День несбывшихся желаний
Короткие рассказы
Виктория Драморецкая

© Виктория Драморецкая, 2024

ISBN 978-5-0062-8684-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть 1

ИМЕНА

Мои друзья, Вася и Маша Коротковы, были заядлыми коллекционерами.

Идея пришла им в голову еще до свадьбы, когда врачи сообщили, что ребенок родится в октябре. Оба тогда были студентами. Ребром встал вопрос, как назвать ребенка из-за которого, как водится, родители разругались вдрызг. Наконец пришли к незамысловатому консенсусу: родится мальчик, имя придумывает Вася, родится девочка, ее называет Маша.

Ничего бы не получилось из этой коллекции, если бы Маша не была себе на уме, а в октябре не родилась бы девочка. Сложно уже сказать, был ли ход Маши оригинальным или как раз наоборот, но, не долго думая, не слушая доводы мужа, тыкавшего пальцем себе в голову, настаивая на своем праве, данном ей по воле случая, Маша назвала девочку Октябрина.

– Ты бы ее еще Даздраперма назвала или Дрезина!

Маша какое-то время дулась, потом выдала сакраментальную фразу:

– Родилась бы в мае, назвала бы Даздраперма.

Вася махнул рукой и стал звать дочку Октя. Спустя несколько дней, видимо мучимый этим вопросом, Вася ехидно поинтересовался, почему девочку, родившуюся в мае, раз уж так охота, не назвать просто Мая?

Маше нравилось имя Мая, и она весело заявила на ехидство мужа, что надо непременно родить дочку в мае и назвать ее Мая. Плотина была сломлена.

Вася подсчитал, что если поспешить, так как на дворе был декабрь, следующего ребенка можно будет родить в августе и назвать Августиной.

– Или Августином, – согласилась Маша и запела, закружившись по комнате с Октябриной на руках: «Ах, мой милый Августин, Августин, Августин…»

Это имя им тоже нравилось, но конечно после рождения первого ребенка прошло еще немало времени, пока Вася и Маша всерьез задумались о втором. К тому времени они уже не были студентами и переехали в собственную квартиру.

Когда Октябрине исполнилось три, коллекция была пополнена Юлей, родившейся в середине лета.

За десять лет друзья осилили «полгода» и являлись почетной многодетной семьей России. В них проснулась страшная тяга к пополнению рода человеческого, и они считали себя большими любителями детей.

Вася стал донором и регулярно сдавал кровь в помощь больных детишек. Маша тоже пыталась не отставать, но ее отвели от этого дела. Она перманентно то рожала и должна была ждать год после родов, то была беременна, и сдача крови была противопоказана.

В какой-то момент они переехали жить за город, сдавали свою городскую квартиру, а сами жили на даче, принадлежавшей еще Машиной бабушке, копали огород и регулярно поили детей соком из собственной морковки. Короче, как говорили общие знакомые, back to nature и привет заветы прабабушек. Кстати, оба с гордостью вспоминали, что их бабушки и дедушки росли в многодетных семьях. Например, дедушка Васи был восьмым ребенком в семье, и у него еще было два младших брата.

– Зато мы экономим на контрацепции, – шутил Вася, уже достаточно потрепанный жизнью.

– А то, что сэкономим, тратим на памперсы, – добавляла располневшая Маша, тиская кого-нибудь из детей.

До какого-то момента им удавалось держать свою коллекцию под контролем, а может быть, им просто везло. Кроме Октябрины и Юли, они заимели двух мальчишек: Мартина (на французский манер) и Января (которого, разумеется, никто не звал кроме как Ян). И пару девчушек: долгожданную Маю и крошку Ноябрину. Последней Маша особенно гордилась, так как вызнала, что Нонна Мордюкова тоже, оказывается, была Ноябриной.

В общем: Октя, Юля, Мартин, Ян, Мая и Нонна. Никто не удивлялся именам, а только упертости родителей.

Маша свыклась с ролью вечной мамаши, памятуя про мир в сердце, Вася постоянно достраивал дом, чтобы не было тесно.

Когда количество детей перевалило за половину, начались сбои в системе. Вместо ожидаемой Февралины родился мальчик. Долго спорили, называть Февраль или Февралин? Последнее больше нравилось Васе, а Маше казалось похожим на лекарство.

– Его же будут в школе дразнить гуталином или ковролином! – кричала она, кормя мальчика грудью.

– Яна же не дразнят букварем! – отвечал Вася, стоя с молотком на веранде.

Маша опять взяла свое, пригвоздив мужа аргументом, что Яна назвали без всяких там «инов». Бабушка все равно называла внука Федей, не смотря на полное имя, выведенное в свидетельстве о рождении рукой крайне удивленной паспортистки.

Всю малину чуть не испортил ожидавшийся в августе Август. Не смотря на аккуратное высчитывание дней и «дневник зачатия», который вела Маша, мальчик совершил попытку родиться на две недели раньше положенного срока, 30 июля. Маша была вне себя и ласковые уговоры Васи не помогали.

– Ведь у нас уже есть одна Юля! – причитала Маша в перерывах между схватками: Лучше бы он родился на две недели позже, был бы как все дети Сентябрем, мы бы его звали Сеней! Почему в этом гребаном июле тридцать один день? Я бы потерпела и родила его первого.

– Может быть тебе кляп поставить? – отвечал Вася, уставший от причитаний жены.

– Куда кляп?

– В рот.

В общем, поехали в роддом, где Маша первым делом схватила за руку медсестру и долго препиралась, умоляя «вколоть ей что-нибудь, чтобы он еще день там посидел». Весь роддом ходил смотреть на многодетную истеричку. Маша, ничуть не теряя самообладания, ибо уже была бывалой роженицей, требовала у вызванного врача повлиять на ситуацию, потому что ребенка они ждут только через две недели. Узнав, что Маша уже родила семерых, врач сказал, что на его практике это впервые. Наверно имел в виду их пунктик.

– Вы понимаете, как обидно! – кричала Маша, расколовшись зачем ей надо прекратить схватки: это вам не поганый киндер-сюрприз, в котором попалась вторая такая же фигурка!

– Что же это, как не киндер-сюрприз? – тер лоб Вася, с видом опытного отца, сидевший на больничном стуле.

В общем, наверно сжалившись над психикой мамы, Август перетерпел и родился первого. Впрочем, вполне возможно какая-то медсестричка запуганная или сжалившаяся над Машей дала ей спазмолитики. Как говорится, в этот раз пронесло. Коллекция была спасена. Оставалось еще четыре экспоната. Шанс промаха увеличился в разы. Дни зачатия ждались как парад планет, происходящий раз в двадцать лет.

Не смотря на то, что наиболее благоприятным было родить Декабря или Декабрину, после нытья детей, было решено рожать в апреле. Дети ныли, потому что давно уже хотели сестренку Эйприл, чтобы такая же, как в черепашках Ниндзя. К тому времени старшая Октя уже заканчивала школу, а местная газета несколько раз успела написать о чудо-семье.

Первое апреля встречали, как великий праздник: по крайней мере, не будет такой подлянки, как с Асей, то бишь Августом. Маша, уже считавшая себя экспертом, махнула рукой на все обследования и даже не ходила на УЗИ: из деревни ездить в город в больницу сильно ломало. В родильном отделении вдруг неожиданно выяснилось, что счастливые отец и мать стали обладателями девочек-близнецов. Это был удар поддых.

Пострадав день, Маша железным голосом сообщила, что приняла решение. И к черту эту коллекцию.

– Назовем одну, как и планировали, Эйприл.

– А вторую? Александрой?

– А вторую Декабриной. Потом пойдем в паспортный стол и потребуем, чтобы второй день рожденья записали декабрем.

– А ничего, что они близнецы? – осторожно поинтересовался Вася.

– Чертовы бюрократы! – в сердцах толкнула кроватку Маша.

Старшенькая по праву стала Эйприл. Ее как всех девочек, стали рядить в розовое, а несчастную Декабрину, по бабушкиному Дусю, в бледно-желтый.

Первым взвыл Вася. Он железным тоном предложил закончить собирать коллекцию, так как экспонатами были преимущественно девочки, а карман у него, между прочим, не резиновый. Надо сказать, что эта мысль начала посещать его уже после рождения Маи, но Маша ничего не хотела слышать. С детства дети были приучены не мешать родителям и всеми силами способствовать росту коллекции.

– И это теперь, когда нам осталось всего двух? – негодовала Маша, отпихивая Федю и шлепая трехлетнего Асю по губам, чтобы не совал грязные пальцы в рот.

– Как будто я тут Абрамович, сидит! – отвечал из-за стола Вася.

– Начнем меньше есть, по магазам ездить. В конце концов, это просто две лишние тарелки супа! Да и вообще, я уже привыкла.

Маша посидела молча, словно успокоившись, а потом с нарастающей громкостью сообщила:

– Между прочим, численность населения в России ежедневно сокращается на две тысячи человек! Я горю священным огнем помогать Родине, а ты со своими низменными проблемами!

Дело решила администрация района, выделившая выдающейся многодетной семье энную сумму денег на строительство нового дома. Конечно не без помощи Окти, бойфренд которой был сыном какой-то шишки.

Маша поступила по-хитрому, вложив часть денег в ценные бумаги, а на остальную сумму отстроили еще одну пристройку. В общем, завертелось по новой. К тому времени Октябрина уже переехала к мужу, а Юля и Мартин вовсю и серьезно помогали по хозяйству.

С кучей нервов родили Сеню, не смотря на настоятельные советы врачей прекратить марафон.

Последнего назвали Женя, не смотря на то, что Июнь. Это по совету занимавшейся языками Юли. Она напомнила родителям название июня по-английски. Не очень похоже, зато лучше чем Юня-нюня.

После его рождения, с грустью усмехаясь, Маша говорила мужу, что надо подавать заявку в книгу рекордов Гиннеса. Ей было тоскливо. Она вспомнила, что училась в университете на юриста и когда-то хотела стать певицей, играла на фортепиано. Все это было в прошлом и все это было променяно на нелепую, абсурдную коллекцию. Фано осталось давным-давно в городе, в квартире, которую давно уже занимали чужие люди. Тело ее оплыло и часто отзывалось болячками.

– А что ты хочешь, милая, столько рожать. Ты же не свиноматка, – говорила врач, заполняя медкарту.

Им было далеко за сорок и все, все было отдано за эту фразу: «У нас двенадцать детей: Январь, Февраль, Мартин, Эйприл, Мая, Женя, Юля, Август, Сентябрь, Октябрина, Ноябрина и Декабрина».

В субботу заходили Октя с мужем. Октя, сидя на диване, рядом с Дусей, кутающей барби, произнесла задумчиво:

– Господи, мама, ты не представляешь каково это объяснять каждой собаке, что мои родители не коммунисты. Я просто не представляю, что будет с Дусей, Федей, Сеней. Ведь каждый, каждый одноклассник, одногруппник, паспортистка, каждый врач, каждый мент, каждый страховой агент, каждый нотариус, каждый работник банка постоянно, всю жизнь задает тебе один и тот же вопрос. Господи, мама! Ты знаешь, как приятно быть Васей или Машей? Чтобы все оставили тебя в покое! Потому что и так любая собака хочет сунуть нос в твою личную жизнь, а тут такой прекрасный повод. Я же не автоответчик!

После ухода дочери Маша пошла к колодцу, куда не ходила уже давно, так как на участке была скважина, и долго, долго смотрела на пустую дорогу.

– Маша Короткова, – говорила она себе: Ты прожила такую долгую жизнь. А зачем?

И она долго-долго плакала, сжимая в руках ржавую цепь.

РОЯЛЬ

Когда ей было десять, она попыталась закончить пьесу, но рояль, на котором приходилось играть, был разбит. Все это вовсе не говорит о том, что она была бесталанная неумеха. Когда она играла, стакан с водой, который всегда ставили на край, дрожал и по воде шли круги.

Раньше она играла в большой комнате с паркетным полом, солнце лилось сквозь белую тюль или иногда, когда солнца не было, в проем между занавесками виднелось серое небо.

У нее были маленькие пальцы по сравнению с клавишами и ноги не доставали до пола.

Не то чтобы ей нравилось играть, напротив, иногда она скучала, но тогда в комнате появлялась женщина в строгом синем платье. Она смотрела из-за двери, пока пальцы снова не опускались на клавиши, и со вздохом не начиналась музыка.

Надо было играть каждый день.

Несколько часов в день.

Говорили, что у нее есть способности и некоторые учителя поджимали одобрительно губы, сидя рядом с ней на стуле.

Наверно потому что ей не нравилось, она научилась играть очень хорошо. Скажем так, автоматически. Доведя движения пальцев до механизма, чтобы совсем не контролировать их, а думать о своих вещах или иногда поворачивать голову к окну.

Когда она выходила из комнаты, маленькая, веснушчатая, в темно-синем платье, половицы скрипели едва-едва, а в воздухе еще чуть слышно гудел рояль, взбудораженный закрытой крышкой.

Однажды произошло вот что – рояль разбился. Кто-то говорил, что на него упала гипсовая статуя Венеры, одиноко стоявшая в углу комнаты. Это был обрывок фразы, про упавшую статую, и совершенно было не догадаться, как же такое могло произойти, ведь она стояла на полу.

Тетя была очень расстроена, она вертела массивное кольцо на пальце и трясла головой. Тетя даже сорвалась и полувскрикнула «Что я могу поделать!». А девочкино лицо ничего не выражало кроме смиренного испуга, когда она прижимала к груди своими худыми лапками растрепанные ноты.

«Рояль разбился» – так говорила мама, виновато опуская глаза перед учителем и поправляя тусклую серую кофту на ее плечах. Учитель поднимал брови и изгибал губы, разводя руками, и на несколько минут они отошли в сторону вдвоем.

Стоя в широком коридоре школы, девочка смотрела на большое белое окно в одном конце и из-за стен неслись приглушенные звуки музыки. «Тогда она не сможет продолжать заниматься», – сказал учитель и он выглядел недовольным. Еще раз подняв брови и дернув плечом, он пошел по коридору в сторону окна, и мама, очень расстроенная тронула ее за плечо.

Тетю считали взбалмошной, у нее был большой попугай и на пальцах много перстней. «Нет-нет-нет», – сказала тетя: «Нет-нет-нет» и поджала губы. Потом она дернула плечом, как учитель музыки и отвернулась в окно. На подбородке у нее натянулась дряблая складка кожи. Тетя решила переделать рояльный зал в комнату для приемов и даже заказала зеркала в золотой оправе. За роялем приехали, разобрали на доски и вынесли вон.

И мама и девочка смотрели в пол и понимающе кивали головой. И только мама грустила, а девочка разглядывала темные полосы на паркете.

Тетя жила в очень красивой части города, далеко от их дома. Раньше каждый день весь год – дождь или снег – они шли по набережной к ее подъезду с высокими дверями.

Перед уходом тетя потискала ее подбородок и сказала хорошо учиться. Может быть, добавила она, ближе к лету они вместе сходят в открытый театр в парке.

И только мама по-настоящему грустила. Когда они уходили вдоль реки, занавеска в тетином окне колыхнулась и замерла, а мама шла и смотрела на воду.

ДОМАШНЕЕ МОРОЖЕНОЕ

Федор Михайлович страстно желал научиться делать мороженое. Не просто заморозку из сока или молока, а настоящее, вкусное мороженое с разными наполнителями.

Юность он провел в Германии, где устроился работать мороженщиком в переезжавший с места на место фургон. Фургон этот был оснащен специальным клаксоном и колокольчиком. Тогда еще это были механические колокольчик и клаксон, и Федору Михайловичу приходилось рулить одной рукой, а другой нажимать или дергать за веревочку. Эти звуки, известные всей округе, собирали ребятишек. Родители давали им несколько марок на мороженое и, как только фургон останавливался на той или иной улице, вокруг него сразу собиралась толпа детей. Кто-то покупал ванильное мороженое, кто-то любил шоколадное, клубничное, с карамелью или бананом. Федор Михайлович, Федя, был тогда юношей и говорил по-немецки не очень хорошо, стеснялся акцента или ошибок и четко знал только названия сортов и bitte.

Фургончик принадлежал одному немцу, у которого дома была настоящая мастерская по производству мороженого: машина для смешивания, емкости, специальная морозилка. Немец вставал рано утром, чтобы испечь вафли для рожков. Сначала вафли были мягкие, а когда остывали – твердели. В лавке всегда пахло ванилью. Было прохладно возле морозилки и жарко, когда работала печь.

Должно быть, воспоминания юности делали для Федора Михайловича процесс изготовления мороженого таким притягательным. Он вспоминал жаркие летние дни в небольшом немецком городке, когда в полдень на улицах почти не было народу, и колокольчик его фургона звучал одиноко, призывно и многообещающе. Вспоминал, как немногословен и сосредоточен был немец. Когда машина отъезжала от лавки, он всегда выходил и стоял, прислонившись к двери, иногда улыбался, потом уходил внутрь. Ему вспоминался необычайный вкус того мороженого, совсем другой, нежный, необыкновенный и сладкий запах свеженарезанной клубники и сливок.

В советских книжках по кулинарии тоже давались рецепты мороженого. Федор Михайлович нашел эти книги и все их опробовал. Жена считала это его занятие переводом продуктов и тратой времени. Зачем, говорила она, мучиться и производить замороженную кашу, если можно купить стаканчик за десять рублей или целый брикет с любым наполнителем?

– Мы же не при советской власти живем, в самом деле, когда в магазинах ничего не было! – искренне удивлялась она.

Нет, ей никогда было не понять ностальгию и романтику самодельного мороженого.

Вся беда была даже не в рецептах, а в отсутствии хорошей морозилки. Холодильник у них был не ахти какой. Жена вечно ругалась, когда Федор Михайлович занимал холодильник «этой дребеденью», потому что у нее не влезала кура. Внутри нарастала огромная шапка снега оттого, что неплотно прилегала крышка.

Федор Михайлович уже поинтересовался профессиональными камерами для заморозки и копил на них деньги. Натуся Львовна, жена, уже устала вздыхать и втолковывать, что глупее она ничего не слыхала в жизни. Потратить такие баснословные деньги на агрегат, который будет стоять без дела на кухне, занимать место, а производить какую-то фигню, которую никто толком не ел – ну как можно быть таким легкомысленным?

Взрослая дочка, Маша, приходила с внуком не очень часто. Внуку было мало, он часто болел ангиной и мороженое ему запрещали. Маша, тоже ума хватило, подарила папе на день рожденья красивую, дорогущую книгу на глянцевой бумаге, с аппетитными картинками. Про изготовление мороженого, конечно. Там сообщалось, что при заморозке мороженое надо постоянно мешать, чтобы оно не превратилось в лед.

– Маша, потакаешь его глупостям. Кто будет есть это его мороженое? Он меня с этой морозилкой в могилу сведет. А Толику все равно нельзя, у него заболит горло. Я не ем это мороженое, не люблю его, да мне и магазинное вполне нравится. Ты же знаешь, что папа у тебя…

И Натуся Львовна многозначительно махала рукой возле уха, трясла головой и поджимала губы.

– Натуся, – говорил Федор Михайлович: Пойми, золотая моя, мне бы хотя бы вот такую маленькую машиночку! Неужели тебе не интересно попробовать домашнее мороженое? Я вот в Венгрии ел с маком, с каштанами – тут такого нигде не найдешь.

– Да кому они нужны эти каштаны. Своих вон грецких орехов, навезли с юга, а никто не ест.

Федор Михайлович вздыхал. Он уже подсчитал, что если копить такими темпами с малюсенькой пенсии, ему понадобится лет десять чтобы накопить на хорошую морозилку. И когда Натуся причитала по поводу денег, он обычно говорил ей:

– А не доживу, так останется на похороны.

В ЛИФТЕ

В лифт зашли двое. Нетрезвый мужчина заскочил в подъезд в последний момент, в несколько прыжков добежав от двери, еще не закрывшейся за Светой, крикнул:

– Девушка, подождите меня!

– Я жду вас, – сказала она спокойно: Я на шестой, вам куда?

– На последний.

В тесной кабине плохо горел свет, и сильно пахло алкоголем от случайного спутника. Света отвернулась, чтобы не смотреть на его лицо, и чтобы он не привязался. Пьяные часто приставали к ней, она была красива. Лифт задрожал и пошел вверх, свет падал сверху через круглые дырки, и эти световые кружки бежали по стенам. Лифт поднимался ощутимо долго, время тянулось намного дольше обычного, Света ни о чем не думала, но чувство в груди было ужасным, тянущим. Секунду она подумала о предстоящем и пошевелила рукой связку ключей в кармане.

Вдруг лифт дернулся, остановился. Еще несколько секунд Света ждала, как откроются двери, но они не открылись. Видимо, кабина остановилась посреди этажей.

Мужчина нервно стал нажимать кнопки, те щелкали, уходили вглубь панели, но реакции никакой.

– Наверно застряли, – сказала Света.

Она даже качала головой и несколько раз поправила волосы, потому что происходящее казалось ей ненастоящим. Она никогда не застревала в лифте и странно, что лифт вдруг перестал работать именно в этот день. Света даже улыбнулась себе, отвернувшись от мужчины: застрять в лифте с пьяным мужиком в такой знаменательный вечер, что может быть смешнее!

– Позвоните, этим, рабочим. У меня это, телефона нет, – сказал, наконец, мужчина. В руках у него была голубая жестяная банка. Он словно забыл о ее существовании

– И по какому номеру звонить?

– А тут что, не написано?

На стенах был какой-то телефон с надписью «Механики по лифтам», но на половину заклеенный рекламой сотовой связи. Света попыталась отодрать рекламу ключом. Номер был старый, безнадежно стертый. В полутьме ничего не было видно. Мужчина допил банку и поставил ее в угол на полу. Он продвинулся к двери, Света инстинктивно дернулась в сторону, и несколько раз постучал по дверям, закричал. Было поздно. Наверно никто не слышал, и никто не возвращался домой.

– Ну, позвоните мужу! – сказал мужчина.

Света сдержала вздох и ответила без радости:

– Я не могу позвонить мужу!

– Почему?

– Какая вам разница? Не буду ему звонить. Это нарушает все мои планы.

– И что, нам тут теперь сидеть, пока эти не придут?

Света пощелкала клавишами в телефоне, но нажала сброс.

– Вы понимаете, – попыталась объяснить она: Я просто не хочу ему звонить. Я вообще не хочу ему звонить. Позвоните сами кому-нибудь.

– У меня нет телефона. И звонить мне некому. Я тут вообще один, в этом городе. Понимаете?

Света упорно молчала и убрала телефон в карман. Еще несколько раз понажимала кнопки лифта, но это не помогло. Потом они постояли в тишине, и мужчина несколько раз покашлял в кулак, явно ожидая действий Светы. Она достала телефон еще раз и набрала номер мужа, но за секунду до нажатия кнопки вызова ей стало так противно, вся злоба снова закипела внутри, нет, она не могла ему позвонить.

– Я не могу ему звонить, вы понимаете? Мы разошлись, нам больше не о чем говорить. У вас тут кто живет?

– Да никого. Я вообще сюда случайно зашел в открытую дверь.

– Куда же вы едете?

– Да хотел подняться на крышу. Плохо мне было, понимаете. Я бы может с этой крыши вообще и прыгнул нахер. Да звоните уже мужу, наконец. А то я здесь пописаю, если вам все равно.

– Подождите, – остановила его Света. Глупо было, действительно, не звонить. А еще глупее было сидеть с пьяным самоубийцей в обоссаном лифте. Света нажала «вызов».

Через пять минут по лестнице спустился муж и спросил через дверь, все ли у нее нормально. Они чуть-чуть поговорили. Должны были подъехать механики, но лифт заработал еще до их приезда. Он вздрогнул и поехал вниз. На первом этаже пьяный мужчина вышел, запищала дверь, когда он покинул подъезд.

Света встретилась с мужем на шестом. Они зашли в квартиру молча, но злоба прошла, и планы уже были окончательно нарушены.

НОЧЬ НА СКАМЕЙКЕ

«Вороне где-то бог послал кусочек сыра…» – думал Копалкин сидя под деревом. Дерево было невысокое, но ветви его топорщились во все стороны на фоне темного неба. На одной из ветвей сидела ворона и издавала кашляющие звуки, словно она была простужена или спала и ворчала во сне. Фонарь освещал ворону, дерево, скамейку и половину Копалкина. Вторая же его половина была скрыта тьмою.

Как мантру Копалкин повторял «Вороне где-то бог…». Конечно, ему уже давно надоело повторять эту фразу, но она не желала уходить из головы, как он ни старался.

Мимо, поддавая ногой мелкие камни, прошел солидный мужчина в плаще, держа на поводке собаку с заплетающимися лапами, и Копалкин недолго смотрел им в след. Потом он посмотрел на темно-синее небо, едва светлое ближе к крышам домов, на деревья на другой стороне улицы, на припаркованные машины и на дальний конец переулка, где света было больше. Из того конца доносилось шуршание пролетающих машин и иногда мелькали силуэты людей. В столь поздний час висела особенная тишина, так что над головой было отчетливо слышно кашлянье вороны.

Копалкин сидел в маленьком сквере на спинке скамейки, глядя на улицу через невысокую решетку. В окнах третьего этажа, куда часто поглядывал Копалкин, все еще горел свет, высвечивающий темные занавески и одинокий цветок в горшке.

«Вороне где-то бог, вороне где-то бог», – сказал Копалкин и пристально посмотрел на бутылки, стоявшие в сквере прямо возле скамейки. У него самого была жестяная банка в руке от которой пронзительно пахло вишней и спиртом. Копалкин ждал сам не зная чего и уже несколько раз успел проклясть себя за это бесполезное ожидание.

Дело в том, что в окне на третьем этаже жила девушка, которая очень нравилась Копалкину. Ее звали Юля Дитина и она занималась фехтованием. Да-да, фехтованием и историческими реконструкциями. В общем, Юля была одна из немногих женщин, которая могла по-настоящему поучаствовать в сражениях, как при короле Людовике и побыть женщиной-мушкетером. Когда она наряжалась в красивый голубой плащ, Копалкин не знал, куда ему деваться, так она ему нравилась.

Беда Копалкина заключалась в том, что Дитина ходила задрав нос и считала себя чуть ли не королевой с подвесками. Они жили на соседних этажах, но чтобы увидеть ее Копалкину приходилось переходить через улицу и долго выглядывать ее в окне. Иногда она открывала форточку, тогда Копалкин орал через всю улицу «Дитина! Иди гулять!». Почему-то он считал это самым надежным и пристойным способом пригласить девушку на прогулку.

За спиной Копалкина хлопнула дверь парадной, и на улицу выкатился Вася. Вообще ему было лет 15 или даже 14, в общем, он был намного моложе Копалкина и, конечно же, ничего не смыслил в женщинах. Однако сам Вася считал себя экспертом.

Первым делом Вася, разумеется, подсел на спинку скамейки и спросил, что Копалкин пьет. Родители не давали Васе денег, и тот вечно стрелял сигареты и брал деньги в долг. Никто ему не давал, кроме Копалкина. В этот раз также Копалкин выделил ему несколько десяток, и Вася умчался в ларек «24 часа» за банками для себя и спонсора в лице Копалкина.

Потом они несколько минут сидели на скамейке молча и пили лимонад со спиртом. После логичной паузы, положенной для первых двух глотков, Копалкин хмыкнул и покачал головой.

– А че, Копалыч, ты ей не позвонишь? – спросил Вася и рыгнул.

– А что я ей скажу?

– То, что хочет услышать каждая женщина!

– Это, например, что?

– Ну, скажи ей, что ты купил пива.

– Сам скажи.

Вася с деловым видом достал телефон и пощелкал клавиши. Потом он убрал его в карман, потому что не хотел тратить деньги. Они посидели еще молча, потом Вася встал и сказал, что ему пора. Хотя, конечно, никуда ему было не пора, просто стало скучно, и он пошел прогуляться по улице до ларька, где можно стрельнуть сигареты. Копалкин не курил, поэтому рассчитывать на него было нечего.

После ухода Васи снова повисла тишина, прерываемая только редким шуршанием машин в дальнем конце улицы. Ворона, наверно, улетела или заснула. Копалкин же принялся снова повторять про себя фразу «Вороне где-то бог послал кусочек сыру…»

БИСЕРНОЕ ПАННО

Иголкой она поддевала случайные бисерины. Некоторые из них не подходили, так как отверстие было слишком узким, другие ей не нравились, потому что их края были недостаточно гладкими. Ира выбирала идеально-ровные, темно-красные, крупные и блестящие бисерины и аккуратно пришивала их ряд за рядом.

На полотне уже были длинные ряды золотых и нежно-кремовых, они шли ровными линиями, туго сплоченные, словно горошины в стручке. Бракованных набралась уже полная банка. Ира думала о том, что надо бы отдать их кому-то, но ей было стыдно отдавать испорченный материал.

Полотно было достаточно большим, чуть меньше метра в длину. Не то чтобы Ира считала себя мастерицей или выполняла работу ради чего-то, нет. Однажды мама ей просто купила маленький пакетик бисера, а Ира не знала, что с ним делать.

Тогда она ярко представила огромное бисерное панно, ряды и ряды бисера, вразнобой, словно полосы на закатном небе. С тех пор ей нравилось собирать мешочки с блестящими бусинами и просто, без мыслей и смысла, нанизывать их на нитку и пришивать друг за другом.

Работа лежала перед ней, вытканная уже сантиметров на тридцать, а Ира все гладила получившийся кусок рукой, испытывая необъяснимое удовольствие от прикосновений.

Иногда она поднимала глаза и смотрела сквозь занавески в окно, чтобы отдохнули глаза. Под окнами была площадка с кустами и там бегала маленькая девочка в голубом комбинезоне и белой шапочке с острым верхом, как у гнома. Девчонка забиралась в куст и долго сидела там, наверно считая его своим домом. Ире не было видно родителей, но должно быть, они сидели на скамейке в другом конце двора. Скоро пришли девочки постарше и стали обсуждать кукол с важным видом.

В прихожей хлопнула дверь, зашла мама. Она вернулась из магазина и снимала ботинки, опираясь рукой о косяк. Ира сидела в постели, и мама подошла к ней, чтобы поцеловать. Она высыпала на постель несколько мешочков с бисером.

– Мама, зачем ты купила черный? – покачала Ира головой.

– Ируля, я ведь не знаю, какие тебе нужны.

– Только не черный.

– Почему же нет, вышьешь рамку или что-нибудь вроде птицы.

– Как на улице?

– Ну как там может быть, – мама вздохнула: Чай будешь?

Ира продолжала смотреть в окно. Иголку она приколола к пододеяльнику над согнутым коленом, на подоконнике стояла банка с бракованным бисером, а в пластмассовой коробочке из-под масла был ссыпан хороший. Зашумел электрический чайник, и мама звенела посудой.

Ира долго смотрела в окно, и там как всегда ничего не происходило. Но вдруг что-то произошло, и Ира с интересом отодвинула штору.

На соседней крыше появились какие-то мальчишки. В форточку было даже слышно, как гремит крыша под их башмаками. Они вылезли через чердачное окно, но не видели Иру. Один спустился к краю крыши, осторожно держась, присел на корточки. Ира представила, как должно быть страшно ходить по самому обрыву и поднялась на колени, встав ими на подоконник, высунула голову в форточку. Мальчишки все не замечали ее.

Один из них, со светлыми волосами, сидевший на самом верху достал фотоаппарат. Он фотографировал крыши и улицу внизу и своих друзей. Потом он увидел в объективе Иру и тоже сфотографировал ее. Ира заулыбалась и махнула ему рукой, когда он посмотрел на нее без фотоаппарата.

От этого взгляда Ире стало неловко. Мальчишке, вероятно, тоже, так как он снова поднес к лицу фотоаппарат. Он успел сфотографировать еще раз, до того, как Ира нырнула обратно в комнату, спрятавшись за занавеской.

Щеки Иры горели. Слезая с подоконника, она задела банку с бисером и рассыпала его по всей кровати, по полу, где он закатился в щели между половиц.

Мама принесла пылесос, и он гудел еще долго, пока большая часть бисера не оказалась в его пыльном желудке.

Ира жалела бисер, но ей пришла в голову одна мысль, которая вытеснила сожаления. Она отступила побольше места от уже готовой бисерной полосы и черным стала вышивать линию крыш с силуэтом сидящего человека на ней.

ВЕЧЕРОМ НА МОРЕ

Она лежала, и ей казалось, что вода с каждым вдохом втягивается в тело фиолетово-голубой волной, а на выдохе вытекает через макушку обратно. Ей казалось, что море вокруг нежно-синее и прозрачное до самого дна, а в глубине оно приобретает тяжелую, темную синеву, скрывая страшные тайны. Она лежала на спине, иногда приоткрывая один глаз, щуря его от солнца, ощущая горячие лучи на лбу и щеках, а под поясницей, икрами и локтями едва заметное колыхание прохладной воды. Море качалось вверх-вниз, как вдох-выдох, и в голове Лизы тоже была вода, которая, как она представляла, затекает внутрь через макушку.

В ушах то хлопало, то едва заметно гудело, в зависимости от того, как высоко ее поднимали волны. Однажды ее голова оказалась над поверхностью, и с берега донеслись крики, как будто кого-то звали. Но Лизе было все равно кого. Она представляла, что под ней не вода, а холодные спины дельфинов, огромных, блестящих, глянцево-гладких. Они поднимались со дна, а потом по дуге уходили опять вниз и смотрели на нее сквозь бирюзовую толщу воды, на нее, окруженную золотым ореолом от солнца.

Иногда Лизе вспоминались обрывки фраз «нам на другую улицу» или «мне кажется, что мы заблудились», но она прогоняла их, представляя, что это облака. А облака в свою очередь проплывали над ней, как барашки из пучков созревшего хлопка и гладили живот, грудь, лицо точно также как под нею дельфины, вниз, а потом по дуге. И была в их касаниях такая созвучность, такое взаимодополнение, что Лиза теряла сознание и только ощущала их, ощущала, ощущала…

На берегу солнце скрылось, казалось, надвигается дождь. Над морем в большую прореху еще проникали лучи, окрашивая края облаков в золотой, и далеко от берега плавала Лиза, редко появляясь над водой. Силуэт ее темного тела казался утопленником, и наблюдавшей с земли женщине все казалось, что Лиза без сознанья. Она заправляла вьющиеся волосы за уши, их тут же снова высвобождал ветер, и чуть сощурив глаза и наморщив лоб, прислоняя руку к лицу, звала ее по имени. На женщине была широкая юбка в мелкий белый цветочек и объемный пиджак, мягкий, уютный, большой. Женщина знала, что Лиза ее не слышит, она также знала, что Лиза хорошо плавает и поминала все те случаи, когда Лиза заплывала так далеко и часами моталась в воде, как щепка, но все равно ей было тревожно, особенно сейчас, когда солнце скрылось и, казалось, надвигается дождь и шторм.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.