Синяя даль
Алексей Белозер

© Алексей Белозер, 2024

ISBN 978-5-0062-8859-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Первый раз он увидел её внизу, меж камней, привязанную прочной бечевой к массивному клину, на совесть вбитому в расщелину. Тогда он почти не обратил на неё внимания, а просто отметил, как факт: «Она там. Внизу». Событие повседневное, незначительное. Странно, что его глаз вообще зацепился за неё. Он видел их сотни, они давно перестали быть для него чем-то особенным, напротив, за многие годы всё их разнообразие, кажущиеся различия и внешние атрибуты, всё это слилось, сравнялось, воплотившись в едином собирательном облике. Когда-то ему было интересно. Когда-то ему казалось, что вся эта индивидуальность, пестрота делали каждую из них неповторимой. Подобно исследователю, он жадно желал видеть и постигать уникальность каждой из них. Он был очарован и восторжен, открывая новые черты, новые формы, новых их. Но годы шли, и восторг давался всё труднее. Скорее даже привычка говорила в нём. И какое-то время он ещё восхищался, но не тем сакральным внутренним чувством, а потому что должен был восхищаться. Однако, он не пускал в себя это осознание, поскольку одновременно с ним, он должен был отречься от очарования юности, от пустых безумств и тайных воздыханий. От всего того, что наполняло его жизнью по его разумению. Он долго не хотел признавать этого, а потом вдруг однажды, разразившись честностью с самим собой, сделал для себя открытие, давно уже свершившееся, но до той поры не признанное, не впущенное, такое очевидное, но вместе с тем такое пугающее. В своих поисках их уникальности он вдруг пришёл к выводу, что все их различия ничтожно малы по сравнению с их общими чертами. Настолько малы, что он уже не мог различать их. Все они казались теперь ему одинаковыми. И скучными. Он видел их сотни, он знал их сотни, но отныне был убеждён, что видел их всех. Он так же наблюдал за ними со своей высоты, так же отмечал их присутствие, но интерес его к ним погас безвозвратно. Теперь его больше занимала бескрайняя, недоступная, синяя даль. Даль, где небо было заправлено за край моря, как идеальная простыня в доме прилежной хозяйки.

Пытливый, романтический ум поэта, знай он все думы старого маяка, наверняка бы зацепился за его исповедь и провёл бы истёртые, как мир, параллели между потухшим его сердцем и тем, что и сам маяк давным-давно перестал функционировать, гореть. Его взгляд давно не вспыхивал, не метался острым лучом по чёрной ночной поверхности, не обжигал надеждой заблудшие суда. Однако же, если не брать во внимание поэтические бредни, а дать слово более трезвому, рациональному рассудку, то причины на самом деле оказывались куда более весомые, чем остывший интерес маяка к рыбацким лодчонкам, что сновали в прибрежных водах. Маяк был стар. Настолько стар, что ни одна из тех лодок, что так радовали и волновали его взор в юности, не уцелели, рассыпались под гнётом времени и соли. Им на смену пришли новые, бодрые, крепкие, но они тоже уже доживали своё. А маяк всё стоял. Построенный, пусть и давно, но на совесть, он твёрдо сносил все невзгоды, все бури и ветра, выпадавшие на его долю. Многие шторма он попросту не замечал. Он отлично знал своё дело, и безукоризненно с ним справлялся, неся еженощные вахты на вершине неприступного утёса.

Но момент настал, и о нём забыли. Маяк знал, что этот момент неизбежно наступит. Он видел, как вода стирала скалы в труху, как разваливались на части некогда молодые лодки, как люди… Про людей и говорить нечего. Они сменяли друг друга, как листья на деревьях. Видя всё это, маяк понимал, что всё уходит, и его час тоже когда-то должен наступить. В последний раз смотритель оглядел фонарную башню, провёл рукой по чёрной, закопчённой стене. Маяку показалось, что в морщинистых щеках смотрителя, заросших крупной всклокоченной бородой, промелькнула слеза. Маяк не удивился, он всю жизнь видел только соль. Он никогда не понимал слёз. Ввиду его долгой жизни, слёзы виделись ему чем-то настолько незначительным, настолько сиюминутным отражением ветренных чувств, что даже странно, что природа, или сам господь бог решил выделить для них особый канал в человеческой анатомии. По мнения маяка, куда логичнее было бы снабдить человека каким-то органом, источающим, например, гениальность, либо же мудрость, которые могли бы пойти на пользу прочему человечеству. Но маяк никогда не спорил ни с природой, ни с богом, а просто порою, забавы ради, фантазировал, как бы лично он устроил человека, будь на то его воля. Смотритель вздохнул, в последний раз взглянул на море сквозь смотровое окно старого маяка, и начал свой спуск в гулкое нутро по винтовой лестнице. Выйдя наружу, он по привычке запер дверь. В тот же вечер какая-то дикая печаль спеленала смотрителя. Он разругался с женой, ушёл от неё в трактир, где безмерно пил, а когда начало светать, вернулся к маяку, уткнулся в него лбом, наслаждаясь прохладой камня и простоял так битый час. Потом, словно очнувшись, отстранился, ударил крепкую стену кулаком, снова заплакал и со всей дури запустил ненужные более ключи с утёса в море. Подождал, пока море сравняет место падения, и отправился, не оборачиваясь, восвояси. Маяк подумал, что никогда ему не понять людских загадок, но ценность их для него была ещё менее ценности их лодок. То ли дело – синяя даль, неизменная, открытая, не дающая покоя.

Тогда маяк ещё не знал, что люди изобрели электричество.

С тех пор больше уж никто не разводил в нём огня, не подливал масло в чашу каждый час, не протирал закопчённых отражателей. Его крепкие стены со временем превратились в память. В археологию, в памятник былым временам. Он погас. Погас не только внешне, но, что страшнее, погас глубоко внутри, в самой своей сути, перестал быть. Люди возвели новый. Он сверкал краской и по ночам слепил его своим орлиным лучом. Старый маяк был выше ревности. Он отдавал себе отчёт в изменчивости времени. Он вообще много знал о времени, куда больше, чем все эти люди, чем их угодливые, вертлявые лодчонки. Он даже с удовольствием бы пообщался с тем, новым. Его интересовало, как устроена его внутренность, какие невиданные прежде технологии и механизмы вложили люди в его создание. Ведь, по его разумению, всё новое должно в значительной степени и по многим пунктам превосходить старое, а иначе какой резон отказываться от одного в пользу другого? Однако, новый маяк был далеко, и, как бы ни хотелось с ним пообщаться, поговорить, они могли только видеть друг друга. Молодой маяк-атлет и старый маяк, пусть и уступающий в блеске и мощности, но сохранивший свою седую стать, свою осанистость, на которой время поставило свою печать, свой сертификат качества. Им не в чем было соперничать. Отправленный в отставку маяк искренне желал, чтобы новый в стократ лучше, чем он сам, выполнял свои обязанности. Он верил в него. Видя изо дня в день, как у его подножия, в дальней бухте стайками роятся лодки, старый маяк лишь понимающе улыбался. Он и в этом находил почву для познания, он постигал законы сущего.

С тех пор, как его функции стали более не пригодны людям, его интересовала только синяя даль. Удивительное дело, в мире было что-то старше и неизменнее его! Синяя даль всегда была, сколько он себя помнил, и всегда оставалась одной и той же. Маяк знал, что даже если ночь, если буря, и шквал такой, что он едва мог своим лучом дотянуться до моря, то стоит только проясниться, истлеть хмурой облачности, то перед ним снова расстелится её величие. Он всерьёз начал думать о ней только сейчас. В то время, когда он рассматривал лодки, ему не было никакого дела до неё. Когда в нём разжигали огонь, он сосредоточенно бросал отблески во тьму, выискивая в ночи корабли. И лишь теперь, когда он потерял интерес к одному и его отстранили от другого, ему ничего не оставалось делать, как взглянуть в эту синюю бесконечность и впервые задуматься: «А что там, за этой синей линией, где море касается неба? А быть может, и не касается вовсе, а превращается в небо?». Однако маяк был определённо мудр, он не тешил себя иллюзиями, ему не представлялось возможным, чтобы он, будучи от рождения неподвижным, мог когда-либо разгадать эту загадку. Потому он лишь смотрел и строил предположения. А в иные дни обходился и без предположений, а просто зачарованно смотрел.

Так было и в то утро. Его день шёл по стандартному распорядку. Он обвёл взглядом окрестность: стаю чаек, носящихся над водою, высматривающих мелкую рыбу, заводь, уютную и приветливую, что даже в непогоду защищает берег от разъярённых волн, лодку на привязи, буковую рощу позади скал, крыши небольшой деревушки, что робко проглядывали сквозь листву наливающихся садов, тёмно-зелёное пятно обширного ельника, луга с пасущимися коровами. Всё было знакомо и предсказуемо. Он вернулся в свои думы и устремил взгляд в свою недоступную даль.

– Можешь поговорить со мной? – услышал он вдруг.

Маяк посмотрел вниз. Он не увидел ничего, кроме уже виденного: бухты, чаек, да рыбачьей лодки. Но чайки никогда не говорили с маяком. У них всегда было по горло дел. Даже в минуты отдыха они о чём-то галдели и спорили исключительно между собой. Уж не лодчонка ли заговорила с ним? И, приняв, что послышалось, вновь вернулся к созерцанию.

– Это как минимум невежливо. Услышал, посмотрел почти в упор и ничего не ответил.

Не показалось. Говорила, действительно, лодка. Стоит признать, что маяк был далеко не хамом и когда-то болтал с лодочками часами, но времена изменились, теперь это было привилегией нового маяка. Он уже не мог вспомнить, когда в последний раз разговаривал с кем-то из них. Даже голоса их позабылись. Ему не то, чтобы не хотелось вступать в беседу. Он потерял сноровку и, казалось, совершенно забыл, как это делается.

– Мне говорили, что ты молчун. Наверное, так и есть. Я, конечно, понимаю, что ты старый маяк, но всё же…

Её непосредственность по какой-то причине взбунтовала в нём самолюбие, и ответ прозвучал не в меру резко:

– Каким бы я ни был старым, ты состаришься и развалишься раньше, чем я изотрусь ещё хоть на миллиметр, – ответил маяк. Он вдруг понял, что и его собственный голос стал непривычен ему, теперь он звучал незнакомо. Выходит, дело не в лодках. Он и в самом деле перестал разговаривать довольно давно.

– Это было обидно. Правда. Но не мне тебя судить. Просто я искала компанию, думала, поговорим.

– По правде говоря, подобные компании лучше искать в дальней бухте. – Он кивнул в сторону нового маяка. – Ведь, когда твой хозяин выходит на промысел, он держит путь в рыбные места, а не туда, где вероятность улова незначительна. Именно это знание, знание, где искать, во многом определяет найдёшь ты или нет.

– Ну а мне кажется, что искать можно везде, особенно когда не знаешь, что именно ищешь. Я же не ищу чего-то конкретного. Я, кстати, была в дальней бухте, но там мне показалось излишне шумно. Там все стремятся перещеголять друг друга. Это уж точно не то, что я искала. Меня привязали здесь, я увидела тебя. Знаешь, не так уж и умно привередничать в моём положении. Чем ещё заняться на привязи? Не пялиться же на горизонт! Вот я и пытаюсь завязать разговор.

– Да уж… Я знаю, что значит – быть на привязи. Но ты воспринимаешь это, как лишение свободы, а я, как свою природу, потому это не удручает меня. Но ведь ты просто рыбацкая лодка? О чём мы можем поговорить?

– Да о чём угодно! Понимаю, наверное, ты думаешь, что все лодки весьма схожи, я, кстати, и не берусь этого отрицать. С твоей высоты весьма затруднительно подмечать различия. Когда я смотрю на чаек, я тоже вряд ли могу назвать их разными. Но, может, если ты узнаешь меня поближе, ты переменишь своё мнение? Ну или хотя бы просто поговоришь с «одной из»?

– Я уже достаточно знаю о тебе, хотя прежде не встречал. У тебя просмолённое дно. Снизу, в носовой части, той, что ты трёшься о скалы, обязательно есть зазубрины, вмятины, возможно, даже доски там плачевно расщеплены и нуждаются в ремонте. Есть два весла. Вряд ли они из какой-то ценной древесины и почти наверняка из местной сосны. Уключины разбиты, но не настолько, чтобы обращаться к кузнецу. Борта украсили чайки своим помётом. Где-то в корме валяется ветхий черпак на случай, если хватанёшь внутрь воды. Слани, возможно и чистые, но если приподнять, там наверняка засохшие водоросли и мёртвые ракушки. И чешуя. Обязательно чешуя. Если тебя досконально выскрести, то наберётся пара пригоршней. На твоём парусе, готов поспорить, не меньше десятка заплат. Ты ходишь всегда одними маршрутами, а в сезон тебя уводят на дальние пляжи, там можно поднять из воды неплохой улов. Однако то, что вы называете «Дальними пляжами», совершенно не отвечает своему названию – до них подать рукою. И у тебя обязательно есть какое-то имя. Типа «Роза» или «Мария», ну, в лучшем случае «Эсмеральда».

– С именем не угадал. Но ты прав, оно самое обычное, и не заслуживает твоего внимания – печально ответила лодка. – А вот насчёт помёта тут тебе тоже есть чем блеснуть, – иронично добавила она.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.