспроизводит контекст гендерных отношений в Карабахе, интересна описанием традиций отходничества в карабахском обществе и влиянии этого фактора на семейный уклад¹³.

Кроме того, следует упомянуть брошюру И. П. Петрушевского¹⁴, отражающую некоторые стороны дохристианских верований и культов, наблюдавшихся среди населения края вплоть до 1930 г. Сведения о карабахских селах и их быте можно найти также в выпусках «Сборника материалов для описания местностей и племен Кавказа» (Издание Управления Кавказского Учебного Округа), выходившем в свет в Тифлисе¹⁵.

Все перечисленные труды носят описательный характер. Тем не менее, именно эти детально описанные сцены из повседневной жизни позволяют реконструировать исторические паттерны поведения исследуемой группы, предоставляя возможность проведения параллелей с современными реалиями и, в конце концов, подводя основания для анализа.

Блестящие кавказоведческие работы продолжали выходить и позже, в советский и постсоветский периоды. В 1960-х гг. в ряде районов НКАО работала этнографическая экспедиция Института археологии и этнографии АН Армянской СССР под руководством Дереника Суреновича Вардумяна, и в 1970-80-х гг. под руководством Аллы Ервандовны Тер-Саркисянц. Работы последней, в основном, посвящены проблемам современной семьи у армян¹⁶.

Систематическое изучение культуры армян, в том числе и карабахских, было предпринято коллективом авторов в начале 1980-х: Маркарян Э.С., Арутюнов С.А., Барсегян И.А., Енгибарян С.Е., Мелконян Э.Л., Мкртумян Ю. И., Сарингулян К.С. На примере культуры жизнеобеспечения и отдельных ее составляющих эти авторы показывают полифункциональность большинства элементов культуры и образуемых ими комплексов. Кроме базовых, витальных потребностей людей, культура призвана обеспечивать, по мнению авторов, социогенные потребности, например, престижно-символические и эстетические¹⁷. Фольклору армян Нагорного Карабаха посвящена работа армянского фольклориста А. С. Газиян¹⁸, материалы которой активно использовались мною в главе о языке и дискурсах.

Многие общие вопросы, связанные с семейно-брачным циклом в других культурах кавказского ареала, были прояснены благодаря трудам Я.С. Смирновой¹⁹, Л.Т. Соловьевой²⁰, Н.Г. Волковой²¹, Г.А. Сергеевой²², Я. В. Чеснова²³ и др.

К числу авторов, занимающихся проблемами Закавказья и в частности Карабаха, относятся А. Б. Крылов²⁴ и А. Н Ямсков²⁵. Их исследования касаются экономических аспектов (землепользование и др.) исследуемого региона.

Описанию гендерного конструирования пространства в культурных традициях Кавказа посвящена книга петербургского ученого Ю.Ю. Карпова²⁶. Правила распределения социального пространства, его структурирования, по мнению автора, отражают и воспроизводят отношения власти. Книга является первым исследованием женской субкультуры в традиционной общественной практике народов Кавказа, прямо и опосредованно связанная с женщиной и составляющими ее «мир» явлениями. Этнокультурное своеобразие Кавказа анализируется также в другой его книге под названием «Джигит и волк», связанной с исследованием социально-исторического феномена мужских союзов²⁷.

Цикл работ армянского этнографа Л. Абрамяна непосредственно затрагивает вопросы взаимоотношения полов. «Беседы у дерева»²⁸ – его ключевая работа по семиотике и представляет собой этнографический комментарий традиций и верований народов в виде внутреннего диалога автора. В монографии «Первобытный праздник и мифология»²⁹ проблемы гендерной иерархии в контексте первобытных обществ и мифологии освещаются во второй главе «Первобытная мифология: границы истолкования» (С.с. 69-131). Исходным пунктом книги является противопоставление «торжественного ритуала» и «веселого праздника» в первобытном обществе. Описывая перемещения «верха» и «низа», разграничивая «сакральное» и «профанное», автор интерпретирует проявления последнего (т. е. вульгаризацию официальных праздников) как «иное сакральное»³⁰. В контексте данной работы интересны попытки ухватить структуру иерархических отношений. В том же стиле «народно-карнавальных» интерпретаций написана его неопубликованная статья «Хаос и космос в структуре массовых народных выступлений (карабахское движение глазами этнографа)», Ереван, январь 1989 г.

На основе конференции в Кембридже, Массачусетс, организованной Зорьяновским институтом в мае 1998 г. в честь 10-летия Карабахского движения сделан сборник статей «Создание Нагорного Карабаха: от сецессии к республике». В нем помещена и статья Л. Абрамяна «Гражданское общество, рожденное на Площади: карабахское движение в перспективе»³¹.

Интерес для исследования представляет работа российского этнолога-арменоведа И.В. Кузнецова³², написанная также в семиотическом ключе на основе анализа артефактов, фотографий из семейных альбомов, рисунков и других типов полевых материалов. Детальное описание ритуально-мифологической функции женской одежды различных локальных групп армян и в особенности их семантические интерпретации делают прозрачными всевозможного рода властные вертикали в отношениях полов, стабильно закодированные в костюмных комплексах. Подобные объяснения, связанные со свойственным людям бинарным мышлением, подспудно проявляют императивные ценностные ориентации армянской культуры, устанавливаются интереснейшие универсальные параллели с древнейшими культурными традициями.

Особый интерес представляет диссертация Артура Мкртчяна под названием: «Общественный быт армян Нагорного Карабаха (вторая половина XIX – начало XX вв.)»³³, оставшаяся незащищенной ввиду смерти автора при загадочных обстоятельствах, кстати баллотировавшегося на пост президента новоиспеченной нагорно-карабахской республики. В рукописи автор сделал попытки исторических реконструкций социальной жизни в армянских селах региона на основе комбинирования полевых исследований и тщательного изучения имеющихся письменных источников. Вслед за этнографическим описанием региона в означенный период, А. Мкртчян детально охарактеризовал социальные и материальные компоненты общественного быта. Последняя глава касается обычаев и норм, регулирующих внутриобщинные и межобщинные отношения в Нагорном Карабахе. Со ссылкой на Ю.И. Семенова Мкртчян говорит об основном механизме жизнедеятельности сельской общины в терминах взаимопомощи и услугообмена. Эквивалентный взаимопомощи характер носит так называемый канч (букв. зов) – деньги, собираемые по случаю свадьбы в пользу супружеской пары³⁴. Текст диссертации дает не только последовательное описание значимых событий и явлений, но и описание распределения социального пространства в реалиях сельского уклада. Ссылаясь на данные газеты «Пайлак» (№№ 17, 18, 20), А. Мкртчян также отметил интересный факт, согласно которому «в 1915 г., когда во многих селах Нагорного Карабаха собирали добровольные пожертвования в помощь армянским беженцам из Западной Армении, в с. Тог Дизакской провинции в сборе средств приняли участие азербайджанцы»³⁵. В заключительной части работы Артур Мкртчян охарактеризовал Нагорный Карабах как арену сложных политических, этноязыковых и культурных процессов, одну из интенсивных этноконтактных зон³⁶.

Серия социологических статей в области гендерных исследований представлена на русском и армянском языках в книге «Женщины в развитии: гендерные проблемы современного общества». Исследования касаются проблем положения и социального статуса женщин в Армении в условиях трансформирующегося общества и выполнено Центром гендерных исследований Ассоциации женщин с университетским образованием. Опираясь на данные социологических опросов, проведенных в 1999 г. в г. Ереване и восьми областях Армении, авторы анализируют «положение женщин с высшим образованием в условиях рыночной экономики и формирующегося гражданского общества, степень активности интеллектуального слоя женщин в процессах демократизации, их социальный статус и представленность в органах власти, состояние и перспективы развития женского движения в Армении»³⁷. Следующий сборник, вышедший годом позже под названием «Гендерная динамика современного общества. Женщины Армении в 21-м веке», представляет собой публикацию материалов конференции в Цахкадзоре в апреле 2000 г. и также как и предыдущий резумирован на трех языках: армянском, русском, английском. Отмечая факт «дискриминации в отношении женщин в экономической и политической сфере» и «гендерном конфликте в армянском обществе», в аннотации к изданию говорится об отсутствии механизмов формирования государственной политики по обеспечению прогресса в женском развитии³⁸.

Книга, выпущенная в Армении под редакцией А. Мхитарян и М. Оганян в 2000 г. под названием «Женщина и вооруженный конфликт. Война в Карабахе» также привлекла внимание автора, поскольку представляет собой публикацию жизненных историй (life-stories) 11 женщин, воевавших с оружием в руках наравне с мужчинами на фронтах карабахской войны³⁹. Те же исследовательницы в одноименной статье («Женщина и вооруженный конфликт. Война в Карабахе») делают попытку анализа войны, увиденной глазами женщин, сквозь призму женских историй. Статья написана на основе интервью с женщинами, которые либо воевали на полях сражений, либо побывали в плену, либо жили во время войны в Карабахе. Мотив участия этих женщин в боевых действиях был в том, что они понесли личные потери (смерть близких, ограбление годами нажитого имущества) в ходе погромов в Азербайджане и начавшейся войне. Однако авторы делают вывод, что даже на войне женщина не теряет своих лучших человеческих качеств: сочувствие, сопереживание к врагу⁴⁰. Статьи Светланы Погосян, написанные на армянском языке, по сути посвящены теме женщиныгосударства-нации-войны⁴¹. Перечисленные работы относительно роли женщины в войне были существенным подспорьем при написании главы о женщине-воине.

Западное исследовательское поле также содержит ряд работ, прямо относящихся к выбранной тематике. Сюда входят и специализированные сборники статей, посвященные армянской женщине. Непосредственно Карабаха касались следующие авторы (антропологи, социологи, историки): Нора Дадвик (Nora Dudwick), Клер Мурадян (Clair Mouradian)⁴², Рачья Чилингирян (Hratch Tchilingirian), Рон Суни (R. Suny)⁴³, Стефан Астурян (Stephan Astourian)⁴⁴, Виген Четерян (Vicken Cheterian) и некоторые другие.

Сугубо тематическую направленность имеют сборники статей, изданные Ереванским государственным университетом совместно с Колледжем Уэллесли. Выступления участниц международной конференции, изданные в формате сборника статей «Голос армянских женщин», касаются таких тем как женская литература, гендерные роли, воздействие армянского геноцида на женскую субкультуру, положение армянской женщины в Стамбуле, современное состояние вещей⁴⁵. Следующее издание из той же серии увидело свет в Лондоне в 1995 г. и называется «Армянская женщина в меняющемся мире». Сборник также затрагивает широкий спектр тем, таких как «женщина и власть в Армении (политика и бизнес)», женское здоровье, исторические перспективы смены социальных и политических ролей, участие армянских женщин в национальном движении, детство в призме политических и экономических факторов⁴⁶.

В книге «Дилеммы полевой работы: антропологи в постсоциалистических государствах», изданной Университетом Висконсина, опубликована методологическая по характеру статья Н. Дадвик с ее рефлексиями исследовательского поля⁴⁷. Характеризуя армянское поле, охваченное страстями военного времени, автор говорит о таких явлениях, как политизация повседневности (politicization of daily life), жертвенность (victimhood) (p. 18). Статья Н. Дадвик «Нагорный Карабах и политики суверенитета»⁴⁸ рассматривает различия в восприятии и концептуализации категорий нация, территория, государство, отчизна среди населения Армении и Азербайджана. В сознании армян нация ассоциируется с нарративами примордиального толка (narratives of primordial affiliation), в то время как в сознании азербайджанцев определяющим критерием является региональная идентичность, в основе которой лежит привязка к территории (base their attachments to territory). Разъясняются современные трактовки понятия самоопределение, которое отсылается к принципу включения (право индивидов и групп участвовать в коллективном принятии решений), чем исключения (право групп настаивать на отделении)⁴⁹.

В 2003 г. Р. Чилингирян (Лондонская школа экономики и политических наук) представил и защитил диссертацию на степень доктора философии, озаглавленную: «Борьба за независимость на постсоветском Южном Кавказе: Карабах и Абхазия». Использование библиографических источников трех типов (академическая литература, журналистская и литература по разрешению конфликта (conflict resolution literature) трехмесячным в сочетании с трехмесячным включенным наблюдением существенно расширили исследовательскую базу исследования. Результатом многолетних изысканий стали следующие выводы: суть и мотивации конфликтов в большинстве своем в реструктуризации отношений большинство – меньшинство. С социологической точки зрения, межэтнические споры отражают попытку «непрестижных» (disadvataged) групп преодолеть преграды и барьеры, возведенные государственной системой для сохранения идентичности «другого», которая, в свою очередь, имеет как объективные, так и субъективные измерения. Доминантная группа, постоянно поддерживая образ меньшинства как «других», «их», отчуждает меньшинства и интегрирует свое восприятие группы. Таким образом, обоюдное отчуждение, дистанцирование, приписывание «инако(во)сти» (othering) становится определяющим фактором в негативном процессе продолжения конфликта⁵⁰. В унисон Норе Дадвик автор определяет движение за независимость в Карабахе как деколонизацию⁵¹.

К разряду журналистских исследований относится работа «Малые войны и большая игра» В. Четеряна, в которой автор приводит систематические данные, касающиеся четырех постсоветских государств-сецессионистов, «независимых и непризнанных»: Нагорного Карабаха, Абхазии, Южной Осетии и Чечни⁵².

Несмотря на многочисленный список литературы, относящийся к теме исследования, немногие из перечисленных работ, как было видно из обзора, фокусируются на исследовании гендерного порядка в карабахском регионе, или в лучшем случае лишь затрагивают некоторые аспекты патриархатных отношений. Возможно поэтому было бы уместно привести краткий обзор работ, касающихся этой темы, выполненных в более широком поле международного академического сообщества, включая темы «женщина на войне» и «женщина и национализм».

Проблема взаимоотношений гендерных и этнических идентичностей наиболее последовательно разработана британской исследовательницей Нирой Ювал-Девис. Ее фундаментальная монография по этому вопросу – «Гендер и нация» – переиздавалась четырежды (с 1997 г.). Одна из глав этой книги посвящается анализу участия женщин, как в неформальной демократической борьбе, так и в современных вооруженных конфликтах. Различные группы мужчин и женщин занимают самые различные позиции в обществе, соответственно, по-разному участвуют в войне. По мнению автора, этот аспект в отношении войны особенно важно подчеркнуть из-за проникновения конструкции мужчины-воина сквозь все социальные деления. Это не значит, что не существует конструкций образов женщин-воинов (начиная от амазонок, кончая американскими женщинами-солдатами в войне в Персидском заливе). Речь о том, что обычно этот образ воспринимается как неестественный⁵³, кроме того, с ним связано немало предрассудков⁵⁴.

Современные научные разработки по антропологическому анализу участия женщин в войне, так же как и непосредственно войны в Нагорном Карабахе не так обширны в постсоветской науке⁵⁵, в отличие от англоязычных источников⁵⁶.

Гендерное конструирование войны, по мнению Д' Амико, неизбежно, поскольку сама война постигается как «мужская сфера, владение», где женщины могут выступать как жертвы, наблюдатели или награда. Женщина – отрицаемый агент, который присутствует, но остается в тени⁵⁷. Очевидно, поэтому многие западные феминистские исследователи фокусируют внимание на теме женщина и война, провоцируя женщин «рассказать свою собственную историю войны». При этом «образ женщины-воина представляется одновременно экстремальным, вынужденным, интригующим. Авторы-нефеминистки называют этот образ неестественным и предостерегают, что повышение женского военного участия подрывает основы как семьи, так и гражданского общества»⁵⁸. Положения же феминистской теории по-разному оценивают проблему женщины и войны. Радикальные феминистки видят в образе женщины-воина потенциального представителя для внедрения во власть (empowerment). Некоторые из них усматривают милитаризацию как необходимость для освобождения от патриархатной модели общественных отношений. Другая часть феминисток связывает образ женщины-воина с хорошим основанием для равноправия женщин и мужчин. С этих позиций цель милитаризации женщин – женское равноправие и подрыв теории различий, путь к постепенной трансформации военных сообществ в аиерархическую, более демократическую социальную институцию. И третья группа феминисток предостерегает об опасности образа женщины-воина, которая исходит из «загадки воина» (warrior mystique), то есть мистификации образа воина и войны, и больше протаскивает бойцовские и маскулинные ценности, нежели гендерно-сбалансированные социальные приоритеты. Зачарованность образом женщины-воина связывают с «женским освобождением» (women’s liberation). «Принимая концепт «загадки воина», женщины смягчают образ военных как разрушителей и помогают продвижению мифа о военных как демократическом институте»⁵⁹. Наоборот, «мы можем и должны деконструировать «загадку воина» и построить на месте этого позитивную концепцию гражданства и равенства»⁶⁰.

Теме событий 1988 г. и войны в Армении посвящена упомянутая работа Н. Дадвик «Из кухни в перестрелку: женщины независимой Армении»⁶¹. Анализируя влияние постперестроечных событий на гендерные отношения, автор пишет об упадке экономики и обострении гендерных различий. Тем самым патриархатное доминирование напрямую связывается с неомарксистским подходом, а точнее сказать с диспозициями полов/гендеров в экономической структуре общества. Она касается также вопросов, связанных с женскими организациями и участием женщин в войне. Посягнув в своих текстах на «святая святых» националистической и патриархатной идеологий, как кажется их ревнителям, Нора Дадвик сегодня персона нон-грата в республике Армения.

Основываясь на материале, собранном в Ирландии, Югославии, Израиле, английская исследовательница Синтия Кокберн⁶² в своей книге касается того, как женщины пытаются выжить в национальных, военных и религиозных конфликтах и войнах. Центральная проблема исследования С. Кокберн поставлена так: кем они считают себя прежде всего – женщинами и матерями или католичками, сербками, палестинками?

Методологические основы исследования.

Исследование основано на нескольких концептуальных теоретических предпосылках из области социальной/культурной антропологии, социологии, феминистской антропологии и гендерных исследований. Среди них – теория социального конструирования реальности (Питер Бергер и Томас Лукман), социоанализ Пьера Бурдье и теория драматургического интеракционизма (Ирвинг Гофман).

Суть конструктивистской концепции состоит в том, что окружающий нас мир скорее сконструирован людьми, нежели предопределен природой. Бергер и Лукман в своей концепции, изложенной в работе «Социальное конструирование реальности» (1966 г.)⁶³, исходят из того, что в интеракции самое существенное – выразительные движения, жесты и прежде всего язык, посредством которого осуществляется коммуникация. Их роль двояка: с одной стороны, они длятся не дольше, чем конкретная ситуация общения, но с другой – они являются обобщенными знаками, складываются в знаковые системы и тем самым становятся объективированными образцами, которые выходят за пределы субъективных намерений «здесь» и «сейчас» и, таким образом, делают возможной «реальность». Среди множества «реальностей» существует одна, представляющая собой реальность «par excellence» (по преимуществу). Это – реальность повседневной жизни. Ее особое положение позволяет ей называться «высшей» реальностью. Реальность обыденного мира не только полна объективации, в значительной мере благодаря этим объективациям она существует. В противном случае каждый жил бы только в мире своих представлений, а мышление, деятельность и бытие других было бы для него «нереальным». В этом плане язык – это едва ли не самая важнейшая информационно-знаковая система человеческого общества. Посредством языка передаются смысл, значение, мнение, которые не только являются прямым выражением субъекта «здесь» и «сейчас», но и образуют семантические поля, смысловые зоны. Люди связывают общие значения с понятиями и жестами, по крайней мере, в пределах их сообщества. Именно это и делает возможным понимание. Несмотря на то, что знания, языковые системы и символы обусловлены культурой и обществом, а потому существуют различия в значении, тем не менее Бергер и Лукман основное внимание обращают не на обоснование различий, последние служат лишь для отграничения общего жизненного мира. В данном случае целью является объяснение и обоснование общности, регулярности и типичных явлений в жизненном мире⁶⁴.

Человеческое общество у Бергера и Лукмана в одно и то же время и объективная, и субъективная реальность, оно есть продукт поведения людей. В силу того, что действия людей осмыслены с точки зрения языка, общество рассматривается индивидом и как субъективная данность, во всяком случае, как созданная человеком, которую каждое новое поколение должно усваивать путем интернализации. Институт интернализации представляет собой процесс объективирования социального опыта. Институционализация, по мнению Бергера и Лукмана, имеет место везде, где осуществляется взаимная типизация «опривыченных» действий деятелями разного рода⁶⁵. Ее результатом является типизация действующих и типизация действий в ролях. Институты – это овеществленная деятельность людей, которая отражается в общественном знании как в объективированной осмысленности институционального действия.

Чрезвычайно важны для интерпетационных целей данного текста идеи французского социолога Пьера Бурдье, вводящего в научный оборот понятия т. н. габитуса (лат. habitus) и накопления капиталов. Под габитусом П. Бурдье понимает «ментальные структуры, через которые агенты воспринимают социальный мир». Именно под действием габитуса агенты, которые им обладают, «ведут себя определенным образом в определенных обстоятельствах». Таким образом, габитус является объективным фундаментом упорядоченного поведения. Разработанная им теория накопления капиталов (экономических, культурных, символических), которые являются основными видами социальной власти, суть различные формы капитала, воспринимаемые и признаваемые как легитимные. Совокупность этих капиталов как «козыри в игре» в ходе конкурентной борьбы за присвоение дефицитных благ. Это предполагает то, что агенты распределены в социальном пространстве в двух измерениях: по общему объему капиталов в различных его видах, которым они располагают; по структуре их капитала – по относительному весу различных видов капитала в общем объеме имеющегося у них капитала. Важной, по мнению автора, представляется идея П. Бурдье о некоторой гибкости, ситуативности и неоднозначности традиционных правил в социальных практиках. Бурдье иллюстрирует эту мысль цитатой М. Вебера: «Социальные агенты подчиняются правилам, когда выгода подчиняться им одерживает верх над выгодой их нарушать».

По мнению Бурдье, во всякой социальной науке сосуществуют два внешне непримиримых направления: объективизм и субъективизм, или физикализм и психологизм (в различных интерпретациях). Первое предполагает рассматривать социальные факты в качестве вещей в соответствии с известным требованием Э. Дюркгейма и таким образом не учитывает, что они являются объектами познания или ложного познания. Второе редуцирует социальную реальность к субъективным представлениям о ней и сводит роль общественных наук к «оценке мнений» социальных субъектов. В первом подходе овладение научным знанием предполагает отвлечение от первичных представлений, названных «допонятийными» Дюркгеймом и «идеологическими» Марксом. Во втором утверждается генетическая связь научного знания с повседневным знанием, выступающим научным понятием в преобразованном «вторичном» виде.

В концепции Бурдье предпринимается попытка преодолеть указанное противоречие и доказать диалектическую связь объективизма и субъективизма. Действительно, доказывает он, если объективные структуры составляют основу субъективных представлений, регулируют взаимодействия субъектов, то субъективные представления играют определенную роль в постоянных индивидуальных и коллективных столкновениях, направленных на трансформацию или поддержание данных структур. В этом рассуждении субъективистский компонент, вопреки его внешней близости к интеракционизму или этнометодологическому анализу, имеет качественное своеобразие: представления рассматриваются как таковые и связываются с положением соответствующих субъектов в структуре. Окончательно изжить искусственное противопоставление структуры и представлений, по мнению Бурдье, возможно только отказавшись от субстанциализма как образа мышления. Важной заслугой конструктивистского структурализма стала идентификация реальности с взаимосвязями, а не с субстанциями.

Возможно множество различных трактовок и моделей социальной реальности в соответствии с исходными принципами ее рассмотрения и разделения, например, по этническим показателям, что позволяет говорить о конструировании мировоззрения. Поскольку символический капитал есть не что иное, как признанный экономический или культурный капитал, соответствующий навязываемым категориям восприятия, символическая власть стремится воспроизвести и укрепить отношения подчинения, составляющие структуру социального пространства⁶⁶. Так, согласно Бурдье, имеет место борьба классификаций, которая лежит в основе борьбы классов. Власть, навязывающая определенные представления, выявляющая и определяющая имплицитное социальное расслоение, преимущественно оказывается политической властью: она способна создавать группы, манипулировать объективной структурой общества. Путем обозначения, называния власть организует в институциональные, конструированные группы простые множества людей.

Классическая работа И. Гофмана «Представление себя другим в повседневной жизни»⁶⁷ была опубликована в 1958 г. Она содержит подробное изложение процессов и значений повседневных интеракций. Отправным пунктом так называемого символического интеракционизма является анализ микропроцессов. Многослойное событие Гофман пытался охватить с помощью драматического анализа, который переносит принципы театра на социальную интеракцию. Он использует такие структурные элементы театральной ситуации, как отношения актер-публика, личность-роль, сцена-закулисье, чтобы отразить социальные ситуации и интерактивное поведение. Интеракция рассматривается как представление, актерская игра, формируемая средой и аудиторией, сконструированная с целью произвести впечатление, соответствующее целям актера. Гофман говорит также о выразительном поведении, используемом для представления себя, для создания (производства) впечатления (impression-management). Ролевая игра индивидов изменяется в зависимости от того, идет ли речь о регулярно повторяющихся социальных ситуациях или о разовой ситуации. В связи с этим Гофман вводит понятия «регулярные исполнители» (regular performer), «закрепление роли» (role-attachment), «принятие роли» (role-embracement), «симуляция роли» (role-simulation) и «выход из роли». Он полагает, что Я – социальный продукт и может пониматься только в связи со своим социальным контекстом⁶⁸.

Книга И. Гофмана, таким образом, представляет анализ социального взаимодействия посредством драматической, театральной перспективы; законов и ритуалов социального поведения людей при встречах лицом к лицу. Основное предположение И. Гофмана заключается в том, что социальное взаимодействие зависит от установления взаимопонимания условий взаимодействия. Это взаимопонимание диктует, который из статусов человека должен быть активизирован. Таким образом, отводится важное место индивидам с социальными позициями и социальной динамике.

И. Гофман в работе «Гендерный дисплей» (1976)⁶⁹ рассматривает социальные ситуации как арены взаимного мониторинга, в которых социальные церемонии транслируются посредством разыгрывания своих ролей друг перед другом, или посредством перформанса, когда аудитория делится на зрителей и участников. Сами социальные ситуации интересуют автора в контексте того, как «индивидуумы используют свои лица и тела, предметы в руках для того, чтобы набрасывать свой социальный портрет». Он утверждает, что гендерные экспрессии в процессе социальной жизни рутинизируются, являясь не более чем шоу. При этом большая часть социума вовлечена в постановку именно этого шоу. Однако гендер не исчерпывается понятием роли или совокупности ролей, предписанных обществом по признаку пола. Именно поэтому И. Гофман вводит в научный оборот понятие гендерного дисплея, то есть множества проявлений культурных составляющих пола. Множественные размытые, зачастую не замечаемые культурные коды, проявляющиеся в социальном взаимодействии суть гендерный дисплей.

Кроме общетеоретических работ, методологическое значение имеют также те из них, что специально посвященны гендерной проблематике. Многократно переизданная фундаментальная книга Генриетты Мур «Феминизм и антропология» была написана в ею 1988 г. Выяснив «взаимоотношения двух дисциплин – антропологии и феминизма», Г. Мур приступает к объяснению позиций женщин в различных культурах. Она говорит о «культурном конструировании гендера», о том, что культурное понимание категории «женщина» различается в пространстве и времени. Вопрос в том, как это понимание соотносится с положением женщин в различных обществах. Социальная организация «незападных» обществ устроена так, утверждает автор, что аспекты этого понимания связаны с такими категориями, как «родство» (kinship), «семья» (the family), «домохозяйство» (the household) и «сексуальные нравы» (sexual mores)»⁷⁰.

Важный вклад в разработку вопросов, связанных с антропологией женщин, согласно Мур, вносит углубление анализа о гендерных стереотипах и символах, связанных с понятием о женской нечистоте (concept of pollution), различными ограничениями и табу. Как эти представления соотносятся с половой идеологией, Мур показывает на примере меланезийских обществ⁷¹. Культурное конструирование понятия матери также происходит различными культурно обусловленными путями и связано с такими атрибутами, как плодовитость (fertility), материнская любовь, забота-уход (nurturance), рождение (life-giving), воспроизводство. Так, пол, гендер представляется как социальная роль.

Свою теорию репродукции Мур увязывает с такой социальной единицей, как домашнее сельскохозяйственное сообщество, которое имеет черты патрилинейности и патрилокальности. Мур утверждает, что существует три ключевых фактора, определяющих социальное воспроизводство: пища, семена и женщины. Взрослые мужчины в каждом домашнем сообществе контролируют эти три фактора. Они контролируют женщин, потому что контролируют своих жен и дочерей, они контролируют молодых мужчин и их трудовой ресурс (labour), они контролируют зернохранилища (grain stores), которые удовлетворяют не только потребности в пропитании в течение года, но также в запасах семян для воспроизводства сельскохозяйственного цикла⁷².

Важное место в книге занимает анализ организации домохозяйств и полового разделения труда, осмысленных скорее в терминах обмена, нежели складчины (pooling)⁷³. Рассмотрению изменений структуры домохозяйств в различные исторические периоды, их связи с такими категориями, как родство и труд, посвящена четвертая глава книги⁷⁴. Далее автор анализирует систему взаимоотношений женщина-государство. В заключительной части работы Мур обсуждает различия в терминах и дефинициях, определяющих связи феминизма и антропологии: антропология гендера, феминистская антропология, символическая антропология.

В книге «Гендер и власть. Общество, личность и сексуальная политика» (1987 г.) австралийский ученый Роберт Коннелл предлагает свой вариант обобщения разнообразных феминистских подходов к анализу различия полов. Автор рассматривает четыре основные парадигмы анализа гендерных отношений: марксистскую; поло-ролевой подход; «теорию гендерных категорий»; теорию практик. Первая парадигма⁷⁵ включает в себя такие теории, как классовый подход, теорию социального воспроизводства и теорию «двойных систем». Угнетение женщин рассматривается здесь как следствие производственных и воспроизводственных отношений капиталистического общества. При этом капитализм не отождествляется с патриархатом, напротив, эксплуатация женщин концептуализируется как результат воздействия этих двух относительно независимых систем господства. В рамках такого подхода, однако, сохраняются трудности осмысления патриархата как социальной системы и способа взаимодействия двух систем доминирования.

Вторая парадигма – поло-ролевой подход⁷⁶, объясняющий зависимость личности от социальной структуры. Согласно этому подходу, быть мужчиной или женщиной – значит выполнять роли, приписываемые данному полу и усваиваемые индивидами в процессе социализации. Понятие роли содержит пять общих моментов, образующие логическое ядро теории ролей. Первые два из них постулируют основную метафору, актора (actor) и сценарий (script): 1) аналитическое различение личности и социального положения, которое она занимает; 2) набор действий или типов ролевого поведения, закрепленных за социальным поведением. В трех последующих тезисах формулируются способы, с помощью которых запускается и затем развивается, согласно определенному сценарию, социальная драма: 1) ролевые ожидания, или нормы, определяют, какие действия соответствуют данному положению; 2) этих ролевых ожиданий придерживаются люди, занимающие «противоположное положение» (counter-position) (те, кто задает роли, или референтные группы); 3) эти люди обеспечивают исполнение ролей с помощью санкций – наград, наказаний, положительных и отрицательных подкреплений.

Преимущества теории ролевой игры, по мнению Коннела, в том, что, во-первых, ее инструментарий дает возможность отойти от биологических интерпретаций различий между полами и сделать акцент на том, что поведение мужчин и женщин различно потому, что оно соответствует разным социальным ожиданиям. Во-вторых, она связывает социальную структуру с формированием личности, что является важной и трудной теоретической задачей. Основная мысль здесь заключается в том, что это включение происходит путем «усвоения роли», «социализации» или «интериоризации». Таким образом, женский характер формируется путем социализации в женскую роль, а мужской, соответственно, – в мужскую роль, а девиации возникают из-за какой-либо неудачи в социализации. В результате такого хода рассуждений возникает интерес к индивидам и институтам, ответственным за обучение, так называемым агентам социализации (мать, семья, учителя, сверстники, СМИ). И в третьих, теория половых ролей содержит в себе принципы политики реформ. Если подчиненное положение женщины является, главным образом, следствием ролевых ожиданий, согласно которым она определяется как помощник и лицо подчиненное, а ее характер как пассивный или экспрессивный (а не инструментальный), тогда путь к продвижению в том, чтобы изменить эти ожидания.

Ролевая теория со своей концепцией ожиданий в основе сосредоточивается на том, как индивиды попадаются в ловушку стереотипов. Однако здесь встает проблема соотношения между деятельностью отдельного человека и социальной структурой, которую ролевая теория избегает, растворяя структуру в действии. Происходит следующее: недостающий элемент структуры скрыто восполняется биологической категорией пола. Сами термины «женская» и «мужская» роль, привязывающие биологический термин к драматургическому, говорят о сочетании образов инвариантной биологической основы и гибкой социальной надстройки. По этой причине обсуждение половых ролей постоянно сводится к обсуждению различий между полами, «просвечивая» биологическую дихотомию. В конечном итоге теории ролевой игры опираются на биологические основания в интерпретации различий полов, они не в состоянии объяснить, как люди изменяют роли, какой вклад они вносят в критику существующего гендерного порядка, действуя как активные агенты.

Третья парадигма – «теория гендерных категорий»⁷⁷, в рамках которой общественное устройство описывается как отношения неравенства между двумя социальными категориями – «мужчины» и «женщины». К этой группе Коннелл относит теорию гендерной системы Г. Рубин и теорию воспроизводства материнской заботы Н. Ходоров, где гендер определяется как социальный статус, постоянно воспроизводимый отношениями патриархата. Для того, чтобы быть соотносимыми с конкретными обществами, такие теории должны быть дополнены, во-первых, анализом категорий класса, расы и национальности, и, во-вторых, объяснением того, как возможно интерпретировать социальные структуры. Решение таких проблем предлагается в четвертой теоретической парадигме – теории практик. В рамках последней проблема организации гендерных отношений рассматривается как процесс взаимодействия агента и социальных структур, где структура складывается исторически и женственность и мужественность предстают как постоянно создаваемые идентичности. Для нового подхода характерно наряду с признанием властного измерения гендерных отношений и обоснование практической политики, исходящей из понимания субъекта как агента и действующего лица, ограниченного структурами, но изменяющего их.

Работа Коннелла «Гендер и власть» известна также в связи с теорией «гендерной композиции». Автор рассматривает разделение труда в сфере экономики, структуры власти и эмоциональные отношения (катексис) как основные структурные модели гендерной композиции, которые обуславливают возможные в их рамках практики. Коннелл отказывается от термина «система», восходящего к функционализму, и указывает, что метафора «композиция» более адекватна для анализа гендерных отношений как структурированных и структурирующих практик. Структурные модели являются главными элементами гендерного режима, понимаемого как правила игры (state of play) гендерных взаимодействий в конкретных институтах, таких как семья, государство, организация городского пространства. Теория практик позволяет проследить, как создаются и воспроизводятся образцы мужественности и женственности и их иерархии в повседневной жизни. Коннелл утверждает, что в патриархатном социальном порядке не только женственность вторична по отношению к мужественности, но и среди вариантов мужественности существует гегемонный образец, по отношению к которому другие модели оказываются подавляемыми⁷⁸.

Концепты и категории: инструментарий исследовательского анализа.

С целью избежания неточностей и взаимного непонимания автор считает необходимым привести принятые в исследовании интерпретации «проблемных» в науке терминов.

Термин «гендер» истолковывается в научной литературе по-разному. Понимаемый как «социальный пол», то есть система взаимоотношений между мужчинами и женщинами, созданный через социальные связи (в отличие от естественно-природных взаимоотношений), термин замыкает исследователя на вопросах социального функционирования общества. Высшим достижением такого понимания оказывается положение о том, что гендерными зависимостями пронизана вся общественная жизнь. С позиций следующего подхода гендерная проблема понимается как проблема культуры или как культурные нормы определенного рода⁷⁹. Конечно, культурные нормы имеют отношение к статусу полов и проявляются на социальном уровне, однако они представляют собой «особый тип нормирования – такой, на основании которого возникают как статус, так и социальные нормы. Иными словами, мы исследуем не столько социальные условия, сколько культурные предусловия. Механизмы, действующие на этом уровне, весьма своеобразны, поэтому методология их анализа должна быть специфирована»⁸⁰. Понимание гендера как «социального пола» критикуется в связи с тем, что оно граничит с социальным конструкционизмом и нейтрализует «естественное тело». Тело в свою очередь – это не столько эмблема анатомии, сколько эмблема легитимации определенных стратегий угнетения.

Структурное описание гендерных реалий облегчают разработанные учеными концепты «гендерный порядок (или уклад)» и «гендерный режим». Гендерный порядок (gender order) – это исторически сконструированный паттерн властных отношений между мужчинами и женщинами и соответствующие ему определения фемининности и маскулинности. Концепт гендерный режим применяется для структурного описания осуществления половой политики в конкретных институтах, применяется к более частным случаям⁸¹. Главными эмпирическими макроструктурами в области гендерных отношений, позволяющими понять институциональные и психологические проблемы, по мнению Р. Коннела, являются структуры труда, власти и сексуальности (катексис, по Коннелу: термин, обозначающий психобиологическую энергию, эмоциональную сферу жизни)⁸². Избегание использования термина гендерная система, замененного понятием гендерная композиция, вызвано опасностью приписывания каждой отдельной системе последовательности и завершенности. Единство исторической композиции, отраженное в трех структурах гендерных отношений в любом обществе – это всегда незаконченное и находящееся в состоянии становления единство⁸³.

Особой осторожности при обращении к ним требуют концепты «культура» (понимается как адаптивный механизм, облегчающий человеку жизнь в мире), «традиционное общество», «конфигурация культуры» (особое соединение, сцепление элементов культуры, придающее последней специфическое своеобразие). Следует специально отметить, что общепринятого определения культуры в социальной/культурной антропологии на сегодня нет, точнее было бы сказать, что таких определений собрано по меньшей мере около 170. В данной работе принимается такая интерпретация культуры, как «внебиологически выработанный и передаваемый способ человеческой деятельности»⁸⁴. В некоторых случаях, в том числе и в контексте данной работы, концепт культуры отождествляется с обществом, социумом, хотя «в современном мире ситуация изоморфности этих понятий становится все реже и реже.

Антропологи соотносят общее определение культуры с «системой символов и убеждений (beliefs)», миропредставлением людей (the ‘world-view’ of a people), «образом жизни», «этосом» и т. д.». Г. Мур говорит о теоретическом кризисе ввиду того, что «мейнстримная» антропология видит свою главную задачу в интерпретации «другой культуры», фокусируясь на культурных различиях⁸⁵. Эти идеи отражены в главе второй книги Мур «Гендер и статус» (Gender and Status: Explaining the Position of Women). Считаю необходимым оговорить, что, в общем, тождественны в работе не только понятия «культура» и «общество», но и «традиционное общество». Понятия «традиционное общество» и «патриархатная (патриархальная система)» также взаимозаменяемы.

Термины «маргинальность» (состояние человека или группы людей, оторванных от привычной среды и образа жизни и не принявших нового, находящихся в промежуточном, пограничном состоянии), «маргинализация» используются в тексте в смысле «вытеснение на обочину», дезактуализация личностей или групп.

«Дискурс» – академический термин, употребления которого автору не удалось избежать, невзирая на его размытость и многозначность. Под дискурсом в данном тексте следует понимать социальное взаимодействие, основанное на языке: обыденный и публичный дискурсы взаимосвязаны (влияют друг на друга посредством всех каналов информации). Поскольку именно эти дискурсы и конструируют, формируют социальную реальность, если о последней вообще можно говорить в позитивистском смысле этого слова. Деление на доминирующие и маргинальные дискурсы и ввод в текст этих понятий было важным в смысле понимания и интерпретации инверсий и параллельных нарративов, многообразия этих нарративов и тех ниш, которые они занимают. При возможности слово дискурс заменялось такими научными категориями, как нарративы, лингвистические практики, рассуждения, (само)презентации.

Понятие «идентичность» нагружено теми же примерно недостатками, что и слово дискурс – это пластичность и изменчивость смысла, что приводит к потере аналитического свойства термина, делая его неоперациональным, не работающим. Авторы статьи «За пределами «идентичности» вывели определения как минимум пяти значений слова «идентичность» в социальном языке, разделяя их на «сильное» (примордиалистское) и «слабое» (конструктивистское) понимание термина. «Если все есть «идентичность», ее нет вообще»; категория «идентичность» несет в себе зерно амбивалентности, если не сказать противоречивости»⁸⁶. «Идентичность» – используется в тексте в одном из значений, определенных Брубейкером и Купером как «продукт, обусловленный социальной и политической активностью, и в то же время – как основание или базис, обусловливающий последующие действия»⁸⁷.

И мои самые романтические ожидания…

С теоретической точки зрения новизна настоящего исследования заключается в выявлении национальных и локальных особенностей конструирования гендерной идентичности, детальное описание этих особенностей через анализ структуры языка и повседневности (обыденной жизни). Предполагается, что представленные скрупулезному читательскому суду изыскания пополнят базы этнографических данных, предоставляя более широкие возможности для ученых, проводящих кросс-культурные исследования в ключе соотношения понятий гендер и культура, гендер и нация, патриархат/гендер и война. Презентация настоящего материала важна также в свете проблемы «различий» женского опыта, а также опыта молодых мужчин в зависимости от структурных категорий возраста, класса, расы, культуры.

Помимо этого, теоретиками гендерных исследований неоднократно отмечался факт недостатка исторических и этнографических деталей, обозначающих то, что «непристижные» социальные группы сами⁸⁸ говорят, делают, думают, как они сами оценивают свое положение. Стиль и жанр данной работы дают такой рупор женщинам и молодым мужчинам, отражая их «прямые, подлинные голоса» (authentic voice). Романтические ожидания автора таковы, что детальный анализ социального статуса женщин, множественность и децентрированность проявлений этого статуса, проговаривание, осмысление повседневности в состоянии вызвать новый взгляд на эту повседневность, что в свою очередь может послужить почвой для преодоления гендерных стереотипов мышления в бинарных патриархатных оппозициях мужского / женского, активного / пассивного, субъекта / объекта, центрального / маргинального, рационального / иррационального, трансцендентного / имманентного, глубины / поверхности. Деконструкция, демифологизация, демистификация основ патриархатных политик – одна из задач исследования, в то же время подводящих основы для проявлений женской субъектности. Таким образом, при условии дальнейшей популяризации разработанных в исследовании идей, знание женских историй может повлиять на жизнь женщин и возможно даже кардинально изменить ее. Отдельные части «наивного»⁸⁹ текста, нарратива могут быть соотнесены с собственным опытом и переосмыслены. Это может послужить толчком для рефлексирования событий своей жизни и выработки дальнейших стратегий поведения с учетом этого знания. Кроме того, сила этих подлинных текстов, пронизывающих всю книгу, в том, что они дают переинтерпретацию трационного общества в целом и истории женщин в частности (их образцы можно найти в армянской литературе, кинематографе, истории) с точки зрения самих женщин и отчасти мужчин. С позиций «наивности», нерефлексированности своего нарратива и в силу этой «наивности» приведенные здесь в изобилии тексты неидеологизированы и неангажированы. Есть некоторая доля их ангажированности лишь в том смысле, чтобы презентировать себя (участника исследования/информанта) адекватно представлениям и ценностям группы. В результате изучение культурных ценностей группы не только проясняет мотивации социального поведения этой группы, но порождает осмысленные инновации, новые идентичности и образцы женского субъективирования.

При благоприятной социальной ситуации, когда государственные институты взаимодействуют с научными и сообща формируют политики социального благоденствия, некоторые идеи книги могли бы быть руководством для чиновников в реформировании общественных отношений.

В мультикультурной среде материалы, изложенные в данной книге, могут быть использованы социальными работниками. Знакомство с ними позволит им наиболее адекватно оценивать социальное поведение людей, в частности в сфере гендерных взаимодействий.

Исторический контекст.

Символически и стратегически важная как для Армении так и для Азербайджана провинция Нагорный Карабах стала эпицентром националистического соперничества в 1917-1920 гг.⁹⁰ В ходе гражданских войн и погромов проводимых националистами с обоих сторон погибло около одной пятой населения Карабаха. Горечь и цепенящая память о травматическом опыте тех лет, невзирая на жесткую официальную пропаганду, была пронесена армянским населением региона через все советское время.

В 1920-1921 гг. Красная Армия большевиков обрела контроль над всей территорией Закавказья (Южного Кавказа). В результате этого южнокавказские национальные государства Азербайджан, Армения и Грузия получили независимость. Вопрос о контроле над Карабахом предстал досадной дилеммой перед новой коммунистической властью. В июле 1921 г. было решено создать этно-территориальную единицу для армянского населения, но под юрисдикцией советского Азербайджана. В то время предполагалось, что такого рода федералистский компромисс усмирит этническую вражду и в дальнейшем приведет к прогрессу и просвещению советских национальностей. К тому же большевистские нациестроители прочили Карабаху культурные и экономические бонусы от ассоциированности с Азербайджаном с его продвинутым нефтяным центром Баку, нежели чем с Арменией. Предполагалось, что заодно будет покончено с иррациональными предрассудками христианско-мусульманского противостояния.⁹¹ В реальности же, несмотря на некоторое развитие вызванное советской экономической политикой индустриализации, Карабах остался довольно отсталой аграрной областью по сравнению с процветающим Баку.

В 1988 г. вдохновленные горбачевскими лозунгами о демократизации и обещаниями исправить ошибки прежних советских правителей, представители армянских граждан Карабаха обратились в Москву с петициями о возвращении области под юрисдикцию со-этнической Армении, соседней советской республики, отделенной от Карабаха лишь узкой полоской азербайджанской территории. Однако это движение спровоцировало резкую реакцию среди азербайджанцев, которые усмотрели в нем угрозу со стороны «армянских сецессионистов». Пока горбачевская Москва быстро теряла контроль, армяно-азербайджанская конфронтация стремительно нарастала, постепенно переходя от словесных баталий к войне воинственных подростков, вооруженных камнями, палками и ножами; а позже и к настоящим преследованиям и погромам на почве этнической ненависти. Оказавшись в кольце блокады, население Карабаха не просто потеряло сбережения всей жизни, но и встало перед угрозой голода, холода и физического уничтожения.

Крошечный, отдаленный и малозначительный Карабах совершенно неожиданно стал проблемой, положившей начало дезинтеграции Советского Союза. Начался так называемый парад суверенитетов. Спор перерос к началу 1990-х гг. в настоящую этническую войну с широкомасштабным использованием регулярных армий и тяжелого вооружения. После нескольких лет лютой борьбы Азербайджан потерял контроль над Нагорным Карабахом, который тут же самопровозгласил себя республикой Нагорного Карабаха (НКР). Вдобавок к этому близлежащие к Карабаху азербайджанские территории были завоеваны хорошоорганизованными армянскими военными силами. В мае 1994 было подписано соглашение о прекращении огня на десять лет. Несмотря на военную победу, Карабах вышел из войны беднее чем когда-либо, к тому же отрезанной от всего мира в результате блокады со стороны Азербайджана территорией-анклавом.

Глава 1. Язык как маркер отношений господства и подчинения

Ментальная организация гендерной реальности происходит в том числе и через языковые категории, вербальными средствами, формируя гендерную идентичность. «На формирование этой идентичности оказывают влияние многие факторы вплоть до семантической структуры языка, отражающей изначальное доминирование одного пола над другим»⁹².

Задача этой главы – выяснить, насколько карабахское наречие армянского языка склонно к маскулинизации и андроцентричности. Как происходит конструирование и воспроизводство гендерных стереотипов в культуре армян Карабаха посредством лингвистических практик? И наоборот, как дискурс может порождать практики? Я попытаюсь показать, что карабахский диалект армянского языка (впрочем, как и многие языки мира) отражает отношения господства и подчинения, по возможности ответив на следующие вопросы:

– как описываются концепты мужчина/женщина в карабахском наречии;

– при помощи каких речевых форм это происходит (дискурсивные практики).

Существует мнение, что социальный мир возможен только как названный, то есть как обозначенный при помощи категорий языка. Поэтому проявления, определяемые как «господство» и «подчинение», неотделимы от категорий, в которых их описывают и воспринимают. Представления о «господстве» и «подчинении» выстраивают и легитимизируют поведение людей. Наконец, на основе этих представлений действительность, жизнь организуется в сознании людей. Наиболее существенным представляется вопрос о власти номинации. Кто имеет право называть, тот осуществляет власть, вызывая названные явления к «существованию при помощи номинации⁹³. В рассматриваемом случае в социальное действие вовлечено все общество сверху донизу, на всех его уровнях.

В целом ряде работ специалистов по гендерной лингвистике внимание сконцентрировано на соотношении значений слов ‘человек’ и ‘женщина’, ‘человек’ и ‘мужчина’⁹⁴. Можно предположить, что по умолчанию подразумевается квази-синонимия слов человек и мужчина. Однако, как признают специалисты, «в разных языках такой семантический параллелизм выражен с разной степенью интенсивности»⁹⁵. Как и во многих языках, в карабахском диалекте невключенность женщины в общество передается эквивалентностью слов ‘мужчина’ и ‘человек’ – эти слова идентичны – mard.

Есть также отдельное диалектное слово, передающее категорию ‘человек’ вне пола – джувар (juvar). Ученые этимологизируют его по-разному. По А. Мкртчяну, оно буквально означает ‘распорядитель воды’. Но, несмотря на нейтральность этого слова в современном употреблении, джуварами, распределявшими воду в карабахских селах, выбирали исключительно мужчин, отличавшихся честностью, добротой, человечностью и справедливостью (интервью с Л. Арутюняном). «…Община выбирала исходя из нужд своей хозяйственной деятельности распорядителей воды /джувар/», принимая во внимание его личные качества⁹⁶. Поэтому нейтральность эта двойственна⁹⁷.

Большое количество подобных примеров языковой асимметрии можно найти и в классическом армянском языке. Например, слово деторождение звучит в литературном армянском языке tłaberk’, что буквально переводится как ‘мальчикорождение’. У армянского этнографа Ерванда Лалаяна глава, описывающая родильные обряды, точно так и называется⁹⁸.

Обилие похожих примеров выразительно демонстрирует то, как нормы языка фиксируют установку на мужскую власть. Отождествление мужского с общечеловеческим, присущее многим культурам, зиждется «на классических когнитивных дуальных оппозициях культуры и природы, активного и пассивного, рационального и иррационального, мужского и женского. Простое дуалистическое мышление, работающее в режиме бинарных оппозиций, дискурсивно соответствует иерархии властных отношений господства и подчинения»⁹⁹. Более того, по мнению И.В. Кузнецова: «Антитезы, структурирующие эти классификации («смерть-жизнь», «женское-мужское», «черное-белое»), подчиняются… оценочности с точки зрения большей причастности одного из их компонентов к сфере смерти, …каждая бинарная оппозиция логически связана со всеми остальными благодаря…связи, которая существует в виде метафор и метонимий»¹⁰⁰.

Устоявшееся в карабахской традиции отношение к женщине (девочке, девушке) как к «временному» человеку в отчем доме (вербализуется посредством метафор ‘свеча чужого очага’ (слово ‘очаг’ применяется в смысле ‘дом’), ‘головня чужого очага’) и как к ‘чужой’ (в косвенной речи ее иногда так и называют) в доме мужа обрекают ее на пожизненную маргинальность.

Такое отношение подтверждает содержание некоторых притч, имеющих хождение и сегодня. Вот одна из них: «Раз царь и его придворный повстречали на дорогe крестьянина, везущего на осле воз дров. На вопрос придворного, что он собирается делать с дровами, крестьянин отвечал: «частью расплачусь с долгом, другую часть отдам в долг, третью выброшу в воду». Царь подозвал крестьянина поближе и потребовал разъяснения. Объяснение было: «мать с отцом согрею – долг верну; два сына растут, их согрею – в долг отдам; дочь имею, её согрею – в воду брошу» (то есть потеряю, замуж выдам) (из интервью А. 04.12.2000, г. Мартуни).

Описание образа женщины как упрямого, одиозного существа рефреном звучит в притчах, которыми изобилует карабахский диалект. Информантка из с. Чартар рассказала притчу о женском упрямстве, объясняющую, «почему могилу для женщин роют на пол аршина глубже, чем для мужчин»:

«Шли по лесу муж с женой и наткнулись на труп лисицы. Муж высказал сожаление по поводу гибели лисицы. Жена откликнулась – «это не лисица, а волк». Завязался спор. Жена уселась посреди леса и заявила, что пока муж не признает животное волком, она не сдвинется с места. После долгих пререканий жена объявила, что умрет, если муж не признает в звере волка. Муж не отступался. И вот уже за покойницей едет арба. Муж взмолился: «Согласись со мной и вставай, глупо так умирать». Жена – нет! После похорон мужчина рассказал все попу, что жену заживо погребли. На что поп ответил: «Что же ты раньше не сказал, мы бы могилу ей глубже вырыли, за упрямство». С тех пор и повелось женщинам рыть могилу на пол аршина глубже» (А. Григорян, с. Чартар).

Социальная малозначимость женщины (дочери), ее маргинальное положение в обществе в противовес возвышению и возвеличиванию мужчины (сына) четко выражено в текстах колыбельных песен. Это выливается в специальное разграничение текстов для мальчиков и девочек.

Колыбельная для девочки:

Axč’ik onim, saz axč’ikä
Ašker∂ čal-čal axčikä
Pürt’∂ perek’ pežink’ kapim
Ołter∂ pernink’ tanink'

Есть у меня девочка, девочка что надо,
Светлоглазая,
Принесите шерсть овечью, приготовлю ей приданое,
Нагрузим верблюдов и увезем.

И снова эта коннотация временности, подчеркиваемая уже с колыбели и в течение всей жизни в доме родителей. Совсем иные надежды и ожидания связываются с мальчиком, сыном.

Колыбельная для мальчика:

Balum, balum Barxudar,
Ašana mhälen tar Barxudar,
Mec-mec mülk’eren tar Barxudar,
Lai, lai, lai Barxudar, lai:
Mec-mec palaten tar, Barxudar lai,
Hord mec błeren tar, Barxudar lai:
Ere bał∂, Nerk’ē bał∂,
Xačin hart’∂, Bałen tak∂,
Burxudara tap’∂, Xymhat∂,
K’ülin łuzen, Šmala hart’∂,
Xsiren tap’∂, mer Tuŕnart∂
Lox k’ez matał, Barxudar lai:
Ēnk’an k’ureric’ et∂
Äziz bala, Barxudar lai…

Дитя моё Бархудар,
Владелец (хозяин) ашанцев (село, откуда родом мальчик), Бархудар,
Владелец огромного имущества, Бархудар,
Владелец хоромов, Бархудар лай,
Владелец больших садов, Бархудар лай,
Верхний сад, Нижний сад,
Окрестность Хача, местность за садом,
Владение (букв. ‘земля’) Бурхудара, поляна,
(Далее идет перечисление местных именных владений)
Всё это принесу тебе в жертву, Бархудар лай.
После стольких сестер [родившийся]
Дорогое дитя, Бархудар лай¹⁰¹.

Здесь отражается традиционное отношение к мальчику как продолжателю рода, наследнику, хозяину и господину. Видимо, подобное отношение идет со времен, когда мужской труд считался для обеспечения жизни семьи гораздо более важным и значимым, чем женский. Именно от деятельности и статуса мужчины зависят экономическое процветание и престиж семьи, рода. Метафора «семь сыновей» в этом контексте равнозначна благополучию:

T’an, t’an, t’t’o t’an,
Oxt∂ tła onim – oxt∂ k’üt’an,
Pirum ∂n tons lc’num,
Min∂ t∂rnav, min∂ hürt’av:
Minin perac∂ maz a, minin∂ – pürt’ a,
Min∂ mheng a pirum, min∂ – sürt’a,
Baic’ es minin pen∂ pürt’ a:
Oxt∂ tła onim – oxt∂ k’üt’an,
Min hars onim – t’amam k’üt’ a:

Тан (прохладительный напиток из кислого молока), тан, кислый тан,
Семь сыновей у меня – семь плугов,
Всё приносят в дом, наполняют его,
Через дверь да через дымоход,
Один шерсть, другой волос,
Один сейчас приносит, другой раньше,
А у этого дела плохи (букв. дело – шерсть, идиома)
Семь сыновей у меня, семь плугов.
А сноха у меня одна – у нее все из рук валится¹⁰².

В этих предпочтениях отражаются и властные аспекты. Женщины заинтересованы в том, чтобы иметь мальчиков потому, что в перспективе сыновья приведут молодых женщин, невесток, над которыми они, матери, смогут осуществлять контроль, другими словами, реализовывать власть.

Подчиненное и вспомогательное положение женщины имплицируется через множество метафор и ассоциаций. «Семья – это жернова: женщина нижний камень, мужчина – верхний. ∂ntanik’∂ – arkank’a: k∂neg∂ – t∂kak’arna, mard∂ – eřak’ar∂» (интервью с Л. Арутюнян, с. Ашан). Однако, некоторые из пословиц и метафор передают и осознание взаимодополнительности мужских и женских функций и ролей. Это было подмечено и Н. Дадвик (Dudwick, Nora), которая делится своими наблюдениями о том, как армяне описывают семью. Она пишет буквально следующее: «крепкие мужчины, как «внешние стены», ограждают от неожиданной опасности, пока женщины, «внутренние стены», оберегают домашний очаг и гармонию»¹⁰³. Согласованное отношение каждой части к целому также выражается в сравнении брачной пары и частей тела, где мужчина – это голова, а женщина – шея…¹⁰⁴ Обе пословицы подчеркивают поддерживающее и подчиненное отношение женщин по отношению к мужчинам»¹⁰⁵. В с. Ашан информант рассказал притчу о споре между мужем и женой на предмет того, чья работа тяжелее – мужская или женская. Обменялись на день обязанностями: в результате жена справилась с мужской работой, а муж – нет (однако предпринял комически-безуспешные попытки механизировать процесс домашнего труда).

Язык также выразительно фиксирует различие статуса девушки (более светлые характеристики) и женщины (отрицательные). Нет плохих девушек, нет хороших женщин (= жён). Več pis axč’ik tēsenk’, več’ l’av k∂neg. Следующая поговорка отражает отношение к браку как переходу в иное состояние, и необходимость полностью подстроиться под новые условия и правила в новой семье: «выходишь замуж – меняешь нижнюю (нательную) рубашку». Mart’uv∂s k’in’um – halav∂t p’oxum∂s. Здесь также коннотируется непременная смена идентичности, полный отрыв от прежней семьи, и чем резче, тем лучше. Для достижения этой цели жестко регламентируется посещение замужней женщиной своей семьи – речь идет о канонических нормах – не чаще раза в две недели (в реальности же правило систематически нарушается). Попадаются поговорки с шуточно-карнавальной подоплекой, переворачивающие ценности с ног на голову. «Для карабахской женщины, что муж помрет, что соседский осел подохнет, все одно». (Łarabałc’un k∂ngan∂ hētē ya mart’∂ mērac, ya hrevanēn ēš∂ stakac). Не исключено, что в данном случае артикулируется иной, параллельный дискурс, когда культурные нормы, предполагающие жесткий социальный контроль, диктуют женщине вести себя нарочито сдержанно по поводу смерти мужа (имплицитное выражение безразличия в связи с утратой сексуального партнера)¹⁰⁶.

Важно, мне кажется, отметить ситуацию со статусом старшей женщины в семье (в роду). С возрастом вес и авторитет женщины неуклонно растут, что выразительно проявляется в терминах родства, обиходных в некоторых селах и ныне, но общих для недавнего прошлого (начало прошлого века, вплоть до 50-60-х годов) повсеместно в Карабахе. Термины родства выступают как система категорий и статусов, которые в нашем случае противоречат действительным генетическим связям. Эта семейная иерархия в женской половине дома выглядит снизу вверх так: мать детей (как и отец) называется всеми, в том числе детьми, просто по имени (принижение статуса посредством номинации); мать мужчины, свекровь невестки все члены семьи называют ‘мама’, свекровь свекрови – ‘старшая мама’ (mec mama); свекровь ‘старшей мамы’ (если она жива), называют самым почетным и авторитетным термином «айя» (aya)¹⁰⁷. Так, самая старшая в роду женщина приобретает с годами самый высокий статус среди женщин и молодых мужчин¹⁰⁸. Старость семейной женщины характеризуется светлыми описаниями и пронизана пиететом. (Мужчина в семейной иерархии переживает примерно те же стадии – фамильярное обращение по имени, следующий этап – папа, наивысший семейный статус – «апа» (apa))¹⁰⁹.

Есть основания полагать, что в обыденном сознании карабахских армян воспринимается как данность ущербность и вредоносность женского, равно как полноценность и положительность мужского. Считается, что: «Образ женщины-носительницы смерти, зла довольно обычен для различных культур… Механизм связи состоит в следующем: сущностный признак фемининности – vagina – обладает всеми атрибутами раны, метафорически отождествляемой со смертью (отверстие, кровоточащее после дефлорации и в период менструаций)»¹¹⁰. Как отголосок этих представлений, добрая весть (xer xabar) и сейчас обозначается как ‘мальчик’, в то время как дурная весть (šaŕ xabar) – ‘девочка’. Обычно спрашивают – ты мальчик или девочка, подразумевая, ты с доброй вестью или дурной?

Один из хрестоматийных примеров гендерной дихотомии – принятые в языке формулы для холостяка (äzäp’) и запоздавшей с замужеством женщины, «старой девы» (tan∂ mnac’ac – букв. ‘оставшаяся дома’), носящие неприкрыто оценочный характер. Первая, «мужская», характеристика окрашена положительно, вторая, «женская», намекает на анормальность ситуации. Это подразумевает в обыденном коллективном сознании, что мужчина сам не желает обременять себя брачными узами, а женщина осталась за пределами поля выбора.

«Некорректность» языка явно проступает и в выражении категорий бесплодия для женщин и мужчин. Бесплодных женщин называют č’perk’, songsuz (пропускаем здесь огромное количество метафорических и метонимических обозначений), для мужчин слов такого класса не существует. Предполагается, что мужчина не может быть носителем причины бесплодия, он – «полноценен». Интересно, что сами жены рьяно (и сознательно) поддерживают заблуждение общества относительно её бесплодности, таким образом, ограждая мужа от насмешек, которые наносят символический ущерб всей семье и роду. Здесь снова встает вопрос конфликта практических разрешений и канонических норм, который в принципе не может не вставать ввиду ирреальной категоричности последних¹¹¹.

В связи с актуализацией за последние десять лет военно-героической риторики внимание привлекает обозначение у людей таких свойств, как смелость и отвага. Женщин, отличившихся этими качествами, называют в порядке высшей похвалы tłamard-k∂neg’, что буквально означает ‘мужчина-женщина’. В аналогичной ситуации, когда речь идет об отважном мужчине, используется тавтология tłamard-tła – ‘мужчина-мужчина’, понимая под этим «настоящий мужчина», биологически и по духовной силе. Такое обозначение маркирует установившееся мнение об исключительно мужском характере доблести и героизма.

«Двойные стандарты» в проявлении любовных отношений для мужчин и женщин отразились в языке через эпитеты и определения. К примеру, есть множество слов, чтобы описать распутство женщины (lerp', boz, pornik, p’č‘ac’ac, tüsp∂rcac, cerk’a ∂ngac, łaxpa, anbaroyakan, mankivoł, lyłlyłvac, ailaservac, t’et’evabaro) и только пара-тройка таких слов, к тому же имеющих универсальное значение, для мужчины (mankivoł, p'č’ac'ac, anbaroyakan).

В продолжение представления целой системы негативно окрашенных установок и предубеждений относительно женщин кажется уместным сказать о придавании «демонических», «злых» черт, якобы неизменно присущих женскому образу (в особенности это касается немолодых женщин). Это устойчивое отношение формируется посредством «букета» слов – jadu, kaxard, sevk’aš, p’∂l∂baxan. Смысл этих слов сводится соответственно к значениям «ведьма», «злая сущность», «черная дьяволица», «ясновидящая-колдунья». Здесь присутствует момент страха перед таинственными женскими силами, перед некой невидимой «интуитивной» властью женщины, которой придаются негативные качества и происхождение. Самая светлая, положительная характеристика для женщины – ‘не женщина, а море’ (K∂neg č‘i – cov a). Здесь актуализируется пафос женской жертвенности, многотерпения, покорности, опять-таки в интересах служения мужчине, семье, роду. Есть еще одна пара положительных женских характеристик, также отражающих глубину иерархии мужчина-женщина: соответствующую представлениям, строго канонизированную женщину называют kadriēl k∂neg. Есть другое слово, отражающее то же представление – n∂st∂c’∂rac k∂neg (букв. ‘посаженная’, усмиренная, укрощенная, приведенная в соответствие с критериями женщина). Обычно так говорят о женщине с совершенным чувством своего места (sense of one’s place), с тонким и точным ощущением «позиции, занимаемой в социальной структуре»¹¹².

Карабахский диалект, кроме жестко дифференцированного воспитания, как в семье, так и во всех социальных институтах, на уровне общественного сознания вносит свой колоссальный вклад в стереотипное восприятие мужчин и женщин. В нем существует обширный диапазон языковых средств, позволяющих раздельно описать мужчин и женщин. Слов, негативно характеризующих женщин (соответственно и установок), как показывает анализ дискурса, гораздо больше, чем таких же слов, характеризующих мужчин. Все это в результате создает фон для такого «гендерного контракта», когда в повседневных практиках демонстрируется высокая степень терпимости и деликатности к мужчине. Причем речь идет как о дискурсивных практиках, так и канонизированном поведении. Очевидно, эти «великодушие» и «доброта» существуют за счет другой половины общества, женщин. Характерно при этом то, что нередко сами женщины выступают проводниками этих идей, принимая активное участие в продуцировании андроцентричного дискурса и ретрансляции фаллоцентричного образа мышления у молодого поколения, таким образом, по сути, формируя общественное сознание.

Нет ничего удивительного в том, что женщины часто говорят на «мужском» языке: другого языка в отношении некоторых сфер жизни просто нет, соответственно нет выбора. Однако в ряде случаев, как уже отмечалось, женщины не просто автоматически используют андроцентричный дискурс, но полностью принимают его. Более того, они выступают как трансляторы этого дискурса в самых различных жизненных ситуациях, постоянно акцентуализируя его (dis-cursus – в переводе Р. Барта «бегать туда-сюда», хождение взад и вперед, то есть изначально действие)¹¹³. Вот только несколько примеров.

Женщина называет своего мужа в косвенной речи «хозяином» (tar). Вдову во многих селах до сих пор называют «безголовая женщина» (anklox kyneg), при этом, стараясь при случае оказать ей эмоциональную и материальную поддержку. Девушка, согласно дискурсу, не представляет ценности как индивидуальность, а привязана к своей фамилии, роду, отцу. Брачные стратегии часто могут сильно зависеть от этих категорий. «Может благодаря доброму имени своего отца она и выйдет замуж за хорошего парня… Да и дед ее с материнской стороны именит». Эти символические капиталы могут удваиваться, перекрещиваться, выступать в различных комбинациях.

Из уст женщин: «Если муж (мужчина) говорит жене (женщине), что мацун (йогурт) – черный, она должна признать, что он черный» (Mard∂ ver asuma macun∂ seva, k∂neg∂ bidi v∂zyav one ver tiya). «Женщина без мужа, что собака без хозяина» (Anmard k∂neg∂ hanc’a andar šon ∂ni).

Для практик домашнего насилия также существуют «железные оправдания» типа «бьет, значит, любит», «бьет, потому что мужчина, таков порядок». «В нашем селе…жила женщина по имени Мина из соседней деревни Пырджамал. Ее мужем был невысокий тщедушный Атун по кличке Папачызт (маленькая птичка). Он избивал ее часто и с редкой жестокостью. Она же обладала удивительной силой. Кюм [хлев] тогда выстраивался на первом этаже, на уровне земли, а жилая часть располагалась на втором этаже, над хлевом. Когда корова отелилась, она на руках таскала теленка вверх по лестнице в жилую часть, чтоб он молоко не высосал у коровы. А теленок каждый день прибавляет в весе и надо иметь сильные руки, чтоб с этим справиться. И в деревне было немало случаев, когда Мина доказала свою силу. Как-то бык рассвирепел, – она его за рога остановила, а то мчался прямо на них. Сельчане спрашивали ее: «почему ты терпишь побои мужа, ведь тебе его под себя подмять легче легкого?» На что она отвечала – «так уж заведено, что муж жену бьет, ну а я родилась женщиной». (Ädät’na – mard∂ k∂ngan∂ k∂t’akē, de es ēl’ k∂negum c∂nval)».

Аутентичный текст из скорбной песни на могиле сына (в присутствии тещи умершего) звучит буквально так: «Сынок, я тебе вот почему говорила, – не женись на Л. Вот этот день я имела в виду. Говорила тебе, не бери ее, у нее братьев нет, у тебя в жизни опоры, «спины» не будет в тяжелую минуту. Мой несчастный сын, ты обрек себя на одиночество, женившись на ней. А будь у тебя шурин, была бы поддержка. И сейчас, когда тебя не стало, он позаботился бы о твоих детях…» Однако, в данном случае выявляется с большей отчетливостью дискурс выживания, чем актуализация полового господства-подчинения. И это, возможно, новый ракурс для изучения языковых практик. Хотя в то же время предполагается, что поддержать семью и помочь ей в состоянии только мужчина (брат), ибо он «свободен», значит, активен, но не женщина (сестра), ибо она уже относится к другому дому и «не свободна», значит пассивна. Этот текст проливает некоторый свет также на мотивы предпочтений в выработке матримониальных стратегий.

Молодая женщина сетовала: «моя свекровь не переносит меня… ну а за что меня любить, нарожала им одних девочек…»

Подобный дискурс используется не только в приватной сфере. Он артикулируется и на публичном уровне, озвучиваясь в устах власть предержащих: «Это было в советские времена. Я записалась в очередь за машиной, хотела подарить любимому зятю машину «Жигули». Через восемь лет подошла моя очередь. Но я тогда так и не смогла приобрести свою машину, потому что Н. (председатель райисполкома), сидя в своем кабинете, сказал мне прямо в лицо: «Зачем тебе машина, у тебя и сына-то нет, пять дочерей. Другим она нужнее». Меня это так задело, что я наговорила им много обидных вещей. В этом кабинете сидели две женщины, и они поддержали его – одна бесплодная, вторая «оставшаяся дома» (устойчивая фраза равная по значению «старая дева» – см. выше). Я вышла из себя и ответила, что я, по крайней мере, не бесплодная, у меня пять сыновей, мои зятья – мои сыновья! Но очередью так и не смогла воспользоваться, отобрали ее у меня в пользу другого…».

Некоторые женщины в кризисных ситуациях в порядке обета перед богом за выпрашиваемые блага зарекались не роптать при рождении девочек и даже просили о них бога в обмен на исполнение желания, обычно здравствования сына (символическая «жертва», приносимая ради сохранения жизни сына, мужчины): «1941 год шел. Свекровь сына своего в 19 лет спешно женила на мне. Он работал в военкомате, и она переживала, что его в первых рядах заберут на фронт, и детей от него не останется. Когда родилась наша первая дочь, свекровь, как сейчас помню, села на наш порожек и, обратив просящий взор на полную луну, взмолилась: «О, луна (a lüsnigä), пусть она родит моему сыну семь дочерей, лишь бы только он жив был». Накликала, так, почти, и случилось. Родила пять девочек. А когда делала аборты, она все горевала, что же ты делаешь, еще моих двух девочек не дорожала» (г. Мартуни). Или:

«У моей бабушки было три сына. Шла Отечественная война. Она получила две похоронки и просила бога – «пусть мой сын вернется с фронта и невестка родит ему семь дочерей» (Astuc, k∂lxav∂t šor tam, t’oł t∂łas b∂nakan kya, hart’n∂s oxt∂ axč’ig’ piri). Так и случилось. Мальчики рождались дважды, но умирали» (с. Чартар).

В с. Чартар Парандзем, садясь в машину, чтобы ехать в больницу для родов, погрозила мужу указательным пальцем и сказала – «Смотри, Согомон, если на этот раз тоже родится дочь, я тебя убью!» (У них уже было 4 дочери).

Ни одна карабахская свадьба не обходится без тоста «да состаритесь на одной подушке и да будете садиться за стол с семью сыновьями».

В целом существенно различаются не только дискурс, но и фон, степень оживления, поведенческие практики, само настроение родственников при рождении девочки и мальчика: бурные поздравления и подарки во втором случае контрастируют с успокаиванием членов семьи в первом случае. При рождении мальчика по обычаю требуют у отца ребенка специального вознаграждения за добрую весть – m∂št∂l∂ł, aškalyusank’. В случае рождения девочки ведут себя скромно, не выказывая особенной радости. В прошлом воцарялось тягостное молчание, а в лучшем случае роженицу и ее родственников успокаивали словами-формулой: «Родившая дочь родит и сына» (Axč’ik piroł∂ t∂ła ēl k∂piri). Есть другая речевая формула-пожелание: «Пусть будет при здоровых родителях» (Horav-morav ∂ni) – потому как родителям потребуется немало сил и здоровья, чтоб вырастить и «отдать» дочь. Весть о рождение сына вербализуется словами: «Твоя жена родила золотокудрого (букв. ‘золоточубого’ – устойчивое выражение, не связанное с реальным цветом волос ребенка)». Мажорные интонации последнего «послания», очевидно, контрастируют с предыдущими.

Иногда уже в наши дни такой подход превращают в игру, используя устоявшийся языковой дискурс по инерции, по принципу «именно так должен вести себя мужчина и именно это говорить в определенной ситуации». Да и реакция окружающих уже не так однозначна и может вызывать сопротивление.

Интервью С. от 2001 г.: «…Когда у нас родилась наша дочь, муж был на работе, на рынке (продавал персики). Женщина, торговавшая по соседству, «принесла ему весть» и, согласно обычаю, попросила подарка. Но муж сердито буркнул: «Хорош, однако, повод требовать подарка. Подумаешь, велика радость – девочка». Работница была немного шокирована. Но, на самом деле, он, конечно, пошутил. Просто тут так принято говорить. К тому же наш первый ребенок – мальчик и он был рад девочке, даже ждал её. Позже он отнес ей ящик отборнейших персиков, и все остались довольны».

К. ждал третьего ребенка после двух первых девочек. Ждал мальчика. Но когда родилась третья дочь, вернул в магазин купленный в подарок жене дорогой «импортный» сервиз и бриллиантовое украшение (в советские времена тотального дефицита эти товары приобретались с большим трудом «из-под полы», по знакомству). Кроме того, долго не хотел забирать «не оправдавшую надежды» жену из больницы. И люди, включая женщин, относились к такому поведению с пониманием и сочувствием.

Вот серия других случаев, когда окружающие пытались задавать это поведение, ожидали его, вопреки представлениям самого человека: «У меня было уже две дочери, когда мы с женой решили иметь третьего ребенка. Конечно, мы оба надеялись, что это будет сын, продолжатель фамилии, ну и, кроме того, я мечтал воспитать футболиста. И вот 1973 год, жена рожает, я жду в больнице. Слышу стоны жены, потом плач ребенка, вроде бы разрешилась, но никто [из медперсонала] не выходит ко мне, ну, чтоб сказать, кто у меня родился. Я страшно испугался, боялся, что жена плоха, а, может, умерла? Стучу в двери – никого. Тогда я врываюсь в родильную комнату, чтоб самому убедиться, что там с ними. Оказалось, что акушерка побоялась выходить ко мне с вестью о рождении третьей дочери. Роды принимали три женщины, все они были в комнате и, застыв, смотрели на меня, ожидая, не знаю, какой реакции. Я достал деньги и роздал всем по 25 рублей. И я действительно был счастлив, родился ребенок, живой-здоровый, грех жаловаться на судьбу. Она теперь вон какая красавица, писаная».

В другом случае персонал больницы проявил свои культурные стереотипы более открыто: «Когда у нас родилась пятая дочь, медсестра позвонила и с ужасом сообщила мужу: «у вас родилась дочь, но не расстраивайтесь, в крайнем случае, отдадите ребенка бездетным». Муж рассердился. Взял заранее приготовленное шампанское, конфеты, пришел за мной. И все вокруг пораскрывали рты, когда он по истечении сорока дней закатил кеф (пиршество) на 600 человек. Зарезал скотину – баранов, корову. Вот такой был великодушный человек». Асмик: «Когда мама родила девочек-двойняшек (пятая и шестая по счету девочки), моя старшая сестра прибежала с больницы и оцепенело сообщила отцу об этом. Отец рассмеялся и проговорил: «вот молодец, жена, не сделала мой дом двухродным (tonys ērku c’∂łane č’i šinal’). Люди до сих пор об этом случае вспоминают».

Идеологическая ангажированность карабахского диалекта в сторону андроцентричности явно проступает и в столь значимом и знаковом явлении как имянаречение. Здесь также выявляются интересные моменты гендерной иерархизации. Давать ребенку имя в былые времена было неизменным правом мужа и его родственников (сейчас это правило все чаще нарушается).

«Все наименования, – подчеркивает Д. Спендер, – это своего рода вынужденная предубежденность, а сам процесс наименования есть процесс кодирования этой предубежденности, выбора того, на что нужно поставить особый акцент и того, чем можно пренебречь на основании «строгого использования заранее предопределенных материалов». …Однако сложность возникает фактически тогда, когда одна группа имеет монопольное право на наименования и способна навязывать свое особое предубеждение любому… Когда одна группа имеет монополию в словообразовании, ее предубеждение может отразиться в семантике имен, которые она создает, и эти «новосозданные» имена помогают сохранить и закрепить заложенное в них первоначальное предубеждение»¹¹⁴.

Итак, бытующие в Карабахе мужские имена Весьмир (из рус. – механическое соединение в единое целое двух слов ‘весь’ и ‘мир’), Ашхар (‘мир, вселенная’), Патвакан (‘уважаемый’), Ерджаник (‘счастливый’), Горди (из русского, ‘гордый’), Мрав, Масис, Арарат (по названиям гор), Тhеван (‘сильнокрылый’), hАмаяк (‘талисман, оберег’), Баласан (‘бальзам’), Нвер (‘подарок’), Бахши (‘дар’), hОрьди (‘бурный’), Вреж (‘месть’) говорят сами за себя: «Корень –ар- означает Солнце, мужчина подобен солнцу: обращение «ара», имя Ара, Арарат, Армен, Арсен, Арамаис и мн. др.» (информант Л. Арутюнян, с. Ашан). Мужские имена Наполеон, Фараон, Цезарь, Нельсон, Вильсон, Сталин, Берия (когда Берия стал непопулярным, называли Борис) более чем выразительно маркируют ориентированность их носителей на власть. По сути, большинство мужских имен утверждают активное, субъектное начало, в отличие от женских имен, утверждающих, соответственно, пассивное, объектное начало.

Женские имена «сочинялись» в основном идентично названиям цветов¹¹⁵, растений¹¹⁶, драгоценных камней, металлов и, соответственно, различные производные от них: Манушак (‘фиалка’), Шушан (‘лилия’), Хурма, Маркарит (‘жемчуг’), Сатеник (‘темный янтарь’), Тангакин (‘драгоценная’), Вэскэ (‘золото’); эпитетные формы – прилагательные, преимущественно характеризующие женщин как пассивных, стыдливых: hЫназанд (‘покорная’), hАмест (‘скромная’), Хунар (‘робкая’), Кынкуш (‘нежная’); обозначающие пассивную привлекательность – Сирун, Нахшун, Гёзал (инварианты эпитета ‘красивая’). Многие имена представляют феминизации мужских: например, Армену(h)и, Тиграну(h)и, Арцаху(h)и. Интересны в этимологическом смысле имена Тжутжуп (‘пучок’; возможно, как намек на плодовитость), Шогик (‘лучик’), Аревик (‘солнышко’), Вараг (в значении ‘свежесть’, ‘целомудренность’, а также ‘завеса’)¹¹⁷. С откровенно отрицательным уклоном нарекали и продолжают нарекать (уже по большей части в деревнях) девочек Бавакан, hЕрик (бук. ‘достаточно, хватит’) в случаях, когда подряд родились несколько девочек.

Однако и здесь не обходится без противоречий и инверсий. Меня озадачило, к примеру, такое женское имя, как Парон, что переводится с литературного армянского языка как ‘господин’. Именем Размик (‘воин’) нарекаются в Карабахе и женщины. Девочку, родившуюся после семи лет бесплодия, назвали Ераник (‘везение’). Кроме того, советский период внес некоторые (впрочем, незначительно повлиявшие на статусы) изменения в продуцировании имен, коснувшиеся как женщин, так и мужчин. Из ряда женских имен: Октябрина, Кремлина, Сталина, Родина, Аврора (скорее по названию революционного крейсера, чем по имени греческой богини). Мужские: Мэлс (аббривиатура из начальных букв коммунистического квартета – Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин), Вилен (произвольное сокращение от Владимир Ильич Ленин), Ленсер (сокращение словосочетания ленинское поколение – арм. leninyan serund), Кима (Коммунистический Интернационал Молодежи), Карлен (произвольное сочетание Карл Маркс, Владимир Ленин), Марлест (начальные слоги фамилий Маркс, Ленин, Сталин), Победа, Гастелло (фамилия летчика, героя Великой Отечественной войны, протаранившего самолетом немецкий грузовик с боеприпасами), Арпат (справедливая война – art’arac’i paterazm), Фурман (по фамилии советского писателя Д.А. Фурманова, писал романы о гражданской войне, коммунистах-воспитателях масс; по имени армянского футболиста Фурмана Абрамяна). Причем это не всегда и не столько была идеологическая преданность и фанатизм советскому порядку, сколько функциональная демонстрация этой преданности и лояльности существующему режиму. Сравните это со вступлением многих советских людей, описанных в контексте Армении, в ряды компартии «в процессе инициационного обряда перехода»¹¹⁸, то есть просто как социально востребованный акт, необходимый и, в некоторой степени, неизбежный для дальнейшего социального роста, не более идеологизированный, чем женитьба или поступление в вуз. Оба эти явления выступали больше как способ адаптации к реальности, нежели выражали особенный пафос.

В карабахском диалекте существует табу на произношение отдельных слов, в том числе слов, обозначающих женские половые органы. Причем табуация распространяется как на мужчину, так и на женщину. Поражает обилие вариантов названий мужских гениталий (кроме того, фотографирование нагого мальчика широко распространено в традиции, что исключается в случае с девочкой). В соотношении число названий женских гениталий заметно проигрывает. Гениталии мальчика остаются в центре внимания в течение всего детства, тогда как девичьи почти совсем не актуализируются.

Гендерно отмечены также и оклики и обращения женщин и мужчин друг к другу в прямой речи. Наиболее распространенные в просторечии оклики – это «ахчи» для женщины и «ара» для мужчины, выделенные особой интонацией. (В обоих случаях ударения падают на первый слог). Полагаю, эти обращения связаны с историческим периодом соблюдения в семейных отношениях обычаев избегания и регламентирования общения между отдельными родственниками, когда мужчины и женщины, находящиеся в браке, в присутствии третьего лица не смели обращаться друг к другу по имени¹¹⁹. Нарочито сдержанное и официальное обращение супругов друг к другу считалось нормой. Например, в прямой речи: мужчина (=муж), эй, мужчина! (A mard, he a mard). Повсеместное бытование ранних браков в прошлом порождало ситуации, когда жена (13 лет) обращалась к мужу (35 лет) «дядя» (dadai).

Мать избегала обращаться к своему ребенку по имени (особенно если он носил имена родственников со стороны мужа) и прибегала а) к этим окликам (ара), б) к параллельно существующим мусульманским именам типа Гасан, Али, Гули¹²⁰. Как объясняют информанты, подобные регулирования речи связывали с боязнью сглаза, кох-а – попранием сатаны, т.е. «логика» такая – темные силы услышат имя ребенка (обычно это касается только мальчиков) и легко и беспрепятственно нанесут ему вред, вплоть до болезни и смерти. Именно так объясняли внезапную болезнь и смерть детей. Что касается девочки, то про нее говорили: «пусть ослепнет тот глаз, что сглазит девочку». (K’uŕana ēn ašk∂ ver bidi ∂xč’∂kan∂ nikya). Здесь подразумевается, что она уже несчастна тем, что родилась девочкой, которая сама по себе «ущербна», по биологическому факту своего рождения. В настоящее время такие представления постепенно отходят в прошлое. В последние годы на окрики «ахчи» все чаще можно услышать недовольное возмущение женщин – «Я не «ахчи», «ахчи» – на базаре! У меня есть имя».

Обращает внимание эквивалентность в армянском языке слов мужчина – муж (mard), женщина – жена (k∂neg), хотя существует и более формальное название супруга-супруг (amusin). В Карабахе часто также используют для обозначения супружества – мой суженый (букв. ‘тот, с кем я обручена’ – n∂šanac∂s). При этом часто речь может идти о супружеской паре, история брака которых исчисляется не одним десятилетием. Так коннотируется установка на необратимость выбора, предопределенность партнера.

В косвенной речи до сих пор сохранилась архаичная форма речевой номинации мужа женой и наоборот – ‘наша жена’ (mer k∂neg’∂) и ‘наш муж’ (mer mart’∂), что при переводе на русский язык звучит абсурдно¹²¹. Мать и отец ребенка также не должны были выпячивать напоказ свое материнство и отцовство. Соответственно до сих пор употребляется сочетание ‘наш ребенок’ (mer xoxan), то есть ребенок всего рода, всей фамилии, клана. Подобные ограничительные словосочетания в речевом этикете призваны соблюсти толерантность, вежливость и скромность говорящего по отношению к присутствующим здесь людям, обделенным семьей, бесплодным или просто старшим. Интерес представляет также повсеместно распространенная в Карабахе форма представления мужчиной своей супруги: ‘мать моих детей’, вместо – ‘моя жена’, или просто имени. Такая форма презентации зафиксирована и в контексте городской культуры (г. Степанакерт, 1996 г., полевой материал Р. Чилингиряна). Многие мужчины, изменяя своим женам, рьяно доказывали, что при этом жену свою они «высоко почитают» как «мать своих детей» (сакрализация материнства, репродуктивной функции), тем самым жестко разграничивая функции жены-матери и сексуального партнера. Более или менее мирное сосуществование этих двух статусов, по крайней мере в сознании традиционалистски ориентированного мужчины, можно связать в целом с отношением к сексуальности, разграничением половых отношений для продолжения рода и для личного удовлетворения, удовольствия.

Статусные обращения в советский период отсутствовали, поэтому и сейчас не обиходны. Пожилые люди могут позволить себе обращение по признаку биологического пола, возраста и гражданского состояния – девушка, невестка, молодой (-ая) (ai axč’ig’, a oriort’; a hart’n∂; a jähil’). Здесь также можно наблюдать физиологическую тенденцию, биологический императив в номинациях и обращениях, как косвенных, так и прямых. Например, пожилую женщину, так и не побывавшую замужем, будут упорно называть ‘девушкой’ (axč’ig’). Соответственно, состоящую в браке девушку, будут называть ‘женщиной’ (k∂neg), даже если ей нет 18-ти¹²². Концепция «женщина» (общая для всех жизненных периодов и статусов женщины) малоупотребляема и выражается словом kinarmat (букв. ‘женский корень’), что также актуализирует сущностные, биологические характеристики.

Не находящиеся в отношениях родства мужчины и женщины часто обращаются друг к другу ‘сестра’, ‘брат’, что тут же на вербальном уровне исключает возможность сексуальных отношений, учитывая табу на инцест¹²³.

Инвективная практика в культуре карабахцев также ограничена системой гендерно маркированных табуаций. Она транслируется почти всегда мужчинами и является ярчайшим маркером маскулинности. Инвектива (ušunc’) в Карабахе связана чаще всего с нарушением сексуальных табу и оскорбительно сочетает мать адресата с обсценным коитальным глаголом. Часто используется смягченный вариант инвективы того же класса – «Я заставлю плакать твою мать» (Mamat l’∂c'∂c’∂nnanum). Все эти ругательства имеют исключительную взрывную силу в связи с пиететом, испытываемым к матери и почти никогда не используются как чисто междометные, в отличие от русского языка¹²⁴. Еще более кощунственными для носителей культуры представляются инвективы скатологического характера, означающие кишечные испражнения или семяизвержение от лица говорящего или собак на могиле предков, обычно отца (K’a hor geŕen k’ak’in š∂ner∂, …t’orum anin). Поношение могилы отца (возможно, представляющего весь род) считается направленным против отца и предков вообще и применяется чаще в социальных ситуациях.

Ругательства «Сын собаки!» или «Сын осла!» в зависимости от интонации и настроения имеют смягченное значение и обычно не вызывают резких реакций (если произнесены шутливо-снисходительным тоном, тут же теряют свою взрывную силу). Есть случаи, когда они даже передают восхищение (опять-таки в зависимости от ситуации и тональности голоса). Наиболее применимы и к женщинам и женщинами точно в тех же коннотациях.

Страшным оскорблением для мужчины считается обвинение в гомосексуализме в пассивной роли, причем используется наряду с армянским вариантом и тюркский (соответственно vertu и göt’veran). Зачастую для экспрессивного усиления речи они произносятся вместе как редупликация, как бы через дефис.

Психологическую нагрузку несет инвективная идиома, связанная с excrementum и направленная на шапку-папах мужчины (k’ak’in p’ap’axum∂t). Шапка, как и усы¹²⁵, олицетворяют честь и достоинство мужчины, поэтому считается верхом унижения сказать про него: ‘только платка на голове не хватает’ (k∂lxen leč’akna pakas), или просто назвать его женщиной (k∂neg) или самкой (k’ac). Ср. с ругательством в адрес мужчины, буквально означающее плевок в шапку, идиоматично подразумевающее унизительный плевок в лицо, попрание мужской чести. Эта инвективная стратегия применяется для обвинения оппонента в бесчестии (annamus, anabuŕ), утрате мужских качеств, мужского достоинства и задевает мужчину и его семью особенно глубоко¹²⁶. Такая инвектива применяется в принципиально других социальных ситуациях, к примеру, если жена, дочь или сноха адресата уличены в незаконной половой связи, или просто ведут себя неэтикетно, или «по-мужски», активно. Это подразумевает, что мужчина не имеет силы и авторитета для управления своими женщинами (т.е. по-женски пассивен). Таким образом, на женщин в отношении сексуальных практик возлагалась большая ответственность за социальный имидж, «лицо», «имя» всех мужчин семейства¹²⁷. Для последних подобная инвектива в отдельных случаях считается более позорной, нежели обсценная брань, поскольку имеет острую адресность. Здесь мы, по-видимому, имеем дело с ситуацией, когда тело женщины превращается в символический капитал, что, возможно, порождено представлениями о женщине как о собственности и в целом представлениями о враждебной природе сексуальности (или, наоборот, представления о негативной природе сексуальности вызывают к жизни взгляд на женщину как на кланово-родовую собственность).

Особенно часто используются в мужской речи безадресные ругательства и междометные восклицания. Обращение мужчин к безадресным инвективам как к словам-паразитам подчеркивают маскулинную, мачистскую сущность ругательств и их роль эвфемизма-разрядки. Любые ругательства воспринимаются женщинами порой буквально и вызывают часто более резкую эмоциональную реакцию, чем среди мужчин.

Итак, использование в речи инвектив, особенно обсценных, считается прерогативой мужчин, причем по этикету исключительно в мужском окружении. Существует табу на их применение в присутствии женщин. (Табу не распространяется на женщин легкого поведения, проституток.) Нарушение табу означает неуважительное отношение к этой женщине. По тому же неписаному этикету отец, брат или муж женщины должны вступиться за «честь» женщины-родственницы (жены) при нарушении инвективного табу, пусть даже произнесенного не в ее адрес (часто доходит до кулаков и поножовщины). Информант Р. (с. Даграз Аскеранского района) рассказал ситуацию, имевшую место в одном из горных сел Карабаха в годы коллективизации. «Через месяц после раскулачивания нашей семьи сельский пастух, погоняя «колхозных» буйволов (но каждый в селе знал, что это наш буйвол), выругался k’u ternu k∂neg∂ k’onim (обсценное ругательство в адрес жены владельца буйвола). За это мой отец избил его. Ведь это были наши буйволы, значит, ругательство относилось непосредственно к моей матери. Я сам в 1966 году в Баку ударил своего директора центральной автотранспортной конторы за «е. твою мать», да так, что его респектабельная шляпа улетела на 10 метров. Правда, пришлось убегать, потому что против всей конторы я не устоял бы. Прибежал к брату, взял кое-какие вещи и деньги и прямо на поезд. Так и уехал я из Баку, хотя работа на самосвале в той конторе меня вполне устраивала, зарплата была отличная по тем временам – 250-300 рублей в месяц. Правда, при поступлении на работу заплатил взятку, но она потом очень быстро окупилась. Так и пришлось распроститься с Баку и переехать в деревню».

Безадресное произношение названий мужских и женских «тайных частей тела» воспринимается мужчинами (также только в отсутствие женщин) как вульгаризм, а не инвектива. Таким образом, «инвективы как один из атрибутов, характеризующих маскулинность, усиливают «дух корпоративности» среди мужчин. Инвектива относится к серии тех языковых фактов, которые резко разграничивают две половые группы»¹²⁸.

Женщины демонстрируют гиперкорректное речевое поведение. В эмоционально окрашенных случаях они используют, как правило, ругательства-эвфемизмы, связанные с животными и эпитетными ассоциациями, внешне очень скромно звучащие междометия. Гнев женщин, как правило, старшего возраста имеет тенденцию проявляться словами, наносящими скорее психологический ущерб адресату, чем собственную эмоциональную разрядку. Подобный эффект достигается посредством проклятий разной крепости, устыжения, высказывания антипатии, часто направленные против всего рода, клана оппонента.

К одной из наиболее агрессивных и оскорбительных женских инвектив относится краткое слово pič – букв. «незаконнорожденный» (оно имеет другое смягченное значение – хитрец, жулик, изворотливый человек), которое равнозначно ругательству «сын или дочь блудницы, шлюхи». Однако многие инвективы, включая последнюю, могут восприниматься как легкая эксплетива, «карнавальная» шутка или обсценное оскорбление в зависимости от социального контекста и интонации адресанта.

В исключительных по эмоциональному накалу случаях женщины применяют слова и инвективы (включая коитальные, приводимые от лица своего брата или определенных животных (осел, собака)), характерные для мужской речи, прекрасно осознавая, что пользуются «чужими», «не своими» вербальными средствами. И в связи с этим они воспринимаются еще более резко, шокирующе. В подобных ситуациях женщина рискует потерять к себе уважительное отношение окружающих, как женщин, так и мужчин. Молодая девушка рискует утратить к себе матримониальный интерес со стороны молодых неженатых мужчин. Вот почему такое поведение со стороны незамужних женщин почти исключено. Зафиксированы случаи, когда в семье, где много девочек при отсутствии мальчиков, одна из девочек воспитывается как мальчик – своего рода общественный договор, компенсирующий семье печальное отсутствие мальчика. Поведение такой девочки может существенно отличаться. Она в целом ведет себя более активно и решительно, но инвективное табу на нее все равно распространяется.

Использование обсценных инвектив возможно среди женщин старшего возраста в исключительно женской среде. Это носит обычно ярко выраженный «карнавальный» характер. Народная (крестьянско-сельская) культура в некоторых деревнях демонстрирует примеры шуточного превращения обсценных инвектив. Вероятно, мы имеем дело с эсхрологией, подразумевающей ритуализацию сквернословия. В этом случае обсценная инвектива, равно как и карнавальное упоминание названий мужских и женских гениталий, может выполнять функцию обеспечения плодородия и утверждения жизни¹²⁹. В результате такое речевое поведение увязывается скорее с идеями плодородия и умножения как жизнеобеспечивающей основы жизни, чем несет адресную психологическую нагрузку с целью оскорбления (подобные явления описаны в антропологии, к примеру, Э. Эванс-Притчардом¹³⁰).

Приведенные тексты и обиходно-дискурсные примеры передают картину, проводящую тезис о безраздельном доминировании патриархатных установок в карабахском обществе (по меньшей мере, в речевой практике), хотя тут могут обнаруживаться различия, касающиеся урбанизированного и сельского контекста. Концентрация исследования именно на сельской культуре обоснована тем, что Карабах представляет собой в основном аграрную культуру. Однако надо принимать во внимание и тот факт, что этот дискурс, как правило, использует старшее поколение, вызывая все чаще и чаще противодействие и неприятие молодежи¹³¹. Молодое же поколение часто попадается в речевые ловушки, используемые бессознательно, по инерции. Таким образом, человеческие жизни оказываются погруженными в устаревший контекст времен прошлого, и этот язык влачит, тащит их за собой, навязывая строго определенные модели социального поведения.

Итак, мы частично проанализировали карабахскую речь, ее подспудные коннотации, закрепленные в общественном сознании с точки зрения отражения в них гендерных отношений карабахского общества. Приведенный материал, очевидно, обнаруживает высокую степень гендерной идеологизированности карабахского общества, его ангажированность в пользу утверждения патриархатных ценностей. Именно эта идеологизированность и продуцирует андроцентричный дискурс, неусыпно защищая социальные интересы конкретных групп общества – мужчин. Имена собственные, инвективная практика, вкупе со всеми рассмотренными номинациями и речевыми оборотами пронизывают дихотомией «мужское-женское» всю жизнь исследуемого общества. Приведено, кажется, достаточное количество языковых единиц, дающих возможность обоснованной оценки культурных стереотипов, выявляющих доминирующие оценки. Если из изложенного выше материала явствует, при помощи каких языковых средств эксплицируется женственность и мужественность «по-карабахски», как именно конструируются идеальные «карабахский мужчина» и «карабахская женщина», отражаясь в обозначенных в главе образах, репрезентациях, мифах, идентификациях, значит, поставленная автором задача может считаться выполненной. Такими средствами мы пытались рассмотреть то, что в социоанализе Пьера Бурдье называется «докса» – совокупность выражений обыденного мнения, укоренившихся преданий и представлений, – того, что принимается на веру без обсуждения и обдумывания, как само собой разумеющееся¹³². Так, патриархатная тенденциозность, присутствуя в языке и сознании носителей карабахской культуры, оправданная формулами «так было всегда», «так жили наши предки», выступает как стратегия структурирования реальности, как способ организации действительности и залог некоторой стабильности общества. Это также способ противостоять пугающим неуправляемым инновациям, страх, что культура, общество теряют контроль над индивидом.

Однако в современном поствоенном обществе, где жизнь диктует новые ценности, постепенно становится востребованным иной гендерный стандарт, способный реализовать особенности и ценности обоих полов. Процесс этот, как и все таковые, связанные с общественным сознанием, долгий и противоречивый, наталкивающийся на противодействия к инновациям. Война, в которой женщины продемонстрировали самозабвенность и отвагу, сыграла роль катализатора этих трансформаций. Ощутимую лепту вносит в то же время телевидение¹³³ с трансляцией ценностей западной культуры. Пропаганда этих приоритетов ведет к установлению новых гендерных парадигм, при которых ценятся интеллект, компетентность, работоспособность, целеустремленность и последовательность независимо от биологического пола.

Следует отметить и то, что данный анализ охватывает лишь один, возможно, самый мощный пласт языковой реальности. За рамками этого исследования остались нюансы, связанные с микрополитиками языка в области интенсивно используемого здесь русского и литературного армянского языка.

Глава 2. Женщины в обществе стабильности

2.1. Грани традиционного уклада. «Нормальная» женщина – замужняя женщина

Если люди определяют ситуации как реальные, то они реальны по своим последствиям.

Теорема У. Томаса¹³⁴

Аспекты культурного понимания концепта «женщина» связаны с такими категориями, как родство, семья, домохозяйство (экономическая единица, в отличие от понятия семья), сексуальные нравы¹³⁵. В данной главе мне предстоит с разной степенью фокусировки коснуться этих категорий. Каков «нормальный» женский тип, «правильная» женственность в представлении носителей карабахской культуры? Как культурно конструируются эти идеи и как они влияют на повседневную жизнь? Чьи интересы защищают эти возвеличенные до норм идеи? Чтобы ответить на эти вопросы, мне потребуется показать состав семьи, гендерную иерархию и уровни коммуникации внутри нее; критерии нормальности и девиации, ценности, нравы, мораль; отражение последствий войны.

В жизни карабахской женщины четко выделяются несколько периодов. Её положение в каждый из этих периодов соотносится с диспозицией к брачному состоянию и способности к деторождению. «Правильные» периоды женского жизненного цикла, «как должно быть»: скромная жизнь в родительском доме (под бдительным контролем родственников-мужчин), замужество (переход под контроль родственников мужа), материнство, приобретение высокого статуса старшей женщины (свекрови) как награда за пожизненное служение интересам семьи. В соответствии с этими этапами выстраивается и семейная гендерная иерархия – по нарастающей.

Весь период жизни в родительском доме девочку готовят к браку, и от последнего зависит вся её дальнейшая жизнь и, соответственно, её «энергетическое» состояние¹³⁶ и статус. Брак имеет колоссальный эмоциональный вес в обществе – это кульминационный момент жизни женщины. Можно без преувеличения сказать, что от успешности/ безуспешности этого события зависит вся ее дальнейшая жизнь.

Некоторые попытки замерить ценностные ориентации главным образом среди женщин¹³⁷ показали, что семья, ее благосостояние и процветание есть высшая ценность. Дом, подразумевающий семью и сложившийся порядок жизни, символически отождествляется с жизнью, судьбой¹³⁸. Дом – это символ того, что «строится» всю жизнь, по кирпичикам и не только в буквальном смысле, но и в символическом. Построить дом, создать гармоничную семью с четко определенными гендерными ролями и есть главное дело жизни. Соответственно брачный статус в системе традиционных ценностей является самым значительным и весомым. Поэтому единственно оправданной и поощряемой в карабахской культуре женской жизненной стратегией считается создание «полноценной» семьи, которая предполагает наличие мужа и детей, при необходимости, жизнь в семье мужа, «служение» его членам¹³⁹.

Жертвенность и многотерпение – центральные категории естественного языка карабахской субкультуры. Женщина несет доминанту этой жертвенности, соответственно самый романтизируемый и идеализируемый образ – женщина-жертва: пассивная, безропотная, кроткая, бессловесная альтруистка. Этот образ часто поддерживается самой женщиной на уровне повседневных рассуждений-нарративов, даже если подобное самоописание противоречит реальному положению вещей. Терпение как универсальная характеристика и жизненная стратегия имеет многократное озвучивание в естественном языке. Плодовитая, витальная – следующий набор эпитетов, описывающий образцовую женщину. Женская добродетельность манифестируется как ценность, точнее сказать, ценность- норма – «нормально», если женщина добродетельна.

Жесточайший контроль производится над женской сексуальностью, телесностью, эмоциями в целом. Механизмы этого контроля прозрачны: все члены общества следят друг за другом и особенно за молодыми женщинами (в том числе молодые женщины друг за другом), при этом нормативные представления об адекватном поведении женщин прямо противоположны по значению правилам для мужчин. Идеалы маскулинности предполагают наличие многих сексуальных «побед». «Левые» половые связи (зачастую резко приукрашенные, а иногда начисто придуманные)¹⁴⁰ эмоционально обсуждаются мужчинами между собой в различных местах мужских социализаций и формируют одну из важнейших граней мужского образа. Это обычно ежедневные сборы в специальных местах: на стационарных или выездных кеф-ах (от арабского – ‘кейф’, ‘застолье, пиршество’) и прочих мужских посиделках (за игрой в нарды, в шашки, шахматы) или постоялках (за курением и досужими разговорами). Риторика, касающаяся поведения девушки до брака (не исключая и тех случаев, когда «честность» ее подтвердилась), моделируют ее дальнейшую жизнь и положение в семье мужа (чем больше компромата собрано на молодую невестку, тем легче держать ее в зависимом положении, в естественном языке – легче «подкоротить язык»). Заигрывание с компрометирующими суждениями, когда молодая женщина вынуждена постоянно оправдываться, делают ее положение непрочным и внушают чувство вины. В этом ряду женщина, ее «лицо», «честь» остаются потенциально уязвимым звеном – «пятно» на имени женщины остается при любом исходе, потому что «нет дыма без огня», потому что о «хорошей женщине не говорят». Но в то же время «настоящий» мужчина должен отреагировать на разговоры о своей жене, потребовав сатисфакции либо у жены, либо у злословящих, либо у тех и других. Эти дискурсы активны и являются мощным орудием стигматизации. Отрицательно характеризующие человека суждения могут актуализироваться по желанию оппонентов. Они затеняются или артикулируются в зависимости от ситуации и социального положения пропонента.

Молодая женщина сильно зависит от того, какие о ней есть мнения и в каком свете различные события из ее жизни будут представлены, поэтому она обычно ориентирована на создание и поддержание добрых личных отношений и вынуждена строить свое поведение с постоянной оглядкой на социальных нормоконтролеров. В то же время возможно некое давление со стороны семьи девушки, если она имеет сильные социально-экономические позиции и может управлять дискурсом в свою пользу. Высокий статус семьи создает некий защитный ореол вокруг женщины, обеспечивая ей своего рода иммунитет порой на протяжении всей жизни.

Генеалогическая история, то есть по сути дела сумма символических капиталов представителей рода, определяет генеалогический статус, который также может выступать как один из рычагов контролирования; как один из факторов как возвышения и возвеличивания, так и стигматизации и социального исключения. Эта изустная информация о представителях фамилий попеременно уходит в пассив или вытаскивается в актив. При «идеальном» выстраивании матримониальных стратегий припоминается и обсуждается вся жизнь семейства в разрезе нескольких поколений, причем с материнской и отцовской стороны. Нормальной, образцовой считается женщина, которая в течение всей жизни была в физическом контакте с одним мужчиной – своим мужем¹⁴¹

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

См., например: Ardener, Edwin. «Belief and the Problem of Women», in S. Ardener, ed., «Perceiving Women» London: Dent, 1975; Rohrlich-Leavitt, Ruby; Sykes, Barbara; Weatherford, Elizabeth. «Aboriginal Woman: Male and Female Anthropological Perspectives», in Rayna Reiter, ed.; «Toward an Anthropology of Women». NY: Monthly Review Press, 1975; Мур Г. Феминизм и антропология: история взаимоотношений // Введение в гендерные исследования. Ч. 2. Харьков, СПб: «Алетейя», 2001.

Вернуться

2

Boxer, Marilyn. «For and about Women: The Theory and Practice of Women’s Studies in the United States», in N. Keohane, M.Rosaldo and B. Gelpi, ads., «Feminist theory: A Critique of Ideology». Brighton: Harvester Press, 1982; цит по: Мур Г. Указ. соч. С.564.

Вернуться

3

Мур Г. Феминизм и антропология: история взаимоотношений. С. 588.

Вернуться

4

Там же. С. 585.

Вернуться

5

Ср.: «…половник был носителем исключительно важного знака, ибо он олицетворял функции распределения пищи в семье, принадлежал старшей хозяйке дома, был как бы олицетворявшим ее власть скипетром, к которому не смели прикоснуться младшие женщины семьи». См.: Маркарян Э. С., Арутюнов С. А., Барсегян И. А., Енгибарян С. Е., Мелконян Э. Л., Мкртумян Ю. И., Сарингулян К.С. Культура жизнеобеспечения и этнос. Опыт этнокультурологического исследования (на материалах армянской сельской культуры). АН Арм. ССР. Ереван. 1983. С. 253.

Вернуться

6

Й. П. Руус, Контекст, аутентичность, референциальность, рефлексивность: назад к основам автобиографии. С. 10 // Биографический метод в изучении постсоциалистических обществ. Под ред. В. Воронкова и Е. Здравомысловой. СПб., 1997.

Вернуться

7

Берто Д. Полезность рассказов о жизни для реалистичной и значимой социологии. С. 16. // Биографический метод в изучении постсоциалистических обществ. Под ред. В. Воронкова и Е. Здравомысловой. СПб., 1997.

Вернуться

8

Й.П. Руус Контекст.... С. 10.

Вернуться

9

Ср.: Абу-Лугход Л. Полевые исследования послушной дочери // Женская устная история: гендерные исследования / Сост. А. Пето. Б.: «Центр издательского развития», 2004. С. 271-299.

Вернуться

10

Пушкарева Н.Л. Гендерная методология в истории // Гендерный калейдоскоп. М. 2002. С. 73.

Вернуться

11

Е. Лалаян. Труды. Ер. 1988. (на арм. яз.) с. 11-202.

Вернуться

12

См.: Варданян Л. М. Степан Данилович Лисициан (1865-1947 гг.) // Советская этнография. №6. 1986. С. 59-70.

Вернуться

13

Лисицян С. Армяне Нагорного Карабаха. Этнографический очерк. Ереван: АН Армении. 1992.

Вернуться

14

И.П. Петрушевский О дохристианских верованиях крестьян Нагорного Карабаха», Баку. 1930.

Вернуться

15

Давидбеков И. Село Гадрут, Елисаветпольской губернии Джебраильского уезда. С. 153-192. СМОМПК. Вып 6. Тифлис. 1888; Израелов Г. Село Касапет. Там же; Ибрагимбеков Б. Шушинский уезд: Агдамское общество, М.Погосов Селение Туг, Селение Мухренес. С. 79-89.

И. Давидбеков Джебраильский уезд: сел. Гадрут. С. 113-116.

Юсуф-бек Мелик-Ахназаров. Город Елисаветполь. С. 116-120;

Занятия шелководством при народных училищах Елисаветпольской губернии в 1889 г. с.229-239. СМОМПК, вып. 11. Тифлис. 1891; О. Джейранова. Селение Чайкенд Елисаветпольского уезда Елисаветпольской губернии. С. 59-100. Г. Осипов. Селение Даш-Алты Шушинского уезда Елисаветпольской губернии. С. 101-136. СМОМПК, вып 25. Отд. 2.Тифлис, 1898.

Вернуться

16

Тер-Саркисянц А.Е. Современная семья у армян Нагорного Карабаха»//КЭС. Т. 6. М. 1976; Она же. Новое и традиционное в современном быту армян Нагорного Карабаха//ПИИЭ.1975. М. 1977; Она же. Изучение структуры сельской семьи у армян //ПИИЭ. 1983. М. 1987; Брак и свадебный цикл у армян (вторая половина XIX нач. XX в.)//КЭС. Вып. 9. М. 1989; Армяне. История и этнокультурные традиции. М. «Восточная литература» РАН. 1998.

Вернуться

17

Культура жизнеобеспечения и этнос. Опыт этнокультурологического исследования (на материалах армянской сельской культуры). Авторский коллектив: Маркарян Э.С., Арутюнов С.А., Барсегян И.А., Енгибарян С.Е., Мелконян Э.Л., Мкртумян Ю. И., Сарингулян К.С. Ереван: АН Арм. ССР. 1983. С. 37.

Вернуться

18

Газиян А. С. Арцах. Армянская этнография и фольклор. Материалы и исследования. 15. АН Арм. ССР. Ер., 1983 (на арм. яз); Она же. Устное народно-поэтическое творчество Арцаха (обзор). ВОН, № 7, 1990. (на арм. яз.)

Вернуться

19

Смирнова Я.С. Положение «старшей» женщины у народов Кавказа и его историческое истолкование. КЭС. 8. отв. ред. Гарданов В.К. М. «Наука». 1984.

Вернуться

20

Соловьева Л. Т. К изучению современной сельской семьи у грузин/Новое в этнографии. Вып. 1. М. Наука, 1989. Соловьева Л. Т. Родильная обрядность у грузин //ПИИЭ. 1979. Наука. 1983. Она же. Обряды и обычаи грузин, связанные с охраной здоровья детей//ПИИЭ. 1980-1981. Наука. 1984. Она же. Современная свадьба цахуров Азербайджана //ПИИЭ. 1982. Наука. 1986.

Вернуться

21

Волкова Н. Г. У греков Грузии //ПИИЭ. 1974. Наука. 1975. Она же. Ингило// ПИИЭ. 1977. Наука. 1979. Она же. Рехцы //ПИИЭ. 1978. Наука. 1980. Она же. Армяне Абхазии //ПИИЭ. 1979. Наука. 1983.

Вернуться

22

Сергеева Г. А. Об обычае избегания у народов Грузии //ПИИЭ.1974. Наука. 1975. Она же. Женские головные уборы народов аварской группы Дагестана //ПИИЭ. 1977. Наука. 1980. Она же. Балхарцы //ПИИЭ. 1979. Наука. 1983. Она же. Этнографические наблюдения в Хнове (Дагестан) //ПИИЭ. 1980-1981. Наука. 1984. Она же. Этнографические наблюдения в Азербайджане //ПИИЭ. 1982. Наука. 1986.

Вернуться

23

Чеснов Я. Женщина и культурогенез //Семья, гендер, культура. Отв. ред В.А. Тишков. М. 1997; Он же. Представления о человеческом теле в традиционной абхазской культуре //Новое в этнографии. Вып. 1. М. Наука. 1989; Он же. Нравственные ценности в традиционном абхазском поведении //ПИИЭ. 1980-1981. Наука. 1984.

Вернуться

24

Крылов А.Б. Как в Карабахе землю делили // Новая политика. Интернетиздание. www.novopol.ru (дата просмотра 19.08.2004).

Вернуться

25

Ямсков А.Н. Традиционное землепользование кочевников исторического Карабаха и современный армяно-азербайджанский этнотерриториальный конфликт //Фактор этноконфессиональной самобытности в постсоветском обществе (под ред. М. Б. Олкотт и А. Малашенко). М., Московский Центр Карнеги, 1998.

Вернуться

26

Карпов Ю.Ю. Женское пространство в культуре народов Кавказа. СПб. 2001.

Вернуться

27

Карпова Ю. Ю. Джигит и волк. Мужские союзы в социокультурной традиции горцев Кавказа. СПб. 1996.

Вернуться

28

Абрамян Л. Беседы у дерева // Обычаи и культурно-дифференцирующие традиции у народов мира. М. 1979. С. 55-85.

Вернуться

29

Абрамян Л. Первобытный праздник и мифология. Ер. АН Арм. ССР. 1983.

Вернуться

30

Там же. С. 95.

Вернуться

31

Abrahamian L. Civil Society Born in the Square: The Karabagh Movement in Perspective. (p.116-134). In: The Making of Nagorno-Karabagh: From Secession to Republic. Ed. by Levon Chorbajian. Houndmills, Basingstoke: Palgrave, 2001.

Вернуться

32

Кузнецов И.В. Одежда армян Понта. Семиотика материальной культуры. М. «Восточная литература» РАН. 1995.

Вернуться

33

Мкртчян А. А. Общественный быт армян Нагорного Карабаха /вторая половина XIX-начало XX вв. / Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. М. Институт этнографии им. Н.Н. Миклухо-Маклая АН СССР. 1988. См. также: Мкртчян А. А. Межэтнические контакты в Нагорном Карабахе (вторая половина XIX– начало XX в.) //Межэтнические контакты и развитие национальных культур. Институт этнографии АН СССР. М. 1985.

Вернуться

34

Мкртчян А.А. Общественный быт… с. 163.

Вернуться

35

Там же. С. 182.

Вернуться

36

Там же. С. 183.

Вернуться

37

Женщины в развитии: гендерные проблемы современного общества (по результатам социологического опроса). Центр гендерных исследований Ассоциации женщин с университетским образованием. Ереван. 1999.

Вернуться

38

Гендерная динамика современного общества. Женщины Армении в 21-м веке. Материалы конференции. Цахкадзор, апрель, 2000. Ассоциация женщин с университетским образованием. Ер. 2000.

Вернуться

39

Women in Military Conflict War in the Karabakh. Ed. by Armineh Mkhitaryan, M. Ohanyan. Yerevan: Youth Center for Gender Studies. 2001. 162 p.

Вернуться

40

Оганян М., Мхитарян А. Женщина и вооруженный конфликт. Война в Карабахе// ГИ. Харьков. 2001. №6.

Вернуться

41

Погосян С. Армянка и национально-освободительное движение //Традиции и инновации в армянской культуре. Ереван. 1998. С. 36-39 (на арм. яз.).

Вернуться

42

Mouradian, C. The Mountainous Karabagh Question: Inter-Ethnic Conflict or Decolonication Crisis? //Armenian Review. 1990. 43.

Вернуться

43

Suny, Ronald Grigor (1989). Nationalism and Democracy in Gorbachev’s Soviet Union: The Case of Karabakh. Michigan Quarterly Review 28, 3 (Fall): 15-36.

Вернуться

44

Astourian, Stephan H. In Search of Their Forefathers: National Identity and the Historiography and Politics of Armenian and Azerbaijani Ethnogenesis (p.41-94). In: Nationalism and History: The Politics of Nation Building in Post-Soviet Armenia, Azerbaijan and Georgia. Ed. by Donald V. Schwartz and Razmik Panossian. Totonto: Univ. of Toronto, 1994.

Вернуться

45

Voice of Armenian Women. Papers Presented at the International Conference on Armenian Women. Paris,France. Ed. By Barbara Merguerian Yerevan State Un-ty and Joy Renjilian-Burgy Wellesley College. AIWA Press. 2000.

Вернуться

46

Armenian Women in a Changing World. Papers Presented at the First International Conference of the Armenian International Women’s Association. Ed. by B.Merguerian, D. Jafferian. AIWA Press. Belmont, Massachusetts. 1995.

Вернуться

47

Dudwick N. Postsocialism and the Fieldwork of War. In Fieldwork Dilemmas. Anthropologist in Postsocialists States. Ed. By H. G. De Soto and N. Dudwick. The University of Wisconsin Press. 2000.

Вернуться

48

Dudwick N. Nagorno-Krabakh and the Politics of Sovereignty. In Transcaucasia, Nationalism, and Social Change. Essays in the Histrory of Armenia, Azerbaijan, and Ceorgia. Ed. By R.G. Suny. Ann Arbor The University of Michigan Press. 1996. С. 439-440.

Вернуться

49

Ibid., p. 431.

Вернуться

50

Отдельная статья Tchilingirian H. Nagorno Karabagh: Transition and the Elite. Central Asian Survey. 1999. 18 (4). P. 454. посвящена освещению роли политических и интеллектуальных элит (экономическая пока еще не сложилась ввиду бедственной послевоенной экономики) в карабахском движении.

Вернуться

51

Р. Чилингирян также автор серии статей о церкви и современном религиозном дискурсе в Нагорном Карабахе. В одной из них он отмечает, что в Шуши, что являлось редким феноменом в Армянской церкви, были женщины служители церкви (монашки, дьяконессы), которые были вовлечены в социальную и пасторскую работу под эгидой епархии (например, Варвара Баатрян, 1887 г.) См.:Tchilingirian, H. (1994). A Theology of War: Faith and Evangelism in Karabakh. A conversation with Bishop Barkev Mardirossian. Window Quarterly (San Jose, CA) 4, 1. Tchilingirian, H. (1996) On Campus in Karabakh. Armenian International Magazine March: 35. См. Также: Tchilingirian, H. (1997). Religious Discourse and the Church in Mountainous Karabagh 1988-1995. Revue du monde arménien moderne et contemporain 3. p. 69.

Вернуться

52

Четерян В. Малые войны и большая игра. Ереван. Кавказский институт СМИ. 2003.

К этому же разряду относится книга журналиста кампании BBC World Service и сотрудника Института войны и мира (IWPR) в Лондоне Томаса де Ваала о последствиях карабахского конфликта. См.: de Waal, Thomas Black Garden: Armenia and Azerbaijan Through Peace and War. New York UP. 2003.

Вернуться

53

Yuval-Davis N. Gender & Nation. SAGE Publications. London-Thousand Oaks-New Delhi. 2003. P. 93-94.

Вернуться

54

Ibid., p. 100.

Вернуться

55

Петроне К. Герои и пол. Подвиги советских летчиц в 1930-е годы. //Семья, гендер, культура. Отв. Ред. В.Тишков. М.1997; Тишков В. А. Гендерные аспекты глобальных трансформаций и конфликтов //Семья, гендер, культура. Отв. ред. В.Тишков. М.1997; Оганян М., Мхитарян А. Женщина и вооруженный конфликт. Война в Карабахе // ГИ. № 6. Харьков. 2001.

Вернуться

56

См: Dudwick N. Out of the kitchen into the crossfire: women in independent Armenia //Post-Soviet women: from the Baltic to Central Asia. Cambridge University Pres; Elstain J. B. Women and War. The University of Chicago Pres. Chicago and London. 1995; Reardon B. A. Women or Weapons? //Peace review. A Transnational Quarterly. 1996,V.8, № 3, p. 315-321; Woman and Military Conflict. War in the Karabakh. Edited by A. Mkhitaryan and M. Ohanyan. Yerevan: Youth Center for Gender Studies, 2000.162 p., etc.

Вернуться

57

D’Amico F. Feminist Perspectives on Women Warriors //Peace review. A Transnational Quarterly. Oxford. 1996,V.8, № 3, p. 379.

Вернуться

58

Ibid.,с.379-380.

Вернуться

59

Ibid., p. 382.

Вернуться

60

Ibid., p. 384.

Вернуться

61

Dudwick N. Out of the kitchen into the crossfire: women in independent Armenia.

Вернуться

62

Кокберн С. Пространство между нами. Обсуждение гендерных и национальных идентичностей в конфликтах. М.: Идея-прес, 2002.

Вернуться

63

Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. М.: «Медиум». 1995.

Вернуться

64

Ibid., С. 60-78.

Вернуться

65

Ibid., С. 92.

Вернуться

66

Бурдье П. Социология политики. М. Socio Logos. 1993.

Вернуться

67

Гофмана И. Представление себя другим в повседневной жизни. М. Канон-Пресс-Ц Кучково поле. 2000.

Вернуться

68

Курбатов В. И. Современная западная социология. Ростов-на-Дону. 2001.

Вернуться

69

Гофман И. Гендерный дисплей //Введение в гендерные исследования. Ч. 2. Хрестоматия. Под ред. С. Жеребкина. «Алетейя». Харьков, СПб. 2001.

Вернуться

70

Moore, H. Gender and Status: Explaining the Position of Women//Feminism and Anthropology. Oxford. Polity Press. 1994. p. 12.

Вернуться

71

Ibid., p. 13-16.

Вернуться

72

Ibid., p. 49-50.

Вернуться

73

Ibid., p. 56.

Вернуться

74

Ibid., p. 73-127.

Вернуться

75

Коннелл Р. Современные подходы //Хрестоматия феминистских текстов. Переводы. Под ред. Е. Здравомысловой и А. Темкиной. СПб., 2000.С. 253-256.

Вернуться

76

Там же. С. 258-266.

Вернуться

77

Там же. С. 267-272.

Вернуться

78

Здравомыслова Е., Темкина А. Введение. Феминистский перевод: текст, автор, дискурс //Хрестоматия феминистских текстов. Переводы. Под ред. Е. Здравомысловой и А. Темкиной. СПб., 2000. С. 17-18

Вернуться

79

Клименкова Т. А. Насилие как основа культуры патриархатного типа. Гендерный подход к проблеме //Гендерный калейдоскоп. М. Academia. 2002. С. 123.

Вернуться

80

Там же. С. 123.

Вернуться

81

Коннел Р. У. Основные структуры: труд, власть, катексис (Из работы «Гендер и власть. Общество, личность и политика по отношению к полу» – Connel R. W. Gender and Power. Society, the Person and Sexual Politics. Cambridge: Polity Press, 1987. P.91-141) //Трансформация гендерных отношений: западные теории и российские исследования. Учебные материалы Российской летней школы по гендерным исследованиям (1-12 июля 2003 г.). Самара. 2003. С.6

Вернуться

82

Там же. С. 1-5.

Вернуться

83

Там же. С. 17.

Вернуться

84

Арутюнов С.А. Народы и культуры: развитие и взаимодействие. М. Наука.1989. С. 5.

Вернуться

85

Moore H. Feminism and Anthropoly. Polity Press. 1994. P. 197.

Вернуться

86

См: Брубейкер Р., Купер Ф. За пределами «идентичности» //Ab Imperio, М. 3/2002. С. 62; с. 76.

Вернуться

87

Там же. C. 75.

Вернуться

88

См: Said E. Orientalism, Penguin Books. 1995: «Встреча Флобера с египетской куртизанкой [пересказанная в одном из его писем] стала классикой представления «женщины Востока»: она никогда не свидетельствует о себе, ничем не выдает своих чувств, своего присутствия, своей истории. Он говорит от ее лица». P. 6; Moore H. Feminism and Anthropology. P. 51.

Вернуться

89

Козлова Н.Н., Сандомирская И.И. Я так хочу назвать кино. «Наивное письмо»: опыт лингво-социологического чтения. М. Гнозис. 1996.

Вернуться

90

Более подробный исторический контекст можно получить обратившись к интерпретациям Р. Сюни: Ronald Grigor Suny, The Baku Commune: Class and Nationality in the Russian Revolution (Princeton, 1972); емкое описание спора, основанное на материалах многочисленных интервью см.: Thomas de Waal, Black Garden: Armenia and Azerbaijan at War and Peace, New York: NYU Press, 2003.

Вернуться

91

См подробнее об этом: Georgi Derluguian, Bourdieu’s Secret Admirer in the Caucasus. P. 173-175.

Вернуться

92

Тишков В.А. Гендерные аспекты глобальных трансформаций и конфликтов //В Семья, гендер, культура.М. 1997. С. 8.

Вернуться

93

Бурдье П. Социальное пространство и генезис «классов» //Социология политики. М. Socio-Logos. 1993. С.67.

Вернуться

94

См.: Городникова М.Д. Гендерный аспект обращений как фактор речевого регулирования. Гендерный аспект перевода //Гендер как интрига познания. Сб. ст. М.: «Рудомино» 2000.

Лакофф Р. Язык и место женщины //Введение в гендерные исследования. Хрестоматия. Ч.2. Алетейя. Харьков, СПб. 2001; Попов А.А. Об учете гендерного аспекта в лексикографическом кодировании //Гендер как интрига познания. Сб. ст. М.: «Рудомино» 2000; Потапов В.В. Попытки пересмотра гендерного признака в английском языке //Гендер как интрига познания. Сб. ст. М.: «Рудомино» 2000; Спендер Д. Мужчина создал язык //Введение в гендерные исследования. Хрестоматия. Ч.2. Харьков, СПб.: Алетейя. 2001; Халеева И.И. Гендер как интрига познания //Гендер как интрига познания. Сб. ст. Изд. «Рудомино» М, 2000.

Вернуться

95

Weiss D. Kurica ne ptiza, (a) baba ne celovek //Slavische Linguistik. 1987. S. 413-443.

Вернуться

96

Мкртчян А. Общественный быт армян Нагорного Карабаха (вторая половина 19 – начало 20 вв.) Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Ереван. 1988. С. 13.

Вернуться

97

Польский лингвист-арменовед, профессор А. Писович дает этому слову другое значение, выводя его из фарси: армянское карабахское juvar < перс. janvar (с долгим первым а), в просторечном варианте (colloqual Persian) junvar ‘животное’ (бук. ‘одушевленное’), где jan ‘душа’, а var – первоначально суффикс со значением определения. «Звонкое» начало (в карабахском диалекте за редким исключением буква j не представлена) является аргументом в пользу того, что слово заимствовано. Позже А. Писович высказал серьезные сомнения семантического характера, поскольку трудно поверить, что человека могли отождествлять с животным. Он предположил, что, возможно, в контекст (распределение воды) вписывается другая этимология – «ju(y)» значит «ручей; оросительный канал, арык; русло ручья, канава» (словарь Рубинчика, том 1, стр. 447, 1970 г.). Сложное слово (не фигурирующее в словарях, но теоретически возможное) «juy-avar» могло иметь значение «тот, кто проводит арык, оросительный канал».

Вернуться

98

Лалаян Е. Труды. 1988. (на арм. яз.) с. 120.

Вернуться

99

Здравомыслова Е., Темкина А. Феминистский перевод: текст, автор, дискурс // Хрестоматия феминистских текстов. Переводы. СПб.2000. С. 10.

Вернуться

100

Кузнецов И.В. Одежда армян Понта. Семиотика материальной культуры. М. 1995. С. 50.

Вернуться

101

Газиян А. С. Устное народно-поэтическое творчество Арцаха (обзор). ВОН, № 7, 1990. С. 156. (на арм. яз.) .

Вернуться

102

Там же. С. 157.

Вернуться

103

Подобные сравнения часто повторяются и в речи информантов. Из интервью с Л. Арутюняном: Муж – внешняя стена, жена – внутренняя. Mardy – tüsi patna, kynegy – mači paty; из той же серии – Муж – несущая стена, столб дома, жена – его огонь, свет. Mardy – tany süt’ün’na, kynegy – tany čirak’y, ojały.

Вернуться

104

Эта пословица популярна в Армении и в виде тоста. На самом деле, мужчины не очень любят это сравнение, поскольку усматривают в нем намек на тайное, скрытое превосходство женщин, которые подобно шее принимают решение в какую сторону повернуть голову, то есть мужчину, хотя внешне ограничиваются второстепенными ролями.

Вернуться

105

Dudwick N. Out of the kitchen into the crossfire: women in independent Armenia // Post-Soviet women: from the Baltic to Central Asia.Cambridge University Press. P. 235.

Вернуться

106

Показателен случай в с. Ашан. Женщина не перенесла потери своего мужа и покончила с собой «до истечения 40 дней со дня его смерти». Она и её ближайшие родственники подверглись резкому порицанию. Это продолжается сейчас, спустя много лет, оставаясь «болезненной» темой для родственников, чьё «лицо», репутация представляются подпорченными.

Вернуться

107

Племянники называют тетю «сестра» (k’urik), предполагается, с той же целью снижения статуса молодых женщин, ставших тетями.

Вернуться

108

Ср.: Smadar, Lavie The Poetics of Military Occupation. Mzeina Allegories of Bedouin Identity Under Israeli and Egyptian Rule. Un-ty of California Press Berkeley Los Angeles. 1990. P.189.

Вернуться

109

В том же контексте, видимо, можно интерпретировать повсеместное использование в современном карабахском диалекте обращения апер для отца («брат», от формы ах-пер в карабахском диалекте и ехбайр в классическом армянском), бытующее в отношениях между детьми и их отцом.

Вернуться

110

Кузнецов И.В. Указ. соч. С. 57-58.

Вернуться

111

В недавнем прошлом (конец XIX в.), если все же становилось ясно, что мужчина «повинен» в бесплодии пары, старшая женщина в семье предпринимала попытку разрешить ситуацию, подослав к снохе одного из братьев мужа. Действо обставлялось специальным образом, превращаясь почти в социальный акт для его непосредственных участников. На лицо женщины накидывался платок, чтобы она не видела того, с кем это происходит. «Донор» также отказывался от наблюдения процесса. При этом соблюдалась полная конфиденциальность, секрет оставался в семье. Более поздняя, демократизированная форма разрешения такого рода проблемы – знахарка-повитуха (tatmar) от имени бога нашептывала «больной» женщине совет вступить в связь «на стороне» с целью забеременеть.

Вернуться

112

Бурдье П. Социальное пространство и генезис «классов» // Социология политики. М. Socio-Logos. 1993. С. 65.

Вернуться

113

Барт Р. Фрагменты речи влюбленного. М. Ad Marginem. 1999. С. 6.

Вернуться

114

Спендер Д. Мужчина создал язык // Введение в гендерные исследования. Хрестоматия. Ч.2. Харьков, СПб. Алетейя. 2001. С. 781-782.

Вернуться

115

О тождестве «женщина – растительное» см. у Кузнецова И. В. Одежда армян… C. 94.

Вернуться

116

Показательно метафорическое название вегетарианского блюда в карабахском диалекте – «вдовый» суп, к примеру (irp’iveri sup). Так, мясо, животное ассоциируется с мужчиной, растительное – с женщиной.

Вернуться

117

Через метафору завесы- п(h)арда объясняются концепции поведения в семье и в обществе в целом. Девочек с детства учат «держать завесу» (p’ärdä pahel’), не открываться до конца не только в общении со всеми окружающими, но и в отношениях со своим мужем в будущем. Такое дистанцирование могло облегчить жизнь в обществе с жестким контролем «всех за всеми», с декларацией вечного стремления к ригоризму. О метафоре завесы и гендерной иерархии и идеологии в египетской бедуинской общине см.: Abu-Lughod L. Veiled Sentiments. Honor and Poetry in a Bedouin Society. University of California Press Berkeley & Los Angeles London. 1999. P. 118-159.

Вернуться

118

Абрамян Л.А. Тайная полиция как тайное общество: страх и вера в СССР //Этнографическое обозрение. № 5. 1993. С. 36, 41.

Вернуться

119

См. также Волкова Н.Г. Ингило //ПИИЭ.1977. Наука». М.1979. С. 95.

Вернуться

120

Это отражено в карабахских детских скороговорках и считалочках, например:

K’at’, k’at’, min č’uval c’akat,
Več’ kot’ one, več’ arkat’,
Čyłac’en kylxen oxty kül,
Oxty k’ülin min bül-bül,
Bül-bül, bül-bül torny pec’,
Häsäny kyama kylxy pec’.

(Информант Р. Шахназарян, с. Даграз)

Вернуться

121

Однако при всей нелепости звучания этих номинаций в ключе ценностных представлений современного человека, явление это, по всей видимости, достаточно древнее. Исторические источники зафиксировали его, по крайней мере, в культурно-историческом контексте средних веков. Читаем в исследовании Натали Земон Девис (профессор Принстонского университета) цитату из эпистолярного источника: «вчера, 13 апреля 1546 г. я был несказанно обрадован тем, что благодаря удачным родам нашей супруги Катрин стал отцом мальчика». Дэвис Н. З. Возвращение Мартена Герра. М. Прогресс. 1990. С. 145.

Вернуться

122

Этим своим наблюдением, сделанным в Карабахе в 1996 г., любезно поделился со мной социолог доктор Р. Чилингирян (LSE).

Вернуться

123

См.: Абрамян Л.А. Оскорбление и наказание: слово и дело //Этнические стереотипы поведения. Л. 1985.

Вернуться

124

Жельвис В.И. Инвектива: мужское и женское предпочтения //Этнические стереотипы мужского и женского поведения. СПб. «Наука». 1991. С. 268.

Вернуться

125

О символическом тождестве усы-фаллос см.: Кузнецов И.В. Указ. соч. М. 1995. С. 65.

Вернуться

126

Существует богатый спектр категорий, передающих понятие (мужской, семейной, родовой) чести: намус (namus), абурр (abuŕ), патив (pativ), анум (anum), ирес (ires), т(h)асиб (t’asib).

Вернуться

127

Сравните с речевыми оборотами «сделала светлым (благородным) мое лицо» (iresys parz’ala), не «оставила лица на мне» (ires č’i t’ołal); уронила мое имя (anumys k’yc’yala), подняла мою честь (pativys pic’yrc’yrala), уронила, ударила оземь мою честь (pativys tap’avna tuval).

Вернуться

128

Жельвис В.И. Указ. соч. С. 282.

Вернуться

129

Абрамян Л.А.Первобытный праздник и мифология. Ереван. 1983. С. 96

Вернуться

130

Evans-Pritchard E. E. Some collective expressions of obscenity in Africa. London.1965. P. 90.

Вернуться

131

Иногда молодые демонстрируют полное незнание «правил коммуникации», посылаемого кода. Такие ситуации чреваты конфликтами. «Я сказала в присутствии матери своей свекрови: «я и мой муж решим это вопрос сами». От этой фразы она аж отпрянула, ужаснулась, прикрыв руками рот. Когда мой муж целовал и ласкал нашего сына, она также возмущалась «где же это видано, чтоб отец свое дитя ласкал на людях».

Вернуться

132

Бурдье П. Социальное пространство и генезис «классов» // Социология политики. М. Socio-Logos. 1993. С. 77.

Вернуться

133

Из интервью. «Когда смотрим сериалы, то мы видим заботливых мужчин, тогда мы себя чувствуем очень угнетенными». (С. Тог, Гадрутский р-н).

Вернуться

134

Гофман И. Представление себя другим в повседневной жизни. М.: Канон-ПрессЦ. Кучково Поле. 2000. С. 9.

Вернуться

135

H. Moore Gender and Status: Explaining the Position of Women //Feminism and Anthropoly. Polity Press. 1994. P. 12.

Вернуться

136

Мистифицированные представления о чистоте и нечистоте, витальности и невитальности.

Вернуться

137

По результатам анкетирования 2001 г.

Вернуться

138

В языке: в экстремальной ситуации, для выражения полного краха употребляют метафору дома – tonys khandvits, букв. дом мой разрушился

Вернуться

139

Какой-то промежуток времени (если не всю жизнь) женщина в семье мужа обязательно проживает. Это как инициация, своего рода экзамен не только и не столько на «звание жены», сколько «нашей невестки» (термин родства по свойству): проверка и если нужно корректировка того, как женщина управляется по хозяйству, как общается с мужем и членами семьи, как встречает и провожает гостей.

Вернуться

140

Интервью В., М., С. и др. не приводятся в тексте по причине узнаваемости социальных акторов и деликатности темы

Вернуться

141

Один мужчина в маршрутном такси бравировал, что в его «почтеннейшем роду нет ни одной женщины, которая вышла бы замуж дважды». Ср.: «стабильность супружеских союзов носит культурно-обусловленный характер…» Тишков В.А. Реквием по этносу. Исследования по социально-культурной антропологии. М. Наука. 2003. С. 75

Вернуться