Павел Кутаренко
Колыбельная

Спи, мой сыночек любимый, усни. Спи, мой малыш, счастье моё. Спи, мой маленький.

Я песни колыбельные все забыла, дурёха, поэтому буду тебе не петь, а шептать тихонько-тихонько. Чтоб ты, мой сладкий, наконец-то заснул спокойно – ты же так плохо у меня засыпаешь в последнее время.

Сижу и держу тебя на руках, хотя ты тяжеленький уже стал, четыре годика. Раньше то на руках часто тебя носила, не отпускала от себя. А еще раньше – в животике ты у меня был, мой единственный. Хорошо я с тобой ходила, не беспокоил ты маму почти. А вот сейчас, моё золотце, мне тебя уже тяжело на руки брать – да ты и сам сразу вырываешься и убегаешь. Еще время пройдет – и даже вот так, сидя, не смогу тебя на руках укачивать. А потом ты вырастешь, станешь большим, смелым, сильным и высоким – точно выше мамы и даже папы. Я и тогда тебя не захочу от себя отпускать, знаю. Но не удержать уже будет – ни на руках, ни просто рядом.

Спи, мой мальчик. Спи, моя радость, усни – вспомнила – так как раз в «спокойной ночи, малыши» пели. Но ты не видел их, и колыбельную эту не слышал. Почему не включала тебе – даже не знаю. Зато все песни из «синего трактора» ты у меня наизусть помнишь. Я не всё правильно делала, знаю. Но люблю тебя очень, сынок – больше всего на свете. Хочу, чтобы ты спал хорошо. Чтобы не кричал больше по ночам и не писался. Я же не ругаю тебя, когда ты писаешься – не каждую ночь ведь, да и чего мне стоит простынку поменять, это же не сложно. Тем более – здесь, где есть стиральная машинка и можно белье вешать сушить, не как у нас раньше было. Теперь у нас точно всё по-другому будет, мой хороший. Спи, усни.

***

Помнишь, сынок, ракиту возле нашего дома? Когда ты родился, я с тобой гулять к ней ходила – она рядом, на берегу ставка растёт. Как раз начала с тобой на улицу выходить, когда ракита эта зацвела – ветки все как желтыми свечками обсыпало, они такие тяжелые стали, до воды опустились и как будто щекотали нежно её. Я тебя тогда под этой ракитой тоже щекотала – а ты смеялся, мой маленький. У нас же когда ракита зацветает – значит, уже точно весна пришла. Солнышко греет и птички поют – мы с тобой подолгу там, на берегу, сидели. Только ты не любил тогда, когда солнышко в личико тебе светило – плакать начинал. Я тебя старалась в тени держать, чтобы не плакал. А потом ты у меня и вовсе без солнышка остался.

Ты у меня здоровенький родился, красивый такой. Мы с папой тебя очень ждали. Я тебе раньше не рассказывала, но мы с папой твоим уже восемь лет вместе, познакомились на работе – оба же на «Коксохиме» работали. Теперь «Коксохим» наш разбомбленный весь, я не видела – но люди говорили, что от него мало что осталось. А так завод был очень большой, самый главный у нас в городе. Мне твой папа сначала не очень понравился – скромный какой-то, тихий. Но я видела, как он во все глаза на меня смотрел, когда встречались случайно. И от этого его взгляда мне сразу как-то тепло становилось и как будто даже щекотно. Главное, смотрит – и молчит, даже сказать ничего путного не может. Ну я сама решила с ним заговорить – пошутила что-то, а он покраснел сразу. Потом мы с ним уже часто разговаривать стали, обедать в столовую вместе ходили. Ну и понравился он мне – пусть тихий, зато вроде любит меня. А это же самое важное, мой сыночек.

Сейчас папа твой дрыхнет уже. Ему хоть бы хны – и когда вдруг закричишь ты ночью, и когда я тут тебе колыбельную свою шепчу. Он у нас крепко спит – даже когда бомбы рядом с нашим домом падали, он научился не просыпаться. Только вот заикаться он у нас с тобой начал – после того похода за водой к колодцу. На нашей Соборной улице воду в кране давно уже отключили – вот папа твой и ходил за водой к колодцу, мне не разрешал. И в тот раз, когда воду уже почти набрал – увидел, что дрон к нему летит. Даже ты, сынок знаешь, как много дронов этих у нас летало. И что, если услышал звук этот противный – сразу беги и прячься. Папа поздно услышал, цепь в колодце шумела – и воду он всё боялся из ведра разлить. Увидел уже в последний момент – едва успел в сторону упасть – и дрон этот прямо на колодец бросил гранату, и она взорвалась. Хорошо, крыша над колодцем его защитила, чудом не зацепило нашего папу осколками. Только оглушило немного. Ну и испугался он тогда сильно, видимо. Прибежал домой без воды и заикаться вдруг начал. Я больше него испугалась, но успокоить его тогда попыталась – думала, пройдет со временем заикание это. А оно не проходит уже второй месяц. Но я делаю вид, что не замечаю его, чтобы он не расстраивался. Трудно ему слова говорить, особенно когда волнуется, а если начинает заикаться – то волнуется еще больше. Я как будто теперь нашего папу еще больше любить стала, жалею его. Хочу, чтоб ему спокойнее было, чтоб он не волновался больше – может, тогда и пройдет заикание это.

Я, мой хороший, видела ту ракиту перед отъездом. На нашей улице же бои шли, досталось улице нашей. Но всё равно я сходила посмотреть, что там, на берегу. Ставок только ото льда освободился, ракита стоит вся с переломанными ветками, верхушку как будто срезало. Я ближе подошла – и увидела, что на нижних ветках – тех, что более-менее нетронутыми остались – почки уже появились. Значит, жива наша с тобой ракита, скоро жёлтые свечки на ней снова расцветут и начнут воду щекотать, как раньше. И мы с тобой, сынок, еще посидим под ней. Ты же теперь уже не плачешь, когда солнышко в лицо светит.

***

Ты уже засыпаешь, мой любимый. Я все равно буду тихонько качать тебя на руках и шептать свою колыбельную. Помнишь, как хорошо мы в нашем доме жили? Не дворец у нас, но зато свой дом, с голубой калиткой и с подвалом большим – спасибо дедушке, что такой основательный подвал под домом сделал.

Хорошо же мы жили, сыночек? И пускай последние два года детская поликлиника у нас толком не работала – не могла показывать тебя врачам, но ты и не болел особенно у меня. В садик тебя я не отдала – и до сих пор считаю, что правильно сделала. Мы же с папой твоим оба родились в Авдеевке – здесь ходили в садик, а потом и в школу. И уже тогда в школе нас больше украинскому языку учили, а не русскому. А в техникуме потом вообще только на украинском преподавали. Да, фамилии у нас украинские – ну и что с того? Думали и говорили то мы на русском всегда. Хотя родились в Украине, получается. Но она разная эта Украина – у нас тут всегда по-русски говорили, мы же дончане. В Киеве, я знаю, тоже по-украински мало кто между собой разговаривал, а вот на западе – вроде как давно уже на русском не говорят. Хотя чего его, языка, стесняться – как хочешь, так и говори, мне кажется.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.