Наталья Русинова
Ниенна. Берендеево проклятие

Глава 1

Пролог

Каменные стены давили тяжёлым величием. Куда взгляд ни кинь – серые валуны, свинцовое небо с рваными облаками. В туманной долине, что раскинулась внизу, гулко каркало вороньё.

Маркиз Кристоф Серневаль Жермен зябко поёжился, кутаясь в плащ. Глухое раздражение билось в висках: погода портится, значит, к вечеру суставы снова начнут ныть. И ванны с лучшими столичными эликсирами из королевской лечебницы вновь не помогут…

Когда-то он хотел отстроить замок до небес, а стеной опоясать все земли, что ему принадлежали. Его величество запретил, мальчишка неблагодарный. Вырос и нос задрал: дескать, я здесь власть, мне и решать, как государством править. Дальнего родственника, с тех пор как принял корону, слушать отказывался. Нос воротил от его знаний да опыта.

Соглядатаи поговаривали, Александр и вовсе отправил бы его на покой. Ибо маркиз владеет армией и в случае чего поведёт её в битву против врагов государства, а с него, старика, какой прок? Наследниками не обзавёлся, заменить в бою некем. От детей, случайно заделанных безропотным служанкам, он успевал вовремя избавиться. А маленькая белобрысая дрянь сбежала, едва её папаша-граф заявил дочурке, что нашел ей самую выгодную партию. И сколько он ни посылал головорезов вернуть её, ничего не получалось.

А теперь ещё хлеще. За её спиной – чародеи и сам его величество, чтоб его в клозете лазутчики эльфовские утопили! Подающая надежды чародейка, будущий член Тайного сыска, ишь ты!

Он прекрасно знал, какие надежды подаёт везучая соплячка, что всегда избавлялась от преследователей раньше, чем они успевали хотя бы припереть её в темном углу. От злости и бессилия вмиг свело челюсть, во рту появился поганый привкус. Нет, пора прекращать хлебать омолаживающие эликсиры, словно запойный каторжник – бормотуху. С них толку всё меньше, а побочных эффектов – больше.

Нужно вернуть девку. Без её дара через пару-тройку лет он окончательно сляжет, а затем и отойдет к праотцам.

Оставалось надеяться, что последняя задумка всё же окажется удачной. Столько сил в неё вложено, столько правил, установленных королём, втайне нарушено. Хоть ещё с десяток голов отращивай, чтобы за все совершённые преступления на плахе сложить.

Но пока что на виселицу да в застенки к палачам уходили другие. Ему удавалось выйти сухим из воды уже много лет. Маркиз невольно прибодрился. Не может быть такого, что не выгорит задуманное! Он ведь всё правильно делает: ежели одна попытка не сработает, так вторая уже наготове…

Сзади раздалось деликатное покашливание.

– Господин…

Маркиз обернулся:

– Адриан? Уже отправляешься?

Высокий и статный мужчина в военном мундире кивнул. Хорош собой – светловолосый, лощёный, девицы таких любят.

– Говори, что ты должен сделать?

– Ехать с отрядом в Пятиречье, остановиться на постоялом дворе и ждать. Затем втереться в доверие к девице Антарской и её дружку: если вдруг поганец выжил, они наверняка будут искать следы. Искать придётся долго – баба померла от сердечного приступа, как вы и обещали. Вдобавок эликсир за сутки превратил её мозги в кашу. Некромансерке надо было сразу же её допросить, как скончалась, но кто ж знал?

Светловолосый улыбнулся. Точнее, оскалился, показав зубы. Маркиз невольно поёжился.

– Девица Антарская должна быть доставлена целой и невредимой, ты помнишь? Я тебе и за это плачу в том числе.

– Помню, милорд, – Адриан прищурился. – Позволите забрать её компаньонку?

– Твои пристрастия однажды доведут тебя до застенков Инквизиции, – покачал головой маркиз. – Последняя из девок, что ты тискал две ночи назад, скончалась вчера к обеду.

– Не выдержала моей любви, – вновь оскалился тот, ничуть не смутившись. – Какая жалость. С ней было… неплохо, я бы ещё разок повторил.

– Хватит, не на моей территории. Слуги устали остатки тел в болоте топить. Хочешь, чтобы язык у кого-нибудь в итоге развязался и сюда колдунов с проверкой принесло?

– Нет, милорд, – смиренно склонил голову Адриан. – Поэтому и прошу вас о милости. Если одна пропадёт, вторая всё государство на уши поставит, вы же знаете. Наступит день, когда и к вам в замок явятся, чародеи королевский указ выспросят – и всё, придется уступить. А вот если обе одновременно сгинут, еще и с безродным вместе… Вы только травы той зачарованной мне в дорогу дайте. Сами знаете, без неё с колдунами не справиться.

– Согласен, – чуть подумав, ответил маркиз. – Поступай, как считаешь нужным. Но, сделай милость, не оставляй следов. Если тебя поймают, я всё буду отрицать и ничего не докажешь. А попробуешь меня утопить перед жандармами – не доедешь и до тюремных застенков, понял?

– Конечно, господин, – обезоруживающе улыбнулся Адриан. – Конечно.

Лесными тропами

Глава первая. Зелье от пьянства и наёмные убийцы

Ниенна проснулась на рассвете. Сладко потянулась, перекатилась на бок, провела ладонью по краю перины, набитой пухом, задела пальцами смятый угол льняной простыни, торчавшей из-под плеча спящего мужчины. Подумала – и подползла поближе, прижалась к спине, зарылась носом в тёмные волосы, пахнущие травяным мылом.

Ингвар не шелохнулся. Он крепко спал, и у Ниенны невольно защипало в глазах от нахлынувшего тёплой волной счастья.

Год прошёл с тех пор, как он прекратил на ночь класть рядом с кроватью кинжал, тот самый, с витой рукоятью. Четыре месяца – с тех пор как перестал вскакивать от любого шороха. И три недели – как начал спать спокойно и глубоко без эликсиров Азали, теперь служившей в королевской лечебнице и подвизавшейся на изготовлении снадобий от нервенных болезней. Ибо ментальных целителей на свете мало, а поводов для кручины у честного люда много. Не упыри, так неурожай. Не дуэль младшего сына, оскорбившего честь знатного соседа, так побег просватанной за офицера дочери со смазливым слугой. Не лихорадка, так франц-венерия, не понос, так золотуха. Вот и приходилось лечиться, чем Стихии послали.

В их с Ингваром жизни напастей тоже хватало, чего уж греха таить. Ах, если бы и впрямь эльфовский колдун оказался настоящим Лихом, которое побеждалось отсечением одноглазой головы с плеч! Увы, горести и болезни испокон веков самостоятельно ходили по земле, мучили всякое живое существо. Не зря отцы-благодетели говорят, что человеку вовек несчастий не избыть, слишком уж грешен он по натуре. Будет в жизни много праздности и довольства – не попадёт душа в обитель Милосердной Матери после окончания земного пути.

Но счастье, которое они с Ингваром обрели однажды друг в друге, с лихвой сглаживало все неурядицы. Молодой кузнец охотно делил с ней свой таинственный драконий дар, и вот уже третий год сила Ниенны только росла, а здоровье укреплялось. Больше она не мёрзла и не простывала после зимних патрулей на ярмарке, как бывало раньше.

Сам же Ингвар стал за прошедшие месяцы тише и неторопливее в движениях и речах, а взгляд сумеречно-синих глаз перестал быть колючим, как замёрзшая заводь. Он мог выйти утром в цеха Магни на половину часа раньше, чтобы просто постоять на мосту через Рейну, наблюдая, как пляшут по зеркальной поверхности воды солнечные зайчики – или льдинки, в зависимости от времени года. Или заскочить по дороге в пустующую с утра пекарню Беззубого Ганса, чтобы – немыслимое для ремесленника дело! – сесть за столик у окна и выпить тонко пахнущего чаю вприкуску с имбирными «петушками» или яблочными штруделями, щедро посыпанными сахарной пудрой.

– Ингварка, ну совсем ты с ума сошёл! – то и дело охала тётка Услада, провожая его на службу. – Такие деньги за кипяток с травами платить! Нешто дома ентого чаю выпить нельзя? Или плохи тебе мои ватрушки да бублики? Печка вон справная какая, на той неделе так трубу вычистили, что пламя теперича полыхает – рогатые в Бездне бы обзавидовались! А ты нос воротишь!

И обиженно дула губы, как любая хозяйка, стряпню которой не ценят по достоинству.

Ингвар же со смешком расцеловывал её в обе щеки, заверял, что готовит она лучше всех и он обязательно перепробует все её угощения вечером после службы – и всё равно убегал к Беззубому Гансу или в лавку Осипа Матвеича, где всех страждущих с деньгой в кармане ждали не только лучшие на Кузнечной улице расстегаи с печёнкой да бочковые малосольные огурцы, но и отличный вид на Королевскую площадь из огромного окна, возле которого можно было попить чаю или медового сбитня за дубовым столом.

И Ниенна понимала, почему.

– Не за съестным он бегает, тётушка, – то и дело объясняла некромансерка расстроенной женщине. – А за тем, чтобы полюбоваться Ахенбургом. Привыкает, что теперь живёт в столице и не бедствует. К хорошему-то тоже не сразу приспособиться можно. Это с горем сжиться легче лёгкого: чуть только поддался – а оно тебя уже по рукам и ногам сковало… Дай ему время. Опять же, разве вы нуждаетесь? Или денег не хватает? Гляньте, в каком доме вы теперь живёте, разве не красота?

Услада вытирала краешком фартука намокшие глаза и согласно кивала. Она сама ведь до сих пор стеснялась часто пить чай вприкуску с дорогущим баловством – сахарной головой. Та украсила бы любой купеческий стол, завлекающе сверкая острыми гранями из шуршащего бумажного свёртка. К ней прилагались щипчики, которыми нужно было отколоть, а затем подцепить кусочек сахара и отправить в рот, запивая чаем из блюдца.

К хорошему привыкать оказалось гораздо сложнее, нежели к плохому. Но они очень старались и потихоньку страх нужды уходил в небытие, уступая место тихой радости благополучных и – страшно даже сказать! – зажиточных людей.

Дом Ингвар купил прошлым летом, совершенно случайно. Он планировал разжиться хоромами попроще, комнаты на четыре – им двоим, детям и тётке Усладе с котом Васькой. Тем более денег на счету в дворфовском банке, который ему посоветовал старый Магни, хватило бы с избытком и на два таких домика, если на окраине брать – молодой кузнец давно уже числился не простым мастером, а правой рукой самого господина Брамоса. А рядом с привычными «Сталью» и «Кольчугой» встал третий цех – «Фермуар», метко прозванный среди мастерового люда «бабьей радостью». Именно тамошним хозяйством и заправлял Ингвар. Шутка ли – первый кузнец с дипломом среди подчиненных Магни!

Диплом тот достался непросто, и если бы не помощь декана Рейвана… Ниенна прикрыла глаза и невольно заулыбалась, вспоминая, как настойчиво, по-отечески, магистр убеждал молодого мастера окончить лучшее ремесленное училище Ахенбурга для студиозусов с чародейским даром. Там занимались ребята, чьих сил не хватило бы на пожизненное служение любой из трёх Стихий. Но ремесло, взращённое на маломальских, но все же колдовских способностях, давало молодым подмастерьям серьёзную фору при устройстве на службу. Да и ковать металл или резать из дерева фигурки с помощью толики чародейства всяко легче и интереснее.

Но как же страшно было знакомить декана, человека, приближенного к королю, с хранителем драконьего пламени, чьих предков в своё время люди почти истребили!

И ведь помнила, что именно Рейван отправил её практиковать на дальние рубежи государства, чтобы заодно и найти таинственного мужчину с огненным сердцем. И убеждала Ингвара, что в их знакомстве нет ничего дурного, а покровительство не последнего в столице человека им в любом случае пригодится. Тем более декан сам догадался, что некромансерка нашла того, кого искала, едва увидел её после многомесячного отсутствия. И потребовал представить ему Ингвара, клятвенно пообещав не проболтаться никому.

В итоге после удачного зимнего патрулирования вкупе с закрытой авансом (за убийство волкодлака и остроухого колдуна) сессией разомлевшая от счастья Ниенна уступила его настойчивым просьбам и упросила о том же кузнеца. Встреча была назначена в Академии вечером ближайшей пятницы.

– Какой ему резон со мной знакомиться? – недоумевал Ингвар, идя по коридорам башни боевого факультета в кабинет Рейвана. – Кто я – и кто он? Аристократ, служивший в королевской армии, а теперь наставник лучших боевых магов государства. Не нравится мне это… Может, задумал меня раскрыть?

– Он не из таких, – защищала декана Ниенна, хотя и у неё сердце трепетало от волнения. – Я же тебе рассказывала, друг у него в юности погиб, до сих пор тоскует.

– Но я не его друг, – дёрнул уголком рта кузнец. – Если твой наставник хочет утешить израненную душу с моей помощью, то сразу скажу: идея эта негодящая. К тому же я совсем его не знаю, да и он меня – тоже.

– Ты подожди, не руби сгоряча, – убеждала Ниенна. – Может, он ничего такого и не думал, просто хочет тебя поддержать, в память о старом сослуживце. Да и протекция в столице нужна. Я же не всемогущая. Паспорта новые справить вам с Хеленой и Йоханом получилось, а в более сложных делах как быть? Мало ли, и впрямь нагрянут убийцы в Ахенбург. Так лучше иметь к тому времени защиту статусного лица. В конце концов, в твоей жизни появится ещё один человек, перед которым не надо притворяться.

Пока спорили, сами не заметили, как поднялись на самый верх башни. Дверь в кабинет декана была приоткрыта. Ниенна верила наставнику – но на всякий случай пустила вперед себя поисковый маячок, способный почуять живых существ даже сквозь наведённые чары. Тот, вернувшись в руку, явственно показал: магистр в комнате один.

Внутри царила атмосфера в лучших традициях новогодней сказки: потрескивали догорающие поленца в камине за решёткой, загадочно мерцали золочёные буквы на корешках книг, расставленных в беспорядке по высоченным шкафам. В воздухе разливались ароматы хвои, свежей древесины и клюквенного чая.

Магистр Рейван поднялся из обитого бархатом кресла сразу же, как только гости переступили порог. Судя по всему, действительно ждал. И нервничал.

– Доброго вечера, – ровным голосом сказал Ингвар, и некромансерка невольно вспомнила посиделки у Бажена, когда Герда рассказывала детям байки про упырей, а молодой кузнец тщетно пытался сохранить лицо перед девицей, что была так похожа на сказочную принцессу из его детских снов. Сейчас внутри него бушевали не меньшие страсти.

Рейван не ответил. Он смотрел на Ингвара во все глаза, не моргая и не шевелясь. Лишь незнакомый Ниенне медальон покачивался в стиснутых пальцах.

Некромансерка замерла у двери. В таком состоянии она видела декана боевого факультета всего один раз – в королевской лечебнице после битвы со Скарапеей и откровений, что вытянули из израненной души все жилы.

Рейван наконец отмер, неловко провёл ладонью по лицу, словно смахивая морок, и тихонько рассмеялся.

– А ведь чуял, старый хрен, – прошептал он севшим голосом. – И задницей, и башкой, спать нормально не мог. Говорил сам себе, что так не бывает, что лишь страшные сказки сбываются по щелчку пальцев, а хорошие – раз в тысячу лет, и то если повезёт. Решил – посмотрю, пойму, что сам себе всё придумал, и успокоюсь…

А затем он подошел ближе – растерянный, с полным печали взглядом – и молча протянул Ингвару ладонь с раскрытым медальоном. И Ниенна, высунувшая нос из-за плеча кузнеца, увидела на раскрытых половинках портреты молодых мужчины и женщины, что были нарисованы зачарованным пером. Такие изображения стоили очень дорого, позволить их себе могли лишь аристократы – или дипломированные чародеи, не нуждавшиеся в деньгах.

Девушку, скорее всего, писали со слов возлюбленного – кудрявые светлые волосы, высокий лоб, тонкий нос, лучащиеся нежностью глаза. Образ, больше похожий на чью-то фантазию, нежели на живого человека.

А вот мужчина явно сам позировал мастеру, потому что облик его был выписан со всем тщанием, без малейших прикрас. Хотя он в этом и не нуждался, ибо был хорош собой. Взлохмаченные тёмные волосы едва прикрывали уши, островатый подбородок почти упирался в высокий ворот офицерского мундира. Глаза смотрели на присутствующих с задором, свойственным очень подвижным людям, которые любили повеселиться.

Ровно так же смотрел порой на окружающий мир Ингвар: чуть приподняв брови и едва заметно морща нос.

Даже без чародейских заклинаний на сличение образов было понятно, что оба молодых мужчины – и тот, что лукаво улыбался с портрета, и тот, что стоял теперь в кабинете Рейвана с пришибленным видом, – родичи, пусть и не самые близкие.

Декан первым справился с нахлынувшими чувствами. Всё-таки офицерская выучка и многолетняя служба в армии помогли отточить умение держать себя в руках.

– У тебя наверняка много вопросов, мальчик, – вздохнул он. – Сядь, глотни чаю, а потом мы с тобой поговорим. Расскажу без утайки всё, что знаю.

И перевёл взгляд на Ниенну, которая собралась потихоньку ускользнуть. Уже поняла: беседа будет долгой и очень болезненной. Захочет ли её драконий мужик открываться перед своей девчонкой до такой степени, чтобы показать и самую свою потаённую боль во всей красе?

– Куда собралась, лялечка? Тебя это тоже теперь касается.

Ингвар же просто стиснул её пальцы – торопливо, отчаянно. Шепнул побелевшими губами: «Не уходи!» Уверенность и напускное ехидство осыпались с него, как скорлупа с яйца, явив миру растерянного одинокого мальчишку, которым он был много лет назад – и которым в глубине души до сих пор оставался.

Ниенна сжала его руку в ответ и улыбнулась – с нежностью и ободрением, как взрослая. Она улыбалась не своему возлюбленному, а тому самому напуганному мальцу, который хлебнул так много горя сначала в сиротском приюте, а затем в таборе у цыган. Обрёл новую семью – чтобы спустя десять лет снова её потерять самым страшенным образом.

«Вряд ли в нашей Академии есть хоть один адепт с такими ранами на душе, – вспомнились ей слова Герды. – Разделишь ли ты с ним эту ношу пополам, пока он не оправится?»

«Я бы разделила с ним и большую тяжесть, – думала Ниенна, аккуратно подводя Ингвара к креслам у камина. – И ликование до небес – тоже. С ним я вообще разделю всё, что угодно».

Конечно, кузнец сразу не поверил в то, что погибший почти сотню лет назад друг декана – его дальний родич. Мало ли на белом свете схожих лиц? Однако у Рейвана сохранились остатки треснувшего амулета с кровью Харальда, которую можно было пробудить заклинанием и сличить с той, что текла в жилах Ингвара. Спустя четверть часа стало ясно: да, родственные связи между двумя мужчинами определённо есть.

– Я думаю, прадед, – вынес вердикт Рейван, склонившись над осколками стеклянного шарика, потемневшего от времени и покрытого бурыми пятнами. – А красавица эта, стало быть, прабабка твоя. Я знал, что у Харальда оставалась молодая жена на сносях, и хотел её навестить, как только дадут очередной отпуск от службы. Но степняки тогда как с цепи сорвались, половину года их от ближайших селений гоняли почти ежесуточно. Когда наконец удалось вырваться и поехать к его родне, оказалось, что поместье они продали и укатили куда-то на север.

Ингвар помолчал, словно собираясь с мыслями, а затем спросил:

– Каким он был?

– Охочим до весёлых шуток, – рассмеялся декан. – Мы как-то по лету в одной из деревенек квартировались, раздобыли тайком от командира бражки целый кувшин, а из закуски – ломоть хлеба с сыром, меньше, чем лялечкина ладошка. Ну, и захмелели вмиг, много ли двум молодым дуракам надо? Затаились в стогу сена и ветер вызывали, чтобы на покосе девкам подолы позадирал… Точнее, я вызывал, потому как сила его только под огонь и была заточена, а мы легенду свято блюли. Но придумал эту шалость Харальд. Девки, не будь дуры, живо вычислили, откуда свистит. Окружили стог с граблями наперевес, глазищами гневно сверкают, косы растрёпанные по плечам вьются, хороши – глаз не оторвать! Обещали сначала нажаловаться командиру за учинённое бесчестие, затем граблями по хребтине отходить. Настоящие, мол, аристократы в королевском дворце на балах пляшут, а не честных девиц смущают, в стоге сена прячась! Пришлось кошель развязывать да за молчание платить, с десяток серебрушек плутовкам раздали. Ну да ничего, мы к ним потом ещё полторы седмицы по ночам бегали…

Рейван поперхнулся, сам себя одёрнул и уточнил:

– Но всё это было до женитьбы Харальда на твоей прабабке, ты не подумай плохого!

Ингвар, судя по виду, и не собирался – его лицо тоже расплылось в улыбке.

Разговор продолжался до самого утра. Хорошо, как чуяли, оставили малыша Йохана на попечении Герды, что обещалась и покормить названного «племянника», и спать уложить, если понадобится. Ниенну саму разморило после третьей кружки ягодного чая, даже колыбельной не понадобилось. Её убаюкали тихие мужские голоса, к которым она в итоге перестала прислушиваться. Свернулась калачиком в огромном кресле, как в детстве, в отцовом поместье, и задремала.

И проснулась на рассвете от дымно-сладкого запаха потухших свечей. Чья-то заботливая рука накрыла её колючим шерстяным одеялом, от которого чесался кончик носа. Она тоненько чихнула в ладошку и открыла глаза.

Ингвар с магистром Рейваном сидели у окна, только тёмные силуэты голов торчали над спинками стульев. За стеклом тянула заунывную песню вьюга, слева тихонько потрескивал камин, и свет от почти прогоревших угольков ни капли не рассеивал тёплую бархатистую тьму кабинета.

Тьма бывает стылой и злой, как в лесу с волкодлаками. Ядовито-жадной и живой, словно в склепе, где прячется очередной кровосос. Выворачивающей душу наизнанку и отнимающей всю радость – когда возникает не снаружи, а внутри.

А бывает тьма как мягкое одеяло, как руки доброй матери. В ней быстрее излечиваются любые раны, хоть телесные, хоть душевные. «Спи, девочка, – ласково шепчет она. – Больше не надо бежать. Больше не надо искать. Было больно вчера и наверняка будет больно завтра, ибо жизнь – штука невероятно сложная. Но сегодня – спи-отдыхай».

– Хочешь, я тебя официально признаю своим сыном? – вдруг раздался в тишине шёпот декана. – Внешнюю непохожесть спишем на покойную матушку, с которой вы якобы на одно лицо. Что ты объявился только сейчас, объясним моими срамными похождениями и нежеланием позорить перед честным народом женщину, что состояла в официальном браке с другим. Мне это ничего не будет стоить, репутация потомственного вояки и декана боевого факультета и без того не подразумевает кипенной белизны. Зато убийцы ваших с Хеленой и Йоханом приёмных родителей, ежели объявятся, триста раз подумают, трогать вас или нет. Нападение на сына аристократа, пусть и побочного – прямой путь на виселицу.

Но Ингвар помотал головой.

– Мои отцы заканчивают ранней смертью, – ответил он сухим надтреснутым голосом. – Раз семья прадеда была благополучной, вряд ли они бросили бы невинное дитя. Если мать меня нагуляла, пристроили бы в другую семью, к надёжным людям. А я жил в приюте самого низкого пошиба, где крысы по ночам маршировали по детским спальням, словно солдаты его Величества на военном параде. Значит, с большой вероятностью родители тоже погибли. Я, может, и мнителен чересчур, да только нехорошая намечается тенденция. Лучше уж вы живите долго. Я никуда не денусь… если позволите.

Последнюю фразу он тоже произнес шёпотом, Ниенна едва расслышала.

– С ума сошёл? – тихонько хмыкнул Рейван. – Я бы сам тебя просто так не отпустил. При добром стечении обстоятельств именно я бы тебе имя в храме давал и небесам показывал, на правах отца, посланного Всеблагим Левием. Значит, наречённым отцом от бога перед людьми для тебя и стану. Мы, чародеи, не шибко религиозны, как водится, но есть правила, которые иногда соблюсти и вовсе не стыдно. Только потом, как случай удобный представится, скажу правду Удмертию с Левией. Не тревожься, они прекрасно знают древние предания и чураться живой легенды не будут. И секрет твой не выдадут даже под страхом смерти. Я лично соответствующие заклинания наложу, они позволят.

Первое, что сделал магистр через несколько дней после разговора, – вместе с Ниенной навестил Ингвара в цехах у Магни. Оглядел скромный угол за шторкой, где кузнец ютился с Йоханом, покачал головой и прямо в лоб спросил про планы на будущее. Услышав, что сейчас главное – заработать денег и снять для себя и брата какую-никакую комнатёнку хотя бы на окраине Ахенбурга, сурово сдвинул брови:

– Никаких окраин. А если убийцы в город таки явятся? Нужно чистое жилье, где можно и мальца растить в нормальном окружении без горьких пропойц и распутных баб. И не в тесной клетушке, в которой только поганому ведру стоять.

– Зря вы так, здесь хорошо, – обиделся Ингвар. – Магни вообще не обязан был приют нам давать, а так живем второй месяц, ни медяка не заплатив. Мужики иногда и за Йоханом присматривают, учат всякому, хотя тоже ничего мне не должны....

– Учат всякому, говоришь? – сощурился декан. – Слышал я, с какими словами два рыжих дворфа тележку с зачарованным углём по двору в соседний цех толкали. У тебя братец сейчас каждую фразу на лету ловит. Хочешь, чтобы он однажды Левию удивил преизрядно богатым лексиконом, с которым только разбойникам на трактах стыдные недуги врачевать?

Ингвар вмиг залился румянцем – видно, Йохан уже выдавал что-то подобное. И Ниенна поспешила вступиться:

– Магистр, насчёт комнат – кто же его возьмет, пришлого, в приличные доходные дома? Нужна протекция известного и добропорядочного лица, а лучше письменное поручительство, да где ж его взять? Магни могут не послушать: он хоть и достойный гражданин Острижского государства, но не человек, а дворф. Его рекомендации далеко не всеми принимаются во внимание. Мы уже пытались…

– Хм, – магистр задумчиво огладил короткую бороду. – Ну, думаю, протекция декана боевого факультета для этих целей сгодится.

– И все решат, что Ингвар действительно ваш внебрачный сын, – рассмеялась некромансерка.

– Еще лучше, – довольно оскалился Рейван. – Тогда вообще его обидеть не посмеют.

Так Ингвар с Йоханом уже к середине января переехали в просторные меблированные комнаты на углу Кузнечной и Свешного переулка. Денег, заработанных под Ночь явления на продаже брошей-букетов, хватило на оплату сразу трёх месяцев аренды.

А дальше жизнь полетела вперёд, будто сорванец на салазках, чьи полозья были смазаны лучшим курдючным жиром. К маю декан Рейван огорошил их еще одной новостью: он договорился с начальством главного ремесленного училища Ахенбурга, из которого выпускали мастеров с чародейским даром, о принятии к себе недоучившегося в малом городишке студиозуса. Объяснил, что хороший парень остался без диплома, когда его училище сгорело и все документы пропали бесследно.

Начальство, щедро подмазанное дорогущими эликсирами от подагры и ревматизма, согласилось принять талантливого юношу по протекции знатного лица даже без вступительных испытаний с помощью Извечной силы. Была назначена лишь ремесленная комиссия, члены которой подтвердили достойные знания приезжего адепта и зачислили его сразу на последний курс, разрешив учиться экстерном.

К следующей зиме Ингвар получил диплом чародея-ремесленника с кузнечной специализацией, а вместе с ним – и новую должность при хозяйстве Магни. Кольчуги и клинки остались в прошлом: теперь он заведовал цехом, где создавались дамские украшения всех видов и мастей. Огненный дар позволял ему выполнять самую тонкую работу, порой даже без инструментов, просто пальцами.

Именно тогда денег скопилось столько, что впору было покупать дом и играть свадьбу. Но пока Ингвар с Ниенной перебирали подходящие варианты, у старого Магни уехало из столицы семейство одного из многочисленных племянников, выставив на продажу двухэтажные хоромы из камня и дорогой илльской древесины, которую не брал ни один жучок-короед. Домище стоял на Купеческой улице, по соседству жили вполне себе приличные – в рамках общества – люди: торговец, сколотивший состояние на солонине, и старая вдова, державшая после смерти мужа небольшую швейную фабрику.

Племянник с семейством оставляли покупателю всё, вплоть до шкафов из морёного дуба, кроватей, в которых уместился бы всадник с лошадью, а ещё гигантских запасов угля и дров в сарае на заднем дворе. В самом же доме на первом этаже была не только кухня с огромной печью, но и собственная банька – не деревянная, привычная любому жителю Острижского государства, а каменная, с сухим жаром.

Вот из-за этой баньки дом и не могли долго сбыть с рук. Купеческий люд, не привыкший обходиться без дыма и пара, отказывался заселяться в хоромы, где обустроено эдакое диво.

– По-иноземному шибко, – ворчали покупатели. – Еще и банька в самом доме! А ну как ночью обдериха в спальню прокрадётся да зацарапает когтищами до смерти? Или другая нечисть объявится? А то и сырость в комнатах разведётся, гнус пойдет да прочая пакость кровопийственная…

И расстроенный Магни однажды предложил его Ингвару, ощутимо уступив в цене. Всех кузнецовых накоплений хватало впритык, и на свадьбу – такую, чтобы широко, с размахом гулять неделю и не упасть лицом в грязь даже перед товарищами Ниенны, аристократами с боевого факультета – пришлось бы снова откладывать минимум год, а то и больше.

От переживаний Ингвар едва не разболелся. Тёр виски на дождливую погоду, жаловался на духоту, как старик, но чаще угрюмо молчал. Выбрать между домом мечты и свадьбой с любимой женщиной (а точнее, данным ей обещанием, которое пришлось бы нарушить) он не мог, и отчаяние сжирало его заживо. Ниенна видела, что с её ненаглядным творится неладное, но с присущей ей мнительностью так и не решилась спросить, в чём дело.

Проблему решила Герда в своём собственном репертуаре: припёрла к стенке сначала одну, потом другого, затем витиевато и от души обложила обоих некуртуазными словами и турнула кузнеца к Магни – оформлять бумаги на залог за дом, пока не нашёлся более сговорчивый покупатель.

– Ты Ниенку за курицу мещанскую, что ли, держишь, которой главное замуж поскорее выскочить, а там хоть трава не расти? – рычала она, да так, что стены цеха тряслись, а подмастерья Ингвара спешно высыпались, как горох, на улицу, якобы полюбоваться погожим зимним деньком. – Приводить её после свадьбы ты куда собрался, в халупу на окраине, где кошке гадить тесно? А дети пойдут – Всеблагому Левию поклоны бить будешь, чтобы по милости своей к зайкам и лужайку подбросил?

– А обманывать с женитьбой Ниенну лучше? – повышал в ответ голос Ингвар. – И так на меня мужики косо смотрят, что второй год девчонке хорошей голову морочу!

– И третий поморочишь, и четвёртый, – валькирия даже бровью не повела. – Для вашего же общего блага. Окольцеваться всегда успеете, дурное дело нехитрое. Тем более до окончания учёбы она в любом случае живёт в Академии. А дом такой может больше и не подвернуться…

Через полтора года после заселения в комнаты доходного дома Ингвар покинул их с телегой пожитков и младшим братишкой – чтобы въехать в новое жилище, о котором он всю жизнь мог только мечтать. Подобного богатства не было ни у кого из его старых знакомых, и у приёмных родителей тоже. Но почивать на лаврах кузнец не собирался. Едва обустроившись, стал брать ещё больше работы – отложенная свадьба не давала покоя, сидела в душе, как заноза.

Положа руку на сердце, Ниенну ситуация не беспокоила ни капли. Она давно перестала быть нежной экзальтированной девицей, которую цепляли бы шепотки за спиной о том, что она преступила священные заповеди Всеблагого Левия и живёт с мужчиной во грехе. В Академии на это смотрели сквозь пальцы и студиозусы, и наставники. Беспокоились лишь об одном: как бы «неразумные недоросли» в процессе разгульной жизни не заимели незапланированное дитя или стыдную болячку. От того и другого отлично помогали эликсиры, которые умели готовить даже адепты-первокурсники.

Но Ингвар, дважды за короткую жизнь осиротевший, был одержим правильной семейной жизнью. Той, где есть дом – полная чаша, любящие друг друга муж и жена с детьми, рождёнными исключительно в браке. Он ведь даже на Радмилке-сплетнице готов был жениться, чтобы всё честь по чести было. Хотя какая там любовь? Стоило только красивой и ласковой бабе пригреть мужика, что потерял родных…

Ниенна невольно скрипнула зубами от злости. Сладкую полудрёму будто рукой сняло, и она крепче обняла спящего кузнеца.

«Убила бы тварь, – думала некромансерка. – Из любой ситуации сухой из воды выходит, ещё и честному народу пакости устраивает!»

Про Радмилу, по правде сказать, они и думать забыли, как только вернулись в Ахенбург. Переживали лишь за тётку Усладу – не подожжёт ли толпа дом ни в чём не повинной бабе? Просто за то, что помогала пришлой семье, а затем и столичным чародейкам, которые не дали чужаков в обиду. Поэтому еще в те дни, когда отряд столичных некромансеров очищал землю от эльфовских чар и помогал опознать умученных до смерти сельчан, она передала Усладе переговорный кристалл с подробным описанием его работы. Благо тётка оказалась грамотной и читать худо-бедно умела.

«Если будут обижать – скажете нам, пришлём жандармов прямо из столицы, чтобы в другой раз неповадно было».

Потом они часто вели недолгие, но задушевные беседы по вечерам. Услада охотно рассказывала про житьё-бытьё, про то, как часто к ней бегает детвора Бажена и Гостяты на пирожки с капустой да морошкой, а заодно и помочь по хозяйству: баньку протопить, воды с дровами натаскать, золу вынести. Как сам хозяин Бажен предупредил остальных тихонько, зато прямо и в лоб: тронете хоть пальцем тётку Усладу – выгоню из артели и слободы. Как потянулись к ней в дом сначала редкие молодушки – якобы занять муки да молока для теста, а сами выспрашивали про то, как устроились Хенрики в столице. И удивительное дело: узнав, что всё замечательно, что Хелену приняли в Академию, Йохан вылечился, а Ингвару платят за работу золотом, светлели лицом и выдыхали с облегчением.

– Стыдно им, что злодейке поверили, – сердито фыркала Услада. – Радмила всё как крыса ходит вынюхивает, кто чём живет, да с ней народ и знаться теперь не желает. А Чекун после той ссоры знатно постарел, словно проклятье на него наложили, аж страшно делается!

– Леший с ними, – морщился в ответ Ингвар. – Ты лучше скажи, обдериха не шалит? А в лесу что творится? Волки на людей не нападают? Колдунов чернокнижных в округу наново не принесло?

Узнав, что всё тихо и благополучно, тоже выдыхал с облегчением и улыбался.

К лету тётка огорошила их новостью: женился младший брат Бажена Сабур. Девицу взял скромную, тихую да покладистую, личиком белую, волосом чернявую. С брагой завязал, взялся за ум. Ниенна с Ингваром подумали – и решили на всякий случай Герде ничего не говорить. Слишком уж тяжко ей дались эти два дня счастья, не меньше года жизни отняли переживаниями.

А когда короткое северное лето умчалось в более тёплые края, уступив права такой же быстротечной осени, тётка Услада встретила их смущённым молчанием, затем шепнула, что ей пора чистить грибы, – и внезапно отодвинулась в сторонку, пропуская вперёд себя Баюна. Тот за прошедшие месяцы вытянулся и возмужал, сохранив прежнее чуть хитроватое выражение лица. Однако глаза его, в которых будто плясали хулиганские бесенята, сейчас глядели из переговорного кристалла с неподдельным отчаянием.

– Госпожа чародейка, Ингвар, здравия вам крепкого… – начал он, но тут его чуть хрипловатый голосок дрогнул и парнишка расплакался, точно малое дитя. Он пытался сдержаться, кусал губы едва не до крови, но слёзы ручьями текли по худеньким исцарапанным щекам и он мог только шептать, сглатывая: – Да пребудет с вами Всеблагой Левий, да осенит своим крылом все ваши деяния…

– Малец, ты чего? – прервал поток сбивчивых причитаний Ингвар, встревоженно нахмурившись. – Беда какая случилась?

– Дядька, – всхлипывая еще горше, пролепетал Баюн. – Пьёт, работу забросил, под забором скоро валяться начнёт. Жена его, Ольгушка, ревёт цельными днями, матушка боится, что дитя нерождённое от сердечной боли скинет. А он, пакостник, к Радмилке поганой и дневать, и ночевать ходит!

Мальчонка стиснул зубы, аж желваки заходили.

– Чего?! – открыла рот Ниенна.

– А как же Чекун? – ошарашенно спросил Ингвар. – А остальные? Неужто нормально при живом муже полюбовника в дом водить?

– Так помер Чекун три месяца назад, Услада вам просто не стала говорить, – Баюн вытер рукавом хлюпающий нос и пояснил: – Жаба грудная с ним приключилась, сердце будто клещами давило, он думал, целителей дождётся, но не вышло… Мамка бает, сгубила его эта стервь. Теперь ничего не стыдится: сначала из крепости мужиков в гости водила, а после на дядьку моего переключилась. Он бы трезвый даже через порог её дома не переступил! Так она удумала наливать ему потихонечку, сначала в кузню бражку носила, а потом он сам к ней пришёл… С батькой разругались вдрызг, на Ольгушку даже не смотрит, а та дитёнка носит под сердцем…

Нижняя губа его снова задрожала – видно, подступившие к горлу рыдания душили уже в полную силу.

– Вот змея! – не сговариваясь, ахнули Ингвар с Ниенной, затем переглянулись – и хором же спросили: – Чем помочь?

Баюн подышал глубоко, пытаясь утихомирить рвущие душу чувства, и сказал дрогнувшим голосом:

– Зелье есть особое, коли забулдыге его дать, то хмельное в рот тянуть не будет никогда. Но травники из окрестных деревень берутся с условием: ежели помрёт от лечения, их не виноватить. Дескать, от зелья того половина только выживает, зато не пьёт больше.

– Знаю я, из чего это зелье, – нахмурилась Ниенна. – Не смейте его Сабуру давать. Кто после него выживет, калекой навсегда останется. Внешне не видно, а нутро сгниет за несколько лет. Потом или печень откажет, или кровью харкать начнёт, и так до самой кончины. А уж помирать как больно будет – словами не передать!

Баюн замер на лавке.

– Что же делать? – растерянно прошептал он. – Дядьку жалко… и батьку жалко… И Ольгушку жалко!..

«А себя ему не жалко, – вдруг поняла Ниенна. – Мальчишка недорослый заботится о здоровых мужиках и бабах в ущерб себе. Ему бы учиться мастерству да грамоте, а он в дрязгах семейных наравне со всеми полощется. А с другой стороны, какая учёба в подобной обстановке? Пьянство, ругань, слёзы женские… Нет, ну какая же сволочь эта Радмилка! Как может быть столько дерьма в одной бабе?»

– Я вам другое зелье пришлю, из королевской лечебницы, – заявила она, не дожидаясь, пока ответит Ингвар. Злость кипела внутри, застилая глаза алой пеленой. Убила бы гадину! Хуже Скарапеи выискалась тварь! – Сабура в дом заманите, чарку с лекарством поднесёте, а пахнуть оно будет, как бражка первосортная. Пусть Бажен скажет, мол, замириться хотим, живи, с кем хочешь, а надоевшую жену назад в деревню отошлём. Главное, чтобы поверил и выпил. Потом потеряет сознание на половину часа, за это время в подполе его закрыть, на мягкое положить, чтобы не простыл да не убился, пытаясь вырваться. Начнёт бредить – обтирать мокрым рушником, как очухается – поить досыта. Еды никакой три дня не давать. Очнется другим человеком, жену вспомнит, а Радмилку забудет как дурной сон, вместе с бражкой. Правда, характер может поменяться: станет или вредным, или плаксивым…

Баюн молча смотрел из переговорного кристалла, глотая слёзы и закусывая губу. И некромансерка устыдилась последних слов. Мальчишке ли, видевшему любимого дядьку в непотребном состоянии, о котором и окружающим рассказать стыдно, бояться его вредности?

– Просто учти, что такое может быть, – с тихим вздохом сказала она. – Отца с матерью обязательно предупреди.

Зелье на следующий же день передали Усладе на зачарованной посыльной карете, вместе со свёртком тканей да пряностей из Ахенбурга. И снова Герде решили ничего не говорить. Ниенна сама не понимала, почему утаила от подруги такую важную весть. Не хотела ворошить былое? Или боялась её насмешек? Нашла, мол, о ком заботиться – о человеке, который вместе с пьяной толпой чуть однажды девчонку безвинную не изничтожил.

Как ей объяснить, что во всей этой ситуации жаль только Баюна, страдавшего ни за что, ни про что? И неведомую Ольгушку с нерождённым дитём? Поди, ей и не сказали, что женишок-то с изъяном громадным. Про пристрастие к бутылке с брагой даже близкие родичи обычно молчат. Бажен с Катериной, небось, плясали на радостях, когда Сабур своей семьёй отдельно зажил…

И, конечно, Радмила. Вот уж на кого у Ниенны до сих пор был не то что огромный зуб – упырьи клыки в три ряда. Хорошенечко дать ей по носу за злодеяния – как же упустить такую возможность?

Хотя, конечно, где-то сплетницу даже стоило поблагодарить. Ведь из-за её гадкой выходки Хенрики отправились в Ахенбург той же ночью, что и они с Гердой. А так невесть сколько пришлось бы ждать кузнеца в столице. Вдруг Магни Брамос нашел бы за это время другого мастера?

Ниенна снова вздохнула. Сон не шёл, хоть ты тресни, и даже присутствие рядом Ингвара не успокаивало. Она зевнула, нехотя поднялась с кровати, натянула домашнее платье, висевшее на стуле. Всё равно пора собираться в дорогу. Ничего, дня на задуманное дело им хватит. А там – целые две седмицы отдыха!

«Может, на воды поехать? – думала она, затягивая пояс на тоненькой талии. За два с половиной года её фигурка практически не изменилась, как и предполагал Удмертий. – В бассейнах с лечебной водой отмокнуть хоть несколько дней – самое то перед сезоном хворей да лихорадок! Через пару месяцев уже некогда будет, да и не отпустит его вредный дворф…»

Дело было пустяковым, но долгожданным: в кузнечной слободе нашелся покупатель на бывшую Ингварову избу. Точнее, всё хозяйство вместе с домом по договору принадлежало тётке Усладе, но она переехала в Ахенбург, едва кузнец приобрел хоромы на Купеческой улице. Одним днём собралась, утолкла вещи и накопленные медяки с серебрушками в узелок, раздала плачущим соседкам кухонную утварь, посадила в корзину кота Ваську и тронулась в путь. Видать, заранее отъезд планировала и потому времени не теряла.

Ингвар переживал, что сняться с привычного места тётушку не заставит и Всеблагой Левий, ведь как бросить нажитое хозяйство, забыть добрососедские связи и могилы родных на жальнике у болот? Но Услада так и не смогла простить односельчан, однажды выгнавших в зимнюю ночь ни в чем не повинных молодого парня и двух малолетних детей. А могилы – что могилы? Молиться о родных, ушедших до срока, можно в любом храме, ей ли не знать? А думать надо о живых, о тех, кто долгое время был рядом.

Бажен вызвался довезти её лично. Якобы в благодарность за то, что приглядывала за его сыном да племянниками. Но Ингвара с братом и сестрой, что встречали тётушку у городских ворот, обнял, как старых друзей. Ниенне же поклонился в пояс. И она с удивлением поняла, что здоровенного мужика с проседью в волосах, старосту мастеровой слободы, переполняют эмоции, от которых можно и слезу пустить.

– Спасибо тебе, девонька, спасла брата моего непутевого, избавила от тяги к хмелю, – сказал он тихонько, чтобы люд, разгружавший телеги у крепостных ворот, не расслышал. – Годами мы его караулили, ночей, бывало, не спали, чтобы не запил ненароком. А теперь всё наладилось, даже нюхать эту дрянь не могёт, плюётся. Правда, ворчит то и дело, как старый дед, но Ольгушка его осаживает, не даёт распускаться. Он с ней тише воды, ниже травы, каждый чих её на лету ловит. Видать, стыдно, что змеюке поганой поддался…

– А змеюка-то чего? – задала мучающий вопрос Ниенна.

– Как с гуся вода, – заскрежетал зубами Бажен. – Супружника схоронила и живёт припеваючи. И плевать, что с ней вся слобода после Сабура знаться не желает, она из крепости мужиков привечает. Седмицу – один, седмицу – другой. От того ни в деньгах не нуждается, ни в чём, ей из деревень провиант привозят. Даже тётку-приживалку нашла, та по хозяйству шуршит, стряпает да полы скоблит. А Радмилка только у окна сидит, косы чешет да щёки кармином заморским мажет, бесстыжая.

Хеленка фыркнула с неодобрением, будто каждое слово поняла, и Ингвар живо отправил их с Йоханом в обжорные ряды у крепостной стены, за петушками на палочке.

– Правильно, нечего малым такую срамоту знать, – одобрил Бажен, как только дети удрали. Затем помялся немного и добавил, опустив глаза: – Прости нас, Ингвар. Меня – за трусость, достойную заячьей, остальных – за злобу хмельную. Никто на вас больше зла не держит. Усладе помогали всячески, о ваших делах чуть ли не ежедневно справлялись…

Конечно, Ингвар простил. Ведь, как ни крути, кривая дорога, полная боли, обиды и страха, привела их маленькую семью к сытой и благополучной жизни. А его самого – ещё и к огромному счастью.

И зажили они справно и дружно. Ингвар работал, не покладая рук, и кубышка в дворфовском банке росла с каждым днём. Услада приглядывала за Йоханом и вела хозяйство. Хелена частенько забегала в гости на пироги, рассказывала про учёбу в Академии, про занятия по составлению зелий и про девчонок из соседних комнат, которые «вредные, но это потому что несчастные, их никто не любит и не защищает». Сама же девочка была оберегаема сразу двумя адептками, о подвигах которых по всем факультетам уже ходил с десяток баек, и её обижать никто не смел.

Ниенна с Гердой продолжали оттачивать мастерство. Завалили вдвоём оборотня-жаболака из числа высшей нечисти, избавили Цыпин хутор от нашествия крысюков, что умели наводить на людей неконтролируемый ужас, а на кур – паралич, изловили на одной из ярмарок ведьму без лицензии, торговавшую приворотными зельями, отнимающими у покупателей молодость и красоту… И корпели над сложными, многоступенчатыми заклинаниями тонкой работы, необходимыми для службы в Тайном Сыске. До получения диплома обеим оставался год, на отдых выпускникам давалось лето, а затем их ждала служба. Опасная, непредсказуемая, но очень статусная. И за речью своей теперь приходилось следить, нещадно выпалывая из оной бранные слова – сыскарям не положено ругаться подобно портовому грузчику, даже в битве с болотными упырями да кровососами.

«И чего Ингвар из-за этой свадьбы так переживает? Потом бы и поженились, как в Тайный Сыск поступлю, там всяко больше жалование, чем моя нынешняя стипендия. Вдвоём быстрее бы накопили», – думала некромансерка, проверяя сумки в дорогу.

Собирались подруги накануне и впопыхах, потому как в Академию вот-вот обещалась нагрянуть проверка. Во дворце творилось что-то смутное и нехорошее – всем сильным столичным целителям запретили покидать Ахенбург без особого распоряжения. Ходили слухи, что его величество Александр вздумал хворать, к счастью, пока не слишком серьёзно. В любом случае, дворцовые лекари не оставляли короля ни днём, ни ночью, проверяли его еду, нательное и исподнее, дары от многочисленных послов, даже воздух в залах и спальнях. Увы, ничего не находили

Но укрепляющее зелье король, по рассказам декана Левии, пил едва ли не вёдрами. Может быть, поэтому и держался ещё в бодром состоянии и на ногах, не подавая виду, что занедужил.

Укрепляли его здоровье и её высочество Евгения, и два юных принца-шалопая. Конечно, вряд ли бы во всём королевстве нашлись дураки, попытавшиеся в лоб отравить правящую семью, но кто их знает, тех дураков?

Королевские штатные маги сходились в одном: если это чьё-то дурное воздействие, то под силу оно лишь чародею высокого уровня. Поэтому искали информацию о самых талантливых выпускниках разных лет, служивших при дворе и прославившихся во время учебы тягой к вольнодумию.

Юная некромансерка вольнодумием не славилась, скорее, наоборот. Ведь именно приказ его величества не возвращать в семьи сбежавших в чародейскую Академию детей спас её от навязанного брака со старым маркизом. Но личность Ниенны была слишком известна при дворе и объясняться перед дознавателями на тему продажи бывшего дома жениха-простолюдина совершенно не хотелось, врать – тем более. А они непременно спросят, куда это она собралась с чересседельными сумками наперевес, к тому же за две седмицы до сессии.

Поэтому Ниенна потихонечку свинтила ещё с вечера. Дело нехитрое, если тебя прикрывают сразу три декана. Герда же обещала присоединиться уже у северных ворот, где располагался вход в портал до некромансерской башни в Пятиречье. У неё проблем с дознавателями точно не возникло бы никаких.

Ниенна пересчитала флаконы с лечебными зельями от ран и укусов, от поноса и головной боли, проверила запасы «жидкого серебра» для смазки лезвий. Вдруг за эти три года в Глуховых лесах опять какая-нибудь пакость завелась, кроме волков? Переложила повыше в стопку нательного запасную рубаху. Задумчиво звякнула кошелём, пытаясь вспомнить, сколько денег взяла с собой, и тут её обхватили мужские руки, прижали к обнаженному торсу.

– Съем! – прорычали ей в ухо, а затем она почувствовала, как взлетает в воздух и плывёт, перехваченная за талию, прямиком к кровати.

– Ингвар, пусти! – хохотала она, дрыгая ногами. – Уронишь!

– Съем – и отпущу, честное слово! – пообещал кузнец, улыбаясь во весь рот. Он опрокинулся спиной назад на мягкую перину, да так и замер, прижимая невесту к груди.

– Есть-то меня будешь? – завозилась она спустя пару минут. – А то плечо затекает.

– Буду, конечно, аппетит нагуливаю, – Ингвар легонько куснул её за ухо, но руки разжал. Дождался, пока Ниенна сядет рядом, и признался, довольно щурясь: – Поверить не могу, что мы куда-то едем вместе. И не поголовье гулиусов прореживать да лиходеев ловить, а просто отдыхать. Бумаги подпишем за тётку Усладу, деньги получим, положим в дворфовский банк ей на счёт – и полмесяца свободы! Никаких печей да железа, да камушков драгоценных для брошек и перстеньков, от которых в глазах уже рябит. Никаких капризных девиц, которые сами не знают, какое украшение хотят, и меняют планы по три раза на дню. И Магни ворчать на своих племянников-остолопов под ухом не будет… Герда с нами не передумала ехать?

– Что ты! Она до сих пор свято уверена, что нас или в слободе притопить попытаются, памятуя о прошлом, или же по пути убийцы непременно всплывут. Честно говоря, в этот раз я её паранойю разделяю. Может, всё же изменим внешность? Я как раз пару дней назад практикум по изменению лица и тела на «отлично» сдала, он же входит в обязательные для службы в Тайном Сыске умения. А Герда ещё месяц назад отстрелялась, у неё мужские личины лучше получаются…

– Нет, – помотал лохматой после сна головой Ингвар. – Хватит прятаться без крайней нужды. У вас силы чародейской много, но она всё равно не бесконечная. К тому же в Ахенбурге нас не тронут, уже знают, что чревато. Защитные заклинания в браслетах Рейван позавчера обновил, задницы нападающим до самых костей прижарит, и ахнуть не успеют. А в Пятиречье нас Бажен встретит, чтобы до слободы проводить спокойно. Не узнает в чужих личинах – и как выкручиваться? Объяснять, что мы – это мы, времени нет. Не хочу там задерживаться даже на пару суток. И без того Магни три дня причитал, будто я его голым, босым и голодным бросаю в орде жаждущих наживы варваров. Можно подумать, пока нас не будет, небо ему на цеха рухнет!

Жаркая пора в цехах у Магни начиналась к концу лета. Народ вовсю готовился к Ночи явления Всеблагого Левия, заказы из королевского дворца начинали поступать уже с августа. А затеял эту свистопляску тоже Ингвар, практически с самого приезда.

Дело было так. После длинных новогодних праздников вымотанный до предела Магни не выдержал и разболелся. Накануне он работал над срочным заказом для семьи его величества и должен был привезти его во дворец самолично, но не мог – даже на ногах держался с трудом. Вот и отправил вместо себя нового мастера, который уже зарекомендовал себя с хорошей стороны. И даже распорядился подать специальный экипаж, с охраной.

Конечно, дальше парадной лестницы Ингвара не пустили – происхождением не вышел. Но и этого события ему хватило по самую маковку. Больше всего наивного парня, выросшего пусть в зажиточной и образованной семье, но всё же в городишке на две улицы, поразили даже не мраморные статуи, не колонны до небес и не лепнины с золотом, от блеска которых глазам делалось больно, а огромная пушистая ёлка, украшавшая холл. От нижних лап и до самой маковки она была увешана переливчатыми сосульками, словно украденными из царства ледяной королевы, разноцветными стеклянными шарами, в которых, как живые, кружились снежинки, и сказочными зверями-игрушками из драгоценных металлов.

– Понимаешь, я упёрся в эти букеты из лилий и ничего, кроме них, не вижу, а там такое!.. – взахлёб рассказывал он вечером Ниенне. – А я ведь тоже могу, если пальцами металл аккуратно греть и приглаживать! Мои птицы и звери будут выглядеть ещё живее и краше!

– А Магни ты как свои внезапные умения объяснишь? – переживала некромансерка, уже понимая, что кузнец ни за что не откажется от захвативших его идей. – И без того приходится камушки в букеты вплавлять поздно вечером, когда подмастерья расходятся. Вот бы они удивились огню, что у тебя на кончиках пальцев пляшет!

– А так и буду, надоело мне притворяться. Рейван ещё в день нашего знакомства предлагал зелье принимать, которое любому чародею покажет, что у меня есть слабенький колдовской дар. И чтобы про это знали только ты и Герда, ну и деканы ваши. Остальные же пусть считают, что пережитое в детстве горе замкнуло мою магию, а сейчас ушла внутренняя скованность и дар зашевелился, Рейван его почуял и помог раскрыть, – Ингвар с печальной усмешкой покачал головой. – Вот уж не думал, что сиротство поможет мне однажды придумать достоверную легенду.

Так и сделали. Сначала кузнец месяц пил то зелье, чтобы энергетический фон выровнялся, а к весне поведал Магни, что в его цехах теперь имеется хоть и необученный, но всё же чародей. Старый дворф на радостях едва не пустился в пляс.

– Правильно Рейван говорит, поступай в ремесленное училище! – наседал он на Ингвара целыми днями. – Отучишься – цены тебе не будет! Правой рукой у меня станешь, бросишь к лешему эти кольчуги да ножи, и без тебя их есть кому клепать. А на бабьих цацках да вот этих всех висюльках ёлочных мы и золота с лихвой заработаем, и заказы в королевский дворец на поток поставим! Я тебе помогу, наделаю механизмов с секретами, чтобы птички те крыльями шевелили, как живые, и чирикали… Даже мои соплеменники не смогут их так зачаровать! Беляночка своей магией подсобит, если что.

Звучала задумка отлично, но ощущался в ней какой-то изъян. Ниенну не покидала тревога. Металлические животные, что ведут себя, как живые, – это ли не повод попасть в допросную к Инквизиторам? Для любых занятий некромансией нужен диплом, а для оживления мёртвой материи – ещё и лицензия. Это не упырей на жальниках косить и не умрунов упокоивать да поднимать. Хозяева других кузнечных цехов позавидуют чужому успеху да обвинят конкурентов в запрещённом чернокнижии…

Сомнения разрешила Герда.

– А пусть ваши птички по команде взлетают с ветвей и поют осанну его величеству с супругой, – посоветовала она. – Или гимн Острижского государства. Чай, дело-то благородное, даже святоши прицепиться не посмеют. А коли придут с проверкой, Магни свои механизмы покажет, а ты будешь стоять в сторонке и поддакивать: мол, помогаю жениху в работе, законом не запрещено. А коли другие столичные кузнецы хотят такого же успеха добиться – пусть тоже сыщут себе невесту-некромансерку с мощным даром, делов-то!

И всё получилось, на первый взгляд, как надо. Птички порхали тонюсенькими золочеными крылышками, легко держась в воздухе, и пели слаще соловьев в обители Милосердной Матери, где находил посмертный приют всякий добрый человек. И «Слава королю!» у них выходила ничуть не плоше, чем у певчих главного столичного храма. Главный распорядитель балов и пиров, к которому Магни лично поехал на приём, во время демонстрации товара сидел, словно молнией поражённый.

– Никому не показывай, – выдохнул он, как только птички закончили славить его величество. – Никому, слышишь! А то глазом не успеем моргнуть, соглядатаи из Индостана или северных земель нашу идею украдут, мало у них там колдунов, что ли? Мы первыми это на грядущую Ночь явления во дворце покажем! Пусть твой мастер все остальные заказы бросает и работает только на эти побрякушки!

Так и прошли у Ингвара весна, лето, а затем и осень – в работе над новой задумкой. На праздничном балу сотни его птиц, по щелчку пальцев его величества разом поднявшиеся с ёлки под самый потолок, произвели настоящий фурор. Наутро про чудо-мастера и его изобретение вопили на всех столичных углах: газетчики – за звонкую монету, мальчишки – из любви к искусству шума и суеты.

Следом, как и предполагалось, заголосили конкуренты. В чём только не обвиняли Магни и его талантливого мастера! От тайного сговора с эльфовскими шпионами, которые и предоставили уникальные разработки, до чернокнижной ереси. Но Инквизиторов с проверкой встретила Ниенна, которая с улыбкой призналась: да, помогала жениху, закон ведь не запрещает. Вот соответствующая лицензия, вот остаточные следы колдовства, извольте сами прочувствовать, а вот иные документы за подписью трёх деканов. Правильно полагаете, ещё и практику очередную проставили, по творению тонкой материи…

Магни продемонстрировал работу механизма, а Ингвар прямо в присутствии двух суровых мужиков в тёмно-серых балахонах согнул пару изящных птичьих крылышек – без инструмента, только пальцами, по которым плясали крохотные язычки пламени.

– Никогда подобного не видел, – восхитился в итоге один из мистиков. – Тебя студиозусам-лоботрясам надо показывать, парень! Дара – кот наплакал, но какая чуткость рук! Сколько лет тренировался до этого?

– С детства, – Ингвар делал вид, что смущается столь пристального внимания к своей скромной персоне. – Дар-то у меня не сразу пробудился, а у младших брата и сестры зато был изначально. Меня же соседушки обзывали безруким. Я сперва обижался, а потом решил, что докажу обратное. Служил подмастерьем у деревенского кузнеца, потом, через восемь лет, устроился мастером и потихоньку научился…

Конечно, бумажные писаки через несколько дней тиснули в печать историю о талантливом юноше, поразившем своим мастерством самого короля, и его очаровательной невесте-некромансерке. Еще и приукрасили, как водится. Дальше всех от истины оказались королевские газетчики, некстати вспомнившие историю с волкодлаком, что случилась чуть больше года назад, и сочинившие романтичную чушь, в которую поверили бы только наивные барышни. Дескать, напало чудовище на двух чародеек, возвращавшихся с практики и потому весьма уставших, и едва их не пожрало. А спас девиц проезжавший мимо молодой кузнец с чародейским даром, который, едва завидев опасную тварь, метко пальнул в неё огненной стрелой и с двадцати аршин попал ровнехонько в то место, откуда у волков задние ноги с хвостом произрастают. От такой ловкости девицы преисполнились восторга, сразу поняли, что человек перед ними необычный, наверняка и мастер на все руки, и надо бы везти его в столицу на службу.

После этой писанины, разошедшейся немалым тиражом, Ингвар почти на месяц получил в цехах старого дворфа прозвище, которое приличным людям в обществе и произносить-то было стыдно. И не то, чтобы обидное, для мужика, скорее, похвальное. Герда и вовсе хохотала четверть часа, когда услышала. Сам же кузнец скрипел зубами в ответ и обещал выдумщикам намотать языки на самые большие клещи, что имелись под рукой, Магни еле их всех утихомирил.

А еще через пару седмиц молодого Ингвара Хенрика, талантливого кузнеца, по пути домой подкараулили головорезы – прямо у арки Трёх Королей, что служила выходом с Кузнечной улицы. Разговоры вести не стали, наоборот – напали неожиданно и сразу со всех сторон.

Закончиться всё могло фатально, если бы не заговорённый браслет с «броней», который названному крестнику накануне передал магистр Рейван. Боевое заклинание, вплетённое в сталь, срабатывало само по себе, активируясь эмоциями нападающих: чем они яростнее. тем сильнее укреплялась защита. Более того, магистр дополнительно вплёл и «бумеранг», отражавший удары ровно с той же силой, с которой обладателя атаковали – один раз, зато наверняка. Как чуял, сказав при вручении подарка: «Морду тебе конкуренты от зависти набить попытаются непременно или хотя бы пальцы искалечить, чтобы работать не мог. Так пусть им за одну только попытку на орехи достанется!»

Однако эти головорезы шли убивать, объясняли потом жандармы угрюмому кузнецу и белой от злости Ниенне. Потому второе заклинание и полыхнуло так, что оставило от троицы обгоревшие трупы, которые и некромансер не смог бы допросить. Уцелело лишь оружие – дорогущие клинки, отравленные ядом сколопендры, от которого не существовало лекарств. Стоил он столько, что купить его мог разве что аристократ.

– Похоже, твой папаша-граф постарался, лялечка. Или маркиз, – скрипел зубами декан боевого факультета. Он пребывал в дурном настроении: столь важных шишек донимать проверками из-за нападения на простого кузнеца, пусть даже талантливого, было опасно. Прежде всего для самого Ингвара.

Бушевала и Ниенна.

– Развоплощу старого козла! – свирепо мерила она шагами комнату перед носом сидящей в кресле Герды спустя шесть часов после происшествия. – Давно пора было за него взяться!

– Уймись, всю башню перебудишь. Ещё рассвет не наступил, а ты орёшь громче петуха, – сочувственно глядела на неё подруга. – Они, конечно, оба крокодилы, что папенька твой, что несостоявшийся женишок. Но если это не они, а конкуренты? Как минимум, тремя кузнечными цехами в Ахенбурге владеют бароны, у которых достаточно золотишка и для покупки редкого яда.

– Не верю, – мотала головой Ниенна. – Конкуренты сначала попытались бы перекупить. Не дураки же, на этих треклятых птичках заработали бы столько золота, что хватило бы засыпать добротный погреб сверху донизу. Чтоб они провалились, его выдумки: убийцы приёмных родителей ещё не пойманы, а он светится на всю столицу своими достижениями! Сидел бы тише воды, ниже травы, ничего бы этого не случилось…

– Он и так под Смежами сидел больше двух лет, сильно помогло? – усмехнулась валькирия. – Брось, Ниенка. Понимаю, тебе боязно за него, но подумай сама: ты бы полюбила мужика, который прятался бы в нору, как мышь?

Некромансерка опустила голову. Она прекрасно помнила, в какой момент осознала, что любит. Не в первую ночь в кузнице, и не во вторую, проведённую сначала под покровом тёмной баньки, а затем в дороге до Ахенбурга. А в момент, когда Ингвар её, самую талантливую адептку на Особом факультете, аккуратно сдвинул себе за спину в битве с волкодлаком. Потому как считал: с тварью, что пыталась Ниенну обидеть самым паскудным способом, разговоры на языке оружия и кулаков вести должен только мужик. Тот мужик, которому она дорога, который костьми ляжет, но защитит девчонку, доверчиво протянувшую к нему руки накануне ночью в кузнице. И помнила, каким отчаянием светились его глаза, когда некромансерка приказала сидеть в защитном огненном круге с Ванькой-Йоханом и не мешать ей биться с колдуном. Трус бы с радостью согласился, ещё и телепорт до деревни попросил бы открыть, чтобы сбежать подальше, якобы спасая маленького братца.

Нет, другого она бы просто не полюбила.

Оставалось смириться. С тем, что допросить трупы не вышло, а значит, убийца пока не понесёт наказания и наверняка попытается послать других головорезов. Увы, защитить возлюбленного и его маленькую семью Ниенна по-настоящему не могла, и бессильная ярость выжигала ей душу хлеще калёного железа в пытошных у Инквизиторов.

Магистр Рейван сначала тоже рвал и метал, но быстро взял себя в руки. Понимал: толку с гнева в подобной ситуации никакого. Поэтому махнул рукой и отправился заново заговаривать «броню» на браслете Ингвара, усиливая её и делая многозарядной. А затем велел ежедневно приходить по вечерам после службы в Академию минимум на пару часов. Возвращался Ингвар домой глубокой ночью, полуживой от усталости – декан боевого факультета взялся учить его фехтованию, попутно оттачивая умение драться на ножах.

Если бы не укрепляющие зелья, что помогали синякам, ссадинам и ушибам затянуться до утра, кузнец бы, наверное, долго не выдержал.

– Рейван меня в могилу сведёт без всяких убийц, – кряхтел Ингвар в редкие дни, когда им с Ниенной удавалось хоть ненадолго побыть вместе без свидетелей. – Две недели мечтал оказаться с тобой в одной кровати, а когда наконец оказался – заснул крепче полевого сурка!

– Ничего, зато отдохнул, – фыркала некромансерка, поглаживая измученного парня по голове. – Втянешься потихоньку, окрепнешь и научишься удар самого магистра держать.

– Шутишь? Он меня какими только словами не костерит в спаррингах! И растяпа, и балбес, и сплю на ходу, и глаза свои на службе оставил, – гневно засопел Ингвар. – Я раз не выдержал, спросил: мол, родного сына ты бы такими же словами гонял? А он ответил, что родной сын у него бы и по потолку со стенами бегал, пока драться не научится.

– Он тебя любит, Ингвар. Понимаю, что звучат его обзывания обидно, но ты просто не привык. И поверь, достаётся тебе гораздо меньше, чем парням с боевого факультета. Вельфа с его тройкой он и похлеще костерил.

– И гонял с ранних лет, – Ингвар откинулся на подушки, прикрыл глаза. Вид у него был донельзя печальный. – А мне в двадцать три года учиться боевым искусствам – всё равно, что окаменевшему хлебу вновь стать живым и мягким. Невозможно без чародейства!

Он обнял подушку, едва не уткнувшись в неё носом, и продолжил:

– Твой Вельф с детства драться обучен, я же видел его прошлой весной, после того как вы жаболака в Утранах поймали. Это не человек, а голем, созданный для убийства! Мне никогда и вполовину таким могучим и умелым боевиком не стать, даже с огненным даром!

Ниенна в ответ промолчала. Просто притянула Ингвара к себе и стала вновь поглаживать по волосам, вплетая в осторожные ласки незаметную обычному человеку ворожбу. Кузнец быстро обмяк, успокоился и снова закрыл глаза.

«Спи, счастье моё, – думала некромансерка, стряхивая накопившуюся усталость, заплетая болезненные чувства и эмоции в тканое полотно сна без сновидений. – Однажды боль твоя утихнет и ты поймёшь, что ничуть не хуже и Альбрехта, и остальных. Перестанешь подспудно ревновать, укрепишься в своих силах и умениях, обретёшь уверенность в себе. Осознаешь по-настоящему, что достоин и счастья, и богатства, и ледяной принцессы, которая на тебя однажды так внезапно свалилась. И поймёшь, что никуда всё это от тебя не денется. А пока спи-отдыхай, мой хороший».

Она оказалась права: потихоньку Ингвар становился сильнее, фехтовал всё увереннее и ловчее, научился высоко подпрыгивать и бить ногами противника в грудь, освоил «огненные плевки» – крохотные горошины огня, разлетавшиеся кучно и во все стороны от простого щелчка пальцами. И пусть убийцы больше не нападали (тот раз оказался первым и последним за два с половиной года), кузнец всё равно был доволен тренировками и стал себя чувствовать гораздо увереннее. И дуться на «наречённого отца» прекратил.

«Нет, нам всем однозначно требуется отдых, – думала Ниенна, рассеянно поглаживая любимого по руке. – Столько событий за два с половиной года произошло – у иных людей за всю жизнь подобного не случается. Решено: подадимся в Утраны, в ту лечебницу, где жаболак заправлял. Господин Иван Обухов за два года порядок навёл, кормить, говорят, стали лучше, не травой с зелёными соплями. И Герду с собой позовём, она тоже устала. В следующем учебном году времени на разъезды по водам точно не будет, диплом будущий отрабатывать надо».

– Ничего страшного не произойдёт, – вдруг подал голос Ингвар, словно прочитав её мысли. – Мы до слободы и назад. А потом, как деньги в банк отвезём, поедем, куда хочешь.

– Хорошо, – вздохнула Ниенна. – Надеюсь, так оно и будет. А теперь пойдём завтракать, там Услада, наверное, самовар по второму разу кипятит уже. И котомку с домашней едой нам в дорогу собирает.

– Тогда выдвигаемся скорее, пока тётушка не уложила нам в сумку половину холодильного сундука, – рассмеялся тихонько кузнец и потянулся за рубахой, что висела на спинке стула.

За день до этого

В заповедном уголке Глуховых лесов, в берендеевом краю, в высоком тереме царя Михайлы с утра дым стоял коромыслом. Даже старая нянька Потапиха приволоклась под двери – послушать, чего мужики неугомонные удумали. Выписала вертевшимся под ногами мальцам по щелбану сухонькими пальцами, чтобы расступились и дали дорогу, и приникла ухом к замочной скважине.

Но так ничего и не услышала. Не запер Михайло словом заговорным двери и окна, не повелел стенам сомкнуться так, чтобы ни единой щёлки не осталось. Не затянул окна и двери сплошным дубовым полотном, чтобы не дать никому выйти, пока дело не решится. Он просто и вульгарно заложил скважину для ключа бумажкой. Ну точно человек! Потапиха крякнула от злости, будто больная утка. Вечно от этих людей проблемы! Царь как вернётся из большого мира, так сам не свой ходит. И привозит всякую пакость – то книжки со срамными картинками, то леденцов разноцветных, от которых мальцы, ещё до первого оборота не доросшие, самой натуральной медвежьей болезнью маются.

А намедни тулуп привез модный, из самого столичного Ахенбурга. Короткий, едва пуп прикрывает. Потапиха так и ахнула: вы чего, мол, удумали, вашество? Никак медвежья шкура надоела, захотелось ходить, словно кошка лишайная?! А он только посмеялся. Совсем, говорит, нянюшка, ты понимать важное разучилась. За людьми, мол, будущее, и идеи их надо собирать и во благо себе использовать. И пообещал её саму в Ахенбург через месяц свезти, зубы новые у чародеев вставить.

Нянька едва не обмерла со страху, понадеялась, что шутит. Как оказалось, шутил Михайло лишь насчет няньки. А вот столица всё не давала ему покоя, раз удумал то, что предки осудили бы всенепременно. Отправить в большой мир решил юного Громобоя, сыночка своего брата младшенького! Дитя неразумное по берендеевым меркам, двадцати пяти зим не стукнуло, ещё и болезное, даром что вымахал крепче и выше некоторых полнокровных сородичей. А оборачиваться не могёт, хоть ты тресни. Один раз только удалось медвежонком стать, по малолетству, когда отец на его глазах едва не погиб в стычке с Серохвостыми, чтоб у них задницы поотваливались. Перекинулся и бросился на подмогу, потом пластом седмицу лежал. Едва назад в человеческое тело возвернулся, и с тех пор ни-ни.

А ведь говорила Потапиха, что не беда это. Ну, не могёт оборачиваться, пусть живёт, как получается. Девка из местных за него ни одна не пойдёт, конечно, за ущербного, но мог бы украсть невесту из человеческой деревни. Отец его женился же на такой, не постыдился. А Громобой губы надул, как дитя малое, и заявил, что отец его по большой любви браком сочетался, и ему, сталбыть, не меньшее счастье надобно. А какое уж тут счастье, когда женка-то родами померла? Третий десяток Милован бобылем жил, сына в одиночку растил, так и не женился больше.

А всё люди виноваты, придумали енту любовь окаянную, через неё и честным берендеям жизни нет! И магию придумали, а Михайло и рад, дурак старый. Дескать, вылечат чародеи Громушку, начнёт он оборачиваться в обе стороны легко и свободно.

Держи карман шире, ага! Как бы его на вилы-то не подняли за способность необычную. С оборотнями у людей разговор короткий, а уж у чародеев особенно. Погубят детоньку ни за медный грош!

Потапиха горестно покачала головой и побрела на кухню. Надо обсудить происходящее с кухаркой Марьей да сенными девками. Не каждый день в теремах царских такая срамота случается. Когда еще случай привалит?

Михайло задумчиво поглядел в окно на сгущавшиеся тучи. На подобные знаки берендеи не обращали внимания, но сегодня очень уж хотелось, чтобы задуманное прошло гладко. И потому погода изрядно нервировала даже спокойного обычно царя.

– Еще раз, Громобой. Каковы цели твоего путешествия?

– Попасть в Ахенбург, дядюшка, – смиренно ответил стоящий перед троном парень. – Найти там главную чародейскую академию и передать письмо магистру Рейвану, декану боевого факультета. В распри ни с кем из людей не вступать, чужих разговоров не слушать, к срамным девкам в притон не ходить.

Крепкий, здоровенный, молодой. С копной волос и густой бородой, напоминающими по цвету палую дубовую листву. Такому в трактире вышибалой у двери стоять было бы лепше, сабельки демонстративно натачивая. Подвыпившие клиенты вели бы себя тише воды и ниже травы. Но лукавые глаза, цветом походившие на каштановые орехи, смотрели мягко, с теплотой.

– Молодец, – кивнул царь Михайло. – А ежели сам-первый кто к тебе полезет или слово обидное скажет?

– Заломаю и в канаве притоплю. Или морду набок сверну.

Стоящие за троном плечистые молодчики расхохотались.

– Ой, дура-а-ак! – не выдержав, рыкнул верховный берендей. – Это Топтун с Лисым тебя научили?

Он обернулся на хихикающих сыновей и добавил:

– На горох в сенях поставлю, как нашкодивших мальцов, кухаркам да постельничьим на смех. Не посмотрю, что вымахали под самую крышу. Вы чему его учите? Хотите, чтобы люди сюда пришли уже с огнём и мечом? Мало я сил потратил на договорённости с тамошним королём, чтобы нас признали ещё одним разумным народом и перестали считать нечистью?

– Только с одним королём и договорился, – хмыкнул в ответ языкатый Топтун.

– Зато самого большого в мире королевства. А вы больше бы в царских делах участвовали, а не к девкам человеческим в окрестные деревни бегали. Глядишь, и сами в столицу Острижского государства поехали бы, дипломатические связи наводить. Важными людьми стали бы.

– Мы медведи, – скривился Лисый. – И нас по миру меньше полутора тысяч. Какие там дипломатические связи? На цепь всех пересажают в итоге в зверинцах, на потеху толпе.

– Тебя, смазливого, купчиха какая-нибудь возьмёт в дом, постель ей греть. Ещё и исподнее стирать заставит смеха ради, – подал голос раздосадованный Громобой. Он и впрямь был обижен на двоюродных братьев, подучивших его ляпнуть глупость при царственном дядюшке.

– Зато тебя не возьмёт, такого рыжего, – не остался в долгу брат.

– И не надо, – пожал плечами Громобой. – Я в армию королевскую запишусь. Подвигами ратными прославлюсь, мир посмотрю.

– Ты сначала задание царское выполни и оборачиваться научись, – заговорил отец. И Громобой вмиг стушевался, опустил голову.

Собирались быстро. Вещи в котомку, одежду – на себя, деньги – в кошели на поясе да в подошвы сапог. Берендеи были богаты испокон веков, и в путешествие сородича собрали достойно: золота горстями насыпали и велели спрятать поглубже. В карманах и на поясе лишь серебрушки с медяками болтались, на пропитание да крышу над головой на постоялом дворе в пути. И на переброс в столицу дальним порталом из некромансерской башни в Пятиречье.

Лишь на выходе из терема отец приостановился, тронул сына за плечо:

– Всё запомнил, Громушка?

– Всё, батюшка, – кивнул Громобой. – В распри с людьми не вступать, к срамным девкам в притон не ходить, чужих гадких речей не слушать.

– А морды набок обидчикам да наглецам сворачивать…

– …токмо в подворотне, когда никто не видит, – закончил сын, и оба рассмеялись.

Уходил Громобой с рассветом, чтобы не попасться на глаза никому из односельчан. Понятно, что кумушки в царском тереме уже успели перемыть ему кости, но сегодня на это было почему-то наплевать. Теперь главное – успеть убраться, пока детвора здешняя гулять не высыпала. Весь настрой на важное дело собьют.

И всё же вздохнул украдкой – вот с кем расставаться было по-настоящему жалко. С мальками, робевшими в присутствии взрослых берендеев, он всегда возился охотно. Подставлял шею и плечи для покатушек, охотно ржал дикой лошадью, ревел злобным драконом и, что особенно нравилось сорванцам, квохтал, как курица-несушка, смешно размахивая здоровенными ручищами, будто крыльями.

Одна беда – после курицы местные девки, и без того не слишком привечавшие полукровку, не умеющего оборачиваться, вовсе перестали с ним разговаривать. Только хихикали при встрече, переглядываясь так, будто всё уже про сынка Милована поняли наперёд и всю его судьбу никчемную разгадали.

«Шиш вам, свербигузки, – сердито думал Громобой, вышагивая по деревушке. – Я еще прославлюсь и с победой вернусь… с какой-нибудь. Сами будете за мной бегать!»

По правде говоря, не очень-то и хотелось. Берендеихи были крепки, коренасты, а уж в зверином обличии и вовсе могли так приложить незадачливого супружника лапой по хребту, что бедолага и на ногах не удержится. Связываться с такой «калечному» полукровке было опасно для жизни.

Но и к человеческим девицам Громобой подходить опасался. До сих пор помнил, как старшие двоюродные братья семь зим назад взяли его с собой в Выжгу – портовый городишко в нескольких днях пути. Тогда, притворившись бортниками, они привезли и сдали в лавку местного целителя почти два пуда дикого мёда из самой чащи. Он был горьким, собранным с целебных трав, что цвели от силы пару дней, зато пользу всему телу нёс преогромную. Обрадованный лекарь щедро заплатил золотом, и Топтун с Лисым, хитро переглянувшись, заявили, что остаются на ночёвку в городе.

Громобой тогда изрядно удивился. Берендеям до тошноты противно находиться под низенькими людскими крышами. А за ночь тайными лесными тропами в два счёта добрались бы до дома…

Как оказалось, спать этой ночью братья не планировали вовсе. Пообещав, что вырвут младшему язык, если тот проболтается отцу или царю-дядюшке, они повели его сначала в лавку с воинской одёжей, затем – в бани. А когда ночь выкатила на небосвод хитро подмигивающую луну, направились все вместе не куда-нибудь, а в весёлый дом.

Громобоя тогда прямо с порога едва не сшибло с ног хохотом и задорным визгом, а еще запахами духов, пудры, вина, пляшущих и разгорячённых женских тел. Но тут к нему подскочила хорошенькая и румяная чернокосая девица, без смущения расцеловала в обе щеки и сунула в руки чарку с пенной медовухой. Ошалевший берендей проглотил напиток залпом, и кровь в жилах полыхнула огнём.

Вспоминать о той ночи было сладко и немного стыдно. Одно огорчало: как только он попытался обнять оседлавшую его девку так, как ему хотелось, она неожиданно охнула:

– Да отпусти ты, рёбра поломаешь! Ну и здоровый же ты, как медведь! Лежи спокойно. Я сама…

И ощущение восторга, которое переполняло душу, пропало безвозвратно. Громобой понял, что просто лежать очень скучно, а большего ему сделать не дадут. Да и сам он побоится, вдруг и правда покалечит ненароком? Девки-то человеческие – создания нежные, прямо цветочки. Косточки хрупкие, тоненькие, а уж талии – двумя ладонями обхватить можно.

Так и ушел наутро, растерянный, с чувством, что его одурачили. Нет, он оставил девице целый золотой, отчего та долго целовала его напоследок и приглашала вернуться ещё. Но Громобой уже понимал, что не вернётся. Не по нраву ему подобное.

А что по нраву, он до сих пор не знал. Точнее, знал: лежать в траве, смотреть в небеса и представлять плывущие в вышине облака диковинными зверями. Вытачивать из дерева игрушки да утварь, в любом доме полезную. Возиться с малышнёй. Беседовать по вечерам с отцом обо всех на свете вещах. Считать звёзды перед сном, лежа в постели у окна. И ухаживать за могилкой матери, которую Громобой не помнил и очень по этому поводу грустил, но дело всё равно дарило ему ощущение, что он не один.

А теперь всё это осталось позади. И наверняка изменится, когда он вернётся домой.

Другое дело, что скоро возвращаться он и не планировал.

«Получу помощь от столичных чародеев и в войско наймусь. Меня точно возьмут, я вон какой крепкий, – размышлял он, бредя по лесной тропе. Солнце уютно поглаживало спину невидимыми лучами, в воздухе разливался аромат мяты да земляники, и на душе у берендея было хорошо. – Говорят, тех, кто в королевской армии служит, девки красивые любят. Значит, и меня полюбят однажды. Нянька Потапиха говорила, что я на лицо в человеческом обличии дюже смазлив, значит, бабы воротить нос не станут. А там я ещё подумаю, кого из них обнимать, а кого нет».

Глава вторая. Злая ворожба

Пятиречье встретило троих путников непривычной жарищей, от которой едва не плавились мостовые, а редкие прохожие старались идти по той стороне улицы, где росли деревья, дававшие густую тень. Прибыли они чуть раньше назначенного времени, и Герда умчалась за квасом в лавку с длинным и многообещающим названием «Лучшия прохладительныя напитки всехъ сортовъ». Через несколько секунд оттуда раздался многоголосый мужской рёв, да такой, что Ниенна с Ингваром подпрыгнули на месте. Не сговариваясь, бросили поводья лошадей и ринулись к дверям лавки.

Внутри у прилавка с щекастым хозяином, что улыбался во весь рот, Герду от души колотили ладонями по плечам трое крепких мужиков в облегченных кожаных доспехах, каковые носили вояки в приграничных крепостях в мирное время. Та в ответ заливисто хохотала и отвечала не менее крепкими ударами.

– Всё в порядке, это свои, – фыркнул Ингвар. – Сотник Еремей и Ржан с Семёном, они в числе тех пятнадцати солдат были, которые нам помогли в битве с остроухим. А это взаимное побивание друг друга, я так понимаю, выражает радость от долгожданной встречи.

Самый старший из вояк, широкоплечий, коротко стриженый мужчина с седыми висками, обернулся – и уже через миг стоял с ними рядом на улице. Хлопнул Ингвара по плечу, спросил, в добром ли тот здравии. Перед Ниенной же с почтением склонил голову – некромансерское ремесло внушало людям невольный трепет, и панибратски к ней никто не относился, кроме близкой подруги.

Они прямо на улице залпом осушили поданные хозяином пузатые кружки с квасом и затребовали еще по одной. Лавочник, получивший аж две серебрушки с волшебными словами «Сдачи не надо», поторопился вынести щедрым гостям плетёные стулья, водрузив их в теньке раскидистой липы, что росла на углу здания. Здесь они и сели вшестером в ожидании Бажена с телегой и лошадью. Выпили ещё по кружке кваса, уже не торопясь, заели жареным арахисом, сверток которого подал на компанию довольный хозяин. Вояки охотно вспомнили былое, изумленно присвистнули, узнав, сколько заплатили адепткам в кунсткамере той зимой за головы убитых гулиусов. Но когда Герда предложила поохотиться на упырей вместе, а деньги поделить пополам, смущённо фыркнули и отказались.

– Мне дома кровопивцев хватает, одна тёща чего стоит, – скривился сотник Еремей. – Злодейка похлеще любого упыря, самого сердитого некромансера в могилу сведёт! Ингварка, ты взаправду, что ль, чародеем заделался при королевском дворе?

– Чего? – фыркнул Ингвар. – Больше слушай брехунов! Я главным мастером кузнечного цеха у дворфа Магни Брамоса служу. Для короля разве что заказы выполняю. Вот домой вернёмся и к Ночи явления начну готовить всяко-разное… А чародеем заделался, это верно. Дар во мне от сытой да спокойной жизни открылся. Дети пристроены, учатся, я дух перевёл – и тут наставники Ниенны скрытую магию во мне учуяли…

Мужики переглянулись чуть завистливо, а потом один из них, конопатый Ржан, выдохнул:

– Ты им тама покажи всем, в столице, что в глухомани нашей не одни сиволапые мужланы живут! А то привыкли думать, что мы тута лыко дерём да лаптями торгуем и больше ничем не заняты. Три класса при храме Всеблагого Левия окончили, и хватит, всё равно тупые. Так ты им покажи, что и у нас справные чародеи имеются, ремеслом которых сам его величество не брезгует!

И погрозил кулаком в сторону некромансерской башни с порталом до Ахенбурга.

У Ниенны же от его пламенной речи потеплело в груди. Как ни крути, а Ингвара всё-таки здесь помнили, ценили и уважали. И давно забыли, что он прожил в слободе под Смежами от силы пару лет. Для здешнего люда он успел стать своим.

Плохо, что доверчивый народ так же охотно пригревал и подлецов вроде Радмилы да Соколка.

Бажен явился ровно в полдень. Сердечно всех поприветствовал, обменялся с сотником парой слов о почти готовом заказе, напомнил, что пятерых лошадей из крепости пора бы подковать. Мужчины живо разгрузили гнедых из конюшни при Академии, на которых приехали адептки и Ингвар, утолкали пожитки в возок.

Если бы не дёрнул леший Герду за язык спросить, как дела у самого Бажена, – вероятно, всё бы и дальше шло, как по маслу. Но увы, человек, как известно, предполагает, а бог располагает.

– Хорошо, – довольно кивнул староста кузнечной слободы. – Детвора подрастает, Баюн всё талдычит про учёбу в жандармском корпусе Ахенбурга. Настроен серьёзно, помогает мне в кузнице, как большой, а я за то деньги в кубышку его откладываю. Поди, в столице-то проживание дорого стоит… Нишку начали грамоте учить. И у Сабура всё хорошо: как от Радмилки отвязался, так и с женой молодой наладилось. Разродилась благополучно, девчонка у них. Уже на ножки встаёт, за тятькин палец держась. Да ты сама с ним поговоришь, он охотно всё расскажет, меньше часа – и мы в слободе!

И ушёл в лавку за квасом и рассыпным чаем, не замечая, как вытягивается лицо у валькирии.

– Ты знала? – выдохнула она, как только за Баженом закрылась дверь.

Ниенна не стала лгать:

– Знала, и Ингвар знал. Не стали тебе говорить, не знали, как отреагируешь. А надо было?

– Надо, – рассеянно кивнула Герда, словно мыслями была где-то не здесь. – Я бы хоть подготовилась морально. Леший, не хочу я перед их глазами мелькать! Найдутся сплетники, расскажут жёнке молодой, как он меня замуж звал, а я было согласилась, да потом уехала…

– Бажен тебе и сейчас не рассказал всего, – сотник Еремей задумчиво огладил подбородок, заросший недельной щетиной. – Тут дело такое… Сабур-то девчонку твоим именем назвал. С отцом-благодетелем даже ругался по этому поводу: тот ни в какую, мол, не нашенское имя, а Сабур как оглох, никого не слушал, ни жену, ни брата, ни товарищей по артели кузнецкой. Малютка без имени почитай три седмицы прожила, стыдоба какая! И додавил их всех: так дитя и записали – Герда Сабуровна…

Вид у валькирии сразу сделался такой, будто ещё одну кружку холодного кваса вылили ей прямо за шиворот.

– Не поеду! – замотала она головой, будто стряхивая наваждение, и повторила жалобным голосом: – Да чтоб мне провалиться, не поеду! Как мне в глаза его жене смотреть? А односельчанам? Им плевать будет, что я его и знать не желала, и думать забыла! А если он на виду у всей деревни таскаться за мной начнёт?

Дело прямо на глазах принимало нехороший оборот. Но тут сотник шагнул вперёд и аккуратно положил здоровенную ладонь Герде на плечо.

– Не голоси, дочка, чай, не на рынке репой торгуешь, – спокойно и ласково сказал он, сжимая пальцы. – Чего прохожим зря пищу для слухов давать? Бери-ка подругу да поехали к нам в Смежи. Ингвару одному обернуться туда-сюда намного быстрее, чем с вами. Уж не обессудь, но вы, бабы, как языками зацепитесь, так до второго пришествия Всеблагого Левия вас в стороны не растащишь. Только приедете и начнётся: посмотри дитёнка на предмет хвори иль проклятия, отведай пирожков, расскажи столичные сплетни, перечисли в красках, кто кого и сколько раз… Тьфу, в общем! Ингвар бумаги от Услады передаст, новый договор кровью скрепит, чтобы у чародеев с мистиками вопросов не появилось, деньги заберёт – и назад.

– Меня Бажен попросил помочь в кузне немного, раз уж я колдун теперь. У него заказ какой-то дюже сложный, а он зимой пальцы застудил, плохо сгибаются, – смутился Ингвар. – Лекари приезжие сказали, не раньше осени облегчение наступит.

– Ну так помоги и возвращайся, – не уступал сотник. – Сейчас едва полдень минул. К вечеру управитесь и с продажей дома, и с работой в кузне, и в бане ополоснуться успеешь. У нас-то общая мыльня, у Бажена банька всяко лучше. А потом в крепости заночуете и утром назад, в столицу. Весточку отправишь зачарованным почтовым стрижом, я охрану пришлю, чтобы по пути не напали да не ограбили. Семь вёрст вроде близёхонько ехать, да и сумма для вас невеликая наверняка, зато для деревенских – искушение…

– На мне защита стоит, она грабителя любого испепелит на месте, – фыркнул Ингвар. – Ну, раз такое дело… Поедете?

Последнее слово он произнёс, обернувшись к Ниенне. Та уже поняла, что дело вышло нехорошее, и сама себя мысленно ругала за малодушие. Надо было всё подруге сразу рассказать! А теперь заставлять Герду ехать в слободу было бы форменным издевательством над её чувствами. Наоборот, следовало поговорить с ней наедине, повиниться, рассказать подробно обо всём, включая переданное зелье от пьянства. Затем набраться духу и выслушать справедливые упрёки. Заслужила, чего уж там!

Но оставлять Ингвара одного тоже было страшно. Как бы кузнец ни храбрился, в умении драться он не дотягивал даже до боевика-третьекурсника, несмотря на огненный дар и науку магистра Рейвана. А вдруг и впрямь убийцы идут по его следам в надежде, что здесь охраны всяко меньше?

Тревогой делу не поможешь, ей ли не знать. Однако для попадания в беду достаточно одной минуты, не то что половины дня. По-хорошему, стоило отправиться с женихом, оставив подругу на попечение вояк из крепости, они ведь дружили не первый год. Той зимой, когда колдуна остроухого ловили, валькирия и вовсе ездила одним днём к кому-то на имянаречение ребенка. Ей-то не было нужды экономить на переходе порталом. Надо полагать, про Сабура и остальных из слободы точно с ней никто не разговаривал, не дураки же – понимали, что к чему. Да и смысл мужикам болтать о чьих-то несложившихся отношениях? Иных дел по горло.

А вот деревенские бабы непременно захотят обсудить с Ниенной произошедшее. Спросят про Герду, втайне надеясь, что некромансерка расскажет о чём-нибудь непристойном из её жизни. Обязательно сообщат, как страдает бедный Сабур и как мучается с ним молодая жена, ведь каждому в деревне ясно, что любит он до сих пор столичную девицу. И вздохнут напоследок: мол, не могла твоя подруга перетерпеть? Полечила бы потом супружника в Ахенбурге от пьянства, там, поди, и не таких в чувство приводили.

И никто не поймёт, что дело было вовсе не в пьянстве. Хотя и в нём тоже, если не хочешь подобное «счастье» терпеть подле себя ни за какие коврижки. Но деревенским бабам, что довольны самим фактом замужества за небедным, молодым и симпатичным кузнецом, этого не объяснить.

Поэтому Ниенна просто отвела Ингвара к телеге, торопливо порылась в сумках и извлекла оттуда кулон в виде крохотной звёздочки на серебряной цепочке.

– Как чуяла, что пригодится. Не снимай, пожалуйста, – попросила она шёпотом, надевая цепочку ему на шею. – Этот камушек поможет мне найти тебя, где угодно. Главное – быть у воды и на ровном месте, не под горой. Слобода как раз по местности подходит, вокруг топи на много вёрст. Ежели вдруг тебя ранят или в болото уведут, я почую и наведу телепорт прямо по камню. Только не снимай его ни в коем случае. И ещё в камне есть заклинание «крик о помощи», одноразовое, но всё же… Активируется мыслью и сжатием кулона в руке. Береги себя, пожалуйста.

– Льдинка, ну чего ты? – с нежностью взглянул на неё Ингвар. – Что со мной тут может случиться? Я эти места знаю, как свои пять пальцев. В болоте скорее я убийц утоплю, чем они меня. А если кого из деревенских подговорят напасть – так после мордобойной науки Рейвана я их в полпинка одолею.

На том и разошлись. Девицы поехали с вояками короткой дорогой до крепости, а Ингвар с Баженом отправились в слободу. Ниенна долго оборачивалась ему вслед, затем сама себя одёрнула и мысленно обозвала курицей. Ещё бы под крыло его спрятала и не выпускала, как дитя малолетнее! Он взрослый мужик или кто? Даже будучи необученным, волкодлака завалил, а сейчас и с десятком упырей справится. Главное, чтобы не вылезло из глубины лесов чего похлеще…

***

В эту ночь Громобою в очередной раз снилась матушка. Приходила она редко, но метко, и после каждого такого сна он просыпался с мокрыми глазами и хлюпающим носом.

Мальцу недорослому плакать не стыдно, а вот здоровому мужику, что в человеческой избе, куда его пустили на постой, потолки головой подпирал, – уже соромно. Однако жизнь и без того была наполнена позором всяческих видов, хоть на ярмарку выходи на развес торговать.

За то, что мать родами померла, дав ему жизнь. За то, что батюшка, любивший её искренне и беззаветно, с тех пор улыбался только сыну, а сам будто согнулся, приник опечаленно к земле. И больше не женился.

За то, что не оправдал ожиданий ни отца, ни старшего брата его, царя Михайлы – не мог оборачиваться в медведя, подчинить себе ключевую особенность берендеев. Нет, совсем безнадежным он не был, один раз же получилось, когда батюшку от волкодлаков защищал. Но потом едва вернулся в человеческое обличие и лежал пластом трое суток.

Тогда-то отец впервые заговорил о чародеях славного города Ахенбурга, которые могли в равной степени хорошо и убивать, и лечить. А остальные берендеи тоже зашептались – о том, что лучше было бы сыну Милована помереть вместе с матерью в родах, глядишь, уже пришёл бы мужик в себя и на своей, берендеевой крови женился. Так нет же, малец маячит перед глазами, будит воспоминания о былом чувстве, что погубило одну и разбило сердце второму.

Много ли добавят постыдные мужские слёзы в эту котомку печали и стыда? Всю жизнь на плечах её таскает. Ничего, не переломился до сих пор…

Матушка была прекрасна, как берегиня. Громобой не мог доподлинно разглядеть ни лица, ни цвета волос и глаз, только сияние, чистое и прозрачное, как родниковая водица в их заповедных краях. Но руки, обнимавшие его, были тёплыми, настоящими. Пальцы, что вытирали текущие по лицу слёзы, – тоже настоящими, живыми. А сам он – маленьким сорванцом, мягким и беззащитным, как сердцевинка переспелого яблока.

– Мама, зачем я там, а ты – здесь? – шептал Громобой тонким дитячьим голосом. – Мешаюсь только в берендеевом обществе, как ядовитый плющ на дубовом стволе. А отцу своему – пуще всего…

– Громушка, ты не прав, – мать ласково гладила мальца по встрёпанной маковке. – Живёшь ты на радость отцу, и мне на радость, я из-за Кромки на тебя любуюсь и слёз сдержать не могу. Такой ты сильный у меня стал да красивый, глаз не оторвать! И сердце у тебя живое, горячее. Будет у тебя в жизни много боли, но и радости, и счастья с лихвой.

– Да какое счастье? – рыкнул, не выдержав, мальчишка. – Я калека, недомедведь! Меня царь-дядюшка отправил в Ахенбург к декану боевого факультета, дескать, старый его товарищ поможет обязательно. Да только не верится мне, уже чего только не пробовали, всё без толку…

– Правильно не верится, – матушка улыбнулась лукаво. Громобой не видел её лица, но мог в этом поклясться. – Чародеи тебя выручат, это верно. Да только в Ахенбург не надо ехать, милый. Ищи помощь в наших краях. Придёт она в виде птицы, что не может летать и так же несчастна, как и ты. Но поймать её нелегко, придётся постараться.

И хихикнула, совсем как девчонка, замыслившая не очень добрую шутку.

– Да чего там бескрылую птицу ловить? – легкомысленно отмахнулся мальчишка. – Схвачу да в мешок засуну. Ну, клюнет разок, переживу.

– Смотри, чтобы она сама тебя не пленила, – матушка качнула головой. – Хотя плен тот никому не в тягость, если подумать, хоть и боль иногда несёт несказанную…

– Не родилась ещё та птица, что меня бы скрутить могла, – фыркнул Громобой. – А как найти её?

– Это дело пустяковое, сынок. Ищи её меж Огнём и Смертью. Большего сказать не могу пока. Будь осторожен, не каждому человеку верь, остерегайся злых да знатных, ничего хорошего они в твою жизнь не принесут.

И пропала, истаяла белёсым облачком.

А Громобой проснулся на топчане в холодных сенях избы, куда сам же попросился накануне, хотя хозяин предлагал широченную лавку под самым окошком.

Во дворе истошно голосили петухи, прославляя новый день. Громобой приподнялся, откинул одеяло, провёл рукой по лицу и выругался от досады. Даже коротко стриженная борода была мокрой от слёз.

А потом принюхался – и рассердился ещё сильнее: из приоткрытой двери, ведущей в жилые комнаты, доносился дымно-терпкий аромат подожжённого пучка плакун-травы вперемешку с полынью. Вернейшее средство против нечисти, которая может пробраться в дом и испакостить в хозяйстве чего-либо или, не дай боги, дитя украсть или покалечить.

У кикимор, утопцев и прочей пакости подожжённая скрутка вызывала судорожный кашель. Оборотням же, умевшим годами жить в облике человека, горьковатый дым навевал странные мучительные сны, а наутро – головную боль.

Вот тебе и матушка, вот тебе и предсказание, вот тебе и птица без крыльев! Меж Огнём и Смертью, говаривала? Меж передом и задом, ёкарный бабай! Горький забулдыга позавидовал бы подобному бреду.

Громобой рывком распахнул двери и вошёл из сеней в пропахшую дымом и опарой для хлеба комнату.

– Ополоумел, Стоян? – рыкнул он. – Ты ж наше племя десятый год привечаешь по пути к людским городам, мы тебе золотом за это платим! А сегодня вдруг травить меня удумал, подлец? Или кто-то поболе предложил за царского племянника?!

Звякнуло железо – это у хозяйки избы упала из рук сковорода, уже смазанная маслом для выпечки блинов. Испуганно глядели дети – худенькая ясноглазая девочка и пухлощёкий малец, сосавший медовую соту. Громобой сам вчера угостил ею любопытную малышню, а хозяевам мёда дикого жбан привёз.

А в отместку они вон что удумали!

– Пощадите, господин берендей, – дрогнувшим голосом произнёс сутуловатый мужичок, тот самый Стоян. – Мы не злодейства ради, а защиты для! Уж седмицу цельную жгём, вы разве не чуяли?

– Я в комнаты и не заходил, чего мне чуять? – досадливо поморщился Громобой. – Какая защита, от кого?

– Дык Серохвостые же, – пояснила баба, торопливо споласкивая упавшую на пол сковороду. – В пяти вёрстах к западу объявились на днях. Может, мимо проходили, а может, и охотились, кто их знает?

– Милушкиного тятьку с собой утащили, – добавила девочка и всхлипнула. – Только тулуп и нашли, весь в кровище.

Громобой невольно заскрежетал зубами. Поганые твари, исконные враги берендеев, совсем распоясались, раз так близко к жилью человеческому подходить начали.

Нет, так дело не пойдёт. Здешний люд потому и помогал медведям-оборотням, что те защитниками были, словно старшие братья над неразумными младшими. Надо бы весточку отправить отцу или самому царю Михайле.

Он взял со стола нож, провел рукой по волосам, высвобождая немалую прядь, и отсёк её одним движением.

– Держи, – протянул он волосы девчушке. – Наплетёшь шнурков и на все окна и двери повесишь. Это вернее вонючей травы поможет. Ни одна серая тварь не сунется в дом, из которого пахнет берендеем.

А потом торопливо позавтракал предложенными хозяйкой блинами, рассеянно покивал, слушая благодарности Стояна, собрал вещи и ушёл. На прощание велел снарядить гонца в заповедную часть леса, сообщить сородичам о Серохвостых.

И снова тронулся в дорогу. До первого большого поселения с рынком и извозчиками, способными доставить его в Пятиречье, оставалось полтора дня пути. Можно было быстрее, тайными тропами, но очень уж Громобой хотел увидеть серых нечистей.

Как знать, может, снова выйдет оборотиться в их присутствии? И тогда уж ни один волчара живым не уйдёт.

***

Заходящее солнце щедрыми мазками раззолотило верхушки сосен на окрестных сопках. Ингвар улыбнулся и перевёл дух. Как же хорошо здесь дышится! И поработать в кузнице, пахнущей железом, деревом и травами, которые мастера использовали в заговорах на удачную работу, оказалось безмерно приятно. Запахи, звуки, весёлая перебранка мужиков, которым нечего было делить, в отличие от жадных племянников Магни Брамоса…

Всё здесь казалось привычным, родным и уютным. Ингвар даже подумал, что надо бы переговорить с Ниенной и Гердой и остаться в одной из окрестных деревушек на пару деньков. Сводить девиц за земляникой да подосиновиками в лесок по ту сторону болота, научить их переходить через топи и перекликаться с горластыми птахами… Интересно, упитанные и почти ручные белки, жившие в дупле старого дуба, которым Хелена часто носила орехи, еще живы?

А потом сидеть в снятой под отдых избе (почище да поприличнее) и наперегонки, ради интереса, чистить грибы. За серебрушку любая тётка приготовит из них дивное жаркое или пустит в пирог. Смажет его поверхность яйцом, чтобы появилась красивая румяная корочка, подаст на стол хрустких солёных огурцов да мочёных яблок, а если две серебрушки заплатить – раздобудет и заморской картошки, ничуть не хуже той, что подавали в столичных трактирах с маслом и укропом…

Ингвар мечтательно вздохнул. Решено, поговорит сегодня же с обеими, постарается убедить их задержаться на пару-тройку дней. Потом спросит у сотника Еремея, куда им лучше податься, он наверняка знает приличных селян, готовых за звонкую монету поселить к себе гостей из столицы.

Оставалось только дождаться покупателя, который ещё вчера передал через Бажена, что явится ближе к закату, но отчего-то задерживался.

На старом месте Ингвара приняли благополучно, почитай, вся слобода сбежалась. Баюн и вовсе кинулся обниматься, вереща от радости. И тут же сообщил, что дядька Сабур выздоровел окончательно и всё у него хорошо. Жаль только, уехал он с обеда, едва прознал, что в слободу едут знакомые адептки. Подался к родителям жены, у которых та гостила с дочкой уже почти седмицу.

«Сабур-то умнее всех нас оказался, – хмыкнул раздосадованный Ингвар. – Зря Герду только перебаламутили и заставили Ниенну с ней поехать. Явились бы все сюда – и не переживала бы так моя красавица. Бабы-сплетницы – невелика трагедия. Можно подумать, в Ахенбурге их мало».

Помощь Бажену оказалась пустяковой – конечно, для молодого чародея с огненным даром, коим его и считали здешние мастера. На то, как он будет гнуть полыхающими пальцами стальные пластинки, явились посмотреть не меньше десятка кузнецов, молодых и старых. Глазели, открыв рты, с одинаковым любопытством, трогали получившиеся скрутки и удивленно ойкали – совсем не горячие!

– Я научился раскалять и остужать металл в один миг, – деланно похвалился Ингвар якобы новым умением. Чем быстрее здешний люд поверит в его легенду, тем лучше. – Правда, наставники всю душу вынули, пока что-то стоящее получаться начало.

И перевел взгляд на открытую дверь:

– Одного понять не могу, покупатель-то где?

– Леший его знает, – отмахнулся один из кузнецов. – До заката в любом случае явится. Давай, покажи ещё чего-нибудь!

И вот закат уже близок, работа окончена, кузнецы убирают инструмент, а человека, жаждущего купить избу Услады, и не видать. Ингвар специально вышел на пригорок, чтобы глянуть на дорогу. Пусто, только старый Иван из соседних Колотушек как раз выехал из леса – привёз в слободу на продажу молоко со сметаной да чью-то разделанную тушу, накрытую холстиной.

Ингвар поморщился и подумал, что деньги те невелики, не стоило ради них и ехать. Может, отдать избу Бажену просто так? Пусть поселит кого-нибудь из молодых кузнецов, кто недавно оженился. Домишко почти новый, деток в таком растить хорошо, сам для этих целей и ставил… А Усладе он со своего счёта снимет и отдаст ровно такую же сумму. Давно желаемую свадьбу это не отсрочит: цены в столице такие, что стоимость его бывшей избы аккурат сравняется с суммой, которую придётся отдать за ткань для платья Ниенны. И леший бы с ними, зарабатывает же и потихоньку копит. Потерянного времени, которое можно было потратить на отдых с любимой женщиной, жалко намного больше.

Глубоко погружённый в собственные мысли о делах и хозяйстве, Ингвар брёл по улочке к бывшему дому и едва не столкнулся у колодца с бабой. Еще и подумал досадливо: ну куда пошла с коромыслом и в пышной юбке, шитой золотыми цветами? Водяника охмурять собралась? Здешние хозяйки так в будни не наряжались, незачем им. В одёже да украшениях они недостатка не знали, но не летом же прихорашиваться, когда работы полно.

Дошло до него, с кем он встретился, спустя лишь миг, и кузнец едва зубами не заскрипел от злости. Да что ж за день такой бестолковый! Не хотел ведь со двора Бажена выходить, зачем на ту дорогу смотреть понесло?

– Здравствуй, Ингварушка, – шёлковым голоском окликнула его Радмила. – Вот и свиделись наконец.

«Ещё бы век тебя не видеть, гадюку», – подумал Ингвар, а вслух сказал:

– Чего тебе?

– Всё такой же злой и неласковый, – вздохнула Радмила, надув пухлые губы, старательно подведённые краской. Кузнец скривился – до того мерзко было на подобные выкрутасы глядеть.

«А ведь она и раньше размалевывалась, даже в храм и на санные покатушки, – вспомнил он вдруг, разглядывая бывшую полюбовницу. – Словно расписная баба на чайнике. Эти брови, чернёные сажей, эти полыхающие щёки, как у чахотошной барышни…»

Перед глазами тут же встал облик Ниенны – беленькой, как голубиное пёрышко, с нежными щёчками, что после любовных утех едва окрашивались нежно-розовыми мазками, подобно заре в морозное утро. Вот уж у кого ни разу не было ядрёного свекольного румянца!

Ингвар брезгливо поморщился. И не удержался, спросил с издёвкой:

– Может, ещё в ножки тебе поклониться с благодарностью, за то что нас тогда по твоему наущению толпа едва не растерзала?

– Но не растерзала же, – пожала плечами Радмила. – Обидел ты меня, вот и помстить пришлось. Ну да ничего, всё в итоге же гладко у тебя сложилось. Ты, люди бают, в столице осел и золотом жалованье получаешь. Только вот не женился до сих пор… Не по нраву ведьма белобрысая пришлась? В постели так же холодна, как личиком бела?

– Выбирай выражения! – вскипел Ингвар. – Ниенна – невеста моя и чародейка на службе его величества! Будешь гадости про неё болтать – жандармы тебе живо язык на железный поменяют! Я лично для таких целей скую, как и обещал той осенью!

За спиной раздался хруст гравия, которым посыпали дорожку к постоялому двору.

– Ты чего здесь мелешь, поганка? – раздался недовольный голос Бажена. Староста слободы встал с кузнецом рядом, плечом к плечу, как верный товарищ, и у Ингвара немного отлегло от сердца. – Ингвара на чарку браги не сманишь, поди. Он теперь справный чародей, не чета тебе, курице ощипанной. Нечего за ним бегать, у него невеста в крепости неподалёку.

Радмила в ответ лишь брови вздёрнула изумлённо:

– А что это невеста делает среди толпы мужиков? Разве приличным женщинам положено в крепости ошиваться?

– Ну ты же ошиваешься, – ухмыльнулся Бажен. – Госпоже Ниенне там как раз есть, чем заняться. У них трое лихорадочных, плюс Евграшка с кухни руку позавчера обжёг, помочь чародейская кстати будет. Некромансер всяко лучше полечит, чем деревенская бабка, у него хотя бы зелья с собой имеются заживляющие да от застуды. И вообще, про них с подругой вояки ещё вчера вспоминали: мол, девки умом да отвагой иных бойцов в королевской армии за пояс заткнут. А что они про тебя да твои умения рассказывают, я даже в кузне при толпе мужиков повторить застыжусь.

Радмила вмиг раскраснелась от злости:

– А тебе завидно? Жёнка, поди, в постели и рубахи никогда не снимает, потому что Всеблагой Левий похоть запрещает! Так приходи, и тебе достанется. Брату твоему нравилось дюже…

– Тьфу, жаба! – Бажен плюнул ей под ноги. – Ингвар, пойдём, ну её к лешему!

– Куда ты его? – всплеснула руками Радмила, забыв про вёдра, что пустыми валялись поодаль вместе с коромыслом.

«Ну точно не за водой пошла, а меня из окна избы увидела и решила прицепиться», – недовольно подумал Ингвар.

– Мы ещё не договорили, – затараторила баба и потянулась, чтобы ухватить его за рукав: – Ингварушка, зашёл бы в гости, а? Хоть поговорим, тётка-приживалка моя нам живо самовар поставит. Посидим, былое вспомним…

Нет бы промолчать ему, плюнуть, как Бажену, обернуться да уйти, не попрощавшись. Но вредность характера, успешно подавляемая в столице среди приличных людей, вылезла-таки наружу одним махом.

– Зачем? – язвительно спросил Ингвар. – Болтать мне с тобой не о чем. В твоей голове разума примерно столько же, сколько воды в том ведре, что валяется у колодца. Скучная ты и злая. Для утех постельных у меня любимая невеста имеется, а вскорости и жена. И даже если бы её не было…

Подумал – и припечатал со злорадным удовольствием:

– Я объедки за сворой не подбираю. И чай из одних и тех же кружек с тобой пить не буду, брезгую. Мало ли, что ты этими же губами час назад делала. Еще болезнь срамную подхвачу.

Развернулся, не глядя перед собой, и пошёл прочь, следом за старостой слободы. Радмила еще что-то кричала обоим вслед, но Ингвар заставил себя прислушиваться к чему угодно – к хрустящему гравию под ногами, к шуму полноводной реки за пригорком, к лающей в соседнем дворе собаке. Лишь бы не слушать визгливую женскую ругань. Радмиле-то дальше падать в собственном позоре уже некуда, а вот им с Баженом… Нет уж, лучше делать вид, что оба ни при чём, и даже не останавливаться.

– Поганая она баба, – качал головой Бажен, бредя к постоялому двору. – И все наши плевки ей – как водица наговорённая: утёрлась да дальше пошла. Ничем не брезгует. Даже покупатель твой у неё останавливался, когда заезжал, не у меня. Понятно, с какими целями…

– Чего ж ты раньше не сказал? – замер Ингвар.

– Что, пойдешь её выспрашивать? – насмешливо посмотрел Бажен. – Беги, догоняй, она от радости рубаху исподнюю, поди, обмочит. Поможешь ей коромысло с вёдрами до дому донести на виду у соседушек-сплетниц. А дальше тётка-приживалка тебя чаем угостит, а Радмила – кое-чем другим…

– Да что ты заладил! – с досадой отмахнулся Ингвар. – Мне и глядеть на неё противно. Я о покупателе думаю. Радмила-то ему, видать, наплела ночью гадости всякой про меня да про дом. Он в итоге и ляпнул тебе, что вернётся, а сам с концами уехал. Потому как передумал, но признаться не захотел. Не буду я его ждать. Давай сговоримся? Отпишу избу тебе за просто так, а сам со счёта в дворфовском банке деньги сниму и отдам тётке Усладе, будто от покупателя. Ты найдешь, кого в её дом пустить, может, кузнец какой рукастый согласится приехать с бабой да дитями.

– Ты погоди золотишком раскидываться, – смутился Бажен. – Идея здравая, но я так не могу, совестно. Давай хоть половину суммы отдам!

– Давай, – согласился Ингвар. На душе враз стало легко. – Сейчас бумаги тогда с тобой подпишем, и я поеду. Только в баньку бы заскочить хоть на половину часа, ополоснуться, а то употел за день. Меня Ниенна на порог спальни не пустит, отправит мыться, а в крепости у них баня вечно занята, я хорошо это помню.

– Экие вы переборчивые стали, при житье-то столичном, – Бажен прищурился. – Слыхал, денежные господа в Ахенбурге моются каждый день, воду греют, да ещё и к цирюльникам ходят не токмо бороды брить, но и то, что пониже находится.

– Есть такое, – уклончиво ответил Ингвар, про себя молясь всем богам, чтобы староста не принялся выспрашивать подробности. Вот уж будет тема для обсуждения здешним мужикам! – Так что, пустишь ополоснуться по-быстрому?

– Добро. Я пока в кузнице приберусь. Послать кого-то с тобой, чтобы скучно не было?

– Мне скучно не будет, – помотал головой Ингвар. – С банником твоим надо повидаться, ему ласточка моя гостинцев столичных передала. Он у тебя, как оказалось, дюже сладкое любит.

Бажен замер посреди улицы, взглянул настороженно на собеседника и размашисто осенил знаком Всеблагого Левия сначала себя, потом – его.

– Не боись, я не упырь, – Ингвар показал язык, как проказливый мальчишка. – Как будто не знал, что у тебя банник обитает.

– Отец Матвей говорит, что это всё происки рогатых из Бездны, – осторожно отметил Бажен. – И нечего их привечать.

– Зря ты так. Этот нечистик Ниенне с Гердой про Лихо остроухое подсказал. И про лешего тоже…

Бажен снова остановился – оба как раз подошли к воротам постоялого двора. Задумчиво провёл пальцем по петлям, проверяя, не скрипят ли, хватает ли масла. Прищурился, глядя на баньку, чья крыша торчала из-за угла двухэтажных деревянных хором.

– Ты лучше про это не болтай, – негромко сказал он. – Я-то понимаю, что с такой невестой, как твоя, всю нечисть Острижского государства назубок выучишь. И что не вся она плохая, тоже догадываюсь. Но мужикам в кузне про это лучше не знать. Они Хеленку за помощь волкодлаку утопить рвались, хотя она ни в чём не виновата была. Мало ли, что сейчас им в головы взбредёт.

А затем подумал ещё немного и добавил:

– Но раз банник наш – любитель пожрать, да послаще, скажу Катерине, чтобы и его как едока теперь всегда считала, когда тесто на пироги с ягодой ладит. Надобно с ним дружить.

На том и порешили. Ингвар поднялся по скрипучей лестнице наверх в комнату, где оставил вещи, взял из сумок свежую рубаху, исподнее, кусок мыла, колюче пахнущий лавандой и мятой, мочалку из конского волоса и небольшую картонную коробку из лавки Беззубого Ганса, набитую доверху печёными орехами с шоколадом и марципановыми медальками. Испросив у кухонного мальчишки чистое полотенце и кувшин с квасом, кузнец вышел из дома и направился за угол.

Закат догорал в небе, и последние солнечные лучи застревали в облаках, сияя сквозь прорехи сусальным золотом. Ингвар зевнул и снова выдохнул с облегчением: как же здесь хорошо! И славно, что дело с продажей избы решилось без участия подозрительного покупателя. Еще пара часов – и он будет в крепости. Надо бы, пожалуй, прикупить у здешних молодушек лукошко свежей земляники, за которой детвора бегала днём в лесок, угостить Ниенну с Гердой. Они точно захотят остаться на пару дней, распробовав здешнюю ягоду, ведь такой дивной и сладкой в окрестностях Ахенбурга не растёт.

В баньке пахло можжевеловыми ветками и прелыми берёзовыми листьями. Трещали дрова в печке-каменке, пляшущий по поленьям огонь задорно подмигивал из-за плотно прикрытой дверцы. Видать, мальчишки Бажена и Гостяты только-только воды натаскали и нагрели.

Ингвар плотно прикрыл за собой дверь предбанника, положил принесённую одёжу на стол, взял в руки коробку с лакомствами и тихонько позвал:

– Суседушка, приди поздороваться! Приветы я тебе привёз от невесты своей, некромансерки Ниенны. Вкусные, вдвоём выбирали. Сделай милость, не побрезгуй!

Тут же где-то внутри баньки зазвенела упавшая шайка и раздались глухие оханья, наверняка напугавшие бы до колик любого местного жителя. Но ему, жениху адептки Особого факультета, бояться и впрямь было нечего. Банники с домовыми, хоть и считались нечистиками, пользы людям приносили гораздо больше, нежели вреда. А пакости делали только лентяям, брехунам да подлецам, что вдобавок занимались поганой ворожбой, приваживая совсем уж страшенных чудищ с Той Стороны.

– Явилси, не запылилси! – раздался наконец из-под лавки сварливый голосок, и на середину предбанника вылез крохотный, чуть больше кошки, лохматый старичок с длинной бородёнкой и круглыми, почти совиными глазами, чуть мерцающими в полумраке. Голое тело было сплошь облеплено берёзовыми и дубовыми листьями, что нападали с веников.

Банник, кряхтя, забрался на лавку, затем на стол. Сел на покрытую дерюжкой столешницу, сложил под себя ноги и выжидающе уставился на кузнеца.

– Давай, чего стоишь? И кваску плесни, кружки вон там стоять, – когтистый палец ткнул в угол, где на низеньком ящике и впрямь поблёскивали свежевымытыми бочками перевёрнутые на просушку глиняные чашки. – Сказывай, чернокнижницы столичные живы-здоровы? Не пожрали их ишшо упыри-то?

– Не пожрали, – кивнул Ингвар, едва сдерживая смех: до того забавно выглядел банный дед, пытавшийся казаться грозным хозяином, у которого люди состоят на побегушках, и никак иначе. – Живы-здоровы, в следующем году дипломы уже получат.

– Значить, вышел с них какой-никакой толк, – довольно кивнул банник. – С грамоткой-то, поди, бабе и устроиться в людях легше, чай, не пшеницу с репой в чистом поле сеять да собирать.

Кузнец лишь головой покачал. Не объяснишь же духу, живущему на белом свете сотни лет, но практически не выходящему за пределы собственного двора, что мир постоянно меняется и выбор у людей теперь намного шире, нежели пахота на полях и получение «какого-никакого» образования.

Банник сунул нос в коробку, блаженно хрюкнул, а потом закинул в рот сразу горсть печёных орехов и задвигал челюстями, прикрыв глаза. Ингвар понял, что в единении нечистика с коробкой столичных лакомств свидетели будут лишними, и занялся мытьём. Время терять не хотелось, поэтому париться не стал, лишь дважды намылился и ополоснулся нагретой водой из огромной кадушки. Затем натянул свежую рубаху и портки, подвязал мокрые волосы шнурком, чтобы не лезли в глаза, сел за стол, налил себе квасу и вновь призадумался. Покупатель всё не выходил из головы. Что за странный человек? Перебаламутил всех, вплоть до старосты слободы, а сам без предупреждения пошёл в отказ. Нет бы сказать сразу: мол, передумал. Не пришлось бы тащиться зазря в такую даль.

С другой стороны, тогда не получилось бы выпросить две седмицы отдыха. Это девчонкам хорошо, у них хоть и короткие, но всё же каникулы. А он студиозусом был ещё при жизни приёмных родителей. А потом наступила взрослая жизнь с её заботами и хлопотами, с работой едва ли не от рассвета до заката, с необходимостью содержать двух малых детей, пусть не своих, но всё равно ведь родных… Отдыхал за эти годы он пару раз – в постели под тремя одеялами, с застудой или отравлением. Болел Ингвар реже, чем обычный человек, но простывать или съедать что-то не то периодически умудрялся. Спасибо снадобьям из королевской лечебницы и спиртовым настойкам Магни Брамоса, которые ставили его на ноги в считанные дни!

Банник наконец выгреб остатки сладостей из коробки, облизал пальцы, довольно погладил живот – и взглянул на кузнеца в упор глазками-угольками.

– А теперь рассказывай, добрый молодец, – строго нахмурил он брови, – до каких пор ты девку, что деревушки окрестные от эльфовского колдуна избавила, срамить перед честным людом намерен?

– Чего?! – Ингвар подумал, что ослышался. – Ты до принесенных гостинцев белены объелся, что ли?

– Ничо я не объелся, – запыхтел недовольно дедок. – А токмо порядок должон во всём быть. Ты, паразит, как чернокнижницу свою кличешь? Невестой! А сколько времени прошло с тех пор, как вы вместе уехали, а до этого обдериху из бани ночью погнали за-ради утех срамных? Не прячь глаза свои бесстыжие, охальник, всё я знаю!

Кривоватый палец пребольно ткнул кузнеца в грудь как раз в момент, когда он делал из кружки ещё один глоток.

– Невеста она тебе до сих пор, не жена! Сталбыть, девицу невинную растлил и во грехе с ней сожительствуешь! А ну, отвечай, негодник, как на духу: когда чародейку Ниенну в жёны брать думаешь, и думаешь ли вообще?! А то я тебе кипятка живо плесну на всяко-разные места, которыми ты, значится, к ней…

– Да чтоб ты провалился! – прохрипел Ингвар, натужно кашляя – всё-таки подавился квасом. – Сначала в цехе мужики ум выедали, теперь ты ещё! Тебе-то какая разница, ты ж нечистая сила! Тебе, наоборот, людей во грех вводить надобно!

– А говоришь, что я белены обожрамшись, – банник поглядел на него, как на дурака. – Еще и обзываешься силой нечистою. На себя бы после дня работы в кузне посмотрел! А заодно и подумал репой, что на плечах заместо головы поселилась, на кой мне жизням сломанным радоваться? Порядок должон быть во всём! Баня – чисто выметена, вода в кадушках – свежая, печка натоплена, двор убран, баба – замужем и с дитями. А супружник ейный пусть работу работает, а не на печи валяется без дела. Ты мастер справный, я слышал, и труда никакого не боишься. А невесту маринуешь третий год. Нехорошо это. Ниенка твоя, конечно, баба дюже вредная, как все ведьмы на свете, но сердце у ней золотое, отзывчивое. Вона как помогла всему краю: и Лихо с подругой изничтожили, и волкодлака… Мне до сих пор совестно, что младшой брат хозяина с валькирией так обошёлся по-свински. Но ты-то нормальный, честный мужик! Так чего замуж её не берёшь?

– Волкодлака я изничтожил, между прочим, – скривился задетый за живое Ингвар. Однако обижаться на банника не было смысла – похоже, дед и впрямь переживал за судьбу столичных адепток. – И насчет свадьбы ты зря, женюсь я обязательно. Хочешь, верь мне, хочешь, нет, а только я о ней, вот такой, всю жизнь мечтал. Думаешь, упущу теперь?

Он глотнул кваса, помолчал с минутку, унимая вспыхнувший гнев, а затем продолжил:

– Ты же сам говоришь, что должен быть дом, чистый двор и прочее. А я только недавно жильём достойным обзавёлся. В столице так просто избу не поставишь на свободном месте, деньги нужны и бумаг целая куча. Ты вообще знаешь, сколько я за новый дом отдал, чтобы было куда жену после свадьбы привести, а потом и детей растить в достатке? Или на головах друг у друга ютиться, зато по-людски, как отцы-благодетели велят? Все деньги, что были, потратил. А сейчас на свадьбу коплю потихоньку, чтобы перед другими адептами в грязь не ударить.

От озвученной суммы у банника полезли на лоб глаза.

– Однако, – крякнул он, почёсывая реденькую бородку. – Да уж, жизнь в этих ваших столицах не каждому по карману, тут и душу заложишь – всё равно не хватит. И про чернокнижников молодых я как-то не подумал, а их там, небось, прорва учится и всем только волю дай на чужой свадьбе погулять да пожрать сытно! А не пригласишь – обидятся, на весь Ахенбург осрамят… Ладно, извиняй, погорячился я чегой-то.

И тут же вновь сердито насупился:

– Всё равно береги девку, она у тебя хорошая. Не допускай насмешек в её сторону. А то пойдут слухи, как про здешнюю нашу бесстыдницу, которую Радмилой кличут. Ох и поганая бабища, скажу я тебе! Супружника родного угробила, чужих мужей за пару серебрушек привечает, не срамясь нисколечко, еще и намедни чернокнижие творила, да такое злое, что трава вокруг избы её повяла в одну ночь!

Хорошо, что Ингвар не успел снова отпить из кружки, иначе непременно подавился бы во второй раз.

– Ты уверен? – с тревогой уточнил он. – Я в ней дара чародейского никогда не чуял, а ведь умею.

– Так помогала, небось, а самой ворожбой мужик занимался. Приезжал тут седмицу назад, лощёный такой, белобрысый. Хозяин Бажен его в баньку мою пустил, так он и на пол плюнул, и в угол, куда вода после мытья стекает, по малой нужде сходил, – банник запыхтел от обиды. – До чего ж мразотный гость попался, три века живу, ни разу таких не видывал! Правила вежества ему не писаны. Ну да ничо, я ему кипятка-то на задницу от души плеснул, как паром баньку заволокло! Ох и визжал он, ну точно роженица в схватках! Разобиделся в итоге, сумки забрал и ушёл с постоялого двора – к Радмилке поганой ночевать. А сам, хозяева баяли, дом какой-то купить намеревался. Уж не твою ли избу бывшую? Ты это, не вздумай продавать, нам таких стервецов в слободе и с прибытком не надо!

Ингвар молчал, переваривая услышанное. Нехорошее предчувствие кольнуло в висок тупой иглой.

– Чернокнижник, говоришь? Подозрительно это всё, – он встал и начал торопливо одеваться. – Пойду-ка я с Баженом парой слов перемолвлюсь. Сдается мне, затевается в этих краях что-то похлеще Лиха с волкодлаком. Может, снова остроухие появились?

– Навряд ли, – задумчиво поскрёб в затылке банный дед, лупая жёлтыми глазами. – Сказывают, в крепости амулетов немеряно, и в каждой деревушке по штуке точно имеется. Да чего далеко ходить: у хозяина Бажена такой в шкапчике с бумагами лежит. Попроси одолжить да сходи около дома поганой бабы прогуляйся. Уж явно ту висюльку не дармоеды заговаривали, иначе бы их королёк ваш погнал из дворца взашей.

– Погнал бы, – рассеянно подтвердил Ингвар. Тревога мешала нормально думать, заставляя сердце биться быстрее, а кровь – стучать изнутри в виски с удвоенной силой. – Ничего, выясним, что здесь затевается, и никакое зло сюда не пустим. Я теперь тоже не лыком шит, не зря диплом чародейского ремесленного училища имею.

***

Иногда бывает такое состояние, словно вожжа под хвост попала. Остановиться бы, подумать спокойно, выбрать из нескольких вариантов решения проблемы самый верный и при этом безопасный для всех. Но нет, кипит кровь внутри, раздирают противоречия, от которых не можешь нормально усидеть на месте.

Ошибиться в эту минуту – раз плюнуть.

Хотя, казалось бы, что плохого может случиться? В слободе одна улочка, всё как на ладони, соседи подноготную друг друга назубок знают.

Однако Бажен, услышав тихий и сбивчивый рассказ Ингвара про злую ворожбу, аж с лица сбледнул. Живо погнал крутившуюся в лавке детвору наверх в комнаты, а парня-подавальщика – на кухню. Сам же нацедил в три чашки горячего сбитня и позвал Катерину – держать совет.

– Плохая идея, – твёрдо сказала она, едва дослушав. – Ты уверен, что наш суседко банный не привирает за-ради пакости? Может, как раз тебя смутить дурным поступком намерен, перед невестой опозорить?

– Исключено, – заявил Ингвар. – Он беспокоится обо всех, переживает до сих пор, что Лихо вернуться может.. И зло ему не по душе – если она у него есть, конечно.

– Ладно, допустим, он на нашей стороне, – Бажен отпил из чашки сбитень, пахнущий мёдом, перцем и давленой ягодой. – Но в таком случае надобно госпожу Ниенну из Смежской крепости вызывать, пусть самолично глянет на эту траву повядшую. Мало ли, может, плеснула тетка-приживалка помоев каких, не захотела до канавы ведро нести. Какова хозяйка, таковы и слуги…

– Нет, Бажен, я могу сказанное банником подтвердить, – Катерина задумчиво побарабанила пальцами по столу и приспустила с головы платок, ослабив узел на горле. Видать, заволновалась тоже. – Я ещё вчера днём заметила, что яблоня старая возле дома Радмилкиного листья сбросила разом и голая стоит, скрипит, будто жизнь из неё до капли выпили. И переживала, что заразу могло ветром нанести иль, может, личинок-плодожорок каких. А тут похлеще дрянь нанесло – чернокнижника поганого! Ингварушка, давай невесте весточку отправим, пущай к нам поторопится! Она чародейка образованная, почти с дипломом, одним шагом может через телепорт волшебный к нам попасть. Ей-то Радмилку паскудную скрутить ничего не стоит, хоть там трижды злая ворожба!

Последние слова она произнесла с мольбой, глядя молодому кузнецу в глаза. «За детвору переживает», – догадался он. Неудивительно: от постоялого двора до Радмилкиной избы всего ничего – до колодца и налево. А ну как соседей изведёт, а потом и старосту с семьёй? Ей не привыкать. Мужа ведь сгубила, стервь окаянная, и ухом не повела.

Ингвар подумал ещё с минуту – и покачал головой:

– Не надо пока Ниенну. Я сначала сам схожу гляну. Меня она и в дом пустит, а следы колдовства я худо-бедно чуять умею. О том, что у меня дар открылся, Радмила не ведает, если только жёны тех кузнецов, что днём за моей работой следили, в разговоре не ляпнули ненароком.

– Да никто с ней тут дружбу не водит и в беседу не вступает, – брезгливо поморщилась Катерина. – С ней водиться – как змею на груди пригреть, чтобы она мужика чужого со двора увела, как телка неразумного? Ещё не хватало…

И замерла на лавке:

– Так она, может, и Сабура приворожила той осенью?! – ахнула она. – Это ж указом его величества запрещено! Ингвар, надо госпоже Ниенне сообщить. Инквизиторы в застенки её бросят, наконец-то избавимся от гадюки!

Лицо её расплылось в радостной улыбке.

И на миг Ингвар подумал, что это хорошая идея. Отправить Ниенне весточку через отданный сегодня кулон, та телепортом вмиг примчит и бабу паскудную скрутит. Явно же проступков за ней – на два тюремных срока хватит, ещё и с горочкой. А уж его ласточка точно рада будет. Такой шанс появился ненавистной Радмилке жало змеиное вырвать, нельзя его упускать!

А потом вспомнил ехидные слова декана Рейвана в одном из неудачных спаррингов, когда названный сынок в сердцах швырнул на пол меч и сказал, что непригоден к боевым искусствам, потому и не получается ничего: «Правильно. Ну их к лешему, тренировки наши. Тебе ж некогда, служба у Магни ждёт, бабьи цацки да птички. Они всяко лучше получаются, чем драка. А убивцы придут – за лялечкин подол спрячешься, она ж чародейка, пусть защищает. Это ж её обязанность перед короной, зря его величество ей стипендию, что ли, платит?»

Ох, как тогда от него огнём во все стороны полыхнуло со злости! А Рейван даже обрадовался: мол, наконец-то прекратил себя жалеть. И вновь сунул меч в руки.

Вспомнил Ингвар и Альбрехта, сына славного рода Вельфов, что приезжал весной на пару дней в Ахенбург поправлять здоровье после очередной заварушки на границах со степняками. Здоровенный и широкоплечий, как Магни, только ростом гораздо выше, в мундире и погонах, ещё и с первой медалью за воинскую доблесть. Ингвар с Ниенной столкнулись с ним в лавке при королевской лечебнице, где боевик набирал для себя и своей тройки эликсиры для скорейшего заживления ран, а они пришли – стыдно сказать! – за средством для спокойного сна, что готовила для Ингвара Азали.

– Плохо спишь, лялечка? – спросил тогда с насмешкой боевик, кинув взгляд на флакон тёмного стекла, остро пахнущий лавандой из-под притёртой пробки. – Я смотрю, мужик тебе попался любвеобильный да горячий. Слышал от Удмертия, мол, решилась твоя проблема. Ежели так, то рад за вас.

И вроде бы действительно был рад, и Ингвару руку пожал без выкрутасов, а кузнец потом от злости на себя и стыда дышать нормально аж до вечера не мог. Позорище какое: нормальные мужики себе средства от боевых ран покупают, а он – от бессонницы, как взволнованная барышня перед долгожданным сватовством!

«Не буду я прятаться за Ниенну, как в битве с эльфовским колдуном, – зло думал он. – Ладно, тогда хоть повод был. Но сейчас меня и драться обучили, и огнем палить могу, не прячась. Все же думают, что я чародей-ремесленник. И потом, на той стороне простая баба, пусть злобная, как змея, но колдовского дара в ней не было и нет. Значит, при ней – зелья да артефакты, и те чужими руками сотворённые. Гляну поближе, что в её избе творится, да уйду. Не кинется же в ноги о любви умолять, так позориться ей точно не с руки. Ещё и при наймитке, что в избе кашеварит да убирается».

– Ниенну пока звать рискованно: вдруг Радмила перепугается и кинется в бега? Мы же не знаем, что они с тем мутным покупателем делали, может, артефакты заговаривали, которые телепорты на расстоянии чуют. А меня она не боится. Я спокойно зайду к ней, якобы поговорить. А там видно будет.

– Ты понимаешь, какая о тебе слава пойдёт по всей округе? – поднял брови Бажен. – При юной невесте с образованием да богатым приданым – к местной шлёндре в гости по темноте идти?

– Если всё сложится так, как я думаю, то хорошая, – хмыкнул Ингвар. – Стану в глазах деревенских и вояк из крепости верным соратником столичной чародейки, что пошёл на разведку вперёд своей женщины, как настоящий мужик.

И при этих словах ему сразу стало так хорошо, будто пудовый мешок с плеч свалился.

Бажен неодобрительно покачал головой и призадумался. Затем махнул рукой и решительно поднялся с лавки.

– С тобой пойду, – тоном, не допускающим возражений, заявил он. – По пригорку у речки проскочу, а там через дыру в заборе к ней во двор залезу. У неё там пяток досок выломан, не меньше. Не иначе как для женатых вояк из крепости, которым стыдно к ней по улице ходить. Вот и бегают через речку да дыру в заборе, как сопляки безмозглые, которые только в рост вымахали, а думать не научились.

– Бажен, хватит, – поджала губы Катерина. – Идите уже скорее, пока дети не спохватились. Знаешь же Баюна, его хоть в комнате наверху запирай – всё равно сбежит и увяжется следом. Ещё и заявит, мол, батька старый, ему тяжко будет по заборам лазить, давайте я вместо него соберусь!

На том и порешили. Ингвар, сам себя стыдясь и повторяя, как заклинание, что это нужно для общего дела, достал из сумки свёрток со столичными конфетами. Он собирался отдать сладости детям Бажена и Гостяты, когда бумаги с покупателем будут подписаны, но сейчас придется умаслить обиженную бабу, чтобы та не дулась за дневное оскорбление и пустила в избу.

Бажен же надел тулуп бараньим мехом наружу, чтобы слиться с наползавшими сумерками, убрал светлые волосы под вязаную шапку. Подумал – и со вздохом нацепил на ноги старые кожаные поршни, в которых только дома по гладким половицам ходить удобно. Зато они не скрипели, как новёхонькие сапоги.

Распрощались они у ворот.

– Ежели почуешь что неладное – вставай и уходи, – шепнул староста, прежде чем скрыться за углом высокого забора, от которого к речке под пригорком вела узенькая тропинка. – Леший с ней, даже если госпожа некромансерка её не изловит, Инквизиторы всё равно поймают.

Ингвар молча кивнул в ответ и пошёл по улочке вверх, к колодцу, одной рукой держа свёрток с угощеньем, а второй аккуратно поглаживая камушек-звёздочку на груди. Тот самый амулет, подаренный Ниенной.

«Ты будешь гордиться мной, льдинка, – думал он, и нежность невольно растекалась внутри, щекотала одуванчиковым пухом. – Тебе муж-герой всяко подходит больше, нежели неумёха, который с одной злобной бабой побоялся совладать».

Калитка, что вела к Радмиле во двор, была приоткрыла. Ингвар прислушался – в доме тишина, лишь в одном из окошек загадочно поблёскивал свечной кристалл. Хвала богам, других полуночных гостей сегодня Радмила в гости явно не ожидала.

Он торопливо, на всякий случай, прочитал под нос охранную молитву Всеблагому Левию, поднялся по рассохшимся ступенькам крыльца к двери и осторожно постучал.

Его словно ждали – дверь тут же со скрипом отошла в сторону.

– Знала, что придёшь, – усмехнулась Радмила, стоящая на пороге. – Все вы сначала лаете меня перед друг другом, поносными словами оскорбляете, а потом приходите в ночи, крадучись, как сорванцы нашкодившие.

До чего же бесстыжий у неё оказался вид! Платье из тяжёлой струящейся ткани, похоже, что аксамитового бархата, практически до пят, зато с короткими рукавами и таким открытым воротом, с которым в приличный дом Ахенбурга женщину ни за что бы не пустили. Молочно-белые пухлые плечи мерцали в полумраке, словно присыпанные жемчужной пудрой. От неё пахло пыльными розами вперемешку с цветами попроще, а ещё – только что потушенными восковыми свечами.

«Неужто и впрямь ритуал проводила? – забегали в голове скользкие, как угри, мысли. – А если призвала нечисть похлеще волкодлака? Ниенна ведь говорила, что умруна поднять по глупости любой человек может. А коли не по дурости, а сознательно, так, поди, и чудище какое поганое из-за Кромки приведёшь…»

Но отступать было некуда. Вот сейчас струсит – и сам себя уважать до конца жизни перестанет. Ну и пусть чудище, в его силах избу подпалить с двух щелчков пальцами и удерживать огонь, сколько надо. Погорит мерзкая баба вместе с тем, кого призвала, а с ним самим всё равно ничего не случится.

Поэтому Ингвар лишь усмехнулся: мол, правильно всё сказала, – и сделал шаг в дымную, пахнущую мёдом и пылью темноту избяных сеней.

Внутри было жарко, аж дышать нечем. Куда взгляд ни кинь – сундуки расписные, доверху набитые бабьим тряпьём. У того, что стоял ближе всех, крышка была откинута, и на меховом кожушке, расшитом бисером, поблёскивали жемчужные нити. Жемчуг крупный, один к одному, а брошен небрежно, будто надоевший.

Зато скатерть на столе постелена неопрятно, неровно, шерстяная бахрома по краям сбилась едва ли не колтунами. Печка давно не белёна, на загнетке горшок с присохшей к краям кашей. Ингвар прищурился и разглядел в полумраке, что пол тоже метён абы как: середину худо-бедно загребли, а в углах грязь.

«Где же тут искать следы колдовства? – лихорадочно соображал кузнец. – А ежели в сундуке она артефакт спрятала? В жизни с наскока не догадаешься».

– Ты бы хоть окошко открыла, жарища, как в пекле, – сказал он вслух. – И где твоя тётка-приживалка, что самовар обещалась поставить? Я и конфет столичных принёс, думал, чаем угостишь.

– А как же, угощу, – Радмила смотрела на него странно, будто не мигая. Глаза её, обычно зелёные, при скудном сиянии свечного кристалла казались чёрными, бездонными. Поневоле поверишь в злую ворожбу: экая ведьма стоит! – Приживалку я отпустила, зачем нам свидетели? Невесте твоей доложат ещё. Окошко по той же причине закрыто. Могу и распахнуть, но, если кто услышит, что ты у меня в гостях, потом не плачься, когда некромансерка проклятье срамное на тебя наложит за измену.

– Мы же только чай пить собрались, – хмыкнул кузнец, деланно поднимая брови. А сам всё зыркал по углам: ну, где же, где?!

Тревога щекотала горло изнутри колючим пером, не давала покоя. Что-то явно неладное творилось здесь. И вроде всё было как прежде: и печка та же, и лавки со столом, и даже скатерть та самая, что подарена была Радмиле на свадьбу. Сундуки вот только новые да тряпки нарядные. Но его нынче этим не удивить, у Ниенны с Гердой платья и побогаче были. Однако стоило только чуть расслабиться и не сверлить взглядом углы, как пространство вокруг словно бы начинало двигаться, расчерчиваясь странными зеленоватыми мазками. Точно так же сияла трава вокруг заброшенной мельницы, где окопался три года назад эльфовский колдун.

Ингвар вытер со лба выступивший пот и чуть ослабил ворот рубахи. С каждой минутой становилось труднее дышать.

– Распахни окно, Радмила, ну невозможно же, – скривился он. – Аж голова кружится.

– Это у тебя от усталости, – улыбнулась баба ласково, словно не было меж ними дневной ссоры. – Сядь за стол, я тебе чаю налью, вмиг окрепнешь! У меня чай хороший, заморский, с самого Индостану.

– Не отравишь? – усмехнулся кузнец. Знал, что кипяток в сплаве меди с цинком, из которого делались самовары, любой известный яд нейтрализует, но не удержался от словесной шпильки.

– Отравлю, конечно, – поджала губы Радмила. – Специально во все чашки поплевала, чтобы тебя вспучило, как крашеный рыбий пузырь. Я ж гадюка, сам говорил.

«И впрямь, чего это я? – мелькнуло в голове. – Не будет она так рисковать, Ниенна вмиг распознает, чем меня отравили, и пытошные в застенках Инквизиторов Радмиле садом Милосердной Матери покажутся».

– Ай, ну тебя, – баба, судя по виду, действительно обиделась. – Наливай да пей, раз боишься. Можешь и сам туда плюнуть. От твоих слов ласковых тоже волосья бы повылазили, будь в тебе побольше чародейства. И дурная я, и глупая, и язык мой змеиный тебе поперёк горла…

Прозвучали её речи весьма двусмысленно, но Ингвар не стал на этом заострять внимание. Больше всего ему хотелось сейчас развернуться и уйти. Но как потом смотреть невесте в глаза? А её товарищам-боевикам, которые в двадцать зим уже чудищ убивали?

И тогда он примостился на край лавки, положил свёрток с конфетами на стол и задумчиво уставился на собственное отражение в бочине самовара. Здоровенный агрегат стоял посреди столешницы, гордо задрав кверху носик, сделанный в форме петушиного клюва. Ну точно царь в тронном зале. Ингвар невольно залюбовался золочёными вензелями по краю ножек, до смешного похожих на куриные, на фасонные ручки из кости, на узоры, почти сплошь покрывавшие поверхность. Эдакую красоту и сапогом-то мужицким раздувать жалко, ему бы в музее Ахенбурга стоять, чтобы честной народ любовался…

Он прикинул в голове стоимость потраченных на изготовление металлов и едва не ахнул. А если с работой мастера считать, то сумма выходила такая, что даже Магни с его прибылью пришлось бы откладывать на эдакую диковинку не меньше года, при том не есть, не пить и многочисленных внучат не содержать.

И эдакое чудо – в избе деревенской бабы, промышляющей ремеслом, о котором и вслух сказать стыдно?

Вот оно! Ингвара прошиб холодный пот, он дёрнулся, пытаясь вскочить с лавки, – и с ужасом понял, что не может. Чужая злобная сила наполнила его конечности, сделала их тяжёлыми, а голову – туманной и пустой.

Радмила медленно подошла, покачивая подолом платья, что казалось сейчас чернее ночи. Присела напротив, провела ладонью по его плечу, и кузнец дёрнулся – словно сотни иголочек пронзили кожу, несмотря на два слоя одежды.

– А ведь мог бы повиниться, Ингварушка, – прошелестела она. – Поклонился бы в ноги, я бы простила… Может, сейчас попробуешь?

Ингвар рванулся с лавки, как бешеный, но тщетно. Проклятая чужеродная магия словно зажала его в тиски. По бокам самовара заиграли всполохи всех цветов радуги. Они будто вытанцовывали, рисуя странный узор с бесконечными завитушками, отвести глаза от которого не представлялось возможным.

И тогда Ингвар просто закрыл глаза и прошептал:

– Да я лучше сдохну.

– И сдохнешь! – взвизгнула Радмила, и голос её доносился, как сквозь вату. – И сожрут тебя упыри да хищники, и твоя некромансерка костей по лесам вовек не сыщет!

С этими словами она схватила кузнеца за шею, больно впившись ногтями, и ринула его вперёд лицом. Не сильно, откуда у ленивой да изнеженной бабы телесная могута? Но неподвижному Ингвару хватило – он качнулся и со всего размаху впечатался лбом в самовар.

Звон прошел сквозь всё тело, невыносимый, раскатистый, отдавшийся болью в зубах. А затем кузнеца закружило разноцветное марево и куда-то понесло, вращая во все стороны.

Последнее, что он успел сделать – вцепиться в амулет, висевший на груди, и позвать. Отчаянно, захлёбываясь криком.

Ту, о которой помнил всегда и не забыл даже перед лицом гибели в тисках чужеродного колдовства.

***

Бажен ахнул, увидев, как окна в избе Радмилы, за которой он наблюдал, прячась в кустах смородины, полыхнули всеми цветами радуги. На миг странная тошнота подкатила к горлу, пальцы задрожали, а потом всё стихло.

Выматерившись, он стянул с головы надоевшую шапку и кинул на землю. Осознание случившейся беды навалилось на плечи тяжеленным кулем с мукой.

– Я же говорил! – выдохнул он, едва не рыча злости и бессилия. – Я же говорил!

А затем посреди чахлого огорода, прямо на грядках с полуживыми морковками разверзся огромный ярко-фиолетовый телепорт. Из него вылетела Ниенна с двумя короткими клинками наперевес. Одетая по-уличному, белые волосы подвязаны в узел, словно её оторвали от каких-то важных сборов.

– Где?! – выдохнула она, судорожно кашляя. – Что?!

Бажен рванул к ней, едва не подскакивая от волнения.

– Радмилка окаянная, ведьма поганая, злую ворожбу затеяла с покупателем! – затараторил он, напрочь забыв о степенности, с которой потребно говорить старосте оружейной слободы. – Ингвар прознал про сговор, пошел выслеживать, чтобы тебе потом доложить, я его отговаривал, а он всё равно пошёл…

Глаза некромансерки полыхнули фиолетовым. Бажен от неожиданности отшатнулся и едва не упал. Ниенна на него и не взглянула – побежала в избу, не оглядываясь. И там, где ступали её ноги, следы от узорчатых ботиночек со шнуровкой матово блестели, будто аметисты в купеческой сокровищнице.

Бажен кинулся следом, проклиная всё на свете. Какой бы могучей чародейкой ни была Ниенна, она всё равно девка, что сгодилась бы ему в дочери, женись он лет в шестнадцать. Разве можно бросить сущее дитё наедине с поганой бабой, которая едва не погубила его родного брата?!

О том, что Радмила могла сделать с Ингваром, Бажен себе думать запретил. Не до переживаний сейчас.

Двери были распахнуты настежь, что с улицы, что в сенях. Радмила сидела за столом, будто собиралась пить чай. С бесстыже обнажёнными плечами, с растрепанной золотой косой, с лукавой полуулыбкой.

– Опоздала ты, некромансерка, вот только ушёл от меня твой мужик, – ядовито усмехнулась баба.

Ниенна её не слушала, она смотрела на самовар и узоры на его боках. Они таяли, смазывались, как будто по ним прошлись невидимой тряпкой.

– Артефакт телепортации, – сказала она враз охрипшим голосом, едва Бажен встал рядом. – Очень дорогой, помогает отправлять грузы на расстояния до двухсот вёрст. В королевском дворце с десяток таких. Достаточно коснуться его бока вещью, которую нужно переправить, а дальше он всё сделает сам.

Её тяжелый взгляд упёрся в сидящую за столом ведьму:

– Говори, сука, где Ингвар, иначе я тебя…

– Что – ты меня? – Радмила расплылась в улыбке, а затем начала хохотать: – Сопля-недоучка, из собственного рода выкинутая, ледышка ходячая, что ты мне сделаешь? За мной важные люди стоят! Им и жандармы королевские не указ!

Бабий визгливый смех понёсся по избе. Радмила захлёбывалась хохотом и всё тыкала пальцем то в Ниенну, то в Бажена. На глазах её выступили слёзы.

– Ты, и ты, никто из вас мне не указ, никого я не боюсь! Сдохнет твой Ингвар в чистом поле, сожрут его упыри или волки! А ты, дуб стоеросовый, кем себя возомнил? Кем возомнил, я спрашиваю?! Все вы тут из одного теста, всех вас накажут! Закроют важные люди слободу, пойдёте по миру с детьми да жёнками, и нигде – слышите? – нигде вас на службу не возьмут, важные люди уж постараются! А я заживу, как королевишна, и забуду, как вы меня срамными словами на всех углах поносили, и муженька своего старого да убогого забуду, и чародейству обучусь, мне пообещали! Выкусили оба, да?! Сдохнете все, а я…

Радмила вдруг резко осеклась, схватилась за горло и стала кашлять. Бажен сделал было шаг вперёд, но Ниенна ухватила его за локоть, не давая тронуться с места.

Зловредная баба хрипела не больше минуты. Затем глаза её закатились и она сползла под лавку. Платье задралось, открывая гладкие ноги – все в алых пятнах. Такие же расцветали по бледному лицу и рукам.

– Яд восточной сколопендры, – прошептала Ниенна. – Смешанный с молоком и наговоренным сахаром, чтобы подействовал не сразу. Спасения против него нет. И тело трогать без специальных перчаток нельзя, сам отравишься.

Радмила упала носом в половик и наконец перестала дёргаться. Из ушей её хлынула кровь. И в этот же миг самовар окончательно перестал светиться.

Некромансерка сникла, ссутулила плечи, и Бажен в очередной раз поразился, какая же она маленькая и хрупкая. Сердце его болезненно сжалось:

– Где Ингвар? Куда его эта холера зашвырнула?

– Не знаю, – прошептала девчонка, и глаза её, большие и растерянные, наполнились слезами. Она попыталась сделать шаг и едва не упала. Фиолетовое сияние меж пальцев и вокруг головы тоже потухло, клинки с глухим звоном попадали на пол.

– А вот этого не надо, оружие нам пригодится, не будем его тупить да калечить зазря, – забормотал Бажен ласково, как с дитём. Он поднял клинки, вытер лезвия о штанину и аккуратно завернул их в тряпицу, что висела на верёвке у печки. Сунул свёрток Ниенне в руки, подошёл к печи, разворошил кочергой и без того едва тлеющие угли и вдобавок прикрыл устье заслонкой, чтобы не случилось пожара. Постоял над мёртвой бабой, махнул рукой, достал из ближайшего сундука подбитый мехом плащ и накрыл тело.

– Не по-людски как-то, – объяснил он вслух больше сам себе, чем столичной чародейке. – Мы ж не сволочи, не будем оскотиниваться и до её уровня падать. Она, поди, ещё и поплясала бы на трупах, ведьма поганая…

Сзади раздались всхлипывания. Некромансерка плакала, уткнувшись лицом в ладонь, продолжая второй рукой сжимать свёрток с клинками.

– Я же чуяла, чуяла, что случится беда… – шептала она, то и дело вздрагивая.

– Ну, ну, лапушка, тише, – староста шагнул к ней, осторожно обнял и потянул к выходу. – Пойдём к нам в лавку, с Катериной посидишь, пока я мужиков созову и весточку Инквизитору в Пятиречье отправлю, чтобы прибыл сей же час. День и ночь искать будем, слышишь? Сотник Еремей своих ребят отрядит в помощь нам, а госпожа валькирия их поведёт. Поедут ближе к краю мыса, а мы здешние окрестности прочешем. Двести вёрст, конечно, расстояние немалое, но и народу у нас хватает. На лошадях живо все Глуховы леса обыщем! А Ингварка чародей справный, огонь вызывать умеет, защитится и от волков, и от кровососов…

Они вышли в ночь, пахнущую травами и мёдом. В соседних избах горели свечные кристаллы, во дворах ниже по улице гудели мужские и женские голоса.

– Всю округу ты перебудила, девонька. И славно, часть моей работы сделала, – ласково приговаривал Бажен, ведя тихо плачущую некромансерку за собой. – Пойдём, маленькая, пойдём, Катерина сбитня тебе горячего нацедит. Слезами горю не поможешь. Будем думать, как Ингварку спасать.

Глава третья. Новый друг в старом тулупе

Ингвар очнулся от мелких капель воды, брызнувших в лицо. Провёл рукой, смахивая влагу с век, открыл глаза и бессильно застонал.

Над головой раскинулось ночное небо, усыпанное звёздами, крупными, будто хрустальные яблочки. Значит, от жилья человеческого далеко: ни дыма, ни света, как в больших городах…

Ингвар приподнялся на локте, огляделся по сторонам. Ну точно, хрестоматийное чисто поле из детских сказок, то самое, без конца и края. Точнее, луг с травой едва ли не по пояс. Кругом роса, холодно, мокро. Справа и чуть поодаль виднелся лесок, слева – огромная поляна медовой кашки и огоньков. И ни единой живой души, только ковыль шелестит, переливаясь в звёздном свете мохнатыми метёлочками, слитыми в почти однородный ковёр, из которого то тут, то там торчат головки маков.

Да речка еле слышно журчит в той же стороне, что и лес.

Кузнец осторожно перекатился на колени, проверяя, не сломал ли чего при падении. Ощупал грудную клетку и охнул испуганно – амулет, подаренный Ниенной! Принялся судорожно шарить руками по траве, и через пару минут пальцы наконец наткнулись на острую грань кристаллика. Ингвар с облегчением сжал его в ладони.

«Ниенна меня найдёт, обязательно найдёт, – успокаивал он сам себя. – Я посреди поля, гор вокруг вроде бы нет, надо просто подождать… Или выйти на более пологое место?»

С трудом поднявшись на ноги, кузнец поковылял вперёд. Болела левая рука – всё-таки ударился при падении. Проклятая баба, чтоб её рогатые из Бездны еженощно драли!

От злости на Радмилу и на себя, недотёпу, у Ингвара свело скулы. Но чего уж теперь? Выбраться бы живым и здоровым, а там уж и с Ниенной поговорят, и с Рейваном. Магистр боевых искусств наверняка изругает названного сыночка на чём свет стоит за самонадеянность и излишнюю доверчивость. И будет прав.

«Пусть ругает, – думал Ингвар, бредя потихоньку. – Лишь бы выбраться…»

И замер на краткий миг: вдруг показалось, что за спиной кто-то шевельнулся. Кузнец оглянулся – пусто, лишь ковыль до самого горизонта вперемешку с кустами лещины и шиповника. Но тревога будто ждала сигнала разыграться. Ладони взмокли, как и спина, а ухо начало услужливо ловить любой мало-мальский шорох, коими живая природа во всех краях полна под завязку.

Выругавшись, Ингвар пошёл дальше – и снова замер: шаги за спиной возобновились. И кузнец не выдержал.

– Кто идёт? – крикнул он, оборачиваясь и сжимая кулаки. – Покажись!

Снова ничегошеньки. Как раз выползла из-за тучи полная пятнистая луна, заливая поле мертвенно-белым светом. Ни единой живой души, ни малейшего чужого движения. Только ветер щекочет высокие травы.

Кузнец смахнул выступивший пот со лба. Вновь развернулся к тропе, давая себе зарок больше не оглядываться…

И увидел оскаленную харю с глазами, как у кошки, что надвигалась на него из ближайших кустов. Огромное тощее тело высотой минимум в полтора человеческих роста, неестественно вывернутые конечности, словно у огромного кузнечика.

Чудовище оскалило острозубую пасть. Мотнуло башкой, поросшей длинными патлами, и… сказало тоненьким голосочком Ниенны:

– Чуть не потеряла тебя, родной!

С этими словами образина прыгнула, а Ингвар заорал, отшатываясь. Никаких чудищ на свете он не боялся, вот только с нечистью, обладавшей голосом его невесты, сталкиваться ещё не приходилось.

Но тело отреагировало правильно: он подобрался, чуть ссутулился, становясь в более удобное положение, и пальнул огнём из пальцев аккурат в глаза мерзкой твари. Ох, как же она завизжала и завертелась волчком на месте, прикрывая лицо когтистыми ладонями! Казалось, от её вопля вокруг содрогнулась земля.

Ингвар швырнул новый пламенный сгусток в траву у ног нечисти, наскоро создавая огненный круг, и кинулся бежать.

Он вспомнил, что это за дрянь. И понял, что Радмила с загадочным покупателем точно знали, куда его отправлять. Не будь у него огненного дара, сгинул бы сию же минуту в когтях и зубах образины, что звалась ыркой – одним из самых кровожадных упырей в бестиарии Острижского государства.

Каждый ребёнок знал: нельзя идти через поле ночью и одному, ещё и безлошадному. А если уж выпала такая оказия – зажги факел и шевели быстрее ногами, ни за что не оглядываясь. И главное – не отзывайся, даже если вдруг покажется, что тебя окликает старый знакомец, а то и свояк. Ибо упырь этот разумен, хорошо владеет человеческой речью и способен затуманить разум жертве на расстоянии, едва она подаст голос.

Ингвара спас дар предков, драконье пламя. Отпугнуть ырку можно было лишь с помощью огня, как и задержать. И потому Ингвар мчался к роще неподалёку, не разбирая дороги. Знал: лесной батька кровососа в свои владения ни за что не допустит. А уж с лешим в любом случае можно договориться.

Визг упыря становился всё тише, Ингвар не выдержал и оглянулся – тварь до сих пор приплясывала в круге, тщетно пытаясь отодвинуться от летящих во все стороны искр.

Теперь главное, чтобы Ниенна скорее его почуяла…

Ингвар остановился так же резко, как и бежал до этого. И похолодел: рука, до этого сжимавшая камушек-звёздочку, была пустой.

«Обронил по дороге!» – с ужасом понял он. Вновь оглянулся – упырь смотрел ему вслед, скаля зубы и не двигаясь.

Нет, рисковать нельзя. Проще переждать ночь в лесу и вернуться с рассветом. Камушек никуда не денется. Здесь желающие его подобрать и присвоить вряд ли найдутся.

А если и так – проще уж лесовому батьке в ноги поклониться да попросить вывести ближе к людям.

* * *

День прошел без приключений. И неудивительно: в лесу берендеев знала и боялась практически каждая тварь, и живая, и не совсем. Громобой по пути через болото шугнул выводок кикимориных детей-шулыканов, надумавших запутать одинокому мужику дорогу. Затем молча погрозил кулаком их отцу-болотнику, с рыком выскочившему из трясины. Тот, признав оборотня-медведя, живо сбледнул с носатого лица, извинился не меньше десятка раз, отвесил плачущим сорванцам ворох подзатыльников и утащил их в самую топь.

Следов серых тварей за весь день Громобой так и не учуял. Неужто соврал мужик? Нет, девчонка малая говорила искренне: он чувствовал страх и жалость к несчастной Милушке и её отцу, от которого осталась лишь окровавленная одёжа.

Видимо, поганцы решили действовать на манер степных людей – бекляров. Налетели, схватили, утащили и исчезли. Если так, плохо дело. Берендеи сильнее волков, но гораздо неповоротливее. Всякий кривой волчишка под корягу в лесу спрячется и притихнет, если медведь мимо пройдёт и даже на хвост наступит.

«Надо чародеев человеческих о содействии попросить, пожалуй. Как до столицы доберусь, с этим боевым деканом точно поговорю», – размышлял Громобой, выходя из леса на просторный зелёный луг, перетекавший вдалеке в поле, поросшее ковылём. Луг простирался на пару вёрст, усыпая землю разноцветными коврами из медовой кашки, огоньков и мака, чье молоко исстари целители использовали для притупления боли во время лечения.

По ощущениям, полночь миновала пару часов назад, и Громобой решил вздремнуть до рассвета на берегу небольшой речушки. Костра разжигать не стал – нечего привлекать к себе излишнее внимание. Медведи в темноте не шибко проворны, зато волки орудуют в полную силу. А драться в чистом поле с ними совершенно не с руки.

Открытое пространство изрядно нервировало. Оборотни привыкали к лесу, где каждый кустик давал кров, каждое дерево – силу, стоило только обнять покрепче шершавый ствол. И каждая травинка годилась на что-либо: в пищу, в лекарство, да хоть язык потешить, кисленького погрызть. А тут только сорная трава до самого горизонта, да роща вдалеке полулысая. Здоровяку спрятаться негде.

Одна радость – к нему подойти незамеченным тоже сложно. Этими мыслями Громобой утешился, наскоро перекусил пирогом с заячьими потрошками, что завернула с собой бабка Потапиха, подложил свёрнутый тулуп под голову, вытянулся и сомкнул веки.

Однако заснуть ему не удалось. Сначала над ухом зудели комары, коих у речки водилось преизрядное количество. Громобой отвесил сам себе несколько оплеух, но поголовье кровососов почти не уменьшилось, зато сонливость сбило окончательно. Раздосадованный, он повернулся на другой бок и только смежил веки, как услышал едва заметный шорох.

Зверь не мог так ходить. Человек – тем более. Громобой вдобавок не чуял никакого живого запаха и поэтому сжался внутри, как пружина в диковинных часах, что привозил из столицы царь Михайло.

Он хорошо знал того, кто мог напасть ночью в чистом поле на одинокого путника. И кто не побоится рискнуть сразиться с оборотнем, если давненько не жрамши. Человека-то, поди, дождись еще в глуши… Громобой вытянулся во весь рост и демонстративно захрапел, ещё и руку под голову сунул, открывая незащищенный бок.

Ырка выскочил из вяло колыхавшегося тумана, как плотвичка из воды. Оскаленные зубы, сутулое и очень худое тело, кошачьи глаза, горящие зелёным. Одним прыжком он рванул к раскинувшемуся на земле спящему глупцу – и не долетел, наткнувшись на резко выпростанный в воздух пудовый кулачище.

– Ох! – застонал упырь, опрокинувшись на землю. – Сссучий ссын, да чтоб тебе…

И захрипел, получив ещё и тяжёлой пяткой в сапоге под дых.

– Ещё хоть слово скажешь про мою матушку, вообще голову оторву, – усмехнулся Громобой, медленно поднимаясь с земли и распрямляя широченные плечи. – Хотя я тебе и так её оторву, паразиту. Ишь, чего удумал: на спящего напасть! В чащу носа не кажешь, там лесной хозяин тебе все зубы пересчитает. А в чистом поле, значит, можно?

– Надо было костёр жечь, раз боишься! – взвизгнул ырка, судорожно суча ногами и пытаясь отползти подальше.

– Да тебя бояться – себя не уважать, – поморщился берендей. – Нервируешь ты меня, вот чего. А я не люблю, когда меня злят и всякие каверзы учиняют. Поэтому голову тебе с плеч сниму и пойду в Ахенбург восвояси. Другие путники мне спасибо скажут.

– Пощади, медведюшка! – затрясся кровосос. – С голодухи я тебя не признал, в людском обличии-то! Сегодня упустил уже человечишку, думал, раз один по полю без факела и лошади прёт, значит, дурачок незнающий или самоубивец. А коли так, зачем ему жить?

– Ишь, как завернул, – поднял брови Громобой. – Может, ещё скажешь, что дуракам размножаться не положено, а самоубивцу ты одолжение сделал?

– И скажу! – не поняв сарказма, воспрял духом ырка. – Нечего того-этого мне тут! Кто с кровью в жилах и на двух ногах на мой луг явился, тот здесь в землице и поляжет, я так думаю. Да только кто ж знал, что огонь в том мужике унутри сидит!

– В смысле? – не понял Громобой.

– Пальнул он мне в морду пламенем из рукава, аж волосья вспыхнули! – пояснил упырь и свирепо оскалился: – Колдунишку рогатые из Бездны в наши края принесли, вот чего! У меня ажно харя чуть не облезла от такой евойной невежественности!

Ырка, видимо, понял, что берендей не будет убивать его прямо сейчас, и перестал трястись. Сел на землю, скрестив костистые ноги под седалищем, и начал кряхтеть, будто старый дед на завалинке.

– Колдунов развелось, плюнуть некуда! Вот кто их только придумал, паскудников эдаких?! Ну ничо, я ему отомстил: он когда пальнул и побежал со всех ног в лес, токмо пятки сверкнули, – справную вещицу уронил, оченно дорогую, поди. Вернётся за ней непременно. А я колдунишку и того, употреблю за раз.

И упырь довольно оскалился. А Громобой и впрямь заметил на тощей и неприятно гладкой, будто восковой груди тоненькую цепочку с небольшим аккуратным камнем, синим и заострённым, будто из льда.

Берендеи не владели магией в том понимании, которое вкладывали в это слово люди. Но силу, идущую от разномастных диковинных артефактов, чуяли отлично. Вот и сейчас Громобой увидел едва уловимое сияние внутри камушка. Будто звёздочка в тёмных небесах подмигнула ласково.

«Путеводная звезда», – вспомнились вдруг слова отца. Именно так он называл матушку, которая однажды заполонила собой всю его Вселенную, а потом быстро покатилась золотой слезинкой по жизненному небосклону вниз. И исчезла, оставив печаль и чувство, будто ты потерял самое важное в жизни.

И оставлять эдакую трепещущую радость кровососу на поругание?!

– А ну, дай сюда, – Громобой протянул ладонь. И для верности добавил: – Или башку откручу. За мной не заржавеет, сам же, поганец, знаешь.

– Да ты… – так и вскинулся ырка. Нижняя губа, за которой торчали игольчатые клыки, обиженно задрожала: – Да знаешь, кто ты?!

– Берендей, племянник царя Михайлы, – спокойно ответил Громобой. – А ты – кровососина паскудная, которую чародей не смог одолеть всего лишь потому, что Стихии не той служит. Не тебе, нечистому, прикасаться к колдовским вещицам. Отдавай, кому говорю! А то морда твоя клыкастая вон на том суку повиснет, воронам на устрашение.

Упырь заскрежетал зубами, но спорить не решился. Понимал: чревато. Башка одна, как ни крути.

Кристалл на цепочке оказался тёплым, по ощущениям – почти живым. Громобой мог поклясться, что камушек доверчиво и будто обрадованно скользнул в подставленную ладонь. «Верну тебя хозяину, дай только нагоню», – мысленно пообещал он, и вслух добавил:

– А ты – геть отсюда! И ежели будешь меня или колдуна преследовать, точно головы лишишься.

Ырка ссутулил горестно плечи, будто берендей его уже отлупил, и поволокся, постанывая, вглубь поля. Но в паре десятков аршин оглянулся и вдруг взревел:

– Да будь ты проклят, топотун шерстяной! Не видать тебе счастья ни среди своих, ни среди людей! Сдохнешь скотиною, и плакать никто о тебе не будет!

И исчез в высоченной траве, пока разозленный берендей не рванул вдогонку.

Тот только зубами вслед скрипнул. Ещё вторые сутки не минули с отправления в дорогу, а уже и кошмар приснился бредовый, и с опаснейшим упырём сцепился. Человека ырка сожрал бы в два счёта, колдун – и тот едва спасся. А его, Громобоя, не одолел, зато проклятием уж одарил, так одарил, рожа нечистая!

Пока берендей ничего плохого не чувствовал, но в наведённой дряни сомневаться не приходилось – уж ырка в этом силён. Теперь и впрямь к магам на поклон идти придётся. Чтобы и порчу поганую сняли, и медведем становиться научили, и жителей от Серохвостых защитили.

Но, чтобы надменные столичные чародеи к его просьбам прислушались, надо сотворить чего-нибудь эдакое. Например, вернуть амулет невесть как оказавшемуся здесь колдуну, что отпугнул ырку пламенем. И вообще, глянуть на того поближе, зазнакомиться. Как знать, вдруг он ранен и ему самому нужна помощь?

Вот и будут берендеи в расчёте с людским магическим сообществом. А Ахенбург и магистр Рейван подождут пока. Громобой торопливо обошёл ближайшие окрестности и учуял наконец слабый запах человека, совпадающий с тёплым живым ароматом кожи, пламени и немного – клюквенных болот в сосновой поросли. Именно так пах кристаллик, который он теперь сжимал в пальцах.

Стычка произошла не так давно, колдун ушёл вперед не больше, чем на пару вёрст. Молодой совсем, не старше Громобоя. И это хорошо, договориться будет легче, нежели с ворчливыми стариками.

Берендей собрал вещи в котомку, накинул тулуп, огорчённо зевнул – спать всё ещё хотелось – и направился в погоню за неведомым чародеем.

* * *

Шёл быстро, не озираясь по сторонам. Туман вокруг сгущался всё сильнее, но переживательно не было. Громобой не скрывал своего присутствия, ещё и нарочито порыкивал себе под нос. Уж это умение он с детства освоил хорошо. Горло у берендеев имело изнутри чуть иное строение даже в человечьем обличии, и при желании медведь-оборотень мог рявкнуть так, что ставни в избе вынесет. А уж нечисть лесная да полевая разбежится в стороны загодя, поджимая хвосты.

Да, он не умел становиться грозным зверем при необходимости – ну так об этой беде на лбу же не написано. Значит, и нечистые вряд ли в курсе.

Именно в эти минуты он и почуял другие запахи: шерсти, мускусного пота, застарелой крови и дурной человеческой смерти. И зарычал уже во всю глотку.

Стая, угрызшая отца деревенской девчонки Милушки, была совсем близко. От предвкушения хорошей драки у Громобоя затрепетали ноздри. Но где-то неподалёку должен находиться и молодой колдун, потерявший амулет. Ему с крупной стаей матёрых хищников, обладавших человеческим разумом даже в зверином теле, не совладать. Был бы он сильным – подпалил бы морды издалека и заставил разбежаться с визгом в стороны. Однако неведомый чародей даже от ырки предпочёл удрать.

Значит, не слишком силён, а может, и ранен. Или и то, и другое.

Протяжный волчий вой вдруг раздался из невысокой рощицы впереди, и одновременно с этим из сплетённых меж собой крон, что в темноте казались чёрными, полыхнул столб пламени. Вой немедленно перешёл в скуление, но следом раздался и человеческий крик.

«Укусили, твари!» – понял Громобой, и от злости красные мушки заплясали перед глазами.

Он ведь уже настроился на хороший конец истории. Неизвестный колдун за спасение и возврат амулета непременно преисполнится благодарности и поможет добраться в Ахенбург. А может, и проклятие снимет.

Но ситуация грозила измениться в ближайший миг. Укус Серохвостого опасен для человека: раны от клыков долго не заживают, начинают гнить и нарывать. И это в лучшем случае. В худшем – колдун мог уже биться в корчах с вырванным горлом, поливая кровью берёзовые да еловые корни.

Ну уж нет! Громобой вновь взревел так, что трава вокруг заколыхалась. Вмиг домчался до опушки, швырнул на землю котомку и тулуп, подхватил, не глядя, какой-то дрын, валявшийся под ногами, – и рванул за кусты ольшаника, где полыхал огонь.

– Ррррразорррву! – вылетел он с рёвом на небольшую поляну, которая выглядела так, будто по ней промчалось конное войско бекляров. Во многих местах полыхала трава, пахло мокрой псиной, гарью и свежей кровью. Хвала медвежьей Праматери, не человечьей, а звериной.

Колдун сидел на корточках под раскидистой берёзой, вжимаясь спиной в ствол. По левому рукаву кожуха расплывалось тёмное пятно, правая рука была вытянута вперёд. Кончики дрожащих пальцев окутывало пламя.

Серохвостые даже не стали превращаться в людей, просто загнали жертву и явно хотели навалиться скопом. У них не получилось: на поляне валялись пять лохматых тлеющих туш, но ещё семеро кружили около поникшего от усталости чародея, скаля зубы и в нетерпении перетаптывая лапами. У двоих морды были в крови.

Но едва на поляне появился Громобой, они обернулись и с рыком кинулись на новоприбывшего.

– Подходи по одномууу! – ощерился в ответ берендей не хуже волка, размахивая дрыном. – Гостинцев горячих вам принёс, шкурам вонючим: не лягну, так кусну, не кусну, так дубьём от души одарю! Или вы уже обмочились, как щенки трусливые?

Первый же оборотень подбежал, разинув окровавленную пасть, – и с визгом улетел в кусты. Следом взвился другой, кашляя и хекая на лету.

«Рёбра поломал», – довольно подумал Громобой и приглашающе помахал дрыном.

Но звать оказалось некого – остальные Серохвостые, увидев, что стало с товарищами, мигом кинулись врассыпную. Через минуту их и след простыл.

Берендей бросился к колдуну. Подхватил того за плечи, потянул на себя.

– Мужик, ты живой? – обеспокоенно спросил он, вглядываясь в бледное худощавое лицо, перепачканное в земле.

И впрямь молодой совсем, зим двадцать пять, не более. Тёмно-русые волосы, едва достававшие до плеч, были мокрыми от пота и прилипали ко лбу. Глаза чародея, большие, сумеречно-синие, с прищуром оглядели неожиданного спасителя.

– Ох, и здоров же ты, гость неведомый, – произнёс он наконец охрипшим баритоном. И тихонько рассмеялся: – Осиновым стволом махал во все стороны, как отец-благодетель – кадильницей с зельем от упырей!

– Да ладно, – отмахнулся Громобой, но сам невольно приосанился от неожиданной похвалы. – Батюшка мой говорит, могута телесная ничего не решает, вот когда ума к ней боги дают, это хорошо. А коли ума не дали…

– А коли ума не дали да ещё и доверчивостью излишней одарили, как меня, можешь и дни закончить подобным образом, – криво усмехнулся чародей белыми от боли губами.

Через миг он смежил веки и начал заваливаться Громобою на плечо.

– Эй, колдун, ты чего? – испугался берендей. – Ты давай не кисни! Я тебе не девка смазливая, чтобы башку мне на грудь пристраивать!

Но парень на срамную шутку не отреагировал, лишь дышал – хрипло, прерывисто и тяжело. А Громобой с ужасом почувствовал, что левый рукав подранного кожуха на колдуне стал насквозь мокрым от крови.

Ох, лихо-лишенько! Берендей подхватил колдуна за бока и поволок к опушке, где валялись тулуп и котомка.

– Льдинка… – тихо стонал парень в беспамятстве. – Льдинка моя…

– Твоя-твоя, верну, как очнёшься, – пробормотал Громобой, укладывая его на землю и стаскивая с плеча мокрый кожух. Так и есть: на предплечье следы от укусов, причём красные и раздувшиеся, будто грызли его минимум двое суток назад.

«Сопротивляется достойно, – подумал берендей, доставая из котомки бутыль с настойкой просвирки. – Только вот лихорадка такими темпами уже к рассвету нагрянет, и помрёт чародей в корчах, собственная реакция на укус его же и прикончит. Э, нет, голубчик, ты мне живым нужен».

Он вылил почти половину едкой жидкости на раны, услышал в ответ громкий протяжный стон, дождался, пока в кровавых полосах перестанет пузыриться пена и появится чистая кровь. И лишь затем плеснул настойку на руки, размазал по коже и аккуратно положил широченные ладони на больное место.

Берендеев целительский дар, конечно, не сравнится с чародейским, но против зубов Серохвостых всяко лучше поможет справиться. Даже с учётом того, что лечить хворого будет полукровка.

– …держит девица златую иглу, нить серебряную, – тихонечко тянул Громобой, поглаживая разорванное предплечье. – Как земля с небом сшиты накрепко, так и раны железные сшиваются, руда в жилы возвертается. Как у земли-матушки соки жизненные внутри плещутся, так и кровь у гостя дорогого в жилах гуляет, наружу нейдёт…

Под конец с непривычки чуть закружилась голова, но отец бы гордился: изодранную плоть затянуло новой розоватой кожицей всего за несколько минут. Оставив молодого колдуна лежать на земле, Громобой вернулся на поляну, подобрал сумку парня, а заодно проверил, живы ли те двое Серохвостых, которых он успел отлупить дрыном. Нет, твари были тёплыми, но уже издохшими. С нескрываемой радостью берендей плюнул на шкуру ближайшего волка, повернулся и ушёл, не оглядываясь.

Колдун тем временем очнулся и пытался сесть, перекатившись на локоть здоровой руки и суча ногами.

– Ляг на место, – строго сказал Громобой. Как дитя малое, ей-боги, а ещё столичный чародей, образованный! – Я едва кровь затворил, яд вычистил, сил сколько потратил, а ты всё насмарку хочешь пустить?

– Не хочу, – мотнул лохматой головой колдун. Затем откинулся назад, на берендееву котомку, и устало шепнул: – Спасибо, что спас.

– Сочтёмся, – добродушно хмыкнул Громобой и вытянул из кармана камень на цепочке. – Держи, ты это потерял?

Колдун так и ахнул, едва снова не подхватившись с земли. Но застонал и вновь откинулся на спину.

– Ты где его нашёл? Я ж его в драке с упырём оборонил на поле…

– У упыря и забрал, – берендей весело оскалился. – Сделал ему предложение, от которого он не смог отказаться под угрозой усекновения башки. Нечего кровососам оставлять такую красоту.

Парень перехватил пальцами здоровой руки камень – и прижал к губам. А затем с настороженностью глянул на неожиданного спасителя:

– А ты кто таков? Откуда взялся? Ещё и с кровососами беседы вести умеешь. Неужто некромансер? Но почему в такой глуши?

– Не, я деревенский, – покачал головой берендей, решив пока не открывать тайны своего происхождения. – А по поводу кровососов и целительства – бабка учила немного, отец, дядюшка ещё. Я из рода знахарей, у нас все лечить умеют. Вот только в академиях не бывали никогда. На мне и решили эту оплошность исправить.

– Только не говори, что идёшь в Ахенбург, поступать на факультет чародейства! – вытаращил глаза чародей. – Ты ж уже мужик здоровый!

Громобой подумал – и решил, что этот вариант легенды ему очень подходит.

– А что, мужик недостоин наук столичных? – деланно набычился он. – Раз в деревне родился и вовремя учиться не начал, то всё, доля моя – лаптем щи хлебать да ворон считать?

– Извини, – стушевался парень. – Просто на учёбу обычно только детей берут… Но я могу попробовать договориться прямо в столице, у меня связи есть в их главной чародейской Академии Боевых, Целительских и Особых искусств. Скажу, что ты мне жизнь спас, и деканы с тобой встретятся. Попросим – и Испытания проведут, может быть, какая-то из Стихий тебя выберет…

Громобой едва не пустился в пляс от радости. И не удержался, решил похвастаться:

– У отца моего тоже связи там есть. Письмо самому декану Рейвану везу, товарищу его старому. Воевали, что ли, вместе?.. Не помню.

– Так это вообще отлично, – мигом просиял колдун. – Магистр Рейван мне, можно сказать, почти как отец. Я дальний родственник его близкого друга, что давно погиб, ну и вот…

И парень протянул Громобою ладонь:

– Я Ингвар, чародей-ремесленник. Кузнечным делом занимаюсь. Помогу тебе во всём. Надо только из леса выбраться да поближе к Смежской крепости, а оттуда в Пятиречье и дальним порталом в Ахенбург. Заодно прослежу, чтобы тебя не обманул никто по дороге. Народишко разный бывает, сам понимаешь. Меня вокруг пальца обвели, потому здесь и очутился, а тебя в два счёта объегорят.

Берендей охотно протянул в ответ широченную лапищу и с достоинством сказал:

– Люди Громобоем Миловановичем кличут, а род мой Берендеевым зовётся.

– Ишь ты, важная птица, – хмыкнул с усмешкой Ингвар. – Но сразу скажу: ты на учёбе так не знакомься с другими адептами, засмеют. В столице люд местами злой да на язык острый.

Он чуть подумал:

– Зовись Громом. Не напыщенно звучит, и не так, будто имечко из сундука с нафталином достали. И тебе подходит, такому здоровому да горластому.

– Ладно, – кивнул берендей.

Гром так Гром.

* * *

Бывает иногда – вроде родня, а бок о бок невозможно находиться. Всё время чуешь, что тебя оценивают, как скотину на рынке: норовиста ли, хороши ли зубы и уши, нет ли бельм на глазах? И беда, коли изъян найдут. Чужое дитя всегда будет достойнее, чем своё. Особенно если своё ещё и характер показывает – или, наоборот, не может показать, когда надобно.

А случается – встретишь человека, что и острит в твой адрес, и шутит порой непотребно, и нет-нет, да пальцем по лбу постучит, ежели ляпнешь чего по глупости. А всё равно не обидно. Понимаешь: он это для общей забавы делает, никак не из желания оскорбить.

Вот такое же было с Ингваром. С колдуном оказалось неожиданно легко идти. Он не ныл по поводу больного предплечья, хотя небогатую поклажу свою тащил теперь на правой руке. Охотно делился чародейским зельем из крохотного пузырька, капля которого на время снимала усталость. Обещал по приезду в Ахенбург сводить в диковинное заведение, где подавали напиток из жженых зёрен с молоком.

– Я в первый раз как попробовал – плевался дальше, чем видел, – со смехом рассказывал Ингвар, когда они преодолели с утра не меньше семи вёрст пешком, а затем напились в речке ледяной воды и решили передохнуть. – А теперь полюбил, не могу. Особенно с шоколадом. Ты, конечно, такое не пробовал никогда, но тебе обязательно понравится.

– Чего это не пробовал? – обиженно фыркнул Громобой – и прикусил язык. Сейчас кузнец заподозрит неладное, ибо откуда у деревенского парня может взяться шоколад? И поспешил объясниться: – Дядька привозил из странствий, он купцом раньше был, пока домину не отгрохал и на земле не осел. Правда, нянюшка наша на тот шоколад ворчала, мол, волосья от него повыпадут, лысый будешь, как коленка.

– А в Ахенбурге, наоборот, говорят, мол, будете эту иноземную сладость жрать, и волосы по всему телу полезут, как у зверя дикого, – расхохотался Ингвар. – Люди везде одинаковы, только придумки у них разные.

Из толстой дубовой ветки Громобой живо выстругал гарпун и отправился рыбачить. Поймал парочку упитанных и потому неповоротливых карасей, а Ингвар тут же их пожарил, не разжигая костра. Берендей только рот раскрыл, дивясь, как ловко молодой кузнец-колдун орудует пламенем. Вроде только перекинул пару раз рыбью тушку из ладони в ладонь – а уже готово.

Сам он охотно разделил с новым товарищем половинку оставшегося пирога бабки Потапихи.

– В сметане бы их утушить, этих карасей, – мечтательно произнёс Ингвар после трапезы. – Да соли даже с собой нет. Ну ничего, скоро уже будем в Ахенбурге, я тебя в такой трактир отведу – пальчики оближешь! Главное, чтобы нас поскорее нашли.

– Да кто нас найдёт в этой глуши? Сами дойдём до Ополушек, оттуда до твоих Смежей три дня пути, ну или сутки в телеге. Можно лошадей нанять, у меня деньги есть.

– Не переживай, – колдун показал уже знакомый камушек, зажатый в руке. – По этому камню чародеи наводят телепорты практически в любую точку. Тут просто холмы вокруг, не слишком удобно, надо на ровное поле выйти или в берёзовую рощицу. Камушек сам подаст сигнал, и нас вытянут.

– Так сразу и вытянут? – недоверчиво фыркнул Громобой. – Сам же баял, мол, тебя сюда насильно отправили, обманом. Уверен, что хочешь видеть тех, кто тебя придёт спасать?

Ингвар только поморщился:

– Сюда меня забросила змеюка подколодная, которой я доверился по глупости. Чернокнижными чарами опутала и на смерть отправила.

А затем заулыбался, думая о чём-то приятном:

– Спасёт же нас невеста моя. Она самолично камень заговаривала, знает, как и где искать. Придёт на помощь, не сомневайся.

– Как невеста? – Громобой аж с места подскочил. – А если она уже пыталась тебя вытащить? Он же у ырки был, тот камень! Кровососу мужика в радость схарчить, а бабу молодую – вдвойне!

Ингвар даже бровью не повёл, только хмыкнул:

– Не видал ты мою невесту, Гром. Она бы этого упыря разделала, как деревенская баба – курёнка.

– Такая сильномогучая чародейка? – подивился Громобой.

А сам подумал: как-то странно всё. Зачем столь суровой бабе, что ырку может на два счета порубить в капусту, молодой и не слишком сильный колдун?

– Сильномогучая, но не физически, – объяснил колдун и рассмеялся: – Увидишь потом. Её в Академии Боевых, Целительских и Особых искусств и за глаза и в глаза лялечкой кличут с первого курса. А я – льдинкой называю.

– А-а-а-а, – протянул Громобой. И вдруг спохватился: – Так это её ты звал в беспамятстве после драки с Серохвостыми? А я уж думал, камень тебе надобен, жизни без него нет…

– Камень-то нужен, но для конкретных целей. Потом можно его хоть выкинуть.

– Эдакую красоту выкинуть?! – ахнул берендей, не удержался.

Сразу стало не по себе. Камушек, может, для чародея столичного и бросовый, но для Громобоя он уже стал символом маленькой путеводной звёздочки, что приносит удачу. В конце концов, проклятье из-за него получил. Зазря, что ли?

– Понравился? Я тебе его отдам, – пообещал кузнец. – Только пусть Ниенна нас сначала вызволит отсюда.

А затем чуть нахмурился:

– И пообещай, что не наделаешь в Ахенбурге глупостей. За тобой глаз да глаз нужен, я уже понял. Есть у меня ощущение, будто ты, извини, третьего дня как с ёлки слез и человеком обернулся, а до этого бурундучком по веткам прыгал. Или медведем, может, по чаще шатался.

Громобой хмыкнул – и не стал обижаться. Почти прав ведь колдун! Во всех смыслах прав.

Разве что с ёлками не угадал: по деревьям Громобой лазить не любил, всё боялся, что ствол надломится в самый ответственный момент и станет он калекой не только телом, не умеющим оборачиваться, но и головой. Потому что черепушка при падении с высоты не выдержит даже у берендея. Эдак и остатки разума недолго потерять!

Ингвар же продолжал перечислять правила вежества, принятые в столице, и так он в эту минуту напоминал царя-дядюшку, что Громобой едва не рассмеялся.

– По мостовым ходить, прижимаясь к обочине, чтобы экипаж, запряженный лошадьми, не сбил ненароком. На людях не голосить и не басить, как ты умеешь, а то здесь птицы в испуге с ближайших кустов разлетаются, а там народ в стороны разбежится. Ещё жандармам попадёшься, скрутят за нарушение порядка. А попробуешь сопротивляться – и вовсе в яму с кольями кинут, понял? Далее, в карты в трактирах не играть, деньги, которые имеются, никому не показывать, хмельное пить в проверенных местах, если надумаешь. Я скажу, где…

– И к срамным девкам в притон не ходить, – с ухмылкой закончил Громобой. – Ты прямо как дядька мой с отцом: тот же тон, тот же взгляд укоризненный, как будто заранее знаешь, что я всё вышеперечисленное сотворю. Поди, ремнём еще выпорешь за ослушание.

Ингвар в ответ хмыкнул – больно надо, мол, но на щеках его вспыхнул смуглый румянец:

– К девкам – по желанию. Ты мужик взрослый, сам в этих вопросах решишь, как быть. Правда, подсказать, куда лучше наведаться, не смогу, сопроводить – тем более. У меня одна женщина уж три года почти. И надеюсь, она таковой и останется до конца дней. А теперь давай передохнём хоть половину часа. До сих пор тяжко после вчерашнего, устал я что-то брести.

С этими словами кузнец спустился к речке ополоснуть ладони после обеда, затем вернулся, лёг на траву, положив здоровую руку под голову, и задремал. Громобой подумал – и растянулся неподалёку. Путь неблизкий, а мало ли, как дорога повернётся?

«Говаривал один из человеческих генералов: мол, вдруг завтра война, а я устамши? – лениво думал берендей, засыпая. – Вот и мы вздремнём, вдруг ещё удастся по пути ырку изловить и башку ему своротить набок? Может, и проклятие сразу спадёт…»

Засыпал он медленно, втягиваясь в неведомый водоворот, липкий и сладкий, будто патока. Страшно не было, любопытно – тоже. Громобой чувствовал, что устал: от невозможности выспаться вторую ночь, от пешей дороги – и чего тайными тропами не отправился, умеет же! И от непонятой маеты, что вцепилась змеёй-медянкой в сердце.

А вынырнул резко, будто от удара под дых. Вскочил с земли, ещё сонный, с тяжёлой головой, судорожно хватая воздух. Рот пересох, будто накануне солёной рыбы поел и пенным хмелем сверху залил.

Ингвара рядом не было. Вещи валялись, а колдун как сквозь землю провалился. Остатки сна будто ветром сдуло. Берендей заозирался по сторонам – и вдруг услышал плеск около речки, где накануне ловил карасей. Громкий, словно человек споткнулся и упал прямиком в воду с высоты своего роста. Громобой повернулся в ту сторону – и с ужасом услышал ещё кое-что.

Пение, нежное и трепетное, словно пёрышком ласково по горлу провели. Смех, что серебряными монетками ссыпался в шёлковый подол женского платья.

От ужаса волоски на здоровенных ручищах встали дыбом. Не за себя – вкрадчивая тварь ничего ему не сделает, а вот колдуну, чистокровному человеку… Громобой рванул к реке так, что поскользнулся в жидкой грязи, которая вдруг появилась на тропинке меж кустами, и едва не упал. Но на ногах удержался.

Так и есть. Мавка качалась на поверхности воды, выпятив вперёд прельстительную обнажённую грудь, едва прикрытую волосами. Личико нежное, даже не девичье – почти дитячье. Пухлые губки, большие глаза, мерцающие водными бликами. Протянутые к мокрому насквозь кузнецу беленькие ручки, полупрозрачные, почти восковые.

Ингвар медленно брёл к ней, то и дело скользя по мокрым камням на дне и едва не падая.

– Льдинка моя, – звал он растерянным голосом. – Почему ты так глубоко забралась?

– Поиграть хочу, – мавка рассмеялась звонкими колокольчиками. – Сердце моё, ну же, я жду тебя!

И тогда Громобой заревел так, как никогда в жизни не ревел. Небось, выйди он на площадь столичного Ахенбурга – рык было бы слышно аж в королевских покоях.

– А ну, пошла прочь, падаль!

Ингвар вздрогнул и замер на месте. Растерянно обернулся, взглянул на ощерившегося берендея, затем на водяную девку – и с криком отшатнулся назад.

Тварь в ответ обнажила мелкие острые зубы:

– Врешшшшшь, не уйдешшшшшь! – зашипела она, хлопая по воде ладошками. Пальцы её вмиг удлинились чернющими, лаково блестящими когтями.

И перед носом кузнеца, что пятился к берегу, взметнулась волна. Захлестнула, потянула за собой на глубину, тот едва успел всплеснуть руками.

– Сто-о-о-ой! – Громобой рванул в воду, даже не задумываясь, что голодная мавка способна утянуть под воду и двоих. Практически на ощупь ухватил тонущего Ингвара за шиворот, рыкнул «Звиняй!» – и отшвырнул себе за спину, надеясь, что тот если и не удержится на ногах, то хотя бы приблизится к спасительному берегу.

Речка в этом месте была высоченному берендею по грудь. Но сколько бы той воды ни было, под ней всё равно земля. Матушка, что всегда обогреет, накормит детей своих и даст силу в трудную минуту. Громобой представил, как ноги его, будто стволы дуба, укореняются в галечное дно, и сдвинуть их с места не может ни одна нечистая гадина в мире.

Земля отозвалась ласковым теплом и гудением в пятках. Сколько бы водоворотов ни хлестало вокруг, ни один не способен сбить с ног существо, которое держит на ладони Великая Мать, питающая всё живое. Какие бы волны ни били в могучую грудь, разве ж под силу им расколотить скалу?

Мавка затряслась от злобы и ужаса, заскрежетала зубами:

– Что тебе этот человечишка, топотун? На кой он тебе нужен? Я голодная, отдай!

– Я тоже голодный, – оскалился в ответ берендей. Мертвячка ничего не поймёт ни про дружбу, ни про симпатию, ни про долг. Нет у неё сердца, сгнило в своё время. Одна ненасытная утроба осталась. – Жри рыбу, её в реке навалом. А я его первым нашёл, и мне решать, что с ним будет. Хоть в сливках с мёдом потушу, хоть отпущу. Пошла прочь!

И снова взревел так, что волна хлынула в противоположную сторону, окатив мавку с головой. Та злобно взвизгнула и нырнула в воду. Только спина пустая с торчащими ребрами перед глазами Громобоя мелькнула.

– Вот такие они и есть: спереди красавицы, а сзади – страхолюдины дохлые, плюнуть противно, – громко сказал берендей, оборачиваясь. – Слышишь, Ингвар? Ты, может, в Ахенбурге и начнёшь меня за руку водить по злачным местам, да только в лесу всё наоборот. Не смей отходить от меня в одиночку, понял? Сожрут в два счёта…

И осёкся. Кузнец, мокрый и грязный, сидел на берегу, зажав в ладони большой булыжник, и смотрел на Громобоя со страхом.

– Чародеем, значит, стать хочешь? – хриплым голосом спросил он. – Лопуха доверчивого из себя корчишь и из меня заодно? Что вкуснее для тебя: шоколад или человеческая плоть, в сливках потушенная?

Громобой сделал к нему шаг, и Ингвар тут же вскочил на ноги. Меж пальцами правой руки затрепетало пламя, левая по-прежнему сжимала булыжник.

– Не подходи, упырь! А я-то тебе доверился… а ты…

– А я тебя дважды от смерти спас меньше, чем за сутки, у ырки амулет чародейский забрал, силу на исцеление ран потратил, – с грустью сказал Громобой. В горле когтями заскреблась обида. – Хотел бы и впрямь сожрать, ещё ночью бы это сделал.

Берендей вышел на берег, отряхнулся, снял и отжал над камышами рубаху. Ингвар не сводил с него тревожного взгляда. Громобой нарочито медленно вылил воду из сапог, стряхнул влагу с лохматых волос, натянул одёжу, что мигом прилипла к телу, и только потом поднял глаза:

– Знаешь, что? Иди-ка ты… лесом. Без тебя до Ахенбурга доберусь. Надеюсь, магистр Рейван окажется умнее.

И зашагал сквозь кусты на поляну, к оставленным вещам. Жаль, что так вышло. Колдун же нормальным вроде был, с таким и поближе знакомство свести было бы приятно. А оно вон как повернулось.

И настолько по-глупому себя обнаружить! Громобой прикусил нижнюю губу, а то, чего доброго, всхлипнул бы с расстройства, как дитя сущеглупое. А с другой стороны, если представить себя на Ингваровом месте, любой бы испугался здоровенного мужика, который в момент драки с нечистью вдруг зарычал диким зверем…

– Гром.

Берендей, уже вышедший на поляну, обернулся.

Ингвар стоял на тропе в трёх шагах, уже без булыжника. Вид у него был напуганный и при этом виноватый.

– Прости, – тихо сказал он и опустил глаза. – Я с нечистью да разными духами особых дел до этого не имел. В основном, упырей видел только, которые хотели меня сожрать, но никак не защитить…

Громобой в ответ только скривился обиженно:

– Дать бы тебе в морду за эти слова. В каком месте я нечисть?

– Не сердись, – попросил кузнец. Он стоял посреди мокрой тропы, поникший и печальный, и берендею самому стало перед ним неловко. – Если я ляпну чего, так по незнанию, никак не из желания тебя обидеть.

Ингвар сделал ещё шаг.

– Давай уже прояснимся до конца, раз так вышло. Ты мне расскажешь, кто таков и куда идёшь. Только правду, ладно? Не надо про Рейвана и Ахенбург привирать, я и так тебе поверю.

Громобой вздохнул – и сел на расстеленный по земле тулуп, на котором дремал еще несколько минут назад. Ингвар примостился неподалеку.

– Про Ахенбург и Рейвана чистая правда. Могу поклясться, чем хочешь. Только не учиться иду, хотя…

Громобой поскрёб задумчиво в затылке – и признался:

– Я действительно человек, но только наполовину. Матушка моя покойная – из твоего племени, а отец – берендей Милован, младший брат царя Михайлы. Не знаю, слышал ли ты про наш народ.

Ингвар в ответ лишь удивлённо заморгал:

– Слышал, конечно. И с детства хотел увидеть, но не доводилось до сего времени… Вот откуда у тебя дар целительства! И ненависть к волкам: вы же их исконные враги, соперники за охотничьи угодья.

– Ну уж, соперники, – фыркнул Громобой. – Они изначально звери, человеками могут стать токмо для пакостей. А так – людоеды поганые, и самое им место – в Бездне у рогатых.

– Знаю, – кузнец нехорошо сощурился. – Был у меня бой два года назад с одним таким… Но тот гад, хоть и человеком изначально родился, вырос дурак дураком. Хотел красавцем писаным стать, чтобы девки за ним бегали. Для того двенадцать ножей заговорил с помощью эльфовского колдуна и кувыркнулся через пень, как чернокнижный обряд советует.

– Серьёзно? – опешил Громобой. – И впрямь дурак набитый. Полегче вариантов очаровать баб не нашлось?

– Видимо, нет… Слушай, а чего ты медведем-то вчера во время драки не обернулся? В зверином виде сражаться с волками всяко проще, разве нет?

– А это уже ответ на второй твой вопрос. Не могу я оборачиваться. Один раз в детстве получилось, а дальше всё. В родном поселении меня калекой из-за этого считают, недомедведем. Вот отец с царём-дядюшкой и отправили в Ахенбург, может, тамошние чародеи помогут чем… Ты только не болтай об этом, ладно? А то народ всякий у вас, ещё на вилы поднимут. Скажут, мол, оборотень поганый жрать нас пришёл.

Громобой подтянул колени к груди, обнял их. Признаваться в постыдном чужаку было тяжко, в груди будто та самая мавка с речки скреблась. А ну как посмотрит сейчас жалостливо на калеку, пробурчит что-нибудь утешительное – а сам больше никогда не взглянет прямо в лицо и вообще всячески начнёт избегать. Мало, что ли, в родных теремах он этого навидался?

Но нет, Ингвар смотрел вроде сочувственно, но не отводя глаз.

– Можешь быть уверен, Гром, я не болтлив. Ниенне, невесте своей, только скажу. И лишь потому, что она сама чародейка могучая. Вдруг её дара хватит тебе помочь? А в Ахенбург и к Рейвану в гости мы и так съездим. По ярмаркам да лавкам пройдёмся, приоденем тебя по столичной моде. А то вроде царский племянник, а тулуп носишь ровно такой же, как я года четыре назад в деревеньке у Смежей таскал, и то в холода.

– Вашу одёжу модную мне нянька Потапиха запретила брать, говорит, срамота, пуп едва прикрывает, – снова зафыркал берендей. – Она бабка суровая. Бывало, в детстве как лапой поджопник отвесит, так мигом желание не слушаться пропадёт!

– Ты взрослый мужик, – рассмеялся Ингвар. – Тебе можно всё. Хоть по кабакам, хоть по девкам. Только с умом, договорились? Голова на плечах всегда должна быть, особенно в столице.

Он помолчал немного, а затем тронул Громобоя за плечо:

– Говорят, за секрет надо секретом платить. Ты хороший парень, я это вижу. Честный, справедливый и вряд ли болтливый. Дерьмо я на расстоянии отлично чую, а в тебе его и капелюшечки нет. Только ты всё равно пообещай, что не проболтаешься. Тебя, может, неразумные люди и поднимут на вилы при случае, но насчёт берендеев его величество указ года три как выпустил: мол, древняя разумная раса, наподобие дворфов, можно сотрудничать, дружить и сочетаться браком. А вот такого, как я, Инквизиторы в застенки или в яму с кольями вмиг отправят, ежели прознают. Или на опыты чародейские, и поди разбери, что из этого хуже…

Ингвар помолчал ещё минуту. Громобой не торопил – видел, что кузнец собирается с духом.

– Я не чародей, Гром. Во мне ни капли дара, я просто пью специальные эликсиры, чтобы другие колдуны чуяли какой-то пусть слабенький, но магический фон.

– Чего? – опешил берендей. – А как же ты рыбу жарил сегодня? А вчера волков огнём пугал?

– То другой дар. Ты про драконов, живших тысячи лет назад, слышал когда-нибудь? Вот от них и передалось, если можно так выразиться…

Громобой хотел ответить, что слышал, конечно. Что у царя Михайлы отличная библиотека, в которой вдоволь и свитков, и книг по мировой истории. И что берендеи, в отличие от людей, помнят многое о былых временах, ибо только уважающий прошлое сможет построить достойное будущее.

Но вместо этого подскочил на месте – в такой жар его вдруг бросило.

– Ингвар, ты… Неужто ты Источник? – ахнул он. – Боги милостивые, я ж тоже всю жизнь мечтал увидеть своими глазами хоть одного из вас!

Кузнец посмотрел на него в ответ не менее ошарашенным взглядом:

– Я – кто, прости?

– Да ладно, шутишь, что ли? Родители тебе ничего не рассказали?

– Нет, – пожал плечами Ингвар. – Я сирота. С приёмным отцом до его смерти мы эту тайну разгадать не успели, он был хоть и образованным лекарем, но всё же человеком. А книг про драконов, сам понимаешь, в человеческих библиотеках не то, чтобы очень…

– Зато в наших – навалом. На заре времён человеческий мальчишка спас драконёнка из ловушки остроухих, и тот в благодарность поместил ему в грудь источник огня. Теперь мальчуган мог колдовать сразу, без обучения и даже без чародейского дара, но только в пределах огненной стихии. Дар со временем стал передаваться всем его потомкам. А потом начались долгие холода, драконы вымерли, а вас люди почти истребили, потому что боялись…

– Всё так, – кивнул Ингвар. – А Источник-то почему?

– Так твой род тоже драконов в узде держал, просто по-особому. Дракон – он кто? Рептилия, по сути. Может, и разумная, да только инстинкты у ней зверячьи и ярость может застить глаза в любой момент. Мало ли, в какой деревеньке вдруг мяса мало поднесли, или вдоволь, да не того. А друг-человек под боком, понимающий, способный видеть ящера насквозь, помогал держать ярость в узде. Драконы были для вас источником пламенной силы, а вы для них – источником спокойствия, мягкосердечия и разумности. Но когда они исчезли, ваш огненный брат, как бы это помягче выразиться, с катушек начал сходить. Только громадную ящерицу людям убить не под силу, разве что скопом навалиться, а вот человека – легко…

– Ишь, какими словами заговорил, деревенский житель, – удивлённо приподнял брови Ингвар. – Будто образованный и много книг прочитал.

– Я – царский племянник, – напомнил Громобой. – Жизнь в лесной глуши не лишает разума и не отвращает от наук. Общаться с важными господами как полагается надо привыкнуть, конечно, но науки ваши многие я разумею. И толмача для беседы с иноземцами мне не требуется. Тётушка-царица от скуки нас с братьями даже плясать обучила ничуть не хуже, чем щёголи-аристократы в королевском дворце умеют. Просто раньше это умение не пригождалось. Не с кикиморами же болотными вальсировать.

Ингвар будто не слышал его слов. Он сидел неподвижно, опустив голову. Берендей даже испугался: вдруг не надо было всё это рассказывать? Разбередил, поди, рану в самом сердце. Дело пустяковое, минутное, а вот заживать может и десятки лет.

К тому же кузнеца, который, как оказалось, не являлся чародеем, было жаль. Дважды сирота, это же надо случиться такому несчастью в жизни! У Громобоя, как ни крути, всегда рядом был Милован. Всячески поддерживал – и когда зубы резались, и когда по деревьям первые разы лазил да падал, и когда девки над ним только начали смеяться и юный берендей приходил домой, кипя от обиды и злости.

Сколько бы ни судачили кумушки из царского терема за их спинами, он знал с самого детства: отец его любит, искренне и беззаветно. Громобой, когда подрос, начал догадываться, что младший брат самого царя мог и жениться второй раз. Положа руку на сердце, было, на ком. Но нет – Милован опасался подспудно, что новая жёнушка не примет мальца-полукровку. Поэтому предпочёл отдать всю нерастраченную любовь сыну.

«Нет, в ближайшее время я точно не вернусь, – рассеянно подумал берендей. – Ингвар прав, я уже не мальчишка. А отец ещё не стар. Надо дать ему время успокоиться, оглядеться вокруг – и устроить-таки личную жизнь. Иначе ни я себе красавицу по сердцу не найду, ни он».

– Гром, а можно…

Берендей отвлёкся от сумеречных мыслей и взглянул на Ингвара. Тот улыбался. Но робко и растерянно, уголком рта.

– Можно эти книги хоть как-то увидеть? Я о себе почти ничего не знаю. Раны неглубокие заживлять умею, но не все, как вчера оказалось. Пламя у меня разного вида. Но почему так, в чём секрет этих способностей? И спросить не у кого, родичей я не нашёл. Знаю только о прадеде, но он погиб давно.

– Не знаю, пустят ли тебя в берендееву общину, – честно ответил Громобой. – Но я попробую вынести книги за пределы нашего царства, например, в ближайшую деревушку. Подобное не запрещается, если возвернём всё быстро и в целости. А пока могу рассказать, что сам помню. Как ты понимаешь, легенды о драконах и их человеческих спутниках были у меня любимыми.

– Давай, – охотно согласился Ингвар и улыбнулся уже по-настоящему. – Всё же интересно судьба складывается. Я вообще не должен был сюда попасть, но перенесся по глупости и доверчивости из слободы под Смежами. Мог бы встретить в окрестных полях и лесах любого человека – но нашёл именно берендея, которого мечтал увидеть с детства. Ты же встретил существо, о котором читал сызмальства и тоже мечтал познакомиться.

– Я в судьбу не очень верю, – хмыкнул в ответ Громобой. – Но в такую готов и поверить, да. И я тоже рад, что мы встретились. Ну что, больше не будешь меня в людоедстве подозревать?

Кузнец тоже хмыкнул в ответ – и протянул ладонь, приветственно и открыто. И берендей спустя краткий миг размышлений охотно ответил на предложенное рукопожатие.

Глава четвёртая. Счастье бескрылое

Сколько часов минуло с пропажи Ингвара, Ниенна не считала. Она сидела за столом в лавке у Бажена, вперившись взглядом в зачарованную карту территорий мыса Хладного. Её привез с собой ночью Инквизитор из Пятиречья – сутуловатый мужик с благообразным лицом, одетый в тёмно-серый балахон. Карта эта, дорогая и сложная в использовании, показывала вспышки магии в том или ином месте в реальном времени, причём, делила их по стихиям.

– Позовёт тебя пропавший кузнец через амулет поиска, и ты сразу увидишь, где он находится, – объяснил Инквизитор полуживой от тревоги некромансерке. – Амулет сама настраивала? Сталбыть, фиолетовым загорится, с уклоном в розовый. Он жених тебе или как?

Дождавшись в ответ кивка и жалобного всхлипывания, мужик смущённо кашлянул и погладил её по плечу:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.