Летние расследования
Сборник рассказов

Редактор серии А. Антонова

Дизайн обложки Д. Сазонов

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Елена Логунова
• Песнь о Вещей Олеговне •

– Дэн, левую ногу выше! Дюха, правую руку ниже! – командовал брат мой Зяма, приседая с фотоаппаратом. – Вот так, да, отлично! Теперь вы просто идеальная пара, прям Тарзан и Чита!

– Я его все-таки убью, – не поворачивая головы и продолжая обворожительно улыбаться в объектив, доверительно сказала я Денису. – Всегда мечтала быть единственным ребенком в семье. А мечты должны сбываться.

– Но-но, все мечты сбываются только у некоторых! – Зяма, ловко перебирая ногами и не отрываясь от видоискателя, отступил, как и сидел, в низком приседе. – Дэнчик, обними Дюху, да покрепче, чтобы она на меня не бросилась, как дикая пантера!

– Багира и Маугли – это уже лучше, – одобрила я новую пару. – И все равно я тебя, Зямка, убью. Ты меня снизу снимаешь, а у меня ноги с ветки свисают, и ступни на фото будут гигантского размера – на полкадра.

– Да что такое – убью да убью! – обиделся братец. – Денис, хоть ты скажи ей!

– Скажу, – согласился мой любимый.

И ласково молвил мне:

– Милая, если ты собираешься кого-то убить, не объявляй об этом заранее. Тем более – капитану полиции из убойного отдела. Одно дело – бытовая мокруха в состоянии аффекта, и совсем другое – преднамеренное убийство с предварительным оповещением широкой общественности.

– Но ты же меня не сдашь?! – Я чуток отодвинулась от своего любимого мента.

– Не сдам. – Он притянул меня обратно. – Если понадобится, даже помогу спрятать тело…

– Но-но! – Зяма еще попятился и чуть не свалился в ручей. И прятать бы не пришлось. – Предупреждаю: я буду кричать!

– А-а-а-а! – как по команде разнеслось под зелеными сводами субтропического леса.

– Это кто кричал? – озадачился Зяма, выпрямляясь в полный рост и оглядываясь на тропу.

Мы застряли на первом же повороте с дикого пляжа в глубь леса: уж очень красиво смотрелось увитое лианами раскидистое дерево на фоне затянутой плющом скалы. Для полной красоты не хватало русалки на ветвях, и я решила исправить этот недостаток, а капитан Кулебякин, конечно же, полез за мной.

Теперь Денис спрыгнул с ветки и молча устремился вверх по тропе, петляющей вдоль извилистого русла ручья. Я немного помедлила и последовала за ним, пропустив вперед Зяму и папулю, тихо пасшегося в ежевичнике в ожидании окончания нашей спонтанной фотосессии.

– Хватай ее! Поднимай! – донеслось из-за поворота тропинки.

Команды озвучивал незнакомый мне голос. Мужской, но с отчетливыми нотками бабьей истерики.

– Спятил? – возмутился знакомый голос – Зямин. – Сам хватай голыми руками змеюку!

– Да не змеюку! Лисуню! – вознегодовал незнакомец.

Нервно засмеялась какая-то женщина.

Я ввинтилась между перегородившими мне дорогу родственниками и охватила взглядом эпическую картину.

На переднем плане помещалась дама в купальнике и слишком длинной ярко-желтой юбке из легкого парео, рядом с ней – мой любимый капитан Кулебякин. На ухоженном лице дамы читалось недоверчивое изумление, на физиономии Дениса – суровая сосредоточенность. Правой рукой милый лапал собственное бедро, явно пытаясь нащупать на шортах кобуру, и я порадовалась, что табельное оружие бравого опера в число пляжных аксессуаров не вошло. Иначе пальнул бы он в кого-то, не раздумывая, – с таким-то лицом!

Позади дамы застыли еще два персонажа: женщина с гримасой нездорового веселья и бородатый мужчина с полосатым пляжным зонтом, сложенным и направленным вперед на манер ружья.

Я смотрю, не только у Дениса возникло желание пальнуть.

– Замрите и не двигайтесь, – непререкаемым командирским голосом пробряцал папуля – бывший бронетанковый полковник. – Особенно вы, женщина в желтом. И осторожно, не делая резких движений, подберите юбку. Это она волочилась по земле и тем самым побеспокоила рептилию.

– Какую еще рептилию? – встревожилась я, опуская глаза.

– Красивую! – восторженно выдохнул Зяма – известный эстет. – Смотри, она похожа на ручеек вороненой стали!

Я посмотрела, ойкнула и мигом отбежала на пяток метров. Каюсь, попутно тоже испытав желание пальнуть – жаль, что не из чего.

Тонкий ручеек вороненой стали, похожий на молнию, только плавных очертаний, стремительно шурхнул в заросли реликтовых колючек.

– Что это было? – отмирая, заторможенно поинтересовалась дама в желтом.

– Думаю, аспид, – любезно проинформировал ее папуля, снял бейсболку и вытер пот со лба.

– Что за аспид? – Дама отчетливо тупила.

– Такая змея.

– Ядовита-йя? – Окончание слова прозвучало нервным взвизгом: до дамы дошло.

Она покачнулась.

– Лисуня, Лисуня, спокойно! – Бородатый с зонтом подскочил к ней, подпер, удержал. – Конечно не ядовитая! Абсолютно безвредная змейка, совсем не страшная, видишь, она поспешила уползти, наверняка сама нас испугалась.

– Молоденькая еще, – хихикнув, сказала вторая женщина. – Взрослые черные гадюки до двух метров вырастают.

– Гадюка?! Леонид, куда ты меня привез! – Дама в желтом оттолкнула мужчину.

– Это же лес, Лисуня. – Тот развел руками. Наконечник зонта чиркнул по траве точь-в-точь с таким же звуком, как чуть раньше «безвредная змейка», и слабонервные подпрыгнули. – Конечно, тут есть всякая живность. Но, между прочим, ты сама захотела идти на дикий пляж…

Папуля молча обошел эту пару, одобрительно кивнул женщине с редким знанием рептилий и двинулся вверх по тропе, усиленно топая.

«На тот случай, если маленькая черная гадючка была в лесу не одна», – поняла я и шумно вздохнула. От мысли о том, что где-то рядом ползают двухметровые мама и папа змеючки, размягчились коленки.

До выхода из леса капитан Кулебякин нес меня на руках.

– Странные люди, – сказала мамуля, с большим интересом выслушав рассказ о нашей встрече с гадюкой. Она любит страшилки. Не зря прославилась как автор ужастиков. – Как можно было нарядиться в лес, будто на променад!

– Как хорошо, что мы не пошли в этот самый лес, – поежившись, сказала Алка Трошкина – моя лучшая подруга и супруга брата Зямы.

Вообще-то она никогда не была трусихой, но, став матерью, сделалась до крайности осторожной. Их с Зямой сыну, моему племяннику, всего два года, и пойти куда-либо Алка может только вместе с малышом, а о его безопасности она заботится так истово, что, будь ее воля, пылесосила бы песочницу и хлорировала карусельки.

От похода на дикий пляж Алка отказалась наотрез, отправилась с ребенком на цивильный поселковый, и мамуля охотно составила компанию невестке и внуку. Ее новую шикарную шляпу из итальянской соломки на диком пляже толком не выгулять. В шикарных шляпах что главное? Эффект, который они производят на широкую отзывчивую публику.

На диком пляже публика была в дефиците, как широкая, так и отзывчивая. Кроме меня, Дениса, Зямы и папули – пара чаек, крабы и бычки. От бессловесной живности правильной реакции ожидать не стоило (чайки могли и вовсе неправильную продемонстрировать). А мы, родные и близкие, уже имели счастье созерцать великолепную Басю Кузнецову во всех видах, и какой-то шляпой нас было уже не пронять.

Признаться честно, я тоже предпочла бы дикому пляжу культурный, а марш-броску через лес с ручьем, колючками, лианами, плющом, падающими на голову плодами кизила и, как только что выяснилось, змеями – неспешный променад по набережной. Но капитан Кулебякин, которому крайне редко удается вырваться на отдых, ни на минуту не желал расставаться со мной, при этом отчаянно жаждал показать Зяме места, где в детстве и юности выловил бессчетное множество крабов и бычков.

Я проявила понимание и дополнила собой великолепную четверку любителей отдыха на не испорченной цивилизацией природе. Папулю и Зяму Денису уговаривать не пришлось: папа наш по натуре добытчик, и море как источник вкусной и здоровой пищи ему априори интереснее, чем как обычный водоем, полный купальщиков. А братец – эстет и красавчик – просто жаждал пофоткаться на натуре.

– Странные люди – это очень слабо сказано, – проворчал папуля, умудрившись расслышать мамулину реплику сквозь шкворчание сковородки, над которой он совершал финальные колдовские пассы.

Все наше семейство в полном составе, не исключая двухлетнего младшенького, нетерпеливо ожидало ужина.

Мы сидели за большим столом в просторной летней кухне гостевого дома. Остальные столы пустовали – прочие постояльцы предпочитали питаться в кафе и столовых, не утруждая себя приготовлением вкусной и здоровой домашней пищи.

Мы, собственно, тоже себя этим не утруждали: в нашем дружном семействе никто не возражает против того, что бессменное дежурство в горячей точке у плиты несет один папуля. Он делает это по доброй воле и с искренним удовольствием, что всех устраивает.

Впрочем, этим вечером наш родной кулинар-изобретатель кашеварил не в одиночестве – у соседней плиты возился еще один джентльмен. Была бы я феминисткой – порадовалась бы.

– Прошу прощения, вы из Петербурга? – откровенно неодобрительно покосившись на чужую сковородку, спросил коллегу папуля.

– Да, а как вы догадались? – удивился бородач.

Папуля скривился и уже открыл рот для нелицеприятного ответа, но мамуля издали погрозила ему пальчиком, и он удержался, не стал резать правду-матку, проявил тактичность:

– Типичная питерская кухня.

Бородач объяснений не попросил, а я заинтересованно посемафорила папуле бровями: что там такое, в чужой сковородке?

– Эти питерские во все добавляют картофель, – переместившись к нашему столу, тихо сказал папуля и передернулся. – Но как можно заливать яйцами вчерашнюю картошку фри, жуткая гадость получится!

– А как они пихают жареный картофель в шаурму, после чего она превращается в эту их шаверму? – пожал плечами Зяма. – На вкус и цвет, как говорится, все фломастеры разные.

– А утром, – оглянувшись на бородача, хлопочущего над своим ужином, доверительно нашептала бабуля, – я видела, как они разогревали вчерашние макароны с вареным луком и морковью!

– И без мяса?! – тут наконец проняло и Кулебякина.

– И даже без сыра, – подтвердила бабуля и перекрестилась.

– Завтра я приготовлю лазанью с фаршем из телятины, баклажанами, розовыми томатами, твердым сыром и угощу этих бедных заблудших людей, – решил папуля. – И на будущее запишу для них пару простейших рецептов. А вы, когда пойдете с пляжа, сорвите мне на склоне одну душистую травку, я покажу вам фото, она нарядная такая, синенькая, вы не ошибетесь… Ну что? Готовы к приему пищи?

– Всегда готовы! – по старой детской привычке дружно отсалютовали я и Зяма.

– Несу паэлью. – Папуля вернулся к плите и приплыл от нее с вместительным сотейником.

Примерно на четверть часа застольная беседа прервалась, пока благодарные едоки отдавали должное таланту повара. Тем временем бородач тоже завершил свои кулинарные труды, снял фартук, вышел на веранду и, опасно перевесившись за перила, вывернул голову и покричал вверх:

– Лисуня, кушать!

Тут только я узнала в нем утреннего мужика с зонтом.

– Лисуня, все готово, спускайся!

– Не хочу, – донесся со второго этажа гостевого дома капризный женский голос.

– Как – не хочу? Лисуня, надо покушать!

Дробный стук приборов затих: за нашим столом все с интересом прислушивались к переговорам «этих питерских».

– Я не хочу спускаться, неси кушать сюда!

Бородач негромко, но с искренним чувством выругался.

Я оглядела родных мужчин: на их лицах читались сильные чувства в диапазоне от сочувствия (у папули) до возмущения (у Зямы). Чеканные черты Дениса исказило отвращение – он яростно презирает подкаблучников.

Мне приходится очень стараться, чтобы капитан Кулебякин думал, что в нашей с ним маленькой ячейке общества все судьбоносные решения принимает исключительно он один.

– Конечно, Лисуня! – тихо вытошнив последнее ругательство, прежним сладким голосом покричал бородач и потащился в дом со сковородкой.

Некоторое время мы ждали продолжения – оно непременно должно было последовать, поскольку бородатый подкаблучник унес наверх сковородку, но не взял тарелки и столовые приборы. Однако за ними явился не он – по лестнице спустилась дама, составлявшая бородачу и его Лисуне компанию в том марш-броске через лес, который ознаменовался встречей с юным аспидом.

– Всем добрый вечер, – вежливо приветствовала она нашу честную компанию, проплывая к шкафу с посудой. – Приятного аппетита, – добавила, следуя уже нагруженной в обратном направлении.

– И вам приятного, – вежливо откликнулся Зяма – самый куртуазный из нас.

– Ха! – откровенно скептически хмыкнула дама, удаляясь.

Стало понятно, что с традиционной питерской кухней она уже знакома и завышенных ожиданий относительно предстоящего ужина не имеет.

– И кизиловый компот им сварю, – проводив ее грустным взглядом, со вздохом сказал хлебосольный добряк папуля.

Поздним вечером мы с мамулей и бабулей в уютном молчании качались на садовых качелях, дыша одуряющим ароматом цветущих петуний. Алка укладывала спать инфанта, что требовало соблюдения тишины не только в нашем пятикомнатном домике, но и в радиусе минимум десяти метров от него. Мужчины от греха подальше отправились к морю – купаться при свете звезд, жечь костер и, подозреваю, распивать домашнее вино. То есть всем было хорошо.

Визгливый голос, уходящий в ультразвук, пропорол ночную тишь, как острый шампур – нежнейшую баранину. Потревоженный инфант отозвался протестующим басовитым ревом.

Бабуля, даром что старенькая, среагировала первой, спрыгнув с качающегося диванчика а-ля бравый спецназовец. Мы с мамулей еще брыкались, пытаясь десантироваться с получившей ускорение качельки, а наша недряхлая старушка уже пересчитывала тапочками ступеньки винтовой лестницы.

– Мама, не надо! – страшным шепотом крикнула ей вслед мамуля, ибо лицо у бабули в момент решительного старта и в процессе забега наверх было такое, с каким нещадно убивают.

Нашего инфанта очень трудно уложить, а внезапно разбуженный малыш совершенно неутомим и шумен, как противоугонная сигнализация.

– Уважаемая! Я очень прошу вас не орать как резаная! У нас ребенок спит! – донесся сверху строгий голос нашего матриарха.

В ответ успокаивающе зарокотал знакомый бас, создавший ровный фон для громких взвизгов истерического сопрано.

– Снова питерские. – Мамуля узнала персонажей. – Бородач и эта его, как ее? Лысяня.

– Лисуня, – поправила я, хохотнув.

Лисуня имела реальный шанс стать лысяней. Бабуля за правнука, может, и не порвет ее в клочья, но волосы неуемной крикунье проредить может.

Но нет, наша гранд-маман не унизилась до рукопашной. Она сошла к нам с лестницы, сокрушенно покачивая головой, и объяснила:

– Горячая вода у них там, видите ли, внезапно пропала. Гражданка бурно негодует. Я ей сказала: будет орать – лично кастрюлю кипятка принесу и на голову вылью, тогда точно согреется.

– Сурово, но справедливо, – одобрила мамуля и подвинулась, позволяя бабуле занять место на качельке.

Еще с минуту мы обоняли настурции, неспешно пролетая над ними туда-сюда. Потом по лестнице с дробным топотом сбежал бородач, прижимая к груди охапку разнокалиберных флаконов. Он смело канул во тьму, которую вскоре со скрипом прорезал расширяющийся прямоугольник желтого света.

– В уличную душевую побежал, – прокомментировала бабуля. – Не многовато ли шампуней взял?

– Он не для себя, – догадалась мамуля.

По лестнице как раз зацокали каблучки. Обметая пыль со ступенек, во двор сошла дама в длинном шелковом халате, расписанном райскими птицами.

– Лисуня, – шепотом пояснила бабуля, хотя это и так было ясно.

Лисуня уплыла на свет за распахнутой дверью в душевую, которой мало кто пользуется, поскольку во всех домиках имеются свои санузлы.

Еще через полминуты вслед за Лисуней спустилась третья участница трио питерских, и вновь она шествовала не с пустыми руками – тащила стопку махровых полотенец.

– Да кто она такая, эта их Лисуня?! – возмутилась мамуля, и я отчетливо услышала в ее голосе нотки зависти. – Почему они носятся с ней, как свита с королевой?

– Момент. – Бабуля уже отработанным движением ловко соскочила с качелей и прошуршала по травке к хозяйскому домику.

По старой доброй советской привычке она первым делом постаралась снискать расположение хозяйки нашего летнего приюта. Это не составило большого труда: достаточно оказалось сделать презентик (шампанское, шоколадные конфеты, шелковый шарфик, мамулина книжка с автографом), перекинуться разок-другой в картишки – и хозяйка, тоже пенсионерка, охотно зачислила нашу старушку в свои добрые приятельницы.

Я поняла, что бабуля отправилась к новой подружке за информацией.

Вернулись из похода к душевой бородач и дама с функциями оруженосца – уже без полотенец. Тихо переговариваясь, они прошли в пустующую летнюю кухню и даже свет там не включили. Я прислушалась: хлопнула дверца холодильника, издала характерный звук расставшаяся с бутылочным горлышком пробка. Понятно, свите срочно понадобился антистресс. С такой королевой и спиться можно.

В кухне тихо булькнула разливаемая по бокалам жидкость, печально звякнуло стекло. В отдалении бодрым эхом послышалось журчание воды: королева Лисуня приступила к приему водных процедур.

Инфант наш затих, позволяя надеяться, что взрослые члены семьи все-таки смогут этой ночью спокойно поспать.

Ага, как бы не так!

Прошло минут пять, не больше. Внезапно раздался такой вопль, что петунии полегли и даже, кажется, кипарисы пригнулись! Да что там – мамуля, наша коронованная королева ужастиков, малодушно ахнула и чуть не полетела с качелей вверх тормашками, я едва успела придержать ее, не дав катапультироваться. И то сказать, это вышло у меня совершенно случайно: я просто подпрыгнула в испуге и очень удачно завалилась на бок, придавив родительницу.

В доме крайне возмущенно взвыл повторно разбуженный инфант. Загремели, распахиваясь, двери и окна. От хозяйской хаты, в архитектурном плане куда более скромной, чем гостевые апартаменты, донеслось встревоженное:

– Что такое? Что случилось? Кто кричит?

Это был отличный вопрос. Вернее, отличная подборка вопросов. Что такое должно было случиться, чтобы кто-то так кричал, я не смогла придумать. Это нетипично, обычно моя фантазия не пасует. Но тут и Стивен Кинг озадачился бы.

Вопль был такой…

Как если бы на Землю спустились Чужие из самых страшненьких, да прямиком в купальню, где какая-нибудь трепетная беззащитная девица…

Я не успела досмотреть привидевшуюся мне сцену космического хоррора 18+ до конца, потому как здравый ум таки отпихнул в сторону разыгравшееся воображение и папулиным командным голосом рявкнул:

– В душевую!

Качели, окончательно выведенные из равновесия (а кто из присутствующих его не утратил?), помешали мне моментально выполнить полученный приказ. Пока я барахталась, слезая сначала с мамули, а потом с диванчика, который штормило, как тонущий бриг, мимо кто-то проскакал. «Кавалерия!» – обнадежилась я.

Оказалось – всего лишь бородач. Надо отдать ему должное, он безошибочно идентифицировал истошно вопящее существо как свою благоверную и моментально определился с направлением. Когда я наконец восстала с качелей, прощально поддавших мне под зад, отчего я полетела с ускорением, но, к сожалению, не в ту сторону, бородач уже голосил у уличной душевой:

– Лисуня, что с тобой! Лисуня, открой! – и то бился в закрытую дверь, то дергал ее на себя – с одним и тем же нулевым результатом.

Лисуня не открывала и орала.

Потом перестала орать, но все равно не открывала.

Я подскочила к бородачу – он с недоумением посмотрел на металлическую скобу в своей руке. Надо же, умудрился оторвать дверную ручку. Силен мужик! Богатырь! А мы его в тряпки-подкаблучники записали.

– С той стороны форточка есть, – подсказала я и полезла в кусты, окружающие душевую, чтобы заглянуть в упомянутое окошко.

– Там сетка! – крикнул мне в спину богатырь земли русской, начиная новый бой с дверью.

Он и бил ее, и толкал ее, и оторванной железкой ковырял ее…

– Тут нужен ломик! У кого есть? – Я узнала чистый и звонкий голос мамули.

Коллега Стивена ихнего Кинга присоединилась к борьбе со злом.

С чистым злом! Ведь душевая и грязь – вещи несовместные.

Я подобралась к окошку и убедилась, что бородач неточно выразился: проем надежно закрывала не простая сетка – металлическая. Вроде той, из которой делают кухонные ситечки. Эту, надо полагать, установили в борьбе с комарами, которые в курортной местности на редкость приставучи и кусучи. За туманной завесой пара и частой серой сеткой, дополнительно усиленной паутиной, заляпанной трупами отчаянно кидавшихся на амбразуру кровососов и кое-где заржавевшей, разглядеть происходящее внутри не представлялось возможным.

Впрочем, там вроде бы уже ничего и не происходило. Лисуня замолчала и не выдавала своего присутствия ни звуком, ни движением. Только дождик включенного душа уютно шуршал. Это пугало еще больше, чем дикий крик.

Я вернулась к двери – и как раз вовремя. Бородач ее победил, забив в щель у косяка кривулю железной ручки и использовав ту как рычаг. Что-то хрустнуло – наверное, накинутый изнутри крючок, – и дверь открылась.

На выщербленной метлахской плитке некрасиво лежала голая мокрая женщина. Она не шевелилась, а вот ее длинные волосы, разметавшиеся мокрыми лентами, в натекшей на полу луже волновались, как живые. Мне показалось, что одна из прядей устремилась к выходу. Я машинально отпрыгнула и успела понять: не показалось!

Блестящий черный ручеек зигзагом скользнул за порог и потерялся в траве.

Вот тут и я заорала.

Веки поднялись, как театральный занавес, – интригующе медленно.

– Очнулась? – Мамуля потянулась похлопать меня по щекам, но вовремя сообразила, что в руке у нее ломик, а с ним скорее получится усыпить, чем пробудить. – Давай, Дюша, вставай! Не время валяться в обмороке.

– Что, родина в опасности? – съязвила я, садясь на травке.

– Нет, просто пропустишь все самое интересное. – Наша писательница терпеть не могла дыр в сюжете.

– Поднимайся, Инка, – меня потянула вверх Трошкина.

– А где инфант? – спросила я ее.

– Уснул.

– Уснул?! – не поверила я.

– Да, а что? Тихо же стало. – Подруга развернула меня лицом к душевой, которая уже была пуста.

– А где все? – спросила я, озираясь в недоумении.

Первый акт Марлезонского балета с воплями и плясками в душевой и вокруг нее явно закончился. Во дворе было не только тихо, но и пусто.

– Там. – Алка мотнула головой.

Я сориентировалась, прислушалась и с ускорением пошла в указанном направлении.

Все были за воротами, на дороге. Реально все: даже пропустившие первый акт папуля, Денис и Зяма. А вот Лисуня, бородач и их подруга блистали своим отсутствием.

Я встала на цыпочки, глянула поверх голов столпившихся у дороги временных обитателей гостевого дома и увидела, что они провожают печальными взглядами отъезжающий кортеж. Первой катила «Скорая», за ней верным хвостиком – машина, на которой прибыли питерские.

– Лисуню повезли, – объяснила мне Алка.

– Как она? – спросила я.

– Как ты? – меня заметил Кулебякин.

Его вопрос был, бесспорно, важнее.

– Нормально, – я непроизвольно потерла плечо – ушиблась, когда свалилась. – Только испугалась. Боюсь змеюк, ничего не могу с собой поделать.

– Змеюки тут при чем? Или это ты так Лисуню определяешь? – К нам присоединилась мамуля.

– Да, милой дамой эту особу не назовешь. – Семейную группу пополнил папуля.

– Фу, как нехорошо, женщина при смерти, а вы о ней плохое говорите! – пристыдила нас бабуля.

– А, так она еще живая? – Я приятно удивилась. – Думала, гадюки смертельно ядовиты, цапнет – и все, поминай, как звали.

– Стоп. – Денис внимательно посмотрел на меня, и я отметила, что выражение его лица неуловимо изменилось: включился режим опера. – Повторю уже прозвучавший вопрос: при чем тут гадюка?

– А разве это не она ее? Там, в душевой? – Я качнула головой, указывая на место действия.

– В душевой была гадюка?! – шокировалась Трошкина.

– Я видела, как она выползла, – передернулась я.

– Шипя? – с неожиданным интересом уточнила мамуля. – Как у Пушкина?

– У Пушкина в душевой была змея? – Я снова ощутила головокружение.

– Дюша! Это же классика, ты что, забыла? – огорчилась наша писательница. – У Пушкина была «Песнь о Вещем Олеге»!

– «Из мертвой главы гробовая змея, шипя, между тем выползала», – процитировала Трошкина, которая в школе была отличницей.

– Змея, значит, – задумчиво повторил капитан Кулебякин. – Интересно, как она туда попала?

Он отделился от нашей дружной компании и пошел во двор. Я поспешила за ним, догнала и доложила:

– У сетки, закрывающей окошко, загнут угол!

– До того окошка от земли метра два, – напомнил милый.

– Так змеи же ползучие! А камень стен шершавый…

– Еще она могла сначала на дерево заползти, потом с ветки на крышу перебраться, потом на стену, и уже после в окно. – Мамуля, писательница наша, уже сочинила весь сюжет. А, нет, не весь: она остановилась, задумалась вслух: – Только зачем змея полезла в душевую? Что ее туда привлекло?

Мамуля оглянулась. Подоспевшая бабуля, поймав ее вопросительный взгляд, закивала:

– Сейчас я тебе все расскажу, я про змей много знаю.

Бабуля много лет преподавала школьникам биологию.

– Так, предлагаю поговорить за чаем, – не отстал от каравана папуля. – Заварю мятный, он хорошо снимает стресс. Идите все за стол.

Я послушно изменила курс. По пути зацепила под локоть Трошкину, вставшую столбом.

– Не уверена, что наш стресс снимется, если мы будем пить мятный чай под разговоры о змеях, – поделилась своими сомнениями подруга.

– В морозилке еще остался пломбир, можно съесть его с персиками! – Папуля на ходу подпрыгнул и снял с ветки спелый плод.

– Пломбир – это аргумент. – Сладкоежка Трошкина облизнулась и мужественно поборола свои страхи.

Мы протопали в летнюю кухню, включили свет, расселись за столом на веранде. Кого-то не хватало. Я пересчитала присутствующих и выявила отсутствие Дениса, однако вскоре и он подошел.

– Чай. – Папуля водрузил на стол пузатый заварочный чайник и шлепнул по руке потянувшегося к нему Зяму. – Дай настояться!

Мы с Трошкиной накрыли стол к чаю, заодно потихоньку от остальных первыми припали к пломбиру. Его не так много оставалось, если честно на всех делить – маловато получится.

Наконец мы приступили к незапланированной трапезе.

– Так вот, про змей, – напевным голосом народной сказительницы начала бабуля. – Их привлекают любые норы, именно поэтому я всегда прошу вас закапывать следы работы мышей и кротов на нашем дачном участке.

– Как говорил Винни Пух, если я что-нибудь понимаю, то дыра – это нора, – тут же процитировала мамуля.

– Но нора – это не всегда Кролик! – бабуля, тоже знакомая с мультипликационной классикой, не дала себя перебить.

– Мы, кстати, видели нору, в которую шмыгнул аспид в лесу, – покивал папуля.

– Кто это – мы?! – возмутилась я.

Если бы я видела что-то подобное, обязательно потребовала бы змеиную нору замуровать.

– Я, питерские, Зяма. – Папуля взглядом призвал сына подтвердить сказанное.

Зяма покивал:

– Прикольная такая нора! Аккуратная, как тоннель Метростроя. Змея в нее влетела, точно поезд в метро!

– Красиво излагаешь, – похвалила его наша писательница.

– А можно, я продолжу? – недовольно повысила голос бабуля, и все притихли. – Итак, что могло привлечь змею в душевую? Отверстие в решетке – несомненно, ведь оно дыра, а дыра – это нора.

– «В той норе, во мгле печальной…» – пробормотала Трошкина. Вспомнила Пушкина и уже не могла забыть.

– Так ведь не было мглы! – напомнила я. – И тишины не было. Там Лисуня мылась, свет горел, вода журчала! Змеи разве любят воду?

– Этой душевой редко пользуются. Змея могла залезть туда раньше, чем Лисуня, – резонно рассудил папуля. – Не повезло бедной женщине… Кому еще чаю?

– Между прочим, она вовсе не бедная, – возразила бабуля. – Я хозяйку расспросила, она мне рассказала: Лисуня эта, на самом деле ее зовут Елизавета Олеговна…

– О! Вещая Олеговна! – Мамуля, обрадовавшись, подпихнула локтем пушкинистку Трошкину.

– …а мужика ее – Леонид Петрович, а подругу – Анна. Отчество хозяйка не запомнила, к ней так уважительно никто не обращается, – продолжила бабуля, торопясь поделиться информацией. – И не из Питера они, а из Ленинградской области, у Олеговны там свое деревообрабатывающее производство.

– Не женский бизнес, – отметил папуля.

– Какой уж есть, – отбрила бабуля. – Что от папы в наследство досталось, тем и пользуется. Олеговна собственница, а Петрович при ней вроде помощника.

– Прислуги-домохозяйки! – фыркнул Зяма. – Еду готовит, посуду моет, уборкой занимается…

– Уборку тут горничные делают, – возразила Трошкина. – А кто у них занимается клинингом там, в их Ленобласти, мы знать не можем, не фантазируй.

– А я и не фантазирую, – обиделся Зяма. – Вчера сам видел, как Петрович этот их машину пылесосил как заведенный. А его мадам потом пришла, в салон сунулась, вылезла, вот так держа какую-то крошку. – Он артистично показал, как мадам брезгливо держала найденное двумя пальчиками, – и как начала его, беднягу, костерить. Мол, вечно он только грязь развозит, неумеха, черт безрукий… Чистюля такая!

– Ну, чистюлю, похоже, бог наказал, – хмыкнула мамуля. – Послал ей кару прямо в душевую!

– Так я не поняла, змея Лисуню цапнула или нет? – спросила я.

– Никто ее не цапал, сама упала и головой ударилась, – ответил папуля. – Видать, поскользнулась на мокром полу…

– Или на змее, – зловеще подсказала Трошкина.

– Судя по тому, как она дико орала, Лисуня змею увидела, – припомнила я и поежилась.

– Еще чаю? – предложил заботливый папуля.

Мы выпили еще по чашечке и наконец разбрелись по комнатам – спать.

Проснулась я слишком рано и не так, как хотелось бы. Дениса, в крепких объятиях которого приятно понежиться на рассвете теплого ясного дня, рядом не было.

Я выбралась из постели, влезла в шорты и майку и, тихо-тихо прокравшись по коридору вдоль дверей, за которыми посапывали и похрапывали родные и близкие, вышла на крыльцо.

Солнце еще толком не показалось – розовым колобком продиралось сквозь чащу леса. В саду чирикали, свистели, заливались птички, названий которых я не знаю, жужжали пчелки, а с улицы, отделенной от меня стеной соседнего дома, доносились приглушенные голоса. Кто и о чем говорит, было не разобрать.

Я прошла через пустую летнюю кухню и приоткрыла заднюю дверь, которой обычно пользуются, чтобы занести что-то с улицы – например, пакеты с продуктами, привезенные из супермаркета в соседнем селе. У нашей хозяйки просторный участок со входами-выходами на все четыре стороны. Есть основная дверь, есть черный ход из кухни, ворота в боковой проезд, калитка в лес… Можно прокладывать маршруты исходя их того, какой удобнее.

Под забором дома напротив стояла машина питерских. Под навесом открытого багажника кто-то копошился. Я решила, что это подходящий случай справиться о здоровье Лисуни Олеговны, и подошла к чужому автомобилю.

К чужому – ключевое слово, потому что копался в его багажнике не Петрович, как я ожидала, а капитан Кулебякин!

– Что ты делаешь? – удивилась я.

– Тс-с-с! Не мешай. – Денис оглянулся на меня, вынырнул из багажника и закрыл его, явно постаравшись сделать это бесшумно. – А впрочем, раз уж ты здесь, помоги.

– Как? – не поняла я. – Чем?

– Постой на стреме. – Милый кивнул на металлическую дверь, которой пользуются для входа во двор и хозяева, и гости. – Посигналь, если их увидишь.

– Кого? – спросила я, уже открыв ту самую дверь.

– Петровича с подругой. Все, иди, не отвлекай меня! – Милый ловко и бесшумно открыл дверь машины и в глубоком поклоне сунулся в салон чужого авто.

Продолжать что-то уточнять, когда собеседник находится в такой позиции, было глупо. Я решила, что сделаю это позже, вошла во двор, мягко прикрыла за собой стальную дверь и встала за шпалерой виноградника так, чтобы меня не видно было со двора. При этом прекрасно просматривалась дорожка, ведущая к наружной двери. Не вся, только от угла ближайшего дома, но это метров десять, я успела бы посигналить Денису.

Игнорируя поющих птичек и жужжащих пчелок, я пыталась уловить звуки человеческой речи и производимые людьми шумы. Получилось: расслышала стук прикрытой двери, ровное тарахтение колесиков и приближающиеся шаги. Отпрыгнула к калитке, посемафорила Денису, снова спряталась за шпалерой.

Мимо один за другим прошли бородач и Анна, она катила чемодан, он – сразу два. «Свой и Лисунин», – поняла я.

Питерские прошли по дорожке, не заметив меня, выбрались со своими чемоданами со двора. Хлопнула задняя дверь кухни, и я услышала голос Дениса:

– Уезжаете?

Анна что-то ответила, Петрович отмолчался, открывая двери машины и багажник.

– Позвольте, помогу. – Капитан Кулебякин – смотрите, какой галантный! – очевидно, помог даме загрузить чемодан.

Я решила, что уже могу появиться на сцене, и выступила за калитку:

– Ой, здрасьте, вы вернулись? Как чувствует себя Елизавета Олеговна?

– Очнулась, жить будет, но ей швы наложили, и сотрясение сильное, нужен уход, мы к ней поближе перебираемся, – добросовестно отчиталась Анна уже из машины.

– Очень жаль. Пропал ваш отдых, да? – посочувствовала я.

– Ничего, Лисуня поправится – в санаторий поедем, – садясь за руль, сказал бородач и захлопнул дверь машины.

Я подошла к Денису, он меня приобнял. Мы вежливо помахали ладошками отъезжающей машине.

Все, укатили питерские.

– Не посчастливилось им, – вздохнула я. – Особенно, конечно, Лисуне.

– Знаешь, как говорил Суворов? «Раз счастье, два раза счастье – помилуй Бог! Надо же когда-нибудь и немножко умения», – не снимая руки с моей талии, Денис развернул меня, как в кадрили, и повел не в дом, а в лес.

– К чему ты это? – Хотелось понять и цитату, и маршрут прогулки.

– Я на рассвете был в лесу, – сказал милый.

Прозвучало лирично.

– И-и? – подтолкнула я его, начиная надеяться на какой-то приятный сюрприз.

– И посмотрел там на змеиную нору.

Я остановилась. Сюрприз, но неприятный.

– Вокруг нее натоптано. – Денис потянул меня дальше. – Трава примята, кизил насыпавшийся раздавлен.

– И что? – Я совершенно не желала идти в гости к змее. – Ты хочешь навести порядок у жилища гадюки?

– Порядок навести неплохо бы. – Милый не пошел в лес, а повернул к смотровой площадке, где усадил меня на лавочку. – Смотри, какая красота!

Дикий пляж под обрывом еще оставался в тени, прибрежная полоса тоже, но дальше море уже золотилось под солнцем – и впрямь красиво!

– Вода, наверное, сейчас теплая, как парное молоко, – сказала я с намеком.

– Угу. Хозяйка сказала, горячая вода вчера ни у кого не отключалась, – не понял моего намека капитан Кулебякин. – Могла быть только одна причина, почему у них там наверху воды горячей не было.

– Напор слабый? – предположила я, исходя из опыта жизни в многоэтажном доме.

– Нет. Кто-то вентиль повернул и горячую воду перекрыл.

Мы помолчали. Я обдумала услышанное. Какая-то неприятная мыслишка зазмеилась в голове.

– А что ты высматривал в чужой машине, Дениска? – Я развернулась к милому, посмотрев на него с подозрением.

– Ручной пылесос. Тот, которым бородач вчера утром машину чистил, чистил, да не вычистил, из-за чего нагоняй от жены получил.

– Хочешь и свою машину почистить? – не поняла я.

– Хочу понять, куда пропал этот проклятый пылесос. Хотя это ясно: выбросил он его, когда за «Скорой» поехал. Скорее всего, запулил на крутом повороте в пропасть. Фиг найдешь…

В голосе милого прозвучало сожаление.

Вот уж не знала, что ему так хочется иметь ручной пылесос!

– Я подарю тебе такой на Новый год, хочешь? Или просто так, на память, – предложила я.

– Я это дело и так не забуду, – хмыкнул Денис.

Через пару секунд до меня дошло:

– Дело?! Милый, ты о чем? Я думала, мы приехали отдохнуть!

– И я так думал, – Кулебякин покивал, посмотрел на море, на небо с полосой одинокого облака, похожего на аппетитную розовую колбаску, и спросил странное: – Змея же небольшая была, да? Ну, та, из душевой?

– Да прям, небольшая! – Я широко развела руки, как рыбак, показывающий размер выловленной им щуки, но под насмешливым взглядом Дениса сблизила ладони. – Примерно такая.

– Небольшая, – констатировал милый, встал со скамейки и пошел к лестнице, на ходу стягивая через голову майку. – Пойдем, что ли, искупаемся.

Вслед за ним я проскакала через лес, оступаясь на неровных разновысоких ступеньках и напряженно размышляя. Уже на очаровательно безлюдном пляже, сбрасывая с себя одежки, взмолилась:

– Погоди! Объясни! Я правильно поняла, что змея в душевую попала не по собственной воле?

Денис, уже зашедший в воду, поманил меня:

– Ближе!

– Ее туда специально запустили, да?

– Еще ближе!

– А перед этим перекрыли вентиль горячей воды, чтобы Лисуне пришлось идти в общую душевую, верно?

– Уже совсем близко!

– А змею… господи, это ж надо было такое придумать!.. Засосали автомобильным пылесосом и выдули в дырку в окне?!

Я чуть не расплакалась, так мне вдруг стало жалко ее. Не Лисуню – змею!

Она сидела себе тихо в своей уютной норке, никого вообще-то сама не трогала, и тут вдруг – ж-ж-жух! К норе приставили дуло – или как там это называется? – пылесоса! Вытянули змейку, в пыльном тесном пластмассовом узилище понесли прочь, вдаль от родного дома! Вышвырнули в незнакомом месте, а там вода бежит, голая тетка орет – да я бы на месте этой змейки окочурилась от стресса!

И ведь ей даже мятного чаю никто не предложил…

– Ты чего так расстроилась? – Капитан Кулебякин участливо заглянул в мои полные слез глаза и поцеловал в лоб, как маленькую. – Не горюй. У меня, конечно, нет никаких улик против этого изобретательного типа, но это не значит, что ему все сойдет с рук. Предупрежу коллег в Ленобласти, особенно участкового, он побеседует с гражданином и супружницу его предупредит, пусть дамочка крепко подумает и впредь настороже будет.

Я наскоро обмозговала его слова и помотала головой:

– Боюсь, это не поможет.

– Почему?

– Олега тоже предупреждали, а толку?

– Какого еще Олега? – Милый недоуменно заморгал.

– Какого, какого… Вещего! Пушкинского! – Я брызнула на него водой и золотой рыбкой нырнула в синее море. – Догоняй!

Татьяна Устинова
• Что делать?.. •

«Я научилась просто, мудро жить, смотреть на небо и молиться Богу» – вот бы научиться!..

Я все учусь-учусь, но пока ни с места. То есть иногда получается так пожить, но уж очень недолго. Часа два, не больше. Эти два часа – да!.. Я живу «просто и мудро» – не скорблю о прошлом, не боюсь будущего. Радуюсь воробышку, которого принесло на наш подоконник, и звукам песни «То березка, то рябина», которую уж седьмой год не может разучить девочка соседей сверху. Я не думаю о том, что будет, когда строительная компания и горсовет воткнут нам под окна еще несколько многоэтажек. Я не прикидываю, где взять денег на отпуск, – если не найдем, опять в этом году без отпуска, ну и ладно, значит, ничего не поделаешь. Я просто живу – варю кофе, пью кофе. Придумываю поворот сюжета в новом романе, глядя в окно, за которым пока еще видно небо, и это прекрасно. О том, что я опаздываю и мне по первое число всыплет издатель, я в этот момент не забочусь. Переживем, и не такое переживали!..

Потом наваливаются дела, и «простота и мудрость» медленно и печально растворяются в воздухе, как кентервильское привидение. Я провожаю их глазами. Я знаю, что дальше.

Дальше я с высунутым языком, как собака на жаре, стану метаться, прикидывая, за что приняться в первую очередь. Роман не дописан – осталось немного, но ведь и это самое «немного» надо дописать, допридумать, доосознать. Если я не успею до такого-то, мне влетит от издателя, а это очень противно, обидно, унизительно! Каждый раз – как будто в первый. Нет, я переживу, конечно. И не такое переживала, но – не хочу. Нужно организовать Тимофею некое подобие летнего отдыха – в отпуск-то мы опять не едем! – и некое подобие занятий, чтобы он за лето окончательно не разложился и не обленился, это он может. Папа затеялся что-то такое возводить на огороде, то ли будку для садового инвентаря, то ли летнюю резиденцию, отговорить его от возведения нет никакой возможности, следовательно, нужно помогать и контролировать процесс, а то он там так уработается, что потом костей не соберем. Старший сын защитил диплом и теперь «ищет работу», то есть сидит за компьютером и изучает спрос и предложения. Я точно знаю, что так работу не ищут, хоть вы мне до завтра рассказывайте про компьютерные технологии, удаленный доступ и молодое поколение!.. Нужно осознать – исключительно головой и никаким другим местом! – какую именно ты хочешь работу, сыночек, и начинать приставать к знакомым, у которых, ясное дело, никакой работы для тебя нету, но зато есть свои знакомые, у которых, может быть, есть еще какие-то знакомые, и после двух-трех десятков собеседований ты получишь работу, вовсе не ту, на которую надеялся, вовсе не за те деньги, на которые рассчитывал, но – с перспективой! Скорее туманной, нежели ясной, но стоит попробовать, стоит.

«Простота и мудрость» жизни в это время никакого значения не имеют, справиться бы хоть как-нибудь.

– Как вы все здесь живете? – спрашивает меня приятельница Валя, и вид у нее при этом заинтересованно-брезгливый, как у начинающего энтомолога, который столкнулся с редкой колонией тараканов и никак не может разобраться в их тараканьем царстве. Приятельница Валя последние лет двадцать пять, чтоб не соврать, живет в Австралии.

Просто и мудро живет там приятельница Валя.

Они оба – Валя и ее муж Васька – родом из города Привзвозного, и Привзвозный в девяностые совершенно пропадал, и жители его пропадали тоже, как же иначе!.. Васька «вырвался» – поступил в физтех, упорно учился, не жалея сил – трудился, очень старался. Голодал в общаге, мерз на картошке, по ночам в пекарне грузил хлеб. У них с моим мужем Женей о пекарне сохранились самые светлые воспоминания – после погрузки всем разрешалось взять свежий батон совершенно бесплатно и съесть его. Целый батон теплого белого хлеба!.. От наступавшей сытости они иногда засыпали на лавочке возле пекарни и опаздывали на первую пару, а первой была военная подготовка, опаздывать никак нельзя, под страхом исключения!

Васька окончил аспирантуру, уехал на стажировку, кажется, в Мюнхен или во Франкфурт, а оттуда до Австралии рукой подать. Валя, самая красивая девушка Привзвозного, работала, по-моему, в парикмахерской или в столовой – в общем, на каком-то хлебном месте, и уезжать в Австралию не хотела решительно. Васька ее долго уговаривал и уговорил, как до этого уговорил выйти за него – она тоже долго не соглашалась. Все же она самая красивая девушка в городе, да еще при хорошей работе, у нее всегда были колготки в сеточку, перламутровые тени, фиолетовая помада, острые лакированные каблучки и начес, а Васька что?! Васька ботаник и заморыш, худой, нескладный, в очках и кримпленовых коричневых брюках! Но – уговорил.

В Австралии, как все хорошо образованные и не ленивые русские, он очень быстро стал «номером один» в той области науки, которой занимался. Появились просторный и прохладный дом над океаном, пара машинок – одна для семьи, другая для удовольствия, бассейн с голубой водой, лужайка с грилем, банковский счет с кругленькой суммой. Появились дети. Появились друзья – не только русские из диаспоры, но и австралийцы, что, как я понимаю, особенно важно для эмигрантов – когда «своими» признают не только свои по крови, но и свои по месту жительства.

Валя раза три наезжала в Москву, а один раз даже и в Привзвозный, и, как истинная австралийка, все недоумевала, как же мы здесь живем?! Мы мечемся как угорелые, все чего-то опасаемся, остерегаемся, куда-то мчимся. То радуемся, как безумные, то негодуем, как придурки; зарабатываем деньги в поте лица, тратим их не задумываясь за пять минут; выстаиваем в пробках по три часа, ездим на дачу за сто километров, чтобы утром опять вернуться в город; учим детей китайскому языку и кататься на горных лыжах, но не можем сдать ЕГЭ по русскому! Тут никакой австралиец не выдержит, спятит!

Васька там у себя в Австралии много работал – видимо, на общем фоне слишком много, неоправданно много! – и Валю это с годами стало раздражать. Все есть (см. абзац про материальные блага), чтобы «просто и мудро» жить, а он все несется на эту свою работу и там торчит! От дома над океаном до научного института, где Васька начальник, ехать аж двадцать пять минут, туда-обратно выходит пятьдесят, и это выброшенные из жизни сладостные минуты! Минуты, которые можно посвятить тому, чтобы жить эту жизнь, жить «просто и мудро», а он посвящает их езде на машине!.. Это ужасно, и с этим нужно покончить. Счет в банке таков, что хватит на всех до глубокой старости, включая старость детей. Кроме того, эта самая работа служит Ваське как бы прикрытием от жизни. Он – раз и смылся от нее, такой прекрасной, на работу и чем-то там занимается.

– Он и детей-то, по-моему, из бутылочки кормил всего раза три за все время, – жаловалась Валя, сердито недоумевая. Мой муж, по азиатской дикости своей, пытался сказать, что по большому счету дети все накормлены-одеты-обуты-гуляют-над-океаном исключительно благодаря Васькиным усилиям, но она не слушала, конечно.

Видимо, она «не слушала» очень активно – она в привзвозные времена была девушкой напористой, – и лет в сорок пять Васька с работы ушел.

– А что же он будет делать?! – ужаснулся Женька, узнав о таком повороте.

– Как что? Как будто делать нечего! Он будет просто жить. – «Мудро» она не добавила, ибо вряд ли знает эту цитату. – Он будет… Ну, вот кататься в волнах прибоя на доске.

Это раз. Плавать в бассейне с голубой водой – это два. Пойдет на теннисный матч в школу к младшему сыну – это три. Еще они слетают в Малибу, и там он тоже сможет покататься на доске в волнах прибоя. И на Бали слетают. Там он сможет немного покататься на доске в волнах. Та-ак. Еще в ресторан французской кухни съездят, это на побережье, оттуда потрясающий вид на океан и на катающихся на досках.

Васька изнемог очень быстро – за год, что ли. Он покатался на доске, сходил на матч, свозил супругу во все окрестные и дальние рестораны. Поплавал в бассейне с голубой водой. Все до единого соседи по пять раз посетили лужайку и отведали сосисок-гриль.

После чего Васька отпросился в Москву, навестить маму. В Москве он моментально нашел себе работу в научном институте, за какие-то жалкие копейки, гроши, хорошо хоть не за батон, который можно взять в конце рабочего дня. На работу он добирается иногда два часа, иногда три – мама как жила в Химках, так и живет, а Ленинградку как не могли отремонтировать, так по сию пору и не могут. Упиваясь сознанием собственной значимости, Васька принял приглашение на научную конференцию в Новосибирске и выступил там с докладом, а потом трое суток морочил нам голову подробными рассказами.

С Валей он развелся. Там, в Новосибе, встретилась ему какая-то такая же чокнутая. Они теперь вместе летают на конференции и добираются на работу по три часа – живут у Васькиной мамы.

Валя впала в тягостное, длинное, нескончаемое недоумение. Все же ведь было так прекрасно! Ничего, ничего не нужно было делать – просто жить! Коммунизм в рамках отдельно взятого дома с лужайкой над океаном был построен, рай готов, принимает желающих!..

…Почему он не пожелал? Почему не научился жить просто и мудро?

Евгения Михайлова
• Приличный брак •

– Ма! Я пришел. Есть хочу – умираю.

Так звучал и выглядел самый главный момент дня Веры на протяжении двадцати лет. Самая приятная фраза и самый сладкий голос, всегда неожиданный и такой желанный с тех пор, как сын Андрюша первый раз отправился в школу один и сам вернулся домой. Он был тогда в четвертом классе. Ему исполнилось девять лет. Вера нашла в себе силы принять решение – не водить его в школу за ручку, он сказал, что над ним в классе смеются. Решение-то она приняла, а смирилась с ним не сразу. И еще довольно долго кралась за сыном, прячась за людьми или деревьями по обочине дороги.

Много тревог, трудностей и преодолений было у них с тех пор, как мальчик вышел в свой первый самостоятельный, короткий и очень важный путь. Он тогда отправился не просто в школу, а в свою сознательно выбранную судьбу. Его профессия – его любовь и страсть. Андрюша окончил факультет информатики и систем управления Бауманки и уже три года работает программистом в крупной IT-компании. Его выбрали из бесконечного множества соискателей, у большинства из которых был солидный опыт в профессии. У всех куча рекомендаций с других мест работы, а у Андрюши – ничего такого. Только Вера ни секунды не сомневалась, что ее сын – гений. Она страшно гордилась тем, что его сразу оценили. Он сам воспринял все спокойно: «А как же иначе, я хотел, я умею, они поняли, что я им нужен».

Вера с сыном жили тихо, скромно, практически незаметно для других. Андрей запойно работал, а его отдыхом был тот же компьютер. Вера после тридцати лет работы районным кардиологом ушла на пенсию. И тщательно скрывала даже от подруг, что наконец испытала настоящее, полное и ликующее счастье. Все, что ей нужно, – с ней. Если пока нет, то через какое-то время откроется дверь и прозвучит: «Ма, я пришел». А она свободна для того, чтобы делать жизнь сына по возможности удобной, уютной, теплой и устойчивой. Вера – человек чувствительный, неравнодушный, ей бывает очень тяжело от того, что вокруг столько горя и боли. Но в этот миг и в существующих обстоятельствах она завоевала свой шанс просто беречь и лелеять своего птенца, который только чужим кажется взрослым.

Вера с тоской и недоумением вспоминает первые годы своего вроде бы приличного брака. Два человека – ей чуть за тридцать, ему немного больше – решили связать свои судьбы по принципу «порядочного человека теперь трудно найти». Она врач, Николай – инженер на предприятии легкой промышленности. Вера очень старалась стать хорошей, правильной женой, торопилась родить. Муж никогда особенно не был влюблен в нее, но она ему явно нравилась. Он не пил, не курил, не интересовался другими женщинами. Достоинства Николая Вера себе и подругам тогда могла перечислять долго. Но сама вскоре поняла, что все то хорошее, что она могла бы о нем сказать, связано только с частицей «не». Не кричал, не бил посуду, не поднимал руку на нее – не, не, не… Так и жили, пока не стала практически катастрофой такая очевидность: этого человека просто нет рядом. Даже хуже, чем нет. Он торчит среди их с ребенком жизни как монумент отсутствия и равнодушия. Когда родился и стал расти сын, Вера ощутила безысходность их сосуществования с ужасающей остротой. Николай присутствовал в жизни жены и сына как физический объект, задача которого – изолироваться от них любыми способами. Муж приходил, молча ел и закрывался в своей комнате, надевал наушники и в то же время включал телевизор. Слушал, смотрел и совершенно не реагировал, когда Вера пыталась что-то ему сказать, о чем-то спросить, попросить. А когда появился Андрюша – все изменения в поведении Николая свелись к берушам. Так, чтобы ни один звук не пробивался наверняка. Он не хотел видеть ребенка, не мог слышать ни плач, ни смех. Этот объект, который не вписывался ни в какие представления Веры о семье, со временем становился все жестче и даже враждебнее. Не было ничего, что интересовало Николая, кроме собственного покоя и пищеварения.

Терпению Веры пришел конец, когда Андрюша заболел тяжелой формой кори. Ему еще не было четырех лет. Ребенок ужасно страдал, но уже тогда изо всех сил пытался терпеть, не плакать, не жаловаться. Вера хлопотала вокруг него, иногда всю ночь носила на руках, чтобы не оставлять малыша одного в пламени температуры, зуда, удушья. И один раз позвала мужа: попросила его подержать сына, пока она приготовит ему ванну. Муж посмотрел на нее непонимающе, пожал плечами и произнес:

– Положи его, в чем дело? Что я могу сделать? Ты же врач.

Воткнул беруши и ушел к себе.

Утром Вера проснулась после сорокаминутного сна с ясной головой. Там была одна четкая мысль: срочно разводиться и разъехаться, чтобы ее золотой ребенок не подумал, что холодное безмолвие их ледяного дома с маячащим силуэтом враждебно-безразличного отца и есть семейная жизнь. Чтобы его нежная душа не застыла на этом холоде нелюбви. Мальчик ведь в присутствии отца явно старается не подавать голоса и спешит спрятаться.

И она со всем справилась. Даже Коля был вполне доволен. За свою трехкомнатную квартиру Вера купила двушку и однокомнатную в старых девятиэтажных домах разных районов. Сама организовала переезды – сначала мужа. От благодарности, что он на все согласился, Вера даже грузчикам помогала таскать мебель в его квартиру. Отдала ему единственный холодильник и, конечно, телевизор.

Она только боялась спросить у ребенка, как он относится к перемене. Андрей вообще никогда ничего не говорил об отце. Да, собственно, что он мог бы о нем сказать? Но опасение у Веры было: мальчикам ведь нужен отец, так считается.

Их новое жилье, конечно, сначала казалось жутковатым: пришлось согласиться на запущенную кватиру, сто лет без ремонта – так дешевле. Они немного осмотрелись, притерпелись, Вера помыла пол, окна, приготовила вкусный ужин, сказала:

– Вот, сыночек, мы теперь с тобой вдвоем. Будем помогать друг другу, да?

– Да! – четко произнес Андрюша. – Хорошо как у нас.

И Вера побежала в ванную плакать от облегчения и счастья.

Много было проблем, сложных решений, но Вера научилась верить себе. Она столько лет ничего не покупала в ту квартиру в старом доме, тратила деньги только на питание, вещи и одежду для сына. Работала параллельно в нескольких местах. Зато получилось что-то скопить. И вот теперь, когда Андрей работает в отличном месте, у него хорошая зарплата, они сумели переехать в новый дом, в удобную, просторную квартиру. Вера отделала ее по своему вкусу, понемногу обставляла, они почти ничего не взяли из старой квартиры. Живут тут третий год, а дел еще по списку Веры полно.

А начала Вера обустройство нового жилища с установки особо надежной двери с видеокамерой, которую Андрей довел до совершенства: с нее можно позвонить в полицию, МЧС и куда-то еще. Вера пока не разобралась.

На этаже были еще две квартиры: напротив и рядом. У Веры никогда не имелось ни времени, ни желания знакомиться с соседями. Просто заметила, что в квартире напротив живет пожилая пара, вполне милые люди с очаровательной собакой. А рядом… Там оказалась ситуация сложнее.

Сразу после переезда в дверь Веры позвонили. На мониторе – незнакомая женщина в домашнем костюме. Вера открыла, не спрашивая кто. Она ведь еще никого в доме не знала.

– Здрасьте, – произнесла гостья. – Я Дарья, ваша соседка. Пришла познакомиться. Вы солью не богаты?

«Предлог как в анекдоте, – подумала Вера. – Верный признак, что будет приходить еще».

Она мгновенно оценила возраст и состояние организма соседки. Они примерно ровесницы, у Дарьи короткая стрижка, волосы то ли совсем седые, то ли выкрашены в такой цвет. Лицо тяжелое, отекшее, глубокие морщины и сетка капилляров. В общих чертах это лицо человека, который ведет не самый здоровый образ жизни.

Вера вынесла Дарье пакет с солью и сказала: «Возвращать не нужно. У меня есть еще».

Через пару дней Дарья возникла опять:

– Вы деньгами не богаты?

– Нет, – ответила Вера, но уточнила: – Сколько?

– Тыщу.

Вера дала ей тысячу рублей, а в следующие два раза дверь не открыла. Не очень приятное соседство, неожиданное для такого приличного дома. Это все, что Вера подумала о ближайших соседях перед тем, как забыть о них. Но самое главное было впереди.

Однажды ночью Вера проснулась от воплей в коридоре. Ей показалось, что это крики о помощи. Бросилась к двери, хотела сразу открыть, но потом сообразила, что это опасно, и посмотрела на монитор. Там возникла картина, как из фильма на телевизионном экране. Дверь соседей распахнута. Вопли издают Дарья и жутковатого вида девица – тощая, с прямыми длинными волосами, которыми она трясла как черным флагом. Они орали друг на друга: то был отборный мат, так что в содержание ссоры не вникнуть. Вера не сразу поняла, чем они еще занимаются. Вгляделась: боже! Дарья ногами выталкивает из квартиры крупного небритого мужика в каком-то тряпье. Тот не подает признаков жизни. Девица одновременно отталкивает Дарью, норовит вцепиться ей в лицо ногтями и ногами же вталкивает мужика обратно в квартиру.

«Это убийство?! – в ужасе подумала Вера. – Надо разбудить Андрея, я сейчас уже не вспомню, как с этой камеры вызвать полицию». Тут же сообразила, что ей проще всего позвонить по телефону, схватила его. Но тут предполагаемая жертва зашевелилась, встала сначала на четвереньки, потом на ноги и тоже заматерилась.

– Мам, ты чего тут стоишь? – раздался за спиной голос сына.

– Посмотри, Андрей… На этих… Я думала, мужчина мертвый, они обе таскали его, как мешок с сеном. А он оказался вполне живой. Слышишь, как образно выражается? Так мне звонить в полицию? Тут кто-то нуждается в спасении, как ты думаешь?

– Я тебя умоляю, мама! Им всем хорошо. Это просто такие люди. И такая личная жизнь. В нее запрещено вмешиваться по закону. Нам надо спать, мне скоро вставать на работу, а у этих впереди только одна песня. Пошли они туда, куда так настойчиво друг друга и посылают.

Вера не могла не согласиться с таким разумным решением. Не хватало еще вписаться в подобную свару. Троица вдруг замолчала и дружно вернулась в квартиру. Вера пошла на кухню, заварила травяной успокоительный чай, даже разогрела в духовке ватрушку для Андрея. Он обожает ночные перекусы с ней, когда не спится. Им сразу стало уютно и спокойно. Но у Веры остался очень неприятный осадок. Понятно же: для соседей это привычные отношения, как верно сказал Андрюша – такая личная жизнь. А они, получается, зрители поневоле. Но соседи – не муж. С ними не разведешься. Только не новая история с другим переездом! Главное, смысла никакого. Не такие это редкие соседи, наверное. Можно обрести еще похуже.

Утром Вера вышла, чтобы сходить в магазин. У лифта встретила соседку Татьяну с йорком из квартиры напротив.

– Доброе утро, Таня, привет, Тяпа, – почти радостно произнесла она, для нее облегчением было видеть нормального человека и собаку. – Вы не слышали шум ночью? Мы с сыном выглянули и не поняли: что это было?

– А. Вы еще не в курсе. Это головная боль всего подъезда. Так вам повезло. Сочувствую. Нам тоже, но мы вроде немного дальше. И не такое еще услышите. Эти люди – чистое отребье, если называть вещи своими именами. Квартиру используют исключительно для пьянок, возможно, торговли наркотиками, хранения краденого и прочего криминала. У них есть другое жилье. У нас Дарья появилась якобы для того, чтобы помочь брату-полковнику, который овдовел. Так «помогла», что он скоропостижно скончался через два дня после того, как привел женщину и сообщил, что собирается жениться. Разные у нас подробности рассказывали об этой смерти. А тогда, конечно, Дашка с дочерью стремительно оформили на себя жилье как наследницы. От Дарьи и ее дочери все шарахаются.

– Дочь – это такая худая девица с черными волосами?

– Она. Нинка. Алкоголичка, наркоманка и тащит в квартиру все, что на улице кажется ей мужиком. Когда Дарья тут, они приносят водку, сначала пьют втроем. А потом, когда парочка начинает требовать деньги на следующую бутылку, Дашка их гонит, они рвутся обратно. Это именно то, что ты наблюдала ночью. Мы уже затыкаем уши, как только у них начинается. Мой совет тебе и сыну: старайтесь отвлекаться, не обращать внимания. Мы когда-то имели глупость вызывать полицию, Нинку с кавалерами чаще всего увозили в отделение, ее затем в психушку – выводить из запоя. Говорят, Даша платит какой-то психушке, которая прячет дочь от возбуждения дел. А потом они все возвращались и устраивали нам травлю.

– Эта Дарья и ее дочь – безработные?

– Нет. Они вроде держат какой-то оптовый вещевой склад. Трудно себе представить, кто им мог что-то доверить и разрешить. Но таскают сюда баулы с тряпками, меняют наряды по нескольку раз в день. Нормальные такие вещи, даже модные. У Нинки машина, с которой тоже постоянные истории с судами.

– Спасибо, – от души поблагодарила Вера. – Всегда надо иметь ясную картину.

Вечером они с Андреем обсудили информацию. Вывод был общий: реакции – ноль, внешне соблюдать нейтралитет и держать дистанцию. Все это, конечно, в пределах возможного.

Чего только не насмотрелась Вера с тех пор по монитору своей камеры! Андрей сначала пытался бороться с тем, что мать бегает к двери на каждый крик соседей.

– Сынок, – мягко объяснила Вера, – я не зевака, не сплетница. Просто в моем порядке вещей крик человека, любого, это призыв о помощи. Это моя профессия, миссия – помогать. Ты же понимаешь, в любой пьяной ссоре могут быть жертвы. А когда человек ранен и страдает – врач не думает о том, достаточно ли этот человек хорош. Мне ничего не стоит подойти к двери и посмотреть: нет ли там крови, к примеру. Рано или поздно что-то очень плохое произойдет, скорее всего.

– Ладно, смотри, – согласился сын. – Только реагируй иначе. Ну, как на мультик, что ли. Я же вижу, что ты начинаешь переживать.

Вера задумчиво посмотрела на него. Она убеждена, что он самый умный, рассудительный и добрый человек из всех, кого она знает. Но он выбрал дело, которое в очень серьезной степени изолирует его от реальности, и обожает его. И он рожден от человека, который может быть эталоном эмоциональной глухоты и запредельного равнодушия. Гены – опасная, мстительная вещь.

Когда Андрюша был подростком, начал увлекаться всем, что связано с программированием, становился все более сосредоточенным и погруженным в решение своих задач и проблем, Вера наблюдала за ним пристально и пристрастно. Не появляется ли в нем желание, как у отца, отстраниться, спрятаться от всего живого: от любви, страданий, боли и, главное, от источников и объектов переживаний, то есть от близких и далеких людей…

Как-то она вернулась с работы. Дверь комнаты сына была открыта, он сидел за столом в наушниках… Не услышал, как она вошла, и, возможно, не хотел услышать. Не хотел, чтобы помешала. У нее вдруг оборвалось сердце: а что, если ее кошмар возвращается в таком, самом болезненном для нее варианте. Николая по крайней мере она не любила. Андрей – смысл ее жизни. Но Вера спокойно прошла в ванную, умылась, помыла руки. Потом тихонько закрыла дверь в его комнату. И она не хочет ему мешать. Повернулась, чтобы пройти в кухню, и тут раздался голос Андрюши, который распахнул дверь:

– Зачем ты закрыла дверь, ма?

– Чтобы тебе не мешать.

– Как ты мне можешь помешать? Пусть будет открыта, я хочу видеть, как ты там суетишься. Ты пришла позже на целый час. Я чуть не позвонил. И не то чтобы я хотел есть, но я хочу. Один не стал.

И Вера опять прослезилась на кухне, как в тот день их новоселья.

Нелепо, конечно, думать о том, что разумный, полноценный взрослый человек, занятый своим делом, станет бросаться с бинтами и утешениями на каждый вопль алкоголиков. А его мать в какой-то ситуации это для себя допускает. Потому что долг по-прежнему зовет, а нервы уже ни к черту.

Как-то после бурной ссоры Нинка выгнала мать, которая уехала в их другую квартиру, а сама появилась с новым мужчиной. Вера открывала дверь своей квартиры, когда они вышли из лифта. Избранник был очень крупным, высоким, с курчавыми темными волосами с проседью. Одет нормально, чисто: темные брюки и модная светлая толстовка с капюшоном, под ней черная майка. Вера поздоровалась, Нинка что-то буркнула в ответ, а ее гость впился в Веру пристальным, подозрительным и напряженным взглядом. Вера быстро вошла, перевела дыхание. Какой странный тип. Ей показалось, что от него несет агрессией и угрозой. А взгляд почти безумный.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.