Crazyoptimistka
Варя. Я все вижу

Пролог

– Девушка, вы меня слышите?

– Что? – заторможено реагирую на голос и не понимаю, откуда здесь взялось столько людей.

В голове туман, а во рту привкус металла. Перед глазами кровавая пелена. Медленно провожу ладонью по лицу, стирая липкую влагу и, с ужасом, смотрю на окрашенную кровью кожу.

Кровь.

Ее так много…

И она была везде: на моем теле, одежде, лице. Даже на полу и то, все покрыто бардовыми кляксами. Боже… сколько ее здесь…

– Девушка, вы меня слышите? – повторяется вопрос и теперь, я уже могу различить двух мужчин в проеме двери. А за ними, судя по гулу, еще человек пять томится в ожидании приказа. Надо же, полиция все-таки прибыла…

– Девушка?

– Да…Я слышу. – Голос вышел охрипшим. Почему? Потому что последний час я срывала глотку в крике и сейчас едва могу шевелить языком в пересохшем рту.

– Вы ранены?

– Не знаю… Да…

И я не лгала. На данный момент я чувствовала себя одной сплошной свежей раной. Но я не знала, где мне больнее. Внешне, где на теле не было живого места от порезов и разбитой головы. Или же внутренне, где все горело огнем от осознания того…

Что я не успела. Не спасла. Не уберегла.

Рваный вздох вырывается из груди и я закрываю глаза. Где-то в глубине души надеясь, что стоит мне открыть их обратно и…мертвые лица так и остаются мертвыми, как бы мысленно я их не оживляла.

– Макс, что у нее там? Ты видишь? – доносится отчетливый шепот и следом за этим, луч фонарика опускается по моему телу ниже, останавливаясь на руках.

– Я попрошу вас медленно поднять руки вверх, – меняется тон мужчины в форме.

– Зачем?

– Я уверяю, мы делаем это ради вашего блага. – Один из них удерживает меня на прицеле, когда второй шаг за шагом подбирается ближе.

– Я вам не верю, – горько усмехаюсь, но поднимаюсь с колен.

– Вам придется это сделать, – Макс вслед за напарником осторожно движется в мою сторону, – мы не обидим вас и во всем разберемся. Просто выбросите нож в сторону и положите руки на затылок. Только без лишних движений, хорошо?

И только после этих слов, я понимаю, что до сих пор сжимаю сталь в одной из ладоней. Но абсолютно не помню, что здесь произошло и каким образом, я вдруг стала главной подозреваемой.

– Я не виновна.

Щелк.

Это холодный металл наручников смыкается на моих запястьях.

– Я не виновна!

Бах.

Это захлопывается дверь служебной машины, которая увозит меня в участок.

Хлоп.

Это тьма поглощает меня там же, в машине, когда я после продолжительной истерики вперемешку со смехом отключаюсь на заднем сиденье.

Глава 1. Сейчас

Здесь так безлико, что даже зацепиться взглядом не за что. На окнах кроме поржавевших от времени решеток не было даже паршивеньких занавесок. Стены окрашены в типичный блеклый зеленый цвет. Как в старых советских больницах времен детства моих родителей. На полу рваный местами линолеум, который какой-то умник додумался заклеить скотчем. Типа «подлечил». Еще здесь есть письменный стол и два стула. На одном из них, самом ветхом, так полагаю, сидела я сама. Малейшее движение на нем и ножки стула с жалобным писком пытались разъехаться в сторону. Ни картин, ни плакатов, ни цветочного горшка. Все голое, старое, страшное. Не комната, а место душевных пыток, честное слово. А еще здесь было очень холодно. Я зябко передергиваю плечами и потираю заледеневшие ладони об колени. И тут же не удерживаюсь от презрительной гримасы. Взамен испорченных вещей я получила вот это. Больничный комплект, который сделал меня похожей на тех, кто обитает в этом месте. На душевнобольного человека.

На глазах тут же появляются слезы. Но это, скорее всего, уже от бессилия. Когда ты понимаешь, что бороться больше не за что. Эти последние трепыхания выходят уже по инерции. А внутри все переломано. Осталось только смириться и течь по течению.

В двери несколько раз проворачивают ключ и вскоре, передо мной появляется парень лет тридцати. Хороший костюм и дорогие часы на левом запястье явно указывают на то, что он не из здешних мест. Вообще в нем много мелочей, которые выдают этот факт. Например, в глаза бросается его аккуратный маникюр на руках, которые явно не знали тяжелой работы. А значит, есть много помощников, которые делают все грязные дела вместо него. Слишком белоснежная рубашка свидетельствует о том, что она не знает домашней стирки. Стрижку и бородку делали не в дешевом барбер шопе.

Я знаю это, потому что папа научил подмечать все детали. Не зря же он был первоклассным следователем. Остальные мысли, которые следуют после этого факта, я блокирую. Не даю их увести меня туда, где я простая студентка с перспективами на хорошую жизнь. Где у меня есть любящая меня семья и верные друзья. Все это осталось за бортом и здесь, рядом со мной, только тараканы. Которые появляются по ночам и противно шевелят своими длинными усами, когда ползают по подоконнику.

Зажмуриваюсь.

Вдох. Выдох. Еще вдох. Вокруг меня стена, за которой я оставила прошлое. Я не вижу его. Я не хочу его видеть.

Открываю глаза и сталкиваюсь с реальностью, которая распахивает свои холодные объятия и ждет, когда я смирюсь с ее существованием. А еще я встречаю пристальный взгляд карих глаз и непроизвольно втягиваю голову в плечи. Мне и так было некомфортно находиться здесь. А сейчас и подавно. Ведь складывалось впечатление, будто меня уже сейчас начали сканировать. Лезть под кожу в поисках лазейки, которая приведет к желаемому результату.

– Здесь ужасно, – констатирует парень. – Я бы не хотел здесь пробыть дольше, чем нужно. Поэтому, давай договоримся. Ты беспрекословно сотрудничаешь со мной, а я постараюсь вытащить тебя отсюда.

– Интересный подход, – хмыкаю, – без прелюдий, сразу с места в карьер. Те, что были до вас, были иного мнения. И у них были другие методы работы.

– Да, – он кивает головой, – знаю. Здесь собрано все, что ты говорила. Каждое твое слово, каждая мысль запротоколирована. Как и мнения всех врачей, их предписания и вердикты.

С этими словами, незнакомец кивает головой в сторону увесистой папки, которую принес с собой.

– Зачем вы тогда пришли?

– Потому что они работали с тобой, как с психически неуравновешенной особой. От того все материалы собраны неверно.

– А я разве не такая? – кривятся мои губы в подобии усмешки. – Потому что последние полгода мне только и твердят, что мое место именно здесь.

– Я уверен, что что-то упущено.

– Перечитайте досье еще раз. Уверяю, ничего нового я вам не поведаю. – Отворачиваюсь от него и смотрю в окно. Если бы еще стекла помыли от скопившейся грязи, может быть, я бы увидела что-то интересное. Кто бы знал, как я сыта по горло паутиной и забившимся мусором между рамами.

– Варя, посмотри на меня. – И в этом обращении слишком мало от просьбы. Здесь прямое требование, которому я подчиняюсь мимо воли. – Ты можешь сколько угодно косить под то клеймо, которым тебя наградили. Но в таком случае, твоя жертва будет напрасной.

– Почему? – с трудом выдерживаю этот тяжелый взгляд.

– Ты ведь думаешь, что все завершилось, да? Но месяц назад события повторились. Есть два дела, которые один в один повторяют то, через что ты прошла. И выходов на самом деле немного. Либо ты продолжаешь прикидываться и все будут искать твоих якобы «помощников». А ты в свою очередь гнить здесь. Либо работаешь со мной и я тебя отсюда вытащу. Но только при условии полной открытости и готовности сотрудничать.

– Кто вы такой? – подаюсь вперед и хмурюсь, рассматривая его лицо.

– Давай начнем лучше с того, кто ты такая? С чего все началось?

Что-то в его тоне было таким, отчего все барьеры, которые я так усердно выстраивала просто… рухнули. Отшвыривая меня туда, куда возвращаться я совсем не хотела.

Глава 2. Тогда

За окном бушует непогода. То тут, то там почерневшее небо насквозь пронзают вспышки молний. А следом за ними обязательно с треском прокатывается гром. Честно говоря, создается двоякое впечатление. Вроде бы и страшно немного, но в то же время невозможно отвести взгляд. Настолько завораживает это зрелище.

Я представляю себе, что на небе на нас за что-то сердятся и стремятся проучить этим холодным дождем. Чтобы показать немного зарвавшемуся человечеству, что мы так и остаемся мелкими букашками в этом мире. Ведь чем сильнее поток капель похож на непроглядную стену, тем испуганней разбегается народ по укрытиям. Я же говорю, словно маленькие муравьи, которые не могут противостоять обычному дождю.

Сквозь громыхание слышится хлопок двери, а затем и взволнованные голоса. И это странно. Потому что папа приехал с работы слишком рано. Тихонько подкрадываюсь к выходу и, затаив дыхание, прислушиваюсь к разговору.

– Сереж, все очень плохо? – обеспокоенно спрашивает мама.

– Это мягко сказано, Оль. – Тяжело вздыхает папа.– Мне нужна наша Варька.

– Что? Нет, Сереж, даже не вздумай!

– Оля, без нее никак. – Стоит на своем папа. – У меня нет другого выхода.

– Этого просто не может быть, – фыркает она в ответ, – а ты придумай что-нибудь. Наша дочь – не подопытная зверушка. Ты вспомни, что было в прошлый раз. Помнишь?

– Естественно, я помню.

– Вот поэтому, я против!

– Оль, пожалуйста…

К таким просьбам папа прибегает редко, но как говорят, метко. И спорить по этому поводу они могут бесконечно. Поэтому я решаю вмешаться.

– Пап? – выхожу в прихожую. – Что случилось?

– Беда, Варюш, беда. Твоя помощь нужна.

– Сережа! – Восклицает мама. – Бога ради, опомнись. Куда ты собираешься тащить нашего ребенка, а? И, главное, ради чего?

– Ради того, чтобы поймать того, кто совершает эти страшные вещи.

И мы все втроем смотрим друг на друга по очереди, но делаем это в полном молчании. Каждый, переваривая услышанное по-своему.

Да, забыла уточнить. Мой папа – следователь. Причем за его спиной такие дела, на полях которых, красная печать с пометкой «секретно». Благодаря его логике, дедукции и просто «чуйке», за решеткой оказались насквозь отмороженные лица. О существовании которых, обществу лучше не знать. Но когда он сам не справляется, папа призывает меня на помощь. Просто потому, что я вижу чуть больше остальных. И не спрашивайте как.

Мама действует по накатанной схеме. Сначала мольбы, потом угрозы не разговаривать с нами до момента пока «рак на горе не свистнет». Потом в ход идет тяжелая артиллерия в виде трясущихся рук и капель валерьянки в пустой стакан. Когда она понимает, что все бесполезно, приходит стадия смирения. Нет, маму тоже можно понять. Она волнуется за нас, как никто в этом мире. Но есть одно весомое «но»: я обязана помогать, если меня попросят. И это придумано не мной. Это правило, которое не стоило нарушать во избежание плохих последствий.

–Мам, – утираю слезинку с ее щеки, – прекращай. Мы быстро.

– Ох, да, как будто вы за хлебом в магазин выходите, – отмахивается она.

– Оль, криминалисты там уже поработали. Варя не увидит ничего страшного. – Пытается успокоить папа, но, кажется, лишь подливает масла в утихающий огонь.

– Конечно, это очень меня радует. – Хлопает она в ладоши. – И если что, то это сарказм.

Стараюсь быстрее зашнуровать ботинки, которые мама недолюбливала из-за высокой тракторной подошвы. По ее словам, в них я была похожа на дочку заводского рабочего.

– Никакой женственности, – вздыхает мама, будто читая мои мысли.

И я при этом прячу усмешку. Потому что она даже в свои года вся такая «девочка-девочка». Миловидная моложавая внешность, модно окрашенные волосы с укладкой, нюдовый макияж. Юбочки, шпильки, эффектные блузы. И боже упаси привести эту миниатюрную красавицу в отдел спортивных товаров и одежды. Одарит таким взглядом, будто ты предлагаешь ей купить не кроссовки, а килограмм запрещенки. Но это мама… мы привыкли к ее стилю и даже не представляем с папой, если бы она была какой-то другой. А вообще, у нас очень колоритная семейка. Мама похожа на фарфоровую статуэточку, а рядом с ней здоровый, почти двухметровый папа. Который смотрится с ней, как телохранитель. Крепкий мужик, устрашающего вида с суровым взглядом на каменном лице. Но это у него побочка от работы. Дома он совсем иной, особенно, когда надевает любимый халат с совами и смотрит со мной шоу талантов. А я… собственно, плод любви этих двух с первого взгляда несовместимых людей. Ростом пошла в папу, телосложением в маму. Зеленые глаза и русые волосы, которые на солнце выгорают почти до блонда. Отличительная черта – родинки на ключице в виде малой медведицы. Из вредных привычек: кофе в неограниченном количестве, сериалы допоздна и черный юмор, который понимают только близкие. Если вы встретите меня на улице, то пройдете мимо. Потому что не зацепитесь на моей внешности. Нос, рот, лоб, уши, глаза – стандартный комплект, как и у всех. Разве что скулы широкие, как у актрисы Оливии Уайлд. Вот и все. Описание, достойное раппорта дочки следователя.

– Я подгоню машину, – папа, не смотря на свою немаленькую комплекцию, опасается мамы, когда она не в настроении и спешит быстрее покинуть квартиру.

– Хорошо, – киваю и хватаю куртку с вешалки и снова сталкиваюсь взглядом с мамой. – Ну, ты чего? Не успеешь соскучиться, как мы уже будем дома.

– Да разве это меня тревожит? – вздыхает мама. – Варь, я не хочу, чтобы ты бывала в таких местах. Меня всю изнутри колотит, когда ты уезжаешь с папой.

– Ты же знаешь, что с ним, я как за каменной стеной. Он защитит меня в любую секунду. Но его опека даже бывает немного удушающей.

– Это нормально для отцов, у которых растут симпатичные дочери.

– С такими темпами, я останусь старой девой и по праздникам буду присылать вам фото не детей, а кошечек. – Обнимаю маму и зажмуриваюсь, вдыхая аромат ее парфюма. От нее всегда пахнет вишней. – Так что ты поговори с ним на счет этого.

И пока мне удалось обманным маневром отвлечь маму от дурных мыслей, выхожу следом за папой. Прекрасно зная, что там, за закрывшейся дверью, она обязательно перекрестила нас и прошептала небольшую молитву.

Схема работы у нас с папой уже налажена. Я не задаю никаких вопросов, то есть еду «вслепую». Мне так легче, потому что мозг еще чист и не зациклен на каких-то определенных моментах. По пути заезжаем в магазин, где я покупаю сладости и молоко. Затем снова выруливаем на автостраду и движемся в направлении, которое известно только папе. Дождь при этом даже не думает утихать. Зябко передергиваю плечами при очередном раскате грома и делаю музыку чуть громче, а затем отворачиваюсь к окну. А там, сквозь пелену дождя мелькают магазинчики, остановки и дома. И в каждом окошке уже зажегся свет. Я представляю, как люди приходят с работы и проводят вечер с семьями. Возможно, кто-то одиноко смотрит в экран компьютера, а кто-то пьет чай и гладит кошку. Чьи-то дети носятся по коридору, а кто-то готовится к контрольным или экзаменам. Кто-то устал и уже спит, а кто-то работает на дому допоздна. Столько людей и столько жизней… и мы едем сейчас туда, где одна такая уже оборвалась. От этого немного не по себе.

Папа притормаживает рядом с девятиэтажкой и если честно, она очень похожа на наш старый дом, где мы ютились в маленькой квартирке большую часть моей жизни до переезда. Тот же блеклый и облезший цвет фасада, исписанные стены подъезда, мигающая лампочка на первом этаже и воняющий лифт. Который едет медленно и трусится так, что, кажется, ты в нем сейчас рухнешь вниз. Мы выходим на девятом этаже, где встречаемся с Лехой. Точнее дядей Лешей. Папиным другом и напарником, а еще моим крестным.

– Вечер добрый, малая, – этот медведь смыкает меня в объятиях и я, непроизвольно морщусь. – Как дела? Жених появился?

– С такими параметрами отбора, миссия становится невыполнимой. – Бурчу, когда отстраняюсь. – И мы вроде бы договаривались, что я больше не «мелкая» и не «малая».

– Да-да, прости, забыл, – шутливо поднимает он руки вверх, – Варвара Сергеевна, не гневайтесь.

– Лех, ну что за представления? – Папа вклинивается между нами. – Здоровый мужик, а крестница тобой командует.

– Как и тобой. – Не остается в долгу крестный.

– Не выдумывай, это нереально.

– Ага, – дядя Леша подмигивает мне и я не удерживаюсь от улыбки, – мы так и думали.

Такая форма общения может показаться немного странной, ведь мы общаемся на равных. А еще при каждой возможности подкалываем друг друга. Но в этом и вся соль. Когда в жизни ты видишь слишком много плохого, то юмор становится единственной палочкой – выручалочкой, чтобы не свихнуться. А папа и дядя не единорожек наблюдают каждый день, да и клоуны встречаются у них редко. А те, кто появляется, все как один страдают шизофрениями. Сейчас он улыбается тебе, а через минут десять допроса маска лицедея сползает и обнажает больную душу. И истории они тебе рассказывают такие, что не смеяться хочется, а плакать.

Однако все веселье моментально сходит на нет, стоит нам войти в тамбур. Там нас накрывает невидимая пелена какого-то отчаяния. И воздух стал таким тяжелым… Ты вдох делаешь, а грудь чем-то сдавливает. Я, как по заученной инструкции, натягиваю бахилы поверх ботинок и перчатки на руки. Куртку оставляю в руках дяди Леши.

– Если что, сразу дай знать, – тихо произносит папа и передает мне пакет из магазина.

– Хорошо. – Киваю и тяну дверь квартиры на себя.

Запах крови. Здесь отчетливо слышен этот запах. Я даже когда вдыхаю, то во рту появляется неприятный металлический привкус. И это плохо. Хотя легко в таких делах никогда и не бывало. Мнусь на пороге, переступая с ноги на ногу, а еще осматриваюсь по сторонам. Стандартная трешка. Налево кухня, следом зал и длинный коридор, который в конце расходится еще на две комнаты. Везде включен свет, на стареньком зеленом ковре виднеются грязные следы. Сначала можно подумать, что это уличная грязь, которую принесли за собой сотрудники. Но, чем дольше всматриваешься в них, тем больше понимаешь, что пятна не черные. Они бурые. Такого же цвета, как и запекшаяся кровь. И они повсюду. Как будто кто-то искупался в ней и затем пошел путешествовать по квартире.

– Что ж, приступим, – тихо произношу себе под нос и делаю первый шаг.

Обстановка, скажем, не богатая. Мебель старенькая, ремонта здесь не было уже очень давно. Скорее всего, квартира съемная. Здесь не чувствуется домашнего тепла. К тому же, отсутствуют мелочи в виде фоторамок и других безделушек, которыми жильцы заполняют свои жилища. Я намеренно начинаю обход именно с дальних комнат. Как и думала, это две небольших спальни, но они нежилые. Кровати стоят с голыми матрацами, шкафы пустые. Нет даже завалявшегося носка или какой-то бумажки. Дальше на очереди зал и вот тут меня накрывает дурнота. Оно и понятно, кухню-то я видела с порога. И там, как и в остальных комнатах, ничего не было. Значит, эпицентром всех действий стал именно зал. Рука зависает над ручкой межкомнатной двери, но зайти не решаюсь и оставляю комнату на потом. Ухожу на кухню и застываю посреди нее. Мне надо пару минут, чтобы настроиться. И когда они проходят, я рыскаю по кухонным ящиками в поисках блюдца и чашек. Затем включаю старенькую печку и грею молоко прямо в железной тарелке, которая по краям была уже вся в застывшем жиру и легкой гари. К сожалению, это единственное, что попалось мне на глаза. Переливаю содержимое по чашкам со сколами и выкладываю печенье на блюдце. Все это располагаю на столе и присаживаюсь на замызганную табуретку, но при этом, не забыв отставить ее почти к самому порогу кухни. Здесь в прямом смысле слова гробовая тишина, даже часы на стене не тикают. Слышны лишь редкие капли дождя, которые со звоном разбивались об металлический отлив снаружи. И это единственно, что хоть как-то давало понять, что жизнь продолжается. А не застыла в каком-то немом ужасе. Так можно просидеть до утра, надо что-то делать. Поэтому, я отворачиваюсь лицом к коридору, усаживаясь спиной к столу. Делаю вдох и произношу:

– Батюшка, приди ко мне на общение за угощением.

И замираю, начиная отсчет про себя. Но на обычной «двадцатке» в комнате до сих пор никого. Тогда я делаю еще одну попытку:

– Дедушка, батюшка! Приди, пожалуйста, мне помощь твоя нужна.

Но снова эта звенящая тишина в ответ.

– Я пришла к тебе с добром. Я не обижу, честное слово! Я знаю, что здесь произошло что-то страшное и мне нужно разобраться в этом. Выйди ко мне, пожалуйста!

Раз-два-три… топот маленьких ножек пронесся за моей спиной. Четыре-пять… чашка стукнула о блюдце. Шесть-семь… – послышалось чавканье. Восемь-девять-десять…

– Зачем пришла? – недружелюбно обращается ко мне кто-то с грубым голосом.

Глава 3. Тогда

То, что он подал голос, конечно же, хороший знак. Но этого пока очень мало для каких-то уверенных действий с моей стороны. Поэтому я не спешу оборачиваться.

– Могу ли я присоединиться? – задаю очень важный вопрос, от которого зависят мои дальнейшие действия.

– Зачем?– слышится в ответ и все это сопровождается плямканьем и сербаньем.

– Хочу помочь…

– Поздно. – Грубо обрывают меня на полуслове.– Ничего уже не поделаешь. Замарали хату так, что не отмоешь.

– Видел, кто это сделал? – веду глазами по обоям с засаленными пятнами.

– Ничего не видел, ничего не знаю. – Собеседник вообще не хочет идти на контакт.

И это не очень хорошо.

Я встречала подобных ему. Этот вид домовых надежно застрял в прошлом, как и его предыдущие хозяева. Обычно, это бабушки и дедушки, которые обозлились на весь мир. Их легко узнать по брюзжанию, недовольству и злым словами в спину прохожих. Они ругаются со всеми жильцами подъезда по пустякам и мелко пакостят в силу своих возможностей. Но самое страшное, что умирают они в одиночестве. Точнее, не так. Они уходят в иной мир под молчаливые взгляды их домовых. Которые меняются в ту или иную сторону в зависимости от тех, с кем они живут.

Мы привыкли считать, что это смешные старички в лаптях и чудной одежде. И что у них густые белые брови с бородой, которая закрывает половину лица. А еще у них странный говор. И они обязательно добрые, максимум, могут «наказать» тем, что спрячут вещь. Но, нет. Эти существа напрямую зависят от нас. Им не чуждо то, что время меняется. Они рады меняться вместе с ним. Вместе с нами.

Однако сейчас, здесь, передо мной яркий пример того, что здесь время остановилось. Этот домовой – одиночка. Скорее всего, хозяева умерли давно и были как раз теми людьми, которые закрылись от всего мира в четырех стенах этой квартиры.

– Кто это был?

– Я же сказал, что ничего не знаю! – Домовой начинает сердиться и по старому оконному стеклу тут же расползается уродливая трещина. Теперь понятно, почему здесь так безлико и запущено. Он сам намеренно делал так, чтобы квартира отталкивала всех.

– Я о хозяевах. – Делаю уточнение. – Ты же с кем-то делил жилплощадь до поры, до времени.

И я попадаю в цель. Хаотичные движения за моей спиной прекращаются. Затем слышится шмыганье носом, но он не издает ни слова.

– Могу предположить, что это была женщина. Потому что обстановка здесь хоть и старенькая, но видно, что когда-то здесь было по-своему уютно. Наверно, ей никто не помогал. Детей или не было, или они забыли сюда дорогу. Может быть, был социальный работник, которого вы тоже не взлюбили. Вскоре и он перестал заходить сюда. Дни складывались в недели, а они в месяца. Которые вы проживали на этой кухоньке вдвоем, сетуя на жизнь. Смотря на то, как она протекает за окном. Ведь так?

– Много ли ты понимаешь о той жизни-то? Сама, поди, избалована. Горя не знаешь. Не видела, как старики крошки смокчут да воду пьют горячую без сахара. – Фыркает он.

– Согласна, я так не живу. И могу сделать так, чтобы и ты увидел жизнь получше.

– Это как так-то?– недоверчиво спрашивает домовой.

– Я заберу тебя с собой в другое место, – пользуясь моментом, медленно поворачиваюсь к нему.

И вижу перед собой то, что рисовал мой мозг на протяжении всего нашего диалога. Домовой полностью схож со своим жилищем. Грязные, спутанные волосы. Дырявая одежда, которая явно больше по размеру, чем нужно. Борода, как и волосы превратились в один сплошной колтун. Я опускаю взгляд на его босые ноги, которые он по очереди поджимает под себя, пытаясь согреть. И встречаюсь со злым взглядом, стоит мне поднять глаза обратно.

– Чего уставилась?? Кто права давал? – Мигом заводится он. – Негоже людям нас видеть без нашего согласия! Да я…

– Бесхозный домовой, которому грозит вечное заточение в одиночестве. – Даю понять, что молчать больше не намерена. – Пока идет следствие, квартиру опечатают. И оно может длиться годами, если ты не поможешь. Я предлагаю тебе сделку. Ты рассказываешь мне все, что видел. А я помогаю тебе уйти туда, где тебя будут любить и заботиться. Где будет тепло, которое вы так любите. И я не о горячих батареях сейчас говорю. А о человеческом тепле, понимаешь?

– Мне и здесь хорошо. Так что никуда я не уйду. И помогать не стану. Вы, люди, со своей жестокостью не заслуживаете на это.

– То есть, тот человек заслужил на такую кончину?

– А нечего лезть туда, куда не стоит, – бросает домовой фразу и отворачивается к окну.

Я вижу ссутулившегося старика, который потерял веру в людей. Он обижен за то, что в свое время его хозяйке никто не помог. Он зол, что его жилище осквернили. Он готов раствориться во времени, стать бесплотным духом вместо того, чтобы обрести новую семью. И мне жаль это несчастное существо. Но поделать с этим я ничего не могу.

– Я сожалею, что все так вышло. Ни ты, ни твои хозяева не заслужили на такой исход. Но не все люди плохие. Мы умеем любить и уважать.

Бросаю взгляд на стол, где стояли чашки и блюдце. Но сейчас их там нет. Что ж, домовой сам решил прибраться и на этом спасибо. Хоть какая-то от него есть польза. Разворачиваюсь на выход, а он все так же и остается стоять у окна. И только когда я взялась за ручку двери, он даже не оборачивается. Просто бросает через плечо:

– Зеркала.

– Что? – поворачиваю голову в его сторону.

– Оно пришло за ним из зеркала. Пришло и наказало. – Говорит он и исчезает.

Эта фраза заставляет меня задуматься. Я прокручиваю сказанное в голове и даже не понимаю, что в полном молчании прошествовала к лифту. При этом, позабыв, что приехала сюда не одна.

– Варь? – папа обеспокоенно смотрит на меня.

– А? – выхожу из задумчивости.

– Удачно? – дядя Леша тоже не сводит с меня глаз.

– Это не первый случай?

Они переглядываются друг с другом. Потом закрывают квартиру и опечатывают ее. Спускаемся к машине и только там, где нет лишних ушей, папа отвечает:

– Да, Варь, не первый. Уже третий по счету и мы ни черта не можем понять в происходящем.

– Сначала все казалось не таким странным, – добавляет крестный, – а потом… Улик нет, как и следов. Жертвы связаны только тем, что являются студентами одного универа. Но возраст разный, статус тоже. Захочешь связать их и останешься с носом. Нет совпадений ни по секциям, ни по увлечениям.

– А зеркала везде присутствуют? Во всех эпизодах? – подаюсь вперед на сиденье.

– Зеркала? – непонимающе переспрашивает папа и задумывается на минуту. – Нет, не было такого. Тебе удалось что-то разузнать?

– Пока ничего вразумительного, – вздыхаю, – только фраза о зеркалах и ничего более.

И меня осеняет, почему так. Домовой действительно мог ничего не знать только в том случае, когда сам спрятался. А это означало, что в той квартире происходило что-то очень страшное, что напугало даже его.

Глава 4. Сейчас

Щелк.

Я даже не заметила, что меня записывают на диктофон. Другие врачи были старомоднее. Они постоянно что-то черкали в своих блокнотах и действовали на нервы клацаньем ручки. Хотя нет, был один, который записывал меня на телефон. Но это было на первом сеансе, а остальные он просто провел за игрой на девайсе. На самом деле врачей и следователей было много за эти полгода. Они применяли разные методы общения со мной. Но новоприбывший человек, который сейчас отошел покурить к окну, никак не подходил ни под один параметр. Он выбивался из общей картинки и я не понимала почему. На руках слишком мало информации и от того пазл никак не хотел складываться в общую картинку.

– Я хочу обговорить детали нашего уговора, – подаю голос и этим привлекаю его внимание.

– Начинай, – говорит он, выдыхая при этом сизый дым изо рта.

– Для начала, я бы хотела узнать ваше имя. Согласитесь, очень трудно вести беседу, когда твой собеседник «ноунейм».

– Егор.

– Так просто? Или оно вымышленное? – Не удерживаюсь от скептицизма.

– Могу показать корочку.

– Которая тоже может быть поддельной.

– Твоя подозрительность вполне понятна и обоснована. Но к тебе просто так не попасть. Разрешение дают свыше и ты даже не представляешь насколько. Так что мое имя, как и звание вполне настоящие. И, пожалуйста, давай перейдем на «ты».

– Хотите расположить меня к себе? Показать, что вы мне не враг? – Ерзаю на стуле. От длительного сидения на одном месте моя пятая точка стала неметь.– Хорошая попытка.

– Варя, я действительно прибыл сюда не для этого. – Егор возвращается ко мне. – Хочешь правду? Хорошо, вот тебе она. Мне абсолютно все равно насколько глубокая у тебя рана. Мне плевать, какие у тебя там душевные терзания. Я вообще в свое время прошел мимо твоего дела. Но у меня на руках два нераскрытых висяка, которые ведут к тебе. И что-то мне подсказывает, они не последние. Так что это не дружеские посиделки, когда у нас полно времени на всякие байки. Выходи из спячки, Варя, пора поработать.

Молчу. Потому что его слова словно острые кинжалы достигают своей цели. От этого все внутри скрючивается от боли. Прикусываю губу, да так, что во рту появляется знакомый привкус. Но снова не отвожу взгляд, хотя стоит признать, что делать это очень сложно. У Егора очень подавляющая энергетика и ей непросто противостоять.

– Ты не врач, – сглатываю. – Да и просто следователем тебя не назвать.

– Дальше.

– Я уверена, что звание в корочке не полное. Оно прописано там чисто для галочки. Ты явно не сидишь в маленьком кабинете в одном из участков. Нет. Все вокруг тебя дорогое, элитное. Начиная от безделушек на руках и заканчивая связями. Да и возраст… слишком юный для таких высот. Люди служат больше двадцати лет, но так и остаются рангом ниже.

– Еще. – Егор заинтересовано подается вперед.

– Ты сейчас снисходительно улыбаешься, значит, я попала в точку. Тебе нравится то, как я разоблачаю тебя. – Облизываю пересохшие губы. – Ты говоришь, что мое дело тебя совсем не интересовало. И это так. Но потом тебя попросили им заняться. И тебя не было выбора. А знаешь почему?

И он не спрашивает, да и меня уже не остановить. Я как снежная лавина, набираю обороты и сношу все на своем пути.

– Потому что у таких, как мы есть закон. – Припечатываю. – Мы не имеем права отказывать, когда нас просят о помощи.

Лицо парня на долю секунды меняется. Я вижу на нем удивление вперемешку с восхищением. Но он слишком хорош. Поэтому молниеносно берет эмоции под контроль.

– Ты такой же, как и я. – Шепчу. – У тебя есть дар.

И вздрагиваю, так как дверь без стука распахивается и на пороге появляется санитар.

– Время, – оповещает он своим басом. – Пациентов скоро отправят на обед.

– Спасибо, – Егор кивает ему в ответ и поворачивается ко мне, смотря на часы, – сорок три минуты и шестнадцать секунд. Слишком долгая работа, Варя. Ты должна быть шустрее.

– Ты не ответил, – поднимаюсь на ноги. – Я права в своих догадках?

– Возможно. – Уклоняется он от прямого ответа и забирает папку со стола.

– Как ты его получил?

– Я сказал «возможно». Но не обещал тебе говорить всю правду. Это не мне нужно выслужиться и заработать поблажки. А тебе. Ты хотела услышать детали договора? Что ж, давай обсудим. – Парень прочищает горло. – Сейчас мы проходимся по твоей версии происходящего. Пересматриваем все детали, выуживаем все, что нам поможет. В свою очередь я даю тебе столько информации, сколько посчитаю нужной. И это касается всего, начиная от меня самого и заканчивая новыми эпизодами дел. Если я посчитаю нужным, я буду вывозить тебя на места преступлений. Но это при условии того, что ты включишься на полную силу, Варя.

– Почему ты считаешь, что со мной что-то не так?

– Потому что ты заглушила все, что было в тебе.

– Неправда.

– Да что ты? А здесь ты видела кого-либо из тех, о ком рассказывала минутою ранее? – Егор прищуривается.– Я готов поспорить, что нет. Диктофон я оставляю тебе, записывай все, что вспомнишь или что придет на ум.

– Нам нельзя иметь в палатах подобные вещи.

– Не переживай, я обо всем договорился. Но это при условии, что ты не будешь светить им направо и налево.

– Я не расскажу ничего нового…

– А мне нужно, чтобы ты как следует, поворошила свое прошлое. Вспоминай, Варя, все до малейшей крупицы. Лишь прожив все заново, ты сможешь мне помочь. И себе в том числе.

Он уходит, оставляя меня в неприятном недоумении. И оно длится весь обед, когда я вяло ковыряюсь в невкусной гречневой каше с жутко воняющей луком подливой. И когда наступает вечер. Но во всем этом есть все же плюс. Рой мыслей заглушает все остальное, за что я так ненавидела ночи здесь. А именно стенания больных за стенами, которые эхом разносились по всей больнице. Их крики, причитания сводили с ума. Они въедались в тебя без твоего разрешения. Иногда я просто лежала в темноте и мечтала стать крупицами пыли, которые кружились в воздухе. Лишь бы больше не терпеть все эти издевательства.

Но сегодня все совсем иначе. Приезд Егора не сулил ничего хорошего. Я всем нутром чувствовала, что грядет нечто страшное. И мне меньше всего хотелось находиться в больнице в тот момент, когда начнется хаос. Я не знаю, как именно он узнал об этом, но я действительно заглушила весь свой дар. Потому что по сравнению с тем, что я здесь увидела, домовые были цветочками. Странно было надеяться, что в психиатрической больнице могут обитать хорошие существа. Пару ночей наедине с ними чуть не свели меня в могилу. Так что я решила их больше не видеть. А теперь… нужно было все возвращать обратно. Мне нужно вытащить все из себя на поверхность и лучше это делать, когда никто этого не видит. И темная ночь в одиночной палате могла мне помочь в этом.

Сажусь на постели и прислоняюсь спиной к холодной стене. Закрываю глаза и делаю глубокий вдох. А затем нажимаю на кнопку диктофона, зажатого в одной руке:

– В тот вечер мы вернулись без опозданий…

Глава 5. Тогда

Мама встречает нас там же, в прихожей, будто все это время она не сдвигалась с места. Смотрит то на папу, то на меня и будто сканирует наше настроение. Но мы с ним те еще Штирлицы, так что домой заходим с улыбками на лицах. Хотя глубоко внутри спрятано беспокойство и некотором роде страх.

– Мамуль, как чудесно пахнет, – стараюсь чтобы голос был не чересчур радостным. – Пирог?

– Да, твой любимый вишневый, – она прищуривается, – все хорошо?

– В целом, да, – киваю головой.

– Сереж? – недоверчиво переспрашивает она папу.

– А?

– Все ведь так?

– А что, наша дочь будет врать? – переводит на меня стрелки папа и я, мысленно обещаю ему это припомнить.

Но во всем этом представлении есть огромный плюс для нас и минус для мамы. Она очень доверчивая. Поэтому, если мы в два голоса утверждаем, что все хорошо, то она быстро успокаивается.

После ужина мы еще где-то около часа болтаем и обсуждаем планы на ближайшие дни. Но здесь все обыденно. Папа с первыми лучами солнца укатит на работу, где будет детально исследовать материалы, чтобы найти хоть одну зацепку для расследования. У мамы намечалась выставка через месяц, поэтому у нее все было расписано по минутам. А я, как порядочная студентка девятнадцати лет, начинала подготовку к сессии.

За разговорами мы засиделись до позднего часа, так что, пожелав друг другу спокойно ночи, разошлись по своим спальням. Но я знаю, что никто пока не собирался спать. Мама залипнет в планшете, перепроверяя декор и меню для фуршета выставки. Папа в это время будет задумчиво гипнотизировать какой-то канал на телевизоре. Он создает видимость, будто отдыхает, но это лишь ширма. Шестеренки в его голове крутились как за столом, так и сейчас. Просто папа старательно делает вид, что хоть когда-то забывает за работу. Чтобы не расстраивать маму.

Ставлю печеньки в пиале на письменный стол и плюхаюсь на постель. Просто лежу и смотрю в одну точку на потолке, отмечая редкие отблески света от фар мимо проезжающих машин. В голове странная пустота. И это очень непривычное для меня явление. Обычно там столько мыслей, что я даже их не могу упорядочить. А тут ничего… Да и вообще чувствую себя порядком уставшей.

– Ради разнообразия могла бы принести и чипсы. – Раздается голос со стороны стола, а за ним следует тяжелый вздох. – Ненавижу крекеры.

– Ради разнообразия мог бы не тырить мои вещи просто так, – не остаюсь в долгу.

– Вообще не понимаю, о чем речь. И мне даже кажется, что ты наговариваешь на меня.

Приподнимаюсь на локтях и смотрю на домового.

– Сеня, ты борзеешь.

Но мои слова как всегда его даже не задевают. Это ж Сеня. Молодой, амбициозный домовой со специфическим чувством юмора. А еще он очень наглый. И черт же меня дернул привести его к нам домой. Но я–то думала, что это временное явление, а он заселился к нам на постоянную основу. И, что самое странное, Олег, второй домовой, почему-то его не только принял, но и прикипел к нему. Вы, наверняка, удивитесь. Мол, в чем же тогда дело? Но исходя из народных поверий, выстраивается весьма простое уравнение. Одна квартира – один домовой в ней хозяйничает. Они на дух не переносят конкурентов. И если такое случается, что они не могут поделить территорию, то быть в семье беде. В этой квартире все будет ломаться в лучшем случае. А в худшем, люди будут часто и сильно болеть. И я прекрасно понимала, на что иду, забирая с очередного «дела» бедного и несчастного Сеню. Нет, правда, он первое время и был таким. А потом…

– Договоришься когда-нибудь и молодая хозяйка тебя выгонит, – Олег тоже появляется в комнате.

Старший домовой, как и положено его статусу, носил длинную седую бороду, очки и любил красивые вещи. Особенно, он уважал вельветовые костюмы – тройки, которые сам же и шил. В них он был похож на достопочтенного дядюшку, правда, очень небольшого роста. Рядом с ним Сеня в моих переделанных футболках и рванных джинсах смотрелся как настоящий шалопай. Волосы у него вечно торчали вихрями в разные стороны и он категорически был против бороды. Максимум, что можно было увидеть на его лице, так это маленькую бородку. Которую он выкрашивал в темный цвет маминой краской для бровей, пока она не видит.

– Это вряд ли, – отзывается он, вяло ковыряясь в пиале. – Я привнес в ее жизнь много нового. Вечно же повторяю, что за любой кипишь, кроме голодовки. А она? Скучная и унылая. Прямо как эти пресные крекеры. Нет в ней огонька, чтоб вот прямо, ух!

– Хватит и тебя, сумасброда, на наши головы, – Олег присаживается в мое рабочее кресло и поправляет очки на переносице. – Не видишь, что-то же случилось. Варя, что тебя тревожит?

– Была с папой на задании и видела одного из ваших. – Сажусь на кровати. – Обозленный товарищ. И крайне необщительный.

– Да всяко – разные встречаются домовые. – Олег пожимает плечами. – Не бери на свой счет. У нас же, как и у людей, жизнь зависит от многих факторов. Видимо, ему очень не повезло.

– Да я это понимаю, но так надеялась, что он хоть что-то подскажет, – устало провожу ладонью по лицу, – а он наоборот запутал еще сильнее.

– Сложное дело? – активизируется Сеня. – Кого убили? Много крови было? А тело целым осталось или по кускам нашли?

– Да уймись ты, окаянный, – Олег отпустил ему подзатыльник, как только младший оказался в его досягаемости.

– А чего я сказал такого? – Насупился вмиг Сеня.

Но его плохое настроение было недолгим, так как в поле его зрения появилась наша кошка. Которую он тут же попытался оседлать, словно ковбой из дикого запада. Естественно, животное сопротивлялось и шипело, но домового это не останавливало. Когда они проносились мимо, пришлось схватить его за шкирку и хорошенько встряхнуть.

– Эй! – он тут же поспешил выразить свое недовольство. – Уже и повеселиться нельзя? Да что за жизнь-то пошла? Сладким не балуют, новостей не рассказывают. Вон в восемнадцатой квартире домовика боксу учат. А в тридцатой они вместе с хозяином коды компьютерные пишут. А у нас что? Скоро покроемся мхом от этой скуки.

– Стоп, – торможу поток его жалоб, – вы общаетесь между собой?

– Редко, но выходим в гости, – отзывается Олег, аккуратно складывая мне стопку конспектов на завтра.

– Ты за себя говори, – Сеня скрещивает руки на груди, – лично я, почти всех наших в этом доме знаю.

– Порядочный домовой не шляется где попадя. – Осаждает его старший домовой. – Он ведет хозяйство и помогает своим домочадцам.

– Так ты и без меня с этим чудесно справляешься.

– Сеня, у меня к тебе задание будет, – озаряет меня одна мысль, – пробегись по квартирам да поспрашивай, может, кто-нибудь в курсе происходящего? У нас в доме, как минимум еще пять семей из разных структур полиции. На них и сделай акцент, хорошо?

– Да я… да ты… – Сенины глаза загорелись озорством. – Мигом!

– Сеня! – в один голос с Олегом, окликнули младшего домовенка, но того и след простыл.

– С одной стороны хорошо, – пожимаю плечами, – хоть несколько часов побудем в тишине и спокойствии.

– Будем на это надеяться, – Олег подошел ко мне с приготовленной пижамой, – Варя, у меня не очень хорошее предчувствие.

– У меня тоже, – соглашаюсь с ним и встаю с постели, – вот поэтому мне и папе нужна любая помощь. Но я абсолютно не знаю, с чего начать. Из зацепок только слова домового о зеркале. За жертвой явились именно из этого предмета.

– Это точно? – Олег хмурится.

– Есть догадки? – перевожу на него взгляд.

– Я бы назвал это тонкой и призрачной мыслью, но мне нужно порыться в своих архивах.

– Да, конечно. Спасибо тебе и спокойной ночи, домовой.

– Спокойной ночи, хозяйка. – С этими словами, Олег, растворяется в воздухе.

А я понимаю, что болтовня с домовыми заняла очень много времени и завтра я точно еле сползу с постели в универ. Поэтому хватаю пижаму и плетусь чистить зубы, а после и вовсе отключаюсь сразу же, как только голова касается подушки.

Глава 6. Тогда

Но спокойный сон был прерван. Часы показывали третий час ночи, когда меня разбудила какая-то возня в комнате. Сначала подумала, что это домовые снова что-то не поделили. Но, открыв глаза, была удивлена:

– Папа? Что случилось?

– Тсс, – он прикладывает указательный палец к губам и жестом показывает на вещи, сваленные на край кровати.

Реагирую немножко заторможено, но за одеждой тянусь. А за окном не унимается гроза. Льет так, что ничего не видно. Умудряюсь и одеться в этой тьме, и чудом не наступить на мирно дремлющую кошку у порога комнаты. Иначе бы перебудили не только маму, но и соседей. Поворачиваю голову на щелчок двери и полоска света озаряет силуэт папы, который крадется за обувью, словно шпион на задании. И это наводит на еще более странные мысли. Но все потом, все потом…

Перебежками, от лужи к луже, пробираемся к машине. Где, хвала автозапуску, уже тепло. И только оказавшись внутри, задаю навязчивый вопрос, который не покидал мою голову вот уже добрых десять минут:

– Еще убийство?

Папа молча кивает и выруливает из нашего двора.

– Кто? – продолжаю допытываться.

– Еще один студент.

– Думаешь, оттуда же?

– По тому, что мне успели доложить, я уверен почти на все девяносто процентов. – У папы следом вырывается крепкое ругательство. – Я повидал разных уродов на своем веку, но чтоб так… каждую ночь по жертве… У него как минимум должно быть время на подготовку, на поиск информации о человеке. День-два, но перерыв между убийствами должно существовать.

– Может быть, действует несколько человек? – Спрашиваю с надеждой и зябко передергиваю плечами.– Это ведь можно понять по уликам?

– В том то и дело, что их нет. – Родитель останавливается на красном сигнале светофора и поворачивает ко мне голову. – Криминалисты уезжают фактически ни с чем. В отчетах имеются данные только об отпечатках жертв. А это нереально!

Папа бьет кулаком по рулю и стискивает зубы.

– Всегда есть где-то промашка, ювелирных работ не бывает. Даже самый педантичный убийца ошибается. Это свойственно каждому человеку. Прости, Варь. – Он качает головой. – Я знаю, что это неправильно. И что это может травмировать твою психику. Но…

– Я взрослая девочка, пап. И психика у меня вроде бы крепкая. К тому же я представляю себе, что это будет почти, как в фильмах. С разницей, что тело настоящее и кровь не бутафорская. – Морщусь. – Я постараюсь сделать все возможное, но и ты пойми, у меня тоже бывают провалы.

– Да, конечно. – Он соглашается. – И за это тебе очень благодарен. Просто мы с Лехой… с твоим крестным, подумали, что ошиблись. Что нужно тебе показать место преступление сразу же, а не после работы всех медиков и остальных сотрудников сыска. Возможно, они что-то портят там своими действиями. Или спугивают кого-то. Вообщем, я плохо в этом разбираюсь, но думаю, что толк будет. И по поводу тела… его мы покажем только при условии того, что тебе это действительно нужно будет увидеть.

– Почему?

– Потому что, Варь. Во мне и так перевесил следак, раз я уже везу тебя туда. Я не стану окончательно бесчеловечным родителем, даже не проси об этом.

В ответ я лишь молча киваю и остаток пути мы проезжаем не проронив ни слова. Со стороны этот диалог мог показаться абсолютно бессмысленным и странным. Но для нас двоих он был пропитан ни чем иным, как надеждой. Мы до последнего будем надеяться, что орудует человек. Потому что проще и легче искать подозреваемого у кого есть плоть и пусть поганые, но мысли. Призраку ведь не предъявишь обвинения и не защелкнешь наручники на запястьях. Мы ведь не группа борцов со сверхъестественным и никогда с таким не сталкивались. Я даже не знаю, можно ли наказать злобного духа, если такой здесь присутствует. Мои помощники домовые всегда приводили нас к настоящим людям с настоящими умственными отклонениями, жестокими побуждениями и мотивами. И которых можно реально осудить и наказать по всей строгости за совершенное преступление. А кого здесь судить? Если на руках лишь одна зацепка в виде зеркала и то, ты крутишь ее и так, и сяк, но не понимаешь, как ею воспользоваться.

Мы заезжаем в частный сектор и останавливаемся у довольно дорогого на первый взгляд дома.

– Ребят, в темпе, – в окне со стороны папы тут же появляется лицо крестного, – у нас есть минут десять до приезда криминалистов и прочих сотрудников.

Но мы и так уже были в полной боевой готовности. Куртки оставлены на заднем сиденье, на руках и ногах уже перчатки бахилы. Я даже в этот раз волосы закрутила в гульку и спрятала под шапочкой для душа, чтобы уж наверняка не оставить никаких следов после себя.

– Ого, – не скрываю своего удивления, когда мы оказываемся внутри дома. – Теперь я понимаю значение выражения «дорого-богато». Это дом какой-то шишки города?

– Это дом мэра, – мрачно отзывается Леша. – И завтра на планерке нас просто разорвут за это.

– Только не говори, что это дочка мэра пострадала, – папа даже белеет лицом.

– К счастью, не она, а ее лучшая подруга. Я успел сделать короткий опрос Миланы, пока она еще была в состоянии что-либо внятно говорить. И ничего полезного в ее рассказе не услышал. Обычная ночевка двух подруг, они часто так собирались, чтобы посплетничать и посмотреть фильмы. Мэр с супругой в отъезде, домработница уходит на ночь к себе домой. Этой ночью девочки были совершенно одни.

–Точно? – папа и я следуем за крестным на второй этаж, где располагались спальни. – Может, не хочет говорить о парнях, чтобы потом не влетело?

– Нет, утверждала, что были вдвоем, так как ее подруга только рассталась со своим кавалером и Милана решила ее как-то поддержать. Но данные пацана я уже записал, это их сокурсник.

– Завтра нужно вызвать его на допрос. – Папа зависает на месте, а я за ним следом, останавливаясь на последней ступеньке. – Лех, первые мысли?

– Все замки целы, следов взлома нет. У девочек эта ночевка вышла спонтанной, так что убийца вряд ли ждал их дома, сидя в укромном уголке. Но он, как и вариант того, что убийцу впустили лично сейчас проверяется. По периметру дома и участка установлены камеры. Наши пацаны сейчас смотрят их записи.

Но я уже не слушаю крестного, проталкиваюсь между ними и безошибочно нахожу нужную мне дверь. И все потому, что перед ней вдруг проявляется маленький силуэт и тут же исчезает, словно сигнализируя мне о чем-то.

– Варь, – меня зовут по имени, но это меня не останавливает.

Проворачиваю ручку и толкаю дверь внутрь. Быть может, я бы и восхитилась таким же богатым убранством комнаты, если бы мой взгляд не был прикован к телу, свисающему лицом вниз с постели. Ноги моментально одеревенели и я едва могу заставить себя сделать шаг к ней. Ковер под ее головой из бежевого стал красным. Мне даже почудилось будто я слышу, как капли крова стекают по волосам и противно капают в накопившуюся лужу. Девушка будто тянулась за чем-то, что упало на пол, не решаясь встать с постели. На это указывала и поза тела, и правая рука, спрятавшаяся под кроватью. Я даже и не думала туда лезть и что-то проверять, если бы не маленькая ладошка с окровавленными пальцами, которая высунулась оттуда и поманила меня.

– Выходи, я не обижу тебя, – шепчу, опускаясь на корточки.

Но в ответ лишь слышится плачь.

– Здесь больше никого нет, слышишь? Тебя никто не тронет. – Опускаю руки в ворс ковра и делаю первое осторожное движение на четвереньках к обратной стороны кровати, где тело не свисает и где нет крови. – Ну же, не прячься. Позволь помочь тебе.

Это стало моей ошибкой. Моим косяком. Моей оплошностью.

Я увлеклась уговариванием и вот, сама того не понимая, уже по лопатки оказалась под кроватью. Откуда на меня смотрело заплаканное лицо домового. Он размазывал слезы по щеками, а вместе с ним и кровь, которой были покрыты его руки.

– Так много крови…ее так много…– всхлипывает он, раскачиваясь на месте.

– Тише, тише, – пытаюсь успокоить его.

– Я так старался успеть, но оно оказалось проворнее. А я помочь хотел…да как такому уже поможешь?

Я не успеваю среагировать, как домовой отодвигается в сторону и перед моими глазами предстает кровавое месиво. Еще несколько часов назад это было молодым и я готова поклясться, красивым лицом. Но теперь его не было. Вместо него зияла кровавая дыра и кое-где просматривались белесые кости черепа. Его будто выдрали, оставив ошметки плоти по краям да уши. Все остальное перемолотой грудой мяса валялось на ковре, которую из-за свисающих волос не было видно. Один единственный глаз качался на зрительном нерве и тот, с противным хлюпаньем оторвался и упал вниз.

Рвотные позывы не заставили себя долго ждать. Я дернулась назад, больно ударяясь спиной об планки кровати и чувствуя, как под тонкой водолазкой, сдираю себе кожу до ран, но выныриваю оттуда. И пячусь назад прямо на попе, отталкиваясь ногами по ковру до тех пор, пока не ощущаю что-то твердое за своей спиной.

Меня впервые захлестнула настолько сильная паническая атака. Я даже не могла нормально вдохнуть, не говоря о том, чтобы позвать на помощь. Но когда сверху на мою голову грохнулась тяжелая темная ткань, перекрывая видимость, эмоции захлестнули и приблизились к опасному пику. Особенно, когда я реально ощутила, как две небольшие руки с тонкими пальцами плотно обхватывают меня со спины за плечи и будто тянут назад.

Вот тогда я заорала.

– ААААА, – пытаюсь выбраться из западни, но путаюсь еще сильнее. – Выпустите, выпустите меня отсюда!!!

– Варь, – кто-то сильнее меня помогает выбраться из этого плена и ставит на ноги, но те не слушаются меня и я заваливаюсь обратно на пол. – Варь, ты слышишь меня? Варя!

Меня встряхивают несколько раз и потом в лицо ударяет холодная вода. Еще раз. И еще раз. Меня умывали ею пока я не поняла, что в руках у папы, а крестный с перепуганными глазами держит в одной руке бутылку с водой, а со второй стекают капли. Сердце до сих пор колотится, как бешенное. Но паника отступила и разум стал проясняться.

– Увози ее отсюда, – говорит крестный, попутно чертыхаясь.

– Подождите, – прошу их. – Мне нужно кое в чем убедиться.

– Нет, Варь, с тебя хватит. – Папа качает головой и все в его тоне говорит о том, что в комнату меня больше не впустят.

– Ладно, – соглашаюсь с этим, – тогда скажи мне сам, что там было? Я уперлась спиной не в стену.

– Это был шкаф-купе.

– С зеркалом? – руки начинают подрагивать.

Папа медлит и переглядывается с крестным.

– Пап, я только что видела тело без лица. – Напоминаю ему. – Страшнее уже ничего не будет.

– Ну, было там зеркало в средней секции, но почему-то его завесили пледом. – Вместо него отвечает крестный. – Он на тебя и грохнулся, видимо закрепили плохо. Если есть какие-то мысли, запомни их, потом расскажешь. А сейчас тебе нужно ехать домой, пока тебя не увидели те, кому не нужно.

Перечить ему не стала. Мне и самой здесь находиться больше не хотелось. И я послушно спускаюсь вниз, а затем сажусь в машину, чтобы поскорее убраться из этого дома. И чем быстрее мы удалялись от него, тем больше я чувствовала себя в безопасности.

Хотя это и было заблуждением.

Потому что, те, кому не нужно, уже заметили меня в той комнате.

И безопасность стала для меня понятием растяжимым.

Глава 7. Сейчас

– Домовая, на выход, – гундосит амбал – санитар Стасик, – к тебе визитер.

И делает он это, как всегда, по-свински. Подкрадывается со спины, наклоняется прямо к уху и только тогда уже начинает говорить. Смакуя то, как пациенты дергаются от неожиданности, что-то разливают или со страху подскакивают. Первые пару раз и я так делала, но потом быстро подметила за ним то, как Стас противно сопит носом, втягивая постоянный насморк в себя. И как звенят ключи, которые он защелкивал у себя на ремне. И то, что он прихрамывает на правую ногу, а это в свою очередь изменило его походку. Поэтому, как бы он ни старался, я даже не вздрогнула. Спокойно собрала цветные карандаши в пенал и отложила их на край стола вместе с раскраской – антистресс.

Сегодня пятница или «творческий день». Или день свободы от изнурительных терапий, бесед и бесконечных обследований, чтобы выявить динамику твоей болезни. И все потому, что врачи спешат закончить недельный отчет и поскорее отправиться домой. Вот поэтому нас после обеда всегда отправляют в общий зал, где каждый сам себе по душе выбирает занятие. Кто-то ляпает краской на чистый лист мольберта и размазывает пальцами в каком-то диком и только одному рисующему человеку понятном рисунке. Кто-то пялится на шахматы, а затем медленно делает ход сначала за себя, а потом за невидимого соперника. Кто-то собирает пазлы и когда детали сходятся, хлопает в ладоши словно маленький ребенок. Кто-то невидящим взглядом смотрит в экран телевизора, где постоянно крутят безобидную программу про природу. Там порхают бабочки, безмятежно проплывают облака и дельфины веселой стайкой выпрыгивают из воды. Никакой охоты, никаких хищников. Ничего из того, что может вызвать приступ агрессии или хоть как-то расстроить пациентов. Которые вроде бы сидят у экрана, но каждый погружен в какую-то свою реальность.

И из этого исходит следующий факт: здесь не нужно было ни с кем общаться. И уж тем более с кем-то дружить. Здешние обитатели существуют по принципу «каждый сам по себе» и меня это вполне устраивало. С одной стороны существовать… да, именно существовать здесь в одиночку было поначалу невыносимо. Из-за нехватки нормального общения с нормальными людьми тебя постоянно отбрасывало в прошлое, где это все осталось. И если на свете существует подобный вид пыток человека, что ж…он самый действенный. Физическая боль забудется сразу же, как срастутся кости и заживут порезы. А вот душевная боль будет тебя терзать пока ты дышишь. Ведь не найдется искуснее палача, чем ты сам.

Как я спасаюсь от этого? Я не нашла лучшего способа, чем стать одной из тех, кто меня окружает последние полгода. Я, как и они, ухожу в другую реальность, где мне хорошо. Правда, здесь я не мечтаю, ничего не вспоминаю и уж тем более ничего не планирую. Просто плыву по течению дней, лишь изредка отмечая, что пейзаж за окнами больницы меняется в зависимости от наступившего месяца. Однако появление Егора кардинально все меняло. Он выдернул меня из этого спокойствия и заставил вступить в спор с самой собой. Одна половина меня встрепыхнулась, почуяв свободу и возможность найти и отомстить тому, кто повинен во всем этом ужасе. А вторая половина меня…она боится. Она запуганно сжалась и умоляет не связываться вновь с тем кошмаром.

– Домовая, шевелись, – подгоняет меня Стасик и снова с хлюпаньем втягивает сопли. И смотрит при этом на меня, как грязь, которую ему нужно выковырять из этого места, а руки марать не хочется. В этом его огромный минус – он считает себя королем этой больницы. И позволяет себе издеваться над пациентами, когда все врачи уходят по домам. Я слышу скулеж бедолаг по ночам, а за ним постоянно следует гадкий смешок этого имбецила. Потому что знает, никто жаловаться не станет. А очередной синяк на теле пациента можно всегда списать на неуклюжесть или на другого больного.

– Знаешь, Стас, – смотрю на него, – когда я отсюда выйду, то пришлю тебе месячный запас капель для носа и столько же жидкости для ополаскивания рта. Без них ты просто омерзителен.

– Знаешь, я может быть бы и обиделся, – он наклоняется ближе и говорит так тихо, чтобы слышала только я и при этом обдавая меня своим несвежим дыханием, – но мы оба прекрасно понимаем, что ты попала сюда надолго. И для меня будет честью сделать так, чтобы ты это время запомнила на всю оставшуюся жизнь.

– Стасик, ты же читал мое дело? – прищуриваюсь. – О, я думаю, что да. И ты в курсе, почему я здесь сижу. Так скажи мне, если я перерезала всех своих родных… разве у меня может дрогнуть рука по отношению к какому-то медбрату?

Я вижу, как дернулся его кадык и как в глазах промелькнул небольшое, но опасение. Но он пытается не выдать себя и отходит на шаг назад:

– Покажи руки.

– Серьезно? – хмыкаю. – Отсюда я ничего не могу вынести, я ведь даже рисую восковыми карандашами для малышей.

– Руки, Домовая, – требует он и я подчиняюсь, поднимая руки и показывая, что у меня ничего нет ни в ладонях, ни подмышками. Он обходит меня по кругу и останавливается за моей спиной, грубо подталкивая в предплечье. – Шагай вперед и чтоб без выкрутасов.

С одной стороны, хорошо, что он идет позади и не видит моего лица. Потому что я не радуюсь его страху. Я не кайфую от того, что меня считают убийцей. Я едва сдерживаю слезы. Ведь мне пришлось впервые вслух произнести то, в чем меня обвинили.

Но я не убивала родных…

Я не успела их спасти.

– Вы же понимаете всю ответственность? – сначала слышится немного истеричный голос заведующей это больницы, а затем в поле зрения появляется и она, и Егор.

Который стоит, подпирая стену спиной и скрестив руки у себя на груди. Внешне – скала спокойствия. В то время, как Ольга Владимировна в присущей только ей манере, пытается вдолбить ему в голову то, что я опасна для него, для себя и для всего окружающего мира. Я встречалась с ней трижды за все мое время нахождения здесь. И все эти три раза мне казалось, что она вот-вот либо разрыдается, либо сорвется и начнет тебя колотить. Не понимаю, как таким людям доверяют руководящие роли. Ей бы самой не мешало бы недельки две здесь полежать и полечиться.

– Все необходимые документы и разрешения у вас на руках, – голос парня даже не дрогнул, – я имею полное право забрать пациентку и начать экспериментальное расследование.

– Это неоправданные риски, – не сдается главврач. – Кому это вообще пришло в голову?

– Тому, кому надо. – Уже более резче следует ответ от Егора. – Такие детали и подробности вас не касаются. По факту, я уже получил разрешение на работу с Варварой Домовой от вашего вышестоящего руководства. Так что ваши возмущения… они не имеют никакого смысла. Они просто раздражают меня так, будто я слышу назойливый писк комара.

После этих слов он поворачивает голову в мою сторону и отталкивается от стены.

– Добрый день, Варя.

– Добрый, – осторожно отзываюсь в ответ, не понимая до конца, что происходит.

– Почему она до сих пор в больничной одежде? – он окидывает меня взглядом.

– Потому что…потому что… – Ольга Владимировна никак не может придумать ответ. – Пациентка находилась на обязательном занятии.

– Давайте я сделаю вид, что не знаю о том, что у пациентов сегодня свободный день, – хмыкает Егор, – а вы быстро распорядитесь, чтобы Варе вернули ее повседневную одежду.

– Не могу, – главврач даже не скрывает превосходств в голосе, – у Варвары не осталось никакой одежды. Потому что она прибыла к нам вся заляпанная кровью и нам пришлось все утилизировать.

Мое сердце при этом пропускает удар и мне хочется провалиться сквозь землю. Оказаться уже в этом гребанном аду, который мне обещали и в полиции, и в сизо, и при первом знакомстве в этой больнице. Сил моих уже больше нет…

– Ладно, это не помеха, – Егор машет мне рукой, – пойдем.

И под удивленные, недоумевающие взгляды главврача, Стаса и еще двух охранников, я без наручников просто беру и выхожу следом за Егором за дверь, которую он без проблем открыл своим специальным пропуском.

Глава 8. Сейчас

– Что с тобой? – Спрашивает меня парень, заметив, что я застыла на месте.

А я не могу даже слово сказать. Такие эмоции нахлынули, что пришлось зажмуриться. Я как будто вдруг стала скалолазом, который добрался на вершину горы, где в атмосфере царит сплошной разряженный воздух. Обрушившаяся на мои рецепторы свежесть, казалась такой странной и удушающей после больничных ароматов. Непривычные звуки улицы пугали своим разнообразием. Непроизвольно обхватываю себя руками и поеживаюсь. Как запуганный зверек, которого вытащили из его норы и теперь, образно держа за шкирку, заставляют смотреть на свет. А еще резко накатывает головная боль.

– Последствия сотрясения? – от Егора не укрывается то, как я начинаю массировать висок.

– И да, и нет, – морщусь, но делаю первые шаги в его сторону. – Сотрясение лишь усилило их. А мигрени начали преследовать меня с того вечера, когда мы выехали на вызов.

– А галлюцинации? Они тоже начались после той поездки?

– Да, прямо на следующий день, – обреченно вздыхаю, заранее понимая, о чем он сейчас попросит.– Папа так и не вернулся из участка, так что мне потребовалось все мое мастерство утром, чтобы скрыть потрясения и переживания перед мамой. Да и перед подругой Никой тоже…

Тогда

День будет тяжелым.

Это я поняла после кошмарной ночи, когда мне удалось в общей сложности подремать часа полтора. Но я то и дело подрывалась на постели, потому что перед лицом то возникало, то пропадало изуродованное лицо студентки.

Когда наконец-то взошло солнце, я поплелась в ванную в надежде, что горячий душ смоет кошмарные воспоминания. И даст хотя бы чуть-чуть бодрости. Потому что, честно говоря, чувствовала я себя так, словно по мне проехался грузовик. Причем сначала в одну сторону, а потом, добивая, в другую. А впереди ведь еще завтрак с мамой и учебный день в университете. И не мешало бы набрать папу и узнать, может появились новые детали? Но это все потом, все потом…

– Варь, ты чего такая бледная? – мама обеспокоенно касается моего лица, заставляя посмотреть на нее. – Что-то случилось?

– Голова ноет, – признаюсь ей.

– А ну, – она прислоняется щекой к моему лбу, – нет, температуры нет. Что-то еще беспокоит?

– Да вроде бы нет, – выдавливаю улыбку. – Наверно, просто не выспалась.

– Я тебе уже давно говорила, чтобы ты оставила свои сериалы хотя до выходных. И так учебная нагрузка капитальная, а ты по ночам не спишь. Это поначалу кажется, что переутомление не такая уж и страшная штука. Но на самом деле, все очень серьезно.

– Я понимаю.

– Ага, твой папа мне точно так же говорит. – Вздыхает она. – А потом пропадает в участке с ночи до утра. Или приходит весь измученный глубокой ночью. Я просто прошу вас поберечь себя, а вы меня не слушаете. Честное слово, как два маленьких капризных ребенка.

– Но два твоих самых любимых ребенка. Мамуль, не нервничай, я обязательно пересмотрю свой режим, а потом поговорю и с папой, – встаю с места и целую ее в щечку, – но позже, а сейчас мне пора бежать.

– Ладно, – кивает она, – но сразу набирай меня, если что-то…

– Все будет в порядке. – Успокаиваю ее уже на выходе. – Люблю тебя.

И выскакиваю за дверь. А там моя улыбка пропадает, но ровно на тот промежуток времени, сколько ползет лифт вниз. Где у подъезда меня ожидает уже подруга Ника с двумя чашками дымящегося кофе. И за секунды до нашей встречи, я снова пытаюсь выглядеть беззаботной. Но это меня не спасает.

– Ну и видок у тебя. Такое чувство, будто ты привидение увидела. – Девушка даже присвистывает.

– Нет, всего-то тебя и твои кошмарные штаны. – Парирую в ответ. – Что это за бахрома?

Стоило бы отметить, что вкус в плане одежды у Ники был всегда странным. Не понимаю как, но она умудрялась сочетать несочетаемое. И была завсегдатаем всяких барахолок и сэконд-хэндов. Часть вещей она потом еще перешивала, украшала пуговицами, стразами, вышивками и прочей ерундой, которая делала одежду немного «эпатажной» и « запоминающейся».

Но это, исключительно выражаясь словами Ники.

А как по мне, это больше походило под описание «странной» и периодически «вырви глаз». И глаз этот, кстати, нервно сейчас дернулся при виде того количества пришитой бахромы по всему периметру штанов, которая шевелилась при каждом шаге и создавала весьма странную иллюзию…развивающейся рыжей шерсти по ветру.

– Это винтаж, милочка, – подруга не реагирует на мой подкол, – но ты до этого не доросла, как и до того, чтобы дерзить тете Нике. Нет, Варь, я серьезно, все в порядке?

– Да просто не выспалась, – говорю ей ту же полуправду, что и маме.

– Тогда я отдам тебе свой двойной эспрессо, судя по всему, тебе он нужнее.

Вообще-то я ненавидела этот вид кофе из-за его ядреной крепости. Но сейчас Ника попала в самую точку и мне нужно взбодриться. У меня сводит зубы от терпкости и температуры напитка, но я выпиваю все содержимое до дна по дороге на лекции.

Учеба и решение вопросов по ней отвлекают от тяжелых мыслей. Я почти не думаю о случившемся, я почти не чувствую той разбитости, которая преследовала меня с утра. Но ровно до того момента, когда мы с Никой не оказываемся у бассейна, куда мы записались на дополнительные занятия. Мы обсуждаем какую-то новую сплетню и тут на меня накатывает дурнота. В висках простреливает резкая боль и я зажмуриваюсь. При этом четко ощущаю, что мир вокруг меня кружится, словно меня засунули в центрифугу. Теряю равновесие и под вскрики девочек приземляюсь на четвереньки. Наверно, это больно. Колени точно пострадали. Но этого я не чувствую. Меня прошибает волна жара, а затем становится очень холодно. Но это от того, что меня прижимают к мокрому и холодному телу. Еле могу заставить глаза открыться и отмечаю, что какой-то незнакомец несет меня куда-то на своих руках.

– Что с ней? – доносится голос.

– Стало плохо у бассейна, – рапортует парень.

– Поворачивай направо, там медицинский блок, – слышится команда и меня продолжают транспортировать в указанном направлении.

– Голова… – стону в надежде, то меня хоть кто-нибудь да поймет.

– Болит? – Судя по всему, Ника рядом.

В ответ лишь могу сжать не то ее руку, не то чью-то еще. А затем меня укладывают на твердоватую поверхность. И из груди вырывается вздох облегчения. Особенно, когда кто-то задергивает шторы и комната становится не такой яркой. Меня ощупывают, трогают руки и ноги. Но стоит чьим-то пальцам коснуться лба, как я снова морщусь. Через мгновение мою голову снова аккуратно приподнимают и в губы толкается сначала горькая пилюля, а затем стакан с прохладной водой.

– С ней точно все будет в порядке? – слышится нервный голос подруги.

– Судя по всему, у нее вспышка мигрени. Сейчас таблетка подействует и все будет нормально. Просто не дергайте ее и дайте отлежаться в темноте с тишиной. – Отвечает ей наша медсестра Маша.

– Я останусь здесь пока ей не полегчает.

– Не нужно. В мои обязанности входит контроль и забота над всеми, кому стало плохо. К тому же, я сама страдала этой заразой на протяжении многих лет и как никто, знаю лучшие методы, чтобы снять острый пик боли.

– Вы уверены?

– Иди к остальным ребятам, я разберусь со всем сама.

– Раз уж вы так уверенно говорите, – Ника неохотно сдается, – что ж, будь по-вашему. Приходи в себя, Варь, скоро увидимся.

Не успеваю я смириться с тем, что остаюсь в компании медсестры, как прохладные пальцы касаются сначала моего лба, а затем и висков. Легкими, круговыми движениями, подушечки пальцев порхали по моей голове. Затем они куда-то делись, но лишь на чуть-чуть, а потом в воздухе появился легкий запах какого-то эфирного масла. Тишина, темнота, нехитрые манипуляции и полное отсутствие каких-либо раздражающих факторов все же сделали свое дело. От всего этого в совокупности с обезболивающим, боль постепенно угасла. В теле появилась тяжесть. А учитывая тот факт, что ночь выдалась неспокойной со всеми этими кошмарами, сон медленно забирал меня в свои объятия. Но я сопротивлялась. Мне так сильно почему-то хотелось сказать хоть «спасибо» своей спасительнице, что я с трудом, но разлепила веки.

Да, это была Маша. Чудесный человек. Я даже прониклась к ней симпатией. Но лишь до того момента, как она отвернулась ко мне спиной перед небольшим столиком. И вот тут, меня снова прошиб пот.

Но не от отступающей мигрени. А от ужаса.

Я видела ее спину и то, что отсутствует верхняя одежда. А вместе с ней и вся кожа. Как будто кто-то взял и срезал все, явив на обозрение все органы. Которые просвечивались сквозь ребра и свисали там, где их ничего не удерживало. А плоть рваными кусочками обрамляла все это так, словно я смотрела на картинку в рамке.

Моргаю.

Что за бред?

Галлюцинации или сон?

Что-то точно из этого. Потому что белокурая девушка никак не могла превратиться вот в это… эту сущность без спины с зелеными длинными волосами. Оно что-то бормотало, копошась в ящиках.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.