Саша Фишер
Звезда заводской многотиражки – 3

Глава первая. Memento mori

– Закуришь? – сказал Веник, протягивая мне пачку беломора. Я отрицательно покачал головой. Меня и так слегка мутило. Веник пожал плечами и кинул пачку на тумбочку между кроватями. Мол, если передумаешь, знаешь, где взять. Чиркнул спичкой, затянулся.

Комната отдыха в морге с прошлого раза никак не изменилась. Две кровати, тумбочка, мурлычущий на подоконнике радиоприемник, шкаф. Побитый жизнью линолеум с прибитыми гвоздиками заплатками. Литровая банка с остатками чая. Пепельница.

Веник сидел напротив меня и молча курил. На его левой руке широкие мазки грима. Полоса красная, полоса розового, полоса цвета младенческой попки. Он предупредил, что занят сегодня по самое не могу. Перекурит вот сейчас со мной и оставит тут спать. При условии, что я испарюсь ранним утром. Чтобы Надежда ему выговор очередной не вкатила. За посторнних на территории.

– Ну чего ты так распереживался? – спросил он наконец. – Это же не та девушка, верно?

– Не та, – покачал головой я. Желудок снова скакнул вверх. Опять захотелось вскочить и скачками нестись к туалету. – Да черт его знает… Вроде видел уже трупы, не должен был вот так… Но девушка. Молодая совсем… Фу, нет, давай о чем-нибудь другом лучше поговорим. Что-то не хочу даже думать, что там у нее произошло, перед тем, как…

– Давай, – легко согласился Веник. – Ты что так долго ехал? По телефону такой торопливый был, я думал, ты в девять, как штык, заявишься.

– А, это… – я криво усмехнулся. – Да, понимаешь, я уже побежал к выходу, смотрю, дверь хозяйки открыта, а сама хозяйка сидит в полнейшей прострации. Глаза дикие. Где я? Кто я? Убежать с такой ситуации я как-то не мог.

– Белочка? – с пониманием покивал Веник.

– Неа, – я помотал головой. – Ни малейшего намека. Дамочка идейная и непьющая. В общем, я присел рядом, взялся осторожно так ее пытаться разговорить. Ну, всегда было интересно, что там в голове у тех, кто с ума сходит. Я их много повидал за пару месяцев, пока с Феликсом твоим статьи писал…

– О, кстати, как у него дела? – оживился Веник. – Я давно его что-то не видел… С тараканами-то он справился?

– Ах, если бы, – хохотнул я. – Сейчас он уверовал в чудодейственное свойство борной кислоты, извел штук тридцать яичных желтков на приманки, и везде по дому эти «конфеты» раскидал. Но, кажется, его тараканы не оценили подношение. Как ходили по головам, так и ходят.

– Ой, я же тебя перебил! – спохватился Веник и затушил окурок беломорины. – Что там с хозяйкой-то было? Бригаду вызвал?

– Неа, – я снова помотал головой. – Короче, я с ней рядом присел, завел разговор, а она на меня посмотрела и говорит: «В кино вашем я сниматься не буду!» Строго так, как будто училка отчитывает.

– Все еще похоже на белочку, – сказал Веник.

На самом деле, мне показалось, что я как раз застал момент, когда в голову Дарьи Ивановны подселяется другая личность. Потому что в целом-то она как раз не выглядела сумасшедшей. Речь осталась связной, выражение лица – осмысленным. Вот только явление это было очень коротким. Уже через минут сорок прежняя личность вернулась на место. И мне пришлось отпаивать ее чаем, успокаивать и клясться в том, что никакую бригаду я вызывать не буду. Но Венику я рассказал совсем другую историю, конечно. Просто на ходу выдумал про это кино, банку с пудрой и пропавшую сумочку.

Он поржал, но потом вдруг вспомнил, что ему же срочно надо еще целых шесть тел приводить в порядок. Бросил меня в комнате и убежал, напевая себе под нос какой-то зарубежный шлягер. Знакомый, но угадать мелодию с трех нот я бы не взялся.

Радиоприемник заиграл приятный мотивчик. После полуночи всесоюзное радио баловало тех, кто не спит, неплохой музыкальной подборкой. Я уж даже было понадеялся, что концерт будет подольше, спать мне все равно сейчас не хотелось. Но тут музчка смолкла, и вступил нежный голос дикторши.

– Уважаемые радиослушатели! Первая программа всесоюзного радио заканчивает свою работу. Мы расстаемся с вами. Спокойной ночи.

Музыка поиграла еще с минуту, и приемник замолк. Я вытянулся на кровати, закинув ноги на спинку. А может, эта сегодняшняя сцена с Дарьей вообще не имела ничего общего с моим случаем. Просто со мной произошло что-то, из ряда вон выходящее, и теперь я пытаюсь всячески найти вокруг себя похожие случаи. И вроде бы вот только что казалось, что на весь реальный мир доказанных случаев диссоциативной фуги раз, два – и обчелся, а вокруг меня что-то сплошные переселенцы во времени.

Хотя это нормально. Это как с машинами. Помнится, во времена оны я задумался о том, о каком бы автомобиле мне помечтать, чтобы замотивировать себя больше зарабатывать, и пришелся мне по душе «Фольксваген-Туарег». В частности потому что машина казалась мне редкой. Мол, почти нет таких на улицах, вот он я какой особенный буду. И ровно с этого момента мне на дорогах начали попадаться одни сплошные туареги. Будто все богатые люди Новокиневска сговорились и купили каждый по туарегу. И начали нарезать вокруг меня круги, чтобы почаще попадаться мне на глаза и бесить. Потому что разъездились тут на моем туареге…

На самом деле, у этого когнитивного феномена даже название какое-то есть. Читал про него статью когда-то давно. Но ни названия, ни автора, разумеется, не запомнил.

Я проснулся от того, что Веник тряс меня за плечо. Несколько секунд я даже помнил, что именно мне приснилось. Что-то про Аню, которая уезжала от меня на желтом почему-то туареге, а я пытался ее догонять верхом на осле, который никуда не хотел идти, а хотел смотреть на большущее световое табло, на котором лопались мыльные пузыри розового цвета.

– Жаныч, давай подъем! – скомандовал Веник. – Давай в темпе умывайся и улепетывай, как тать.

– Уже утро? – спросил я, протирая глаза.

– Половина седьмого, – ответил Веник.

– Надо же, радио не услышал, – я сел на кровати и спустил ноги на пол. – Слушай, ты же вечером будешь в «Петушке»?

Рабочий день сегодня был сумбурный. Сначала на селекторе поругались плановый отдел со сборочным цехом, потом с Эдиком случился… гм… инцидент. Он пошел устраивать опрос, и его вид не понравился суровому дядьке предпенсионного возраста, и он полез в драку. Их довольно быстро растащили, но в редакцию Эдик вернулся в разбитым носом и губой. И злой, разумеется. Потом Семен попытался меня склонить к участию в заводском чемпионате по настольному теннису. С одной стороны, мне не хотелось расстраивать хорошего человека Семена, с другой – в пинг-понг я играть ну вообще не умею. Реально два раза в жизни ракетку держал. Хотя, может Иван умеет? Он ведь в СССР вырос, значит у него было не так много занятий для свободного времени. А настольный теннис тут любят. Столы стоят чуть ли не в каждой уважающей себя конторе…

Потом меня спасла Антонина Иосифовна.

– А когда у нас чемпионат? – спросила она, подняв свой прозрачный взгляд на нас с Семеном.

– Семнадцатого, в субботу! – с готовностью отозвался Семен. – А что, вы тоже хотите поучаствовать?

– Ах, как жаль! – она медленно покачала головой. – Иван не может в те выходные.

– Интересно! – оживился я. – И чем же я занят? Нет-нет, я и сам искал уважительную причину отказаться… Прости, Семен!

– Мы с тобой едем в санаторий «Киневские плесы», – Антонина Иосифовна перевернула несколько страниц настольного календаря.

– Что значит, вы с Иваном? – возмутился Эдик и даже перестал разглядывать степень повреждения своего лица в зеркале. – Это же моя всегда обязанность была!

– Распоряжение директора, – развела руками редакторша. – Если хочешь, можешь поспорить.

– Эх, – Эдик погрустнел еще больше.

– А что это за мероприятие такое? – спросил я.

– Ежегодное мероприятие, – Эдик снова вздохнул. – Приезжает делегация из Ярославля, обмен опытом, банкет и прочие официальные мероприятия.

– А почему тогда я? – я задумчиво почесал в затылке. – Может, пусть лучше Эдик поедет? Я же в шинном производстве пока не очень хорошо разбираюсь…

– Видимо, ты произвел вчера на директора впечатление, – криво усмехнулся Эдик. – Что ты там все-таки такое наговорил?

– Правду, – я пожал плечами. – Правду говорить легко и приятно…

– Что-то ты темнишь все-таки, – прищурился Эдик.

– Просто не люблю, когда мне мешают работать, – я склонился над листом бумаги и сделал вид, что пишу.

Санаторий, значит… Ну что ж, пусть будет санаторий. Работать в выходные, зато за городом, чистый воздух, и все такое.

Всем была хороша работа в заводской многотиражке, кроме одного – этого самого воздуха. Когда находишься на территории, вроде даже незаметно, насколько он здесь грязный. Видишь это потом. В ванной. У Феликса когда я первый раз забрался понежиться в горячей ванне, так потом ее еще полчаса от сажи пришлось отмывать. Жирные черные разводы еще и смываться не хотели. Тереть мочалкой с пемолюксом пришлось долго. А ведь я всем этим каждый день дышу. Пока что на своем здоровье я этого на не замечал, но будь я здесь в своем прошлом теле, то уже через неделю взялся бы кашлять, выплевывая куски легких. Иван Мельников в этом смысле был покрепче… В принципе, понятно, почему всех сотрудников чуть ли не в приказном порядке, периодически отправляли в профилакторий. Забавное, в целом, место. Живешь как будто в санатории, получаешь всяческие полезные процедуры – кислородные ванны, душ шарко, парафиновые прогревания, что-то там еще. Тебя три раза в день кормят, но все это время ты ходишь на работу, как в обычные будни.

Распределяется это удовольствие в профкоме, надо будет встать в очередь тоже. Предпрофкома меня не очень-то любит, но это можно сделать и в обход. Заглянуть, когда его в кабинете нет и секретарше подать заявку. И шоколадку какую-нибудь что ли принести…

Не работалось. Представил себе проживание с трехразовым питанием и как-то сразу расслабился. Антонина Иосифовна ушла, Даша тут же сняла с телефона трубку и принялась болтать с подружкой про какие-то девичьи дела. А Семен начал уговаривать Эдика пойти на чемпионат. И даже почти уговорил, во всяком случае, тот обещал подумать.

Дверь распахнулась без стука, и в редакцию завалился Мишка. С пачкой свежих фотографий и в хорошем настроении. На макушке – новая клетчатая кепочка. Он разложил снимки на столе, и мы все склонились над глянцевыми карточками. Тоже в каком-то смысле традиция. Формально Мишка не снимал фотографии для газеты. Он работал фотолетописцем, делал портреты для досок почета, информационных и памятных стендов. Но и нам от его щедрот перепадало тоже. Хоть и по остаточному принципу. Но фотографом он был отличным, снимал всегда больше, чем требовалось. Так что мы не жаловались. Для иллюстрирования газеты фотографий все равно хватало. В этой пачке оказалось много женских портретов. Как раз то, что мне было нужно для рубрики с письмами про жизнь.

– Вот эту возьму, суровый взгляд такой у дамы, прямо в душу смотрит, – сказал я, откладывая в сторону кадр с женщиной в рабочей робе и выбившимся из-под косынки локоном. – И вот эти две. Это же из бухгалтерии? Это Настя, а вторую девушку… Ох ты ж черт! Настя! Я же должен был к ней в гости зайти! Семен! Почему ты мне морочишь голову каким-то там чемпионатом по настольному теннису? Что тебе сказала твоя соседка?

– Вот голова дырявая! – Семен хлопнул себя ладонью по лбу. – Сегодня же утром она мне напомнила! В эту субботу ты можешь?

– Так, ну ладно, вы тут решайте свои дела, а я пойду тогда! – сказал Мишка, собирая оставшиеся фотографии.

– Стой, подожди! – я ухватил его за рукав. – Пойдем до курилки, поболтаем, а?

– Вообще мне бежать уже надо, – нахмурился Мишка, потом посмотрел на меня и махнул рукой. – Хотя ладно, подождут.

Какой-то он не такой… Веселый такой, бодрый. Или он не знает, что Аня пропала? Или это как-то связано?

Мы вышли из редакции. Эдик, Семен и Даша проводили нас ревнивыми взглядами. Мол, что это еще за секретики в трудовом коллективе?

Но при них я не хотел обсуждать Аню.

– Ну? – Мишка посмотрел на меня исподлобья. И веселым больше не выглядел.

– Аня пропала, – сказал я. – Ее сестра вчера сказала по телефону.

– Ну и пусть катится, куда хочет, – буркнул Мишка и отвернулся. – Опять с каким-нибудь ухажером, не иначе

– Мишка, ну зачем ты так? – с упреком проговорил я. – Вы поговорили? Ты спросил, с кем она была в том кафе и почему?

– Спросил, – он зло сжал зубы и отвернулся.

– И что? – я обошел его и заглянул в лицо. – Что она сказала?

– Как всегда, – губы его скривились. – Что это не то, что я думаю, но рассказывать она ничего не будет, раз я думаю про нее плохое. А сама с Генкой взялась что-то крутить. А Генка… Слушай, Ваня, ну вот зачем ты опять все испортил? Только я принял решение и успокоился даже…

«Ага, знаю я, как ты успокоился… – мысленно хмыкнул я. – Два дня продержишь суровое лицо, потом начнешь ее караулить у подъезда, цветы носить и прощения выпрашивать…Ты же без испанских страстей не можешь!»

– Я в морге сегодня был, – сказал я. – У меня там друг работает, сказал, что ночью привезли девушку с длинными рыжими волосами.

– И что? – хрипло спросил Мишка. Лицо его побледнело.

– Другая девчонка, не Аня, – бесцветным тоном сказал я, и перед глазами помимо воли снова возникла картина, как Веник поднимает простынку. – Упала с высотки на Боровой. В одной комбинашке.

– Уф… – Мишка облегченно вздохнул.

– Ага, – усмехнулся я. – Я тоже так подумал. Сразу после того, как меня вырвало. Сегодня позвоню Алле еще раз, можешь нашлась.

– Ты лучше у брата своего спроси, – Мишка снова сжал губы.

– У которого? У Игоря? – спросил я.

– А у тебя разве несколько братьев? – прищурился Мишка.

– Вообще-то двое, – ответил я. – Но про Илью ты, наверное, не знаешь. Так что там с Игорем и Аней?

– Не знаю, что там у них за шуры-муры, а она не говорит, – Мишка вдруг поднял на меня взгляд, и глаза его заблестели. – Слушай, а в самом деле! Поговори с ним, а? Вы же братья, может он тебе расскажет, что у них за дела? А потом мне расскажешь? Мне как-то не по чину лезть к главному инженеру с расспросами…

– А это мысль, Михась, – задумчиво проговорил я. – Ты сегодня чем после работы занят? Мы с ребятами в «Петушке» договорились встретиться, может тоже подскочишь?

Дверь в кабинет главного инженера была открыта. Двое хмурых мужиков в рабочих робах пытались вытащить наружу массивный письменный стол. Получалось у них так себе, потому что этот монстр мебельной промышленности был явно шире, чем дверной проем. Такое впечатление, что сначала его поставили в кабинет, а уже потом вокруг возвели стены.

– О, брательник! – раздался с той стороны случайной баррикады голос Игоря. – Ты ко мне или просто мимо шел?

– Поговорить хотел, но что-то тут у тебя сложности… – я постучал пальцами по дубовой крышке стола. – Антиквариат практически…

– Вот и я говорю! – Игорь стукнул кулаком по столу. – Не кабинет инженера, а какое-то дворянское гнездо тут развел… Ну что, мужики, есть еще идеи?

– Может в окно его на веревках? – один из рабочих почесал в затылке. – В окно должен пролезть…

– Хорошая мысль! Дерзайте! – Игорь ловко перемахнул через стол в коридор и хлопнул предложившего идею рабочего по плечу. – Пойдем, брательник, я в столовую все равно собирался, там и поболтаем.

Да уж, а со стороны и не скажешь, что этот рубаха-парень, настоящий советский инженер, активист, энтузиаст, коммунист и все такое прочее, может заниматься какими-то мутными делами. Наверняка эти рабочие только позавидовали, что у меня есть такой отличный брат.

– Что там у тебя за дело? – спросил Игорь, как только мы свернули на лестницу. Уже гораздо менее приветливо и радушно.

Глава вторая. Чего хотят женщины?

– Слушай, Игорь, ну вот что ты на меня смотришь, как на врага народа? – я остановился на лестничной площадке между третьим и вторым этажом. Изобразил на лице святую невинность, наивность и даже некоторую обиду. – Если мне надо за что-то извиниться или что-то там пообещать, ты скажи! Ты сказал, явиться домой на Новый год, и я как штык явился. Чем еще ты не доволен?

Игорь смотрел исподлобья. Не доверяет, заррраза. Когда я в лоб его спросил про Аню, он, конечно же, сделал большие глаза и сообщил сухо, что понятия не имеет, о ком я говорю. И что до моих многочисленных подружек ему никакого дела нет. И собрался уйти. Понятно, что никакой братской дружбы между нами не было и нет. И если этот факт не поменять, то хрен я разберусь, что там за дела у него с Прохором и заводом. И вообще. Значит надо хотя бы попытаться имеющуюся картину отношений изменить.

– Отцепись от меня, а? – проговорил он, будто плюнул сквозь зубы. – Не лезь в мои дела, понял? Не знаю, что ты там себе придумал, но про Москву мне Прохор рассказал…

– Я бы отцепился, да не могу, – я снова широко улыбнулся. – Мы же братья. Кроме того, Москва она… Ну, в общем, оттуда все иначе выглядит. А сейчас я вернулся домой и осознал, что был… ну… как-то слишком категоричен что ли… Понимаю, что ты пока мне не доверяешь, но может ты все-таки дашь мне шанс, а?

Понятия не имел, о чем идет речь. Только в общих чертах. Но чтобы узнать подробности, мне было чертовски необходимо навести мосты со своим братом. Не к Прохору же лезть с дружескими рукопожатиями… А пускать все на самотек нельзя. Иначе я рискую снова оказаться в морге. С номерком на запястье. И во второй раз не очнуться.

Блин, ну вот зачем я про это вспомнил? Перед глазами снова возник труп той незнакомой девушки. Меня снова замутило. Сверху на лестнице загрохотали торопливые шаги нескольких человек.

– О, Игорь Лексеич, вы в столовую? Айда с нами, а то мы весь компот выпьем! – лысенький дядька в мешковато сидящих брюках, белой рубашке и подтяжках панибратски похлопал Игоря по плечу. – А ты ведь еще и за назначение не проставился, а?

С появлением новых действующих лиц, Игорь снова преобразился в рубаху-парня и образцового строителя коммунизма. Разулыбался во весь рот, плечи расправил, глядит соколом. На меня оглянулся только один раз по дороге до столовой. С сомнением так посмотрел. Испытующе. Кажется, я его зацепил. Даже если он и не поверил окончательно, что я отказался от того, чем я там старательно занимался в Москве, пытаясь потопить Прохора, то по крайней мере еще один разговор на эту тему у нас может быть. Очень хотелось ковать железо прямо сейчас, но я схватил себя за руку. Не надо. Не тот случай. Если мои подозрения верны, и Игорь имеет прямое отношение к моему падению с балкона, того самого, с которого все началось, то… То, блин, не знаю что! Вообще плохо себе представляю, что может быть в голове у убийцы, чья жертва внезапно оказалась жива, бегает, неплохо себя чувствует и даже пытается дружить.

Так что я по-быстрому умял в столовке свою порцию жидковатых щей и котлету с рисом, запил все компотом и встал. Протянул Игорю руку для рукопожатия. Тот на секунду замешкался, но на рукопожатие ответил.

– Увидимся, брательник! – сказал я. – Сейчас уже бежать пора. Хорошего дня, товарищи!

«Есть такие люди, после встречи с которыми хочется помыть руки», – думал я, поднимаясь в редакцию по лестнице. Решил в этом себя не ограничивать и свернул в туалет по дороге. Долго держал ладони под струей воды, несколько раз их намыливал даже. Но гадское ощущение не пропадало.

Дверь вдруг резко распахнулась.

– Ой, прости! – Даша замерла на пороге, глядя в глаза моему отражению в зеркале. – С тобой все нормально? У тебя такое лицо просто…

– Да вспомнил одну неприятную ерунду, – отмахнулся я и слабо улыбнулся. – Даш, а что ты делаешь сегодня вечером?

– Правда все в порядке? – нахмурилась девушка.

– Да правда, правда, – я выключил воду и несколько раз встряхнул руками. Никаких полотенец здесь, конечно же, не было. – Просто зашел вчера вечером в гости к приятелю на работу. А он в морге работает. Ну вот и мутит до сих пор…

– Оу, – Даша сочувственно склонила голову. – Там ужасно пахнет. Я даже близко к моргам стараюсь не подходить… А… А что ты там спросил про вечер?

– Да хотел в кафе-мороженое сходить, подумал, может составишь компанию, а? – простецки сказал я. Спонтанное такое решение получилось. Даша – девушка Игоря. Они часто общаются, можно будет по-дружески с ней про брата поболтать. Обсудить его успехи. И, может быть, вывести ее на откровенный разговор о проблемах каких-нибудь. Или тайнах… Но чтобы это получилось, с девушкой надо сблизиться.

– А ничего я сегодня вечером не делаю, вот что! – заявила Даша и вздернула подбородок. – Игорь сначала пригласил погулять, но сегодня утром сказал, что будет занят до самой ночи. Так что я согласна на мороженое. Я люблю с шоколадом и орешками, понятно? И лимонад еще. Ситро или дюшес.

– Отлично, я запомнил! – я подмигнул девушке и показал большой палец вверх. – Пойду даже запишу, чтобы не забыть!

В «Петушок» мы с Дашей явились первыми. Время детей и родителей уже закончилось, а «вечерняя смена» любителей вермута из-под прилавка еще не началась. Так что кафе было почти пустым, занимай любой столик, какой хочешь. Так что мы взяли свои вазочки с наломанным кусками мороженым, посыпанным тертым шоколадом и толчеными грецкими орешками и устроились в углу, под деревянным барельефом с кроликом в очках.

Болтать с Дашей было здорово. Она была в меру кокетлива, достаточно хорошенькая, чтобы смотреть на ее лицо было приятно, кроме того, она была «свой парень». Коллега-журналистка, увлеченный трудоголик, так что темы для разговора не приходилось сочинять на ходу. В нашим услугам был огромный арсенал свежих заводских сплетен и выдающихся личностей.

Потом начали подтягиваться мои приятели-бездельники. Я им представил Дашу, парни тут же распушили хвосты – как же, свежее женское лицо в их тусовке, надо произвести впечатление.

Было хорошо, в общем. Бобер рассказывал свои несмешные анекдоты, но мы все равно над ними смеялись. Даша остроумно шутила и рассказала пару рабочих баек. Веник сбегал к стойке и принес бутылочку молдавского вермута.

Да, было хорошо. Пока не появились девчонки. Лизавета в очередном новом платье в крупных аляпистых розах. Кажется, она сшила его из шторы. И брюнетка, чье имя я никак не мог запомнить, хотя она точно мне представлялась. Она сменила свою морковную помаду на другую, ярко-розовую. Тоже цвет вырви-глаз, конечно… Черт, неужели прошлая помада закончилась, и придется придумывать ей новое прозвище, вместо «морковка»? Она недовольно поджала губы, стрельнула взглядом в двух своих обожателей, один из которых как раз учил в этот момент Дашу складывать какую-то сложную фигуру из пальцев и объяснял, что это такая йога на руках, очень полезно для работы мозга.

Лизавета же смотрела на меня, покусывая губу. Ох, сейчас же она мне наверняка сцену устроит… Как-то я совсем про нее не подумал…

– О, Лизавета, милая, познакомься, – я приподнялся на стуле и подался вперед. – Это Даша, мы с ней вместе работаем. Отличная девчонка, думаю, вы подружитесь, когда узнаете друг друга получше.

Даша подняла смеющиеся глаза на Лизу и встретилась с ней взглядом.

– Отличное платье, – сказала она безмятежно. – У моей бабушки шторы из такой же ткани.

Парни за столом рассмеялись, Лиза задохнулась от гнева.

– Эй, ну что смешного-то? – притворно возмутилась Даша. – Я уже второй год пытаюсь выпросить у нее эти шторы, чтобы платье сшить! А она не отдает! А хорошую ткань сейчас найти – это целое дело! Так что, Лиза, может пошепчемся где-нибудь в тихом уголке, и ты поделишься секретом, где достала, а?

– Очень надо, – фыркнула Лиза, демонстративно придвинула у столику стул с противоположной стороны и села рядом со своей темноволосой подругой. Склонилась к ее уху и принялась что-то нашептывать, изредка сверля меня взглядом. Значит разборка не заставит себя ждать…

И она не заставила, конечно.

– Иван, можно тебя на минуточку, – раздался над моим ухом голос Лизы.

– Сейчас вернусь, – сказал я Даше, вздохнул и поднялся.

На этот раз выводить меня на улицу Лиза не стала. Она оделась в тонкое осеннее пальтишко, видимо, чтобы платье не помять, а к вечеру неплохая с утра погода испортилась, поднялся пронзительный ветер, и с неба посыпалась острая снежная крупа.

– Ты зачем притащил сюда эту девку?! – прошипела она, остановившись у самой двери. Глаза сверкают ревнивым пламенем, разумеется.

– Я же сказал, мы вместе работаем, ей было нечем заняться вечером, вот я и пригласил… – начал оправдываться я, сделав виноватое лицо.

– И поэтому ты к ней прижимаешься у всех на глазах?! – пока еще она удерживалась в рамках громкого шепота. Но я уже не в первый раз с ней ссорился, так что знал, что это ненадолго.

– Так тесно же за столиком… – не то, чтобы мне хотелось оправдываться, просто почему-то эта игра ужасно нравилась Лизавете. Во всяком случае, она искала поводы придираться и обижаться буквально во всем. В том, как я ем. В том, как я разговариваю. В том, как я тарелки мою. Ей казалось, что я все делаю ей назло. Она лезла ко мне с упреками, я оправдывался, просил прощения изо всех сил, потом она меня великодушно прощала, и если мы были в уединенном месте, то дальше по сценарию следовал секс.

– Ты совсем дурак, да?! – голос Лизы стал громче. – Ты посмотри на нее только! Она же дрянь, на лице написано! Она тебя окрутит сейчас, а очнешься ты уже в загсе!

– Лиза, ну что ты выдумываешь? – лениво возмутился я. – Вообще-то она с моим братом встречается. А сюда мы просто пришли посидеть в хорошей компании…

– А, так она еще и шалава! – Лиза уперла руки в боки, как базарная бабка. – С твоим братом крутит, с тобой крутит. С кем она еще крутит?!

Вот это она сказала уже практически на весь зал. На нас начали оборачиваться и похихикивать.

– Лиза, ты бы не заговаривалась, – прохладно сказал я. – Про меня можешь все, что угодно говорить, а Даша точно ни в чем перед тобой не провинилась.

– Ах, теперь ты ее еще и защищаешь! – губы Лизаветы задрожали. – Сейчас я ей тоже все выскажу!

Ухватить ее за руку я не успел. Взбешенная Лизавета помчалась к нашему столику, снеся по дороге два пустых стула.

– Вот ты дрянь, а! – Лиза нависла над Дашей. Модные тонкие брови моей коллеги удивленно взлетели вверх. – Это тебя на твоем факультете журналистики научили – уводить чужих парней, да?

– Иван, о чем она говорит? – Даша похлопала ресницами и посмотрела на меня.

– Лизавета, – я попытался приобнять ее за талию, он она зло оттолкнула мои руки.

– Да как у тебя вообще совести хватило сюда прийти вообще?! – закричала она. Вид у нее был такой, что сейчас она вцепится Даше в волосы. Ой-ой, все-таки кое-что в женской психологии я никогда не пойму.

– Иван, ты должен был меня предупредить, что у тебя в компании есть психическая, – сказала Даша и фыркнула.

– Да как ты смеешь вообще… – Лиза рванулась вперед, но я был начеку. Обхватил ее за талию и оттащил от столика подальше.

– Милая, что это еще ты тут устроила? – прошептал я ей на ухо. – Остынь, пожалуйста, тебе перед людьми не стыдно?

– Это тебе должно быть стыдно, козел! – заорала она, отчаянно вырываясь.

– Лиза, вы успокойтесь, пожалуйста, мне все равно уже пора, – безмятежно сказала Даша, поднимаясь. – Мальчики, было приятно познакомиться. Иван, ты меня до остановки не проводишь?

– А давай лучше я провожу?! – хором сказали оба ухажера «морковки».

Да уж, устроил я всем веселый вечер! Хорошо еще, что Мишка не пришел…

Я подал Даше пальто, и мы вышли на улицу. На Лизу я даже не посмотрел. Ее истеричность раньше меня не особенно напрягала, но сегодня она что-то все границы перешла. Пожалуй, надо бы передохнуть от ее неуемной энергии.

– У тебя очень милые друзья, – дипломатично сказала Даша. Шли мы вовсе не в сторону остановки.

– Прости, что так вышло, – я виновато развел руками.

– Ой, да ладно! – она засмеялась. – Так и скажи, что давно хотел отделаться от этой девицы, поэтому меня и позвал.

– Вообще-то… – начал я, думая сначала все отрицать, тем более, что у меня и правда и в мыслях не было, что Лиза устроит сцену. Точнее, я об этом просто не подумал. – Даша, какая ты все-таки умница! Надо было тебя сразу предупредить. Но ты же не осуждаешь, нет?

– Очень хорошо тебя понимаю! – она засмеялась. – Сама так делала…

И тут я понял, что мы идем по аллейке и держимся за руки. И ветер как-то перестал особенно ощущаться. Разговор про Лизу на этом и закончился, некоторое время мы шли молча, но не в напряженном молчании, когда каждый мучительно пытается придумать, о чем бы таком спросить, чтобы звучало естественно. А… просто. Мы просто прогуливаемся, нам вместе спокойно, мы оба знаем, что непринужденная беседа начнется в любой момент.

– Слушай, ты же переехал из общежития, да? – вдруг спросила Даша и посмотрела на меня. Свет фонаря мягко осветил ее лицо с мокрыми каплями растаявших снежинок.

– Снял комнату в коммуналке, – кивнул я. – Теперь мне до работы меньше десяти минут пешком идти.

– Еще совсем не поздно, – невинно проговорила Даша и остановилась. Сжала мою ладонь пальцами. – Может, пригласишь меня в гости? Мог бы, между прочим, и на новоселье позвать…

– Виноват! Исправлюсь! – хохотнул я и потянул ее за руку к «заходящему на посадку» троллейбусу. Если не успеем, хрен знает сколько придется ждать следующий. Вечером они очень уж непредсказуемо ходили…

Даша остановилась на пороге моей комнаты, огляделась, потом удивленно посмотрела на меня.

– Надо же, а у тебя очень уютно, – сказала она явно заготовленную фразу, которая так же явно превратилась из заготовки в реальную эмоцию. Но на самом деле я был и правда горд результатом своей дизайнерской работы. Так что отвесил ей шутовской поклон, приглашая войти.

– Хочешь чаю? – спросил я. – Или кофе?

Я не успел понять, в какой момент мы начали целоваться. И кто был инициатором. Вроде бы мы только что сидели рядом на моем стильном диване из кирпичных поддонов, потом она заерзала, устраиваясь поудобнее, задела меня бедром. Потом посмотрела долгим взглядом, губы ее приоткрылись, и вот я уже сжимаю в объятиях ее гибкую талию, и чувствую нежный вкус ее губ.

«Вообще-то изначально план был не такой», – мельком успел подумать я, стягивая с нее трикотажное платье. Оно искрило и билось током. Чтобы его снять, пришлось на несколько секунд оторваться от ее сладких губ. Ее подрагивающие пальчики расстегивали пуговицы на моей рубашке.

Кружевной черный лифчик. И черные, в пару ему, трусики. «Нда, если раздевая девушку, вы обнаружили, что трусики и лифчик из одного комплекта, значит она решила, что у вас будет секс гораздо раньше, чем вы», – подумал я. Черт, а ведь она и правда меня соблазнила! Обычно я неплохо такие вещи просекаю, но тут что-то лопухнулся. Очень был занят мыслями о том, как бы завести с ней доверительный разговор про Игоря, как бы так к нему подвести… И пока думал, она сама меня привела, куда захотела.

И не то, чтобы я был сильно против, конечно… Правда, это опять может все усложнить. Служебные романы – штука довольно специфическая, порождает массу коллизий и сплетен. Кроме того, его Игорь узнает, то вряд ли у меня получится убедить его, что я изо всех сил хочу заслужить его доверие.

– Хорошо, что у тебя не скрипит кровать, – прошептала она. – Значит соседи ничего не услышат.

– Ну это мы еще посмотрим, – прошептал я ей на ухо и легонько прикусил мочку.

Даша тихонько засмеялась и обвила мою шею руками.

Глава третья. Мы выбираем, нас выбирают…

Отдавалась процессу она так, будто вознамерилась опровергнуть начисто утверждение о том, что в СССР секса нет. Впрочем, я был совершенно не против такого поворота событий. Даже мысли о дальнейших сложностях как-то вылетели у меня из головы.

Соседи за стенкой, Игорь, Лизавета со своими разборками – все по боку.

– Ох… – Даша положила голову мне на плечо и блаженно прикрыла глаза. – Ты же понимаешь, что на работе нам придется делать вид, что ничего не произошло?

– Ммм? Это будет непросто… – я нежно провел пальцем по ее плечу.

– Ну ты же любишь сложные задачи, Иван, – промурлыкала Даша, не открывая глаз.

– Ты рассталась с Игорем? – спросил я.

– Ой, ну вот зачем ты о нем вспомнил? – поморщилась девушка. – Он предложил мне выйти за него замуж.

– О… – удивился я. История поменялась? Там, откуда я прибыл, никакой жены Даши у Игоря Мельникова не было. Эффект бабочки? Моя бабушка осталась жива, и это повлекло за собой массу всяких неожиданных изменений… Хотя о чем я? В оригинальной версии истории не было никакого корреспондента многотиражки Ивана. Он вернулся в Новокиневск из Москвы и в тот же день выпал с балкона и насмерть разбился. А я уже много всякого успел наворотить, не размышляя о последствиях.

– О чем задумался? – спросила Даша и подняла голову, заглядывая мне в лицо.

– Тебе не понравится, – я подмигнул и улыбнулся.

– Я же вижу, что ты хочешь о чем-то спросить, – Даша уперлась кулачком в мою грудь и села. Очаровательное бесстыдство! Никакого «давай выключим свет, пожалуйста» и «ты не думай, я не такая». Как она выжила в Советском Союзе без этих предрассудков?

– Понимаешь, я не видел брата много лет, – вздохнул я. – Мы и раньше не были очень близки, а сейчас его как будто вообще подменили. Так что да, наверное, я бы хотел спросить, вот только не знаю, о чем спрашивать.

– Ну вот, а он все время задает вопросы о тебе, – Даша захихикала, как школьница. – На каждом нашем свидании, представляешь? «Что сегодня сказал Иван?», «А Иван что делал?», «Иван тоже там был?» Мы даже из-за этого поссорились пару раз.

– Тогда я не буду ничего спрашивать, – я потянулся к ней руками, обнял и вернул обратно в положение лежа. – Мне вообще неинтересно, как там у него дела, что он сказал или сделал.

Спрашивать ничего и не пришлось. Как бы ни было обидно это осознавать, но Даша оказалась первой женщиной в моем новом жилище именно благодаря Игорю. По намекам, оговоркам и смехуечкам я более или менее смог понять, что там у них произошло и почему так вышло. Почти одновременно со мной в Новокиневск приехал Прохор. Неприятный липкий мужик, который Даше ужасно не нравился. Вот только в ее жизни этого Прохора стало слишком много. Приглашает Игорь на концерт или в театр, а там третий. В ресторан вечером? Столик на троих. А на днях Игорь попросил развлечь Прохора без него. Погулять по ВДНХ, посидеть потом в ресторане, ну и все остальное. На это самое «все остальное» Даша смертельно обиделась и попыталась даже уйти. Но Игорь тут же сдал назад и сделал ей предложение. Но потом снова завел разговор о том, что ему очень надо, чтобы она, Даша, помогла ему. И что сегодня, в смысле уже вчера, после работы опять намечалась встреча с этим Прохором. Но Даша сказала, что ужасно занята и никак не может.

Она уснула первой. А я еще долго лежал с открытыми глазами, переваривая услышанное. Похоже, что не было никакого события, толкнувшего Игоря на путь криминала. Он с самого начала был типом мутным и неприятным. Подкладывать свою девушку под столичного чиновника, чтобы получить какие-то преференции – это… Фу. И это было очень в духе того самого Игоря Мельникова, которого я знал по своим временам. Того, кем он станет в девяностые. Вот только Даша оказалась крепким орешком. И отомстила за непристойное предложение. Со всем пылом своей бунтарской натуры.

Правда, что делать дальше, было по-прежнему непонятно. Держать курс на сближение с родственником, а там… там посмотрим.

– А у нас на заводе есть психолог? – спросил я, откладывая в сторону длинное письмо на трех двойных листочках, вырванных явно из школьной тетрадки.

– Психолог? – похлопал глазами Семен. – А тебе зачем? Голоса в голове появились?

– Темный ты человек, Семен! – засмеялась Даша. – Голосами в голове занимается психиатр. А психолог – это для семейных проблем и всякого такого. Да, Иван?

– Все так, – покивал я. – Подумал, что рубрика с письмами про личную жизнь смотрелась бы авторитетнее, если бы в ней давал советы профессионал. Вот тут, например, женщина задает массу всяких каверзных вопросов, а я боюсь, что если я сам начну на них отвечать, то могу накосорезить. И вместо помощи только хуже сделать. А психологов ведь как раз чему-то такому учат…

– У меня подруга психолог, – сказала вдруг наша корректорша. – Она при клубе знакомств работает в в дк «Трансмаш».

– О! – оживился я. – А может нам ее привлечь в качестве внештатного консультанта?

– У нас нет ставки внештатника, – покачала головой Антонина Иосифовна. – Но ты можешь написать заявление директору, что нам нужен штатный психолог. К тебе он может и прислушается.

– Ах да, Иван же у нас теперь авторитет! – язвительно заметил Эдик.

– Между прочим, мы можем от всего коллектива редакции написать, – предложил я. – Так будет даже лучше смотреться, чем я один буду просить…

– Будет лучше, если мое имя фигурировать в официальных письмах некоторое время не будет, – помолчав, сухо сказала Антонина Иосифовна. Лицо ее стало замкнутым. Кажется, история, развитие которой я приостановил, выплеснув в лицо парторга стакан воды, все-таки не осталась без внимания руководства… Либо этот ее родственник, которого она скрыла, в тюрьме, либо в Израиль уехал. Причем второе, как я понимаю, много хуже. Если авторитета загадочного покровителя Антонины окажется недостаточно, чтобы ее прикрыть, то скорее всего, в один совсем даже непрекрасный день мы все придем на работу, а за ее столом будет сидеть какой-нибудь консервативный хрен в роговых очках, убежденный строитель коммунизма, или желчная дамочка с характером сержанта морской пехоты…

В дверь вежливо постучали.

– Не заперто, входите! – немедленно отозвалась Антонина Иосифовна.

– Можно? – в приоткрытую дверь просунулась голова Гали. – Иван? Ты забыл, что сегодня собрание комсомольского актива?

– Ой-ой! Дырявая голова! – я собрал разложенные по столу письма в аккуратную стопку и убрал в ящик. – Уже бегу!

Комсомольская организация на заводе была откровенно так себе. Собрание проводилось в кабинете профкома, и председатель его всем своим видом показывал, как мы ему тут мешаем. После нашей новогодней диверсии с публикацией в газете он изо всех сил делал вид, что ничего не произошло, никак случившееся не обсуждал и вообще старался минимизировать разговоры. Заводские активисты выглядели совершенно даже неактивными, в обсуждении планов на ближайший квартал принимать участие ленились. Послушно поднимали руки в нужные моменты, а все остальное время сидели со скучающими лицами, смотрели в окно или куда-то под стол. Баклажаноголовый председатель профкома тоже добавлял нашему собранию нотку неорганизованности. Каждый раз, когда Галя пыталась выступить с мотивирующим воззванием, он или что-то ронял, или ему срочно требовалось открыть шкаф и начать перекладывать какие-то папки.

– А почему мы не в ленинской комнате заседаем? – спросил я.

– Трубу прорвало, – Галя развела руками. – Там весь угол залило и половину потолка. Сделают ремонт, тогда и…

– А может тогда в актовый зал пойдем? – предложил я.

– На актовый зал надо заявление писать, и… – беспомощно ответила Галя, провожая взглядом в очередной раз направляющегося к шкафу председателя.

Галя панически боялась принимать решения. И совершать активные действия. Она разговаривала со своим активом так, будто извиняется, что ей приходится отнимать их драгоценное время.

Сначала мне показалось, что просто комсомол не очень влиятельная сила на заводе, потому что есть партком и профком. Но чем дальше, тем больше становилось понятно, что дело в самой Гале. Она была слишком нерешительна для этого поста.

Прямо-таки готовое тепленькое местечко для карьериста. Буквально несколько несложных телодвижений, и я смогу подмять под себя весь этот комсомольский «актив». Как два пальца об асфальт…

Потом я посмотрел на Галю. Миловидное личико ее было растерянным. Она смотрела то на бумажку с планом заседания, то на председателя профкома, то на меня. Черт, да она даже карту нашего оглушительного успеха с новогодним праздником разыграть как следует не сумела! Да эту статью из «Новокиневской правды» надо было вырезать и в рамочку здесь же в профкоме поставить!

Хотелось ли мне ее смещать?

Если я желаю получить от завода положенное мне отдельное жилье, то это самый короткий путь. В ином случае меня будут мурыжить до скончания века. А потом я уж точно ничего не получу, потому что чем кончится двадцатый век, я точно знаю. И вряд ли мое присутствие что-то в этом вопросе поменяло.

В таких смешанных чувствах я вернулся в редакцию. Жалко мне было Галю, вот что. Но чтобы добиться хоть сколько-то вменяемых результатов к тому моменту, как нашу страну начнет лихорадить в перестройке, мне придется что-то сделать. Для партийной линии я был еще молод, остается комсомол и профсоюзы.

Надо будет поболтать с Галей на досуге. С глазу на глаз, без председателя профкома и этих желеобразных активистов…

Я вышел из автобуса и задрал голову, разглядывая серую махину элеватора. Этот маршрут был так непопулярен, что даже стандартного желтого лиаза оказался недостоин. В эти края пустили маленький бело-синий, фырчащий и постанывающий на каждой кочке пазик. Он зло хлопнул дверями, едва не зажевав подол моего пальто, и уехал, А я остался стоять посреди частного сектора, на фоне которого новокиневский элеватор смотрелся совсем уж циклопическим сооружением. Теперь мне нужно вернуться на один квартал обратно. Дом, где обитал Гарик, был единственной на весь район пятиэтажкой. С забора ближайшего дома на меня снисходительно взирал толстый рыжий кот. Стая голубей деловито подъедала раскрошенный какой-то сердобольной бабушкой на канализационном люке хлебный мякиш. Крысы летучие… Жирные такие, лоснящиеся… Вот уж где-где, а здесь, рядом с элеватором они вообще не нуждались в дополнительном подкармливании. Но попробуй объясни это бабушкам, твердо решившим причинить добро несчастным птичкам…

Телефона у Гарика не было, так что предупредить о своем визите заранее я его не мог. Как и узнать, будет ли он вообще дома в это время. Пришлось ехать на удачу. С расчетом на то, что молодой отец после работы спешит домой, а не шляется где-то до ночи.

Я потопал уже подмерзающими ногами и направился вдоль бревенчатых домов к панельной пятиэтажке. Вообще-то можно было выйти на предыдущей остановке, идти было бы ближе. Но у меня почему-то возникло спонтанное желание прогуляться именно здесь. Вдоль старых бревенчатых домов. Низкие окна которых местные жители украшали кто во что горазд. Между рамами лежали белые сугробы ваты, в которых тонули мерцающие елочные шары. А в горшках на подоконниках расцветали настоящие сады. Кое у кого – обычная пышно цветущая герань и вездесущий Ванька-мокрый, но у некоторых растения были совершенно фантастические. До сих пор не знаю, как называется вся эта красота с белыми и фиолетовыми звездочками, с ярко-розовыми колокольчиками и с огромными черно-синими чашами. Здесь ничего не изменилось. И ничего не поменяется за многие годы. Разве что старое здание бани из красного кирпича где-то в начале двухтысячных сгорит, его снесут до основания и возведут на его месте маленький, но гордый торговый центр. А эти домики с цветами на окнах такими же и останутся.

Я поднялся на третий этаж и в нерешительности замер перед дверью. Как я узнаю, что попал туда, куда мне нужно? Я же понятия не имею, как выглядит этот самый Гарик… Знаю, что жену его зовут Оксана, и что вроде как мы тоже давно и более, чем хорошо знакомы.

Ну что ж, буду импровизировать, как всегда.

Я уже поднял руку, чтобы надавить на кнопочку звонка, но тут взгляд мой наткнулся на бумажку, на которой красным карандашом было написано: «Стучите тихо! Спит ребенок!»

Ах да, точно. Я тихонько поскребся в дверь. Никто не отозвался. Постучал чуть громче. Снова молчание. Может все-таки позвонить? Ну, проснется киндер, извинюсь если что, скажу, задумался, не заметил записки… Или может просто дома никого нет?

В тот момент, когда я снова потянулся к звонку, дверь распахнулась.

Я смотрел на полную уставшую женщину в мятом фланелевом халате, а она смотрела на меня. «Кажется, я не туда попал…» – подумал я, и уже почти открыл рот, чтобы попросить прощения за беспокойство, как вдруг она всхлипнула и порывисто меня обняла.

– Ваня! – выдохнула она прямо мне в ухо. – Ты сумасшедший! Что ты здесь делаешь?

– Оксана… – осторожно проговорил я без интонаций. Чтобы в случае, если женщину зовут иначе, сослаться на другую женщину, которая дала мне адрес или что-то подобное… Но нет, не пришлось. Она шагнула назад и махнула, чтобы я заходил. Она точно моя ровестница? Выглядит так, будто как минимум вдвое старше. Захламленную прихожую освещала одна единственная тусклая лампочка. Посеревшие обои на стенах, облупленный шкаф. Его дверца надсадно скрипнула, когда хозяйка вешала внутрь мое пальто.

– Пойдем на кухню, – шепотом сказала она. – Попьем чаю, пока Митька спит.

В квартире всего одна комната и крошечная кухня. Даже нам двоим в ней было тесно. Я кое-как втиснулся между на табуретку между столом и громоздким холодильником «Зил». Ручка на его дверце уперлась мне в бок. Оксана торопливо схватила коробок спичек, чтобы зажечь газ под стареньким эмалированным чайником.

– Откуда ты узнал, что Гарик сегодня допоздна? – спросила она. – Ох, Ванька, ты такой же отчаянный…

«Вообще-то я именно с ним хотел поговорить», – подумал я, но не стал расстраивать Оксану.

– Что ты так на меня смотришь, Ваня? – спросила она.

– Давно не виделись, – осторожно сказал я.

– Разве я сильно изменилась? – с долей кокетства проговорила она, поправляя прядь растрепанных волос, собранных в пучок на затылке. Потом вздохнула и всхлипнула. Села на табуретку и уронила голову на сложенные на столе руки. Плечи ее начали вздрагивать, будто она заплакала. – Ваня, ты ведь все еще меня не простил, да?

– Не выдумывай, – хмыкнул я. – Как я могу на тебя злиться?

– Зато я на себя злюсь, ты просто не представляешь как… – она подняла лицо. Глаза красные, будто воспаленные. Да нет, конечно, не была она старше. Казалась только. Просто ребенку семь месяцев. Даже в наше время, когда руки молодых мам изрядно освободили при помощи стиральных и посудомоечных машин, на гламурный внешний вид у них ни времени, ни сил не остается. Что уж говорить о начале восьмидесятых? Здесь и горячая вода-то не все время из-под крана бежит. И стиралки эти ужасные… И повезло, если в принципе хоть какая-то есть, потому что иначе приходится все эти пеленки-простыни стирать вручную.

Оксана снова меня обняла. Я замер и понял, что мне хочется отстраниться. И дело было даже не в ее нынешней внешности. Тут явно что-то другое. Ее касание всколыхнуло какие-то эмоции Ивана?

Черт бы побрал его богатую на события личную жизнь… То у него в Закорске верная невеста, то тут вот… тоже. Хотя кто бы говорил, с другой стороны.

Меня спас закипевший чайник. Надеюсь, она не успела заметить, что на объятия я никак не ответил.

Хм. Странно. Аня сказала, что я заходил к Гарику в первый день, как приехал. А Оксана ведет себя так, будто вообще не знала, что я в Новокиневске.

В комнате басовито заорал ребенок.

– Ну вот, Митька проснулся! – она вскочила и торопливо убежала. Через минуту вернулась на кухню, держа на руках заспанного морщащегося от света увесистого младенца.

– Между прочим, Митька может быть и твоим ребенком, – деловито сказала она. – Я же к тебе в Москву приезжала прошлым летом, в августе, ты помнишь?

– Такое не забывается, – сказал я.

– Ванька, какая я все-таки дура была… – вздохнула Оксана. – Да и ты тоже хорош. Я хотела всего лишь, чтобы ты поревновал немного, а ты…

Я промолчал, чтобы не ляпнуть что-то нетактичное. Вот теперь мне все было понятно. Оксана, моя школьная любовь, решила, что как-то я недостаточно пылаю и закрутила с Гариком, моим другом. А я, чурбан такой, вместо того, чтобы немедленно отправиться под ее окна петь серенады и клясться в вечной любви, в Москву уехал. И она выскочила замуж за задорного технаря Гарика. Которому потом еще и со мной изменяла. Гм.

В замке входной двери неожиданно заскрежетал ключ.

– Ох… Он же сказал, что поздно сегодня будет… – прошептала Оксана и побледнела. Ребенок сморщил нос и снова заорал.

Глава четвертая. Если к другому уходит невеста…

Немая сцена. Ну, если не считать орущего младенца, конечно.

– Ксана, уйми Митьку, чего ты застыла, как эта самая?! – раздраженно рявкнул Гарик. Оксана вжала голову в плечи и выскочила из кухни. Значит вот ты какой, друг детства… Неровные темные волосы прикрывают шею, как сейчас модно, над верхней губой – жидкие усишки. Кажется, он мне не рад ни капельки. Глаза прячет. Растерян или напуган? Или удивлен?

– Гарик… – начал я.

– Зачем явился? – довольно грубо перебил меня друг детства. Судя по выражению лица, явно бывший друг.

– Поговорить хотел, – ответил я, простодушно улыбаясь. Как же меня утомили эти все сложные щи и недомолвки! Прямо хоть в лоб рассказывай, что я и раньше-то не особенно был силен в телепатии, а сейчас у меня вообще потеря памяти. И что если у вас есть какие-то претензии, то говорите уже прямо. Без вот этих вот обезьяньих ужимок, которые я даже трактовать не могу. Потому что не очень представляю, в какую сторону думать.

– Поговорили же уже, – Гарик посмотрел на меня исподлобья. – Кажется, я ясно тебе дал понять, что…

– Слушай, Гарик, мы же были отличными друзьями, – проигнорировав его прозрачный намек с указанием на дверь. – Ничего мне от тебя не нужно, я просто хотел, чтобы стало как раньше.

– Друзья! – сказал, будто выплюнул. – Друзья вообще-то так не поступают!

– А как я поступил? – я не сводил взгляда с его лица. Что за хрень? Он вроде бы меня в чем-то обвиняет, но при этом ведет себя так, будто это ему за что-то стыдно. Дело в этой Оксане? Или в чем-то другом?

– Тебе напомнить? – набычился Гарик. Его взгляд блуждал где угодно, не не встречался с моим.

– Да, напомни, пожалуйста! – сказал я. Он бросил быстрый взгляд на открытую дверь, потом закрыл ее. Сомнительная звукоизоляция, кончно, но хоть так.

– Ты вспоминаешь обо мне, только когда тебе что-то нужно! – злым шепотом проговорил он. – Уехал в свою Москву, хотя мы по-другому договаривались. Не звонил, не писал, а потом как снег на голову – бабах! Папку свою оставил и снова исчез. А потом как ни в чем не бывало появился… И опять потому что тебе надо что-то.

– Сегодня мне ничего не надо, клянусь! Зашел просто потому что мы старые друзья, – сказал я, изо всех сил стараясь придать голосу искренность. – Каюсь, я закрутился в своих делах, но у тебя же семья…

– Да как ты… – Гарик скрипнул зубами и снова бросил взгляд в сторону двери. – Так. Давай я тебе скажу это уже раз и навсегда. Мы с тобой никакие не друзья. И после того, что ты сделал, никогда и не будем. Забирай свои вещи и уматывай!

Он с грохотом распахнул дверь. Только что замолчавший ребенок от резкого звука заорал снова.

– Гарик, ты что? Гарик! – испуганно ахнула Оксана.

– Отстань от меня! – рявкнул Гарик. Что-то грохнуло, будто в комнате упал стул, потом снова грохнуло, зазвенели стекла. Потом снова раздались тяжелые шаги Гарика. Он появился в дверях, в руках он держал папку из коричневого дерматина на металлической молнии. Он с размаху хвырнул ее мне на колени и указал на дверь. Теперь не в переносном, а в прямом смысле. Вытянул руку с указующим перстом. Весь такой воплощение праведного гнева или чего-то подобного. Я схватил папку, и сердце мое радостно екнуло. Ну наконец-то! Записи, документы или что там еще? Что-то конкретное и материальное. Которое можно изучить и сделать выводы!

– Гарик, ну зачем ты так? – я укоризненно покачал головой.

– Убирайся, или я тебе лицо сейчас разобью! – заорал он.

Я медленно поднялся. Лицо разобьет? Он? Хм… Героическим сложением Гарик ну никак не отличался. Не то, чтобы совсем дрищ, конечно, но лучше бы дрищ. Свитер на животе топорщился, обтягивая начинающееся пузико, сутулый, плечи вперед. Типичный такой сисадмин карикатурный. Разве что он занимается каким-нибудь тайным инженерским кунг-фу.

– Гарик, не надо! – заверещала Оксана и протиснулась мимо него в кухню вместе с ребенком.

– Ты чего приперлась? – грубо рыкнул Гарик. – Чем вы тут вообще занимались? Ты знала, что я приду поздно, вот и притащила его в гости, да? Ты думаешь, я не знаю, зачем ты в Москву моталась прошлым летом, да? Проститутка…

– Ты бы не заговаривался, – холодно произнес я. Ну не люблю я, когда женщин оскорбляют. И неважно, как я сам к ним при этом отношусь.

– А ты ее не защищай тут! – Гарик гордо вздернул подбородок и чуть ли не в первый раз за всю нашу встречу посмотрел мне в глаза. – Она моя жена, ясно тебе? И я буду говорить с ней так, как она того заслуживает!

Он вышел из кухни и выволок следом за собой Оксану. Ребенок заорал испуганно. Я не выдержал и шагнул вперед.

– Извинись перед ней, быстро, – ледяным тоном проговорил я.

– А то что? – губы Гарика презрительно скривились. – Чистоплюй нашелся, да?

Он замахнулся на меня кулаком. Я поймал его руку за запястье и вывернул.

– Ваня, что ты делаешь?! – заголосила Оксана. – Ваня, не надо!

– Ничего не делаю, – буркнул я. – Воспитываю.

Не отпуская захвата я потащил его в коридор. Он трепыхался, но не особенно. Боль в вывернутом запястье мешала. Открыл дверь в ванну. Выкрутил на полную холодный кран. Сунул его голову под воду.

– Давай-ка ты остынешь немного, приятель, – сказал я.

– Пусти! А ну отпусти, гад! – он отфыркивался и пытался отбиваться от меня свободной рукой. Напор воды был такой, что меня тоже забрызгало. В унитаз бы его макнуть башкой, но это только в зарубежном кино хорошо смотрится. В советских унитазах никакой воды не было. Так что разве что можно было только нос об фаянсовую полку разбить.

Я резко отпустил Гарика и отшагнул назад. Посмотрел на мокрого бывшего друга сверху вниз. Вздохнул и вернулся на кухню за кожаной папкой.

Оксана качала на руках ребенка и смотрела на меня воспаленными глазами. Мне ее было немного жаль. Но не настолько, чтобы оставаться в этой квартире еще на какое-то время и проводить сеансы прикладной психотерапии. Нельзя помочь тому, кто сам себе в карман насрал.

Надсадно заскрипела дверца коридорного шкафа. Я натянул пальто, сунул ноги в ботинки, нахлобучил шапку и шагнул за порог.

– Вот и проваливай! – раздался мне вслед крик Гарика. – И Прохору своему передай, чтобы в покое меня оставил, ничего я не знаю и знать больше не хочу ни о тебе, ни о твоей жизни!

На секунду даже захотелось вернуться и попросить его развернуть мысль подробнее. Черт, и Ирина на полном серьезе влюблена вот в это ничтожество? Бррр… Надо что ли ей мозги по этому поводу вправить при случае. Нашла тоже, из-за кого слезы лить.

Настроение было – гаже некуда. И даже засунутая под ремень штанов папка с неизвестным пока содержимым, мой привет самому себе из прошлого, ситуацию никак не улучшала. Да что там! Даже наоборот. Хотелось зашвырнуть ее куда подальше и быстрым шагом уйти. Сесть на троллейбус и ехать домой. Закрыть дверь, достать блокнот и поработать. Или просто завалиться на свой мегадиван из кирпичных поддонов и книжку почитать. Я топал по почти пустой улице, изредка бросая короткие взгляды на пляшущие в свете уличных фонарей снежинки. Хотелось поднять глаза к темному небу и проорать что-нибудь патетическое. Ну, там: «Зачем, мироздание?! Дай уже мне спокойно жить! Я не хочу ничего знать об этих мутных делах!»

И рядом с мусорным баком я и в самом деле замедлил шаг. Будто всерьез обдумывал идею выкинуть к чертям собачьим дермантиновую папку и даже не смотреть, что у нее внутри.

Ну а что? Заманчивое дело. Сейчас я просто забиваю болт на злобного Игоря, мутного Прохора, противоречивую Аню. И уйти с головой в свою многотиражку, заводской комитет комсомола, внештатную работу с Феликсом… Ездить в санатории-профилактории, выбить себе путевку на Черное море, сходить на чай к Насте. Выяснить отношения с Лизой. Составить Анне компанию в шоп-тур в Москву, она как раз недавно об этом заикалась. А еще Даша…

Я зло сплюнул. Попробуй тут выкинь из головы Игоря, если он все равно возникает на каждом повороте.

Я остановился напротив краснокирпичного здания. На фасаде мигала и потрескивала неоном вывеска «Пивной бар». Частично буквы не светились. Знаковое место, на самом деле. Этот крохотный домик еще дореволюционной постройки когда-то был частью поместья местного воротилы и мецената. Но в тридцатых годах само поместье сначала сгорело, потом остатки растащили по кирпичикам, а потом на пустыре возвели скучную панельную пятиэтажку. А вот флигель этого поместья почему-то не тронули. Может быть, он был дорог погромщикам как память, а может просто причудливая игра судьбы, кто там уже сейчас разберет? И как раз с тех самых пор в этом флигеле открыли пивбар. Так он и живет здесь с тех пор. Возможно, самый старый в Новокиневске.

Почти прошел мимо. Потом притормозил, оглянулся. Подумал: «Да какого черта?» и решительно поднялся на крыльцо с вычурной кованой решеткой.

Внутри было шумно, жарко и накурено. Табачный дым свивался под потолком замысловатыми петлями, а неяркие матовые полушария светильников его загадочно так подсвечивали. В отличие от прошлого бара, где я был с Мишкой и его друзьями, столы здесь были «сидячие». Два длинных деревянных стола и лавки. И мужики с суровыми лицами. Царство мужиков. Единственная женщина на все заведение – дородная дама, скучающая в окошечке раздачи.

Взгляд быстро выхватывал какие-то отдельные детали. Рогатая вешалка, неспособная удержать равновесие под грузом множества пальто и дубленок, поэтому ее сдвинули в угол. Седовласый дядечка с бородкой клинишком и в очках. Сидит на самом краю лавки, читает газету и прихлебывает пиво из кружки.

Трое мужиков лет сорока горячо спорят о международной политике, НАТО и напряженности на ближнем востоке.

Откровенно пьяных нет. Явных маргиналов тоже. Средний возраст – за сорок. Такое впечатление, что этот бар облюбовала исключительно интеллигентная публика. Всякие доценты с кандидатами, инженеры и прочие люди умственного труда.

– О, это же Мельников из нашей многотиражки! – раздался вдруг возглас откуда-то из дымного полумрака. – Иван Лексеич, иди к нам, тут как раз место стынет, Михалыч домой ушел!

Я протиснулся между скамейками к раздаче. Помещение было маленьким, так что казалось, что народу много. На деле же был совсем даже не аншлаг. Думаю, по пятницам и выходным тут гораздо больше посетителей.

Дамочка на раздаче оживилась и окинула меня заинтересованным взглядом.

– Молоденький такой, – сказала она. – Студент что ли?

– Журналист, – я слабо улыбнулся и подмигнул. – Темное пиво есть?

– Чего? – подведенные карандашом брови взлетели вверх. Тьфу ты… Темное. Ага. Крафтовое. Молочный стаут еще попроси.

– Кружку пива, пожалуйста, – смущенно пробормотал я и полез в карман за деньгами.

– Тебе подогреть? – заботливо спросила она.

– Что? – не понял я.

– Ну, кипяточку, говорю, в кружку плеснуть? – она всплеснула пухлыми руками. – Холодно на улице, замерз же. Пальтишко на рыбьем меху. Согреешься хоть.

– Неа, давайте обычное, – я мотнул головой.

Я взял пузатую кружку с шапкой пены и пробрался к тому краю стола, где для меня пригрели местечко. К той самой троице, которая международную политику обсуждала.

– Что-то ты смурной какой-то, Иван Лексеич, – критически оглядев меня, изрек растрепанный мужичок в вельветовом коричневом пиджаке и черной водолазке. Убей, не помню, где он у нас работает. Пересекались точно, но не общались. Иначе бы запомнил. Двое его друзей были, похоже, не с нашего завода.

– Наверняка баба что-то нахимичила! – авторитетно заявил второй. Сутулый, длинный и в плоской кепочке на затылке. Как у него уши не отваливаются с таким головным убором зимой?

– Все бы тебе про баб, Гриша! – хохотнул третий, кругленький и лоснящийся, как свежая булочка.

– Ты давай, Иван Лексеич, изливай душу, сразу легче станет, – «вельветовый пиджак» похлопал меня по плечу и приподнял кружку. Остальные поддержали. Ну и я тоже, зря что ли пришел? Стекло звякнуло о стекло, на пальцы плеснула пена. Я сделал глоток. Ну… Не так плохо, как могло бы. Разбавлено, но не до состояния подкрашенной водички. Слегка горчит. Впрочем, пивным гурманом я не был, просто темное как-то всегда больше любил, чем светлое. Светлое всегда было на мой вкус слишком жидким.

– Да к другу бывшему я заходил тут неподалеку, – сказал я. – И бывшей моей девушке, которая теперь его жена.

– Воооот, я же говорил, что в бабе все дело! – «кепочка» поднял узловатый палец.

– Так и что? – перебил его «булочка». – Чем закончилась встреча на высшем уровне?

– Да ничем, – буркнул я. – Их сыну семь месяцев. Хотел помириться вот, но не задалось.

– Это ничего, Ваня, – «вельветовый пиджак» вздохнул и приобнял меня за плечи. – Ты вон какой красавец. И девушку новую найдешь, и друзья еще будут получше, а не как этот. Верно я говорю?

– Это точно, – «булочка» поднял кружку и пропел. – Если к другому уходит невеста, то неизвестно кому повезло. Верно, мужики?

Окружающие одобрительно залопотали. Кто-то даже напел смутно знакомый мотивчик. Эй, рула-те-рула-те-рула-те рула…

– Между прочим, у меня дочка недавно восемнадцать отпраздновала, – доверительно сообщил «булочка». – Девица – шик-блеск! Кровь с молоком, в сельхозе учится. А борщ такой варит, что весь квартал слюнки роняет. Хочешь, познакомлю? Махом забудешь про эту свою шаболду бесстыжую!

– Да погоди ты, Сеня, со своей Людкой! – засмеялся «вельветовый пиджак». – У них там в многотиражке знаешь какая фифа вертлявая работает? Ооо!

– И что твоя вертлявая фифа на кухне может?! – возмутился «булочка». – Попой крутить?! Нееет! Я тебе вот что скажу! Жениться надо не на вертлявых фифах, а на настоящих бабах! Чтобы и котлеты накрутить, и борща наварить, и сковородкой отоварить, если на бровях домой явился! Как Людка моя! Слушай, давай правда познакомлю, а? Будешь за ней, как за каменной стеной!

В голове слегка зашумело. То ли от нескольких глотков пива, то ли от дыма коромыслом, то ли потому что меня отпустило. Воспоминание о разговоре с Гариком и Оксаной как-то отодвинулись на второй план, подернулись дымкой. Ощущение тоскливой безысходности и нависшего над головой дамоклова меча неведомой опасности рассеялось. В конце концов, ну и что такого? Внезапно смертен любой человек, а не только отдельно взятый Иван Мельников, что-то не поделивший с коррупционированным столичным чиновником. Любому может на голову кирпич упасть. Или, там, Аннушка с пролитым подсолнечным маслом в самый неожиданный момент на дороге попадется. И что теперь? Забиться в угол и трепать себе нервы по этому поводу?

Прорвемся, Жан Михалыч! Ты уже справился с этими человеческими отбросами один раз, справишься и второй.

Я снова оглядел бар. «Булочка», размахивая руками, рассказывал историю из своей молодости, как он без памяти влюбился в актрису любительского театра, красивую, что даже глазам было больно. Ах, как она дышала духами и туманами! А он тогда был молодой совсем, глупый, только из деревни приехал. Поступил в политех, подрабатывал по ночам грузчиком на вокзале, и все деньги спускал на зазнобу свою. Женился даже. Счастлив был, как ребенок. И только потом прозрел, что его его дама сердца замуж за него выскочила, потому что ей двадцать семь стукнуло. Все обожатели стремительно стареющей звезды разбежались.

– И толку от нее оказался – один пшик! – откровенничал «булочка». – Это на сцене она блистала, а когда косметику с себя всю смыла, оказалась обычной бабой. Готовить она не умела, белоручка.

– Воспитывать пришлось, – вздохнул он. – Даже почти нормальная баба сейчас стала. Но столько крови у меня выпила, ужас!

Я посмотрел на дно своей кружки и задумался, не взять ли вторую. В этот момент интеллигент с бородкой с другого конца стола поднялся, сложил газету и принялся откапывать из-под кучи зимней одежды на вешалке свое пальто.

Пожалуй, и мне тоже пора.

– Спасибо, мужики! – совершенно искренне сказал я. – Поговорил с вами, и правда легче стало.

– Ну вот! – хохотнул «вельветовый пиджак». – А я что говорил?

Я пожал всем руки, натянул пальто, благо искать его долго не пришлось, потому что я зашел в бар одним из последних. И вышел на улицу. Запрыгнул в троллейбус, сунул в компостер билетик. Подумал, что надо бы проездной купить, дешевле выйдет. Да и билетики эти покупать постоянно надо, вот сейчас остался последний…

– Рула-те-рула-те-рула-те-рула… – мурлыкал я, открывая дверь в свою комнату. Щелкнул выключателем. Повесил пальто. Из-за ремня брюк выпала дермантиновая папка на молнии. Несколько секунд я смотрел на нее с изумлением, пытаясь вспомнить, что это такое и откуда у меня взялось.

Глава пятая. Это очень хорошо, даже очень хорошо

Я задумчиво крутил в руках перстенек, потом надел его на мизинец правой руки. Милая вещица. Черненое серебро, зеленый камень с мутными вкраплениями. На самом деле, было что-то знакомое в этой вещице. Смутно. Как те самые пятна внутри изумруда. Мне кажется, или я уже видел подобное украшение? Хотя может это из-за того сеанса гипноза. Слишком долго и старательно я представлял на себе это кольцо. А теперь, когда я вернул его на его привычное место, меня и накрыло ощущением «знакомости».

Еще там была тетрадка с моими записями. Я прочитал их все, от корки до корки. Но практически ничего нового не узнал. Ну, за исключением того, что я не очень хорошо умел вести наружнее наблюдение.

На последних страницах было что-то вроде письма-обращения на тот случай, если я, Иван Мельников, неожиданно и внезапно скончаюсь или исчезну без следа.

«Прохор Иванович Нестеров, родился в р.п. Закорске Новокиневской области, закончил экономический факультет Новокиневского Государственного Университета. С 1972 года – сотрудник Министерства внешней торговли СССР».

Бла-бла-бла, в служебное положение в целях личного обогащения…

В общем, суть письма в том, что я пока маленький и слабый, а он – могущественный и высокопоставленный. И если я не смогу довести дело до конца и вывести этого куркуля на чистую воду, то, надеюсь, найдется тот, кто подхватит этот упавший флаг и доведет дело до конца.

Доказательств нет. Одни подозрения. В основном основанные на личном наблюдении за образом жизни. Ну и хорошее знание имущества в его квартире, конечно. Хотя супруга Нестерова ни разу в этой тетрадке не упоминается. Хотя именно она явно и была источником информации.

Я снова принялся созерцать кольцо. Про него в тетрадке не было ни слова. Такое впечатление, что оно было частью совсем другой истории, никак с Прохором и его ветреной супругой не связанной.

Но вот какой?

Вспомнился почему-то новый год с семьей. Растерянная мама, взбешенный по началу отец. Наверняка моего предшественника в этом теле тоже занимала загадка его появления на свет. Может это кусочек от этого пазла?

Я покрутил кольцо на мизинце. Привычно так сидит. Как тут и должно.

Ладно, уже полночь почти, а мне с утра опять на работу.

Я забрался под одеяло и ткнулся носом в подушку. Она все еще хранила терпкий запах дашиных духов. Губы сами собой растянулись в мечтательной улыбке, и я отрубился.

Я разложил на столе пять писем, вышедших среди меня в «финал». Написаны грамотно, истории не то, чтобы банальные. Ну и не очень тоскливые, что тоже важно. Если начать публиковать чернуху и безысходность, то я моментально растеряю очки, набранные тем выступлением в парткоме. Значит рубрика «про личную жизнь» должна быть жизнеутверждающей, а не расписывающей ужасы советского быта в красках, с прологом и эпилогом. Погрыз колпачок ручки, посмотрел на потолок – стандартные методы призыва вздохновения. Набросал три варианта подводки. Вздохнул. Посмотрел наискосок через кабинет нашей редакции. На Дашу. Которая склонилась над столом и азартно и быстро записывала что-то в своем блокноте. Кончик ее розового языка то и дело скользил по губам. Мысли сами собой свернули в игривую сторону…

Так, стоп. Вернемся к проблемам наших женщин. Третья рабочая смена, дети и кухня.

Такие разные и такие одинаковые истории.

Комментарий психолога тут был бы неплох, но… Узок круг этих специалистов и страшно далеки они от народа…

Я снова посмотрел на Дашу.

«Почему не надо заниматься сексом на Красной площади? – подумал я. – Советами замучают!»

О, точно!

Советы!

Нафиг психолога, тем более, что я понятия не имею, насколько спец окажется интересным для публикаций. Надо просто вовлечь читателей!

Я снова схватился за ручку, перечеркнул прошлые варианты подводки и написал пламенный призыв про дружеское плечо, поддержку и ценные советы от людей с более богатым жизненным опытом.

Вот теперь хорошо! Можно занимать очередь на печатную машинку. Эдик как раз с жужжанием вынул из нее лист и с чувством глубокого удовлетворения на лице перечитывал.

– Кстати, Эдик, а что там с новым цехом? – спросил я, откинувшись на спинку стула.

– А про новый цех нам намекнули, что он не нашего ума дело, – скривился Эдик. – Закрытый и засекреченный. И не для болтливых и сующих всюду свой нос журналистов.

– Так он же сразу планировался каким-то военным, разве нет? – нахмурилась Даша. – Я недавно в курилке слышала, что среди рабочих целая баталия развернулась за места в нем. Там надбавка и переработки вдвое против обычного оплачиваются.

– Да не военные там шины, – сказала Вера Андреевна. – Минвнешторг там. На экспорт будут делать, валюту для страны зарабатывать.

– А еще там столовая у них собственная, – сказал Эдик.

– А нам-то почему туда нельзя? – спросил я. – Государственные тайны по незнанию разболтать можем?

– Да там все наперекосяк просто с самого начала, – Эдик махнул рукой. – Сначала поставили одного начальника цеха, потом быстро сместили, назначили нового. А потом приехал этот Нестеров, влез во все дела и вроде как теперь поставили третьего, а предыдущего вообще под суд отдали. Цех еще работать не начал, а там уже сплошные махинации вокруг. Помнишь, милиция приезжала позавчера?

– Ну… – с сомнением кивнул я. Кажется, момент с милицией я пропустил, потому что был занят чем-то более важным.

– Короче, Антонина Иосифовна сказала не соваться пока, – подытожил Эдик. – Когда будет можно, нам отдадут команду и пропуски выпишут. А пока занимаемся другими делами. Вот, например, медаль всесоюзной выставки наши шины получили. И план наш завод перевыполнил. Ты что-то напечатать хотел, смотришь так загадочно?

– Ага, хотел, – я кивнул.

– Ну так чего молчишь-то? – Эдик выбрался из-за своего стола. – Я на сегодня закончил, пойду покурю. И в столовку загляну, может там еще пирожки с обеда остались. Даша, компанию не составишь?

– Не могу, у меня интервью горит, – Даша помотала головой. – Еще вчера надо было закончить…

– Эх, ладно, – вздохнул Эдик. – Пойду один, мне не привыкать…

Когда дверь за ним захлопнулась, Даша тут же подняла голову.

– Вера Андреевна, а что с его свадьбой-то? – спросила она полушепотом. – Он вроде предложение делал, а потом – молчок.

– Тебе же интервью надо дописывать, егоза! – корректорша строго покачала головой.

– Ну Веееера Андреееевна! – заныла Даша. – Вы же точно знаете, что там случилось, а я просто умру скоро от любопытства!

– Отазала его зазноба, что непонятного-то? – бросив взгляд на дверь, проговорила Вера Андреевна. – Проела половину эдичкиной зарплаты, второй половиной запила, а потом, когда он кольцо ей протянул, сказала, что, нет, мол, Эдик. Я девушка видная и сочная, меня надо холить, лелеять и одевать в красивые вещи. А ты, мол, в многотиражке на шинном работаешь. И никаких перспектив у тебя нету. Зато вот мой другой ухажер работает в торговом тресте. И он каждый раз не гвоздики чахлые таскает на свидания, а розы. И икру красную в баночках. И балычок еще. Так что, прости-прощай, Эдичка, найди кого попроще…

– Ой, бедный Эдик, – ахнула Даша.

– Вот и невеста его так же посчитала, – хихикнул я, разыскивая на клавиатуре печатной машинки неожиданно потерявшуюся букву «К».

– Фу, злой ты, Иван, – фыркнула Даша, но тоже захихикала.

– На самом деле он легко отделался, – сказал я. – А если бы она согласилась? И потом каждый вечер бы клевала его в мозг, что вот, мол, Эдик, если бы я тогда выбрала не тебя, а ИванИваныча, то сейчас бы песцовую шубу носила. А ты на кролика полгода мне заработать не можешь. Как там в песенке? Если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло.

– Рула-тэ-рула-тэ-рула-тэ-рула, – пропела Вера Андреевна. – Старая песенка, где ты ее слышал?

– Вчера мужики в пивбаре напомнили, – хмыкнул я, старательно стуча по клавишам. Все-таки, есть у печатных машинок какая-то магия. Набор текста получается гораздо более медленным, чем на компьютере, права на ошибку нет, приходится быть внимательнее. Ну и бить по клавишам приходится со всей дури, иначе буквы получаются блеклые. И если слабо нажимать, то копия через копирку не получается. Зато какое ощущение, ммм… Прямо акт творения на каждом листе. Чувствуешь всеми пальцами рождение шедевра…

У Феликса Борисовича дома была своя печатная машинка. Портативная ГДРовская «Эрика». Именно на ней я и и печатал финальную версию наших статей, когда мы уже вносили все правки и дополнения. Вот и сейчас я стучал по клавишам, а Феликс Борисович в стотысячный раз пересматривал фотокарточки Мишки из закорской психлечебницы. На самом деле, фотки получились совершеннейший отвал башки. Я не ожидал, что будет так круто. То есть, я знал, что Мишка – отличный фотограф. И что он непередаваемо крут, когда снимает обнаженную натуру. Из каждой своей натурщицы делает произведение искусства. Еще он был хорош в уличных зарисовках. С завода у него фотки тоже всегда получались отличные… Блин. Да он просто очень талантливый фотограф. И если я увидел в закорской психушке безнадегу и разруху, то он смотрел совсем на другое. На его фотографиях больница была совсем другой. Наполненной противоречивой красотой изломанных судеб, полных тоски и скрытого смысла взглядов, четкими линиями и резкой графичностью. Не знаю, как ему удалось. Смотреть на фотографии было жутко, но оторваться невозможно.

Теперь нужно было не ударить в грязь лицом, чтобы сопровождающий эти снимки текст был не хуже.

Рождение шедевра, да… Я с усилием клацнул клавишей «К». И точкой. Потом добавил еще две. Прожужжал валик, выпуская готовую страницу. Перечитал.

Ух… Пробирает.

Не слишком ли сильно для журнала «Здоровье»?

Я кашлянул, привлекая внимание Феликса, который все еще раслкдывал и перекладывал на столе глянцевые черно-белые прямоугольники фотокарточек.

– А? – встрепенулся он. – Ну что? Все готово?

– Вроде да, – я медленно кивнул, сложил четыре заполненных печатными буквами листа по порядке и протянул Феликсу. – Надо утром на свежую голову еще раз перечитать. Но сейчас мне все нравится. А вы что скажете?

Феликс протянул руку к листам в моей руке и замер.

– Иван… – прищурился он. – Я верно понимаю, что это тот самый перстень?

– Что вы имеете в виду? – спросил я. А, точно. Я же так и не снял кольцо со своей руки.

– Тот самый, про который вы хотели вспомнить, – Феликс взял листы, положил их к себе на колени, но читать не спешил, продолжал смотреть на меня. – Значит, вспомнить все получилось?

– По большей части да, – я вздохнул. Поморщился, потому что в голову опять влезли обрывки вчерашнего рандеву с бывшим другом и бывшей девушкой. – Во всяком случае, я его нашел. И теперь он снова у меня.

– Это хорошоу, – почти пропел Феликс, подвинул очки ближе к кончику носа и опустил глаза к статье. Водил взглядом по строчкам и продолжал бормотать. – Это очень хорошо, даже очень хорошо…

Он перечитал статью на три раза. Потом разложил листы поверх фотографий. Потом фотографии поверх листов. Движения его были ломаными и суетливыми. На лице – сияющее вдохновение.

– Ну что, Иван, мы с вами хорошо поработали, – наконец он поднял на меня глаза. Снял очки и принялся их протирать. – Даже не так. Мы все очень хорошо поработали. Изумительная статья, и просто потрясающие фотографии. Признаться, я даже в затруднении, какие именно из них выбрать. Пойду немедленно звонить редактору!

Он вскочил и бросился в коридор.

– Феликс Борисович! – я вскочил следом за ним. – Половина первого ночи!

– Ох, да! – он положил трубку обратно на аппарат. – Давай-ка ты укладывайся спать, а я еще раз перечитаю. Уснуть не смогу все равно. А утром позвоню.

Антонина Иосифовна аккуратно сложила бумаги в стопочку и положила на край стола. Мы все напряженно ждали ее вердикта. По ее лицу было сложно определить, нравится ей то, что она читает, или считает это ерундой, чушью и «все фигня, переписывай!» Она молча мечтательно улыбалась и смотрела в пустоту своим прозрачным фейским взглядом. Мы терпеливо ждали.

– А мы с вами молодцы, товарищи, – сказала она и поправила очки. – Замечательные материалы, номер можно отдавать в партком на рецензию. Иван, очень хорошее решение про советы и дружеское плечо, мне понравилось. Даша, интервью на мой вкус суховато, но блиц-вопросы в конце его очень оживили. Эдик… блестяще, как всегда. Пойдет на передовицу. Семен, а фотографии с матча по хоккею есть?

– Михаил обещал занести сегодня после обеда! – с готовностью отозвался наш спортивный корреспондент. – Мы с ним вмесе были на матче.

– Очень хорошо, – Антонина Иосифовна кивнула. – Замечаний больше у меня нет, Иван, ты сегодня хотел уйти пораньше?

– Да, – я кивнул. – Надо проведать одну знакомую. Завези ей фруктов или чего-то такого. Она недавно из больницы выписалась.

– Можешь идти, – редакторша медленно кивнула. Даша, прищурившись, посмотрела на меня. С подозрением. Ну да, конечно. Уже ревнует?

По дороге к бабушке я заскочил в кулинарию и купил четыре корзиночки с желтыми цыплятами к чаю. Понимаю, что она гораздо больше обрадовалась бы бутылочке горячительного, но нет. Плохая идея. Рабочий день еще не закончился, поэтому никакой очереди не было.

Заскочил на подножку уже тронувшегося трамвая и уселся на свободное место. Красота! Буквально через час в этом же трамвае будет не протолкнуться, а сейчас – всего-то десяток скучающих пассажиров покачивается в такт вагону. Напротив меня сидела молодая мамочка с киндером лет трех. Ребенок увлеченно отпечатывал на замерзшем стекле следы своих кулачков. Потом тыкал пальцами, чтобы получилось похоже, будто кто-то ходил по стеклу маленькими ножками. А его мама читала книгу. Я смотрел на нее в профиль и пытался представить, какой кадр из этого сделал бы Мишка. А еще у молодой мамы была такая же мохнатая шапка из чернобурки, как у Анны.

Я почувствовал укол совести. Все-таки, некрасиво получилось с этим моим вымышленным отцом-деятелем культуры. Анна меня больше этим никогда не попрекала, а я не напоминал. Но все равно было неудобно. Воспользовался ее тайной мечтой, и теперь делаю вид, будто так и надо.

Хочется как-то исправить положение. Анна ведь действительно фантастически красива.

Две разрозненных мысли сплелись в общий клубок. Озарение было настолько простым и ярким, что я начал хлопать себя по карманам в поисках мобильника. Молодая мамочка оторвалась от чтения и строго посмотрела на меня. Я виновато улыбнулся и притих. Мишка! Надо попросить Мишку устроить Анне фотосессию. С его талантом он сделает из нее настоящее божество. А потом эти фотографии можно будет отправить на какой-нибудь Мосфильм… Да черт с ним, с Мосфильмом! Я бы такое фото размером со стадион с удовольствием повесил бы у себя на стене.

Я так увлекся, представляя кадры с Анной в разных позах, что чуть было не проехал свою остановку. Перебежал дорогу перед буксующим старым мордатеньким москвичом. Перемахнул через металлическое ограждение. Чуть не уронил коробку с пирожными. Быстро свернул во двор к бабушке. Вроде бы, когда я звонил сегодня, Елизавета Андреевна сказала, что всех выгонит к чертовой матери до обеда еще. Заболивость развели, понимаешь. Знаем мы эту заботу. Она и сама отлично за собой может поухаживать, руки-ноги на месте.

Я надавил на кнопку звонка. За дверью раздались легкие торопливые шаги моей бабушки. Все-таки, в чем-то Елизавета Андреевна и Наталья Ивановна были похожи. Во многом, я бы даже сказал. Возможно, такое вот переселение душ возможно только в том случае, если…

– Привет, – сказала моя бабушка, кутаясь поплотнее в широкий шелковый халат. – Заходи.

– Я принес кое-что к чаю, – улыбнулся я и протянул ей коробочку.

– Ммм, – предсказуемо разочарованно протянула она. А потом вдруг задержала взгляд на моей руке. – Симпатичная какая вещица. Раньше у тебя ее не видела.

– Ах это? – я посмотрел на кольцо. – Отдавал в чистку. Вчера забрал.

– Можно посмотреть? – Елизавета Андреевна требовательно протянула руку. – Люблю такие украшения!

Я стянул перстень с мизинца и положил ей на ладонь. Она щелкнула выключателем, чтобы света в коридоре стало побольше и приблизила мутноватый зеленый камень к глазам.

Ахнула. Покачнулась. Глаза ее закатились, и она рухнула прямо мне на руки, выбив их них коробку с кремовыми корзиночками.

Глава шестая. Ты катись, катись колечко…

Твою ж мать… Удерживая тело бабушки на руках, я шагнул в комнату. Вляпался ботинком в белковый крем упавшего на пол пирожного. Нога заскользила, я больно треснулся плечом об угол, но успел повернуть бабушку так, чтобы она не ударилась. Донес до дивана, уложил. Подсунул под голову вышитую крестиком подушку. Приблизил ухо к лицу.

Дышит. Кажется, просто в обмороке.

Я осторожно похлопал ее по щекам. Никакой реакции.

Что там надо делать? Нашатырь? Водой побрызгать? Вызвать скорую?

Я метнулся в ванную. Открыл шкафчик с лекарствами. Так… Флакончики, коробочки… Как выглядит чертов нашатырь вообще? Блин, такая простая, казалась бы, ситуация, в обморок человек упал. Миллион раз в книгах читал, как впечатлительные барышни падали без чувств на руки своих кавалеров и случайных прохожих. И чтобы вернуть их к реальности, им под нос совали нюхательную соль.

Ну да, очевидно же.

У каждого в кармане всегда с собой есть.

О, вот оно! Нашатырный спирт, аммиак, раствор десять процентов.

Я открутил крышечку, нюхнул.

Закашлялся. Ох ты ж, вот я молодец! Можно подумать, не представлял себе, как он пахнет.

Бросился обратно в комнату. Подсунул открытый пузырек бабушке под нос.

Она вздрогнула, веки ее затрепетали. Попыталась отвернуться от источника жуткого запаха.

Уф.

– Елизавета Андреевна? – тихонько позвал я.

– Кто? – она открыла глаза и с недоумением уставилась на меня.

Она приподнялась на локте и осмотрелась. Потом крепко зажмурилась и тряхнула головой. Снова открыла глаза и посмотрела на меня. Как будто ей пришлось напрягать память, чтобы вспомнить, кто я вообще такой.

– А вы же Иван, верно? – сказала она. – Приглашали меня на свидание и собирались писать обо мне статью, так?

– Ээээ… да, – кивнул я. Что, черт возьми, такое произошло?

Она встала. Возмущенно оттолкнула мою руку, когда я попытался ее поддержать. Покачнулась. Выпрямила спину, и походкой деревянной куклы пошла на кухню. Зашумела вода в кране.

– Ты что ли меня домой привез после вчерашнего? – громко спросила она.

– Да нет, я вообще-то только пришел, – осторожно ответил я. – Пирожные принес к чаю, но вы упали в обморок, и…

– Вот никогда я не любила корзиночки! – она остановилась в дверях кухни. В одной руке стакан воды, другая сжата в кулак. – Надо немедленно это вытереть!

– Давайте я! – сказал я и шагнул в сторону ванной.

– Сиди! – скомандовала она. – Ты гость, еще бы у меня гости пол не мыли! Ох… А это еще что?

Она разжала кулак и принялась разглядывать зажатый в нем перстень. Брови ее зашевелились, накрашенные ресницы удивленно захлопали.

– Это ты что ли принес? – она подняла на меня взгляд. Ее переходы с «вы» на «ты» всегда были штукой внезапной, это я еще с детства помнил. То она вся такая велеречивая аристократка, а то вдруг в одно мгновение перекидывается в трамвайную хамку с очень богатым матерным лексиконом. – Откуда ты его взял? Я его уже больше двадцати лет не видела!

– Наталья Ивановна? – тихо проговорил я. Но она никак не отреагировала.

– Так, подержи пока! – она сунул мне в руку перстень и хлопнула дверью ванной. Там тоже зашумела вода. – Надо сначала свинарник этот убрать, потом поговорим…

Я присел на диван. В некотором обалдении от скорости развивающихся событий. Так она больше не Елизавета Андреевна, получается? Она снова моя бабушка?

Так, спокойно, Жан Михалыч. Выдыхай. Нашатыря, вон, нюхни, чтобы в обморок не грохнуться самым постыдным образом. Как кисейная барышня, затянутая в корсет.

Я поднес к носу флакон с нашатырем. Мозг пронзило острое аммиачное копье. Уф…

– Между прочим, две корзиночки как-то уцелели, – заявила, разгибаясь, бабушка. – Так что чаю нам с тобой есть с чем попить.

Она снова скрылась в ванной, вместе с ведром и тряпкой. Раздался звук унитазного смыва, потом снова зашумела вода, потом что-то забренчало-задребезжало.

Потом все затихо, и моя бабушка снова появилась в комнате. Уже без резиновых перчаток. Уперла руки в бока.

– Еще и новый год же сегодня! – внезапно спохватилась она. – А время сколько?

– Без двадцати шесть, – сказал я, глянув на настенные часы.

– В магазин еще успею сбегать, значит! – она бросилась к двери в спальню. – Иван, вы же мне поможете с сумками?

– Наталья Ивановна, – я поднялся и ухватил бабушку за руку. Надо было остановить этот очнувшийся электровеник. – Сегодня восьмое января уже.

– Как восьмое?! – она замерла. – Вы меня разыгрываете, молодой человек? Вчера же еще было…

Плечи ее поникли. Как будто из нее резко выдернули стержень, на котором все держалось. Она медленно побрела обратно к дивану, опираясь на мою руку.

– Эх, говорил же мне Мишка, что надо пить бросать… – вздохнула она. – Новый год проспала, это же надо!

– Наталья Ивановна, мы про кольцо говорили, – напомнил я и снова показал ей перстень.

– Ах да, мое кольцо… – она рассеянно взяла перстень у меня из рук и приблизила к глазам. – Где вы его нашли?

– А оно точно ваше? – с сомнением спросил я. – Может просто похожее…

– Эх, молодой человек! – усмехнулась бабушка. – На память я пока что не жалуюсь… Почти… Мне этот гарнитур один поклонник подарил, когда я совсем еще девчонкой была и в школьной самодеятельности участвовала. Пела и плясала. Колечко и сережки. С такими же изумрудами.

А ведь верно! Я вспомнил, где я видел точно такие же камни и черненое серебро. Не на перстне, нет, перстень этот я впервые в жизни увидел, когда он и папки выпал. Такие же камни были на серьгах в ушах бабушки. Когда она лежала в гробу.

– Но ведь могло быть и несколько таких гарнитуров, да? – спросил я.

– Могло, – кивнула бабушка. – Но это кольцо точно мое. Вот, видишь у него на ободке две глубоких царапины? Это я им зацепила край кастрюли. Палец тогда рассадила, кровищей ковер залила. А серьги у меня до сих пор.

Она встала, подошла к шкафчику и открыла его полированную дверцу. Достала зеленую бархатную коробочку. Да, точно такие же… Черненое серебро и изумруды с мутными пятнами дефектов внутри. И пустующее гнездо от кольца.

Бабушка грустно улыбнулась и вставила в него перстень.

– Давно его здесь не было… – сказала она.

– А как он пропал? – спросил я. – И когда?

– Да его Мишка стащил, – она махнула рукой. – Перед самым своим выпускным. Любовь у него была зеленоглазая, видишь ли. Только он не сказал, кто. Женился-то потом не на ней совсем!

Интересное дело… Мишка – это ведь Михаил, ее сын. Мой отец. Ну, то есть, отец Жана, конечно. Получается, это он подарил кольцо жене Прохора. А она потом мне, в смысле, Ивану. Которому почему-то было важно его заполучить и привезти в Новокиневск. Только что за дело до этой цацки самому Прохору? Который, когда его увидел, устроил прилюдную сцену… Как-то так же вроде события развивались? Теперь дело за малым – нужно встретиться со своим отцом и вызвать его на откровенность. Ха. Ну да, левый какой-то парень интересуется историей, как перед самым выпускным семейный мужик стащил у своей матери кольцо, чтобы подарить его девушке. Плевое дело. Как два пальца об асфальт…

Я блаженно потянулся. Все-таки, просыпаться без будильника – это отдельное удовольствие, по-настоящему ценить которое начинаешь, только когда у тебя фиксированный рабочий день. А сегодня у меня выходной. Суббота. Можно еще немного понежиться под одеялом, потом неспешно сварить себе кофе. В алюминиевой турке, которую я как раз пару дней назад купил на блошином рынке. Вместе со старенькой ручной кофемолкой. Сейчас я насыплю туда ароматных зерен, минут десять покручу ручку. Потом вытряхну коричневый неоднородный порошок в турку. Щепотку соли, ложечку сахара, чтобы вкус раскрылся получше. Залить холодной водой, ммм…

Мысли об этом таинстве захватили меня так, что я уже почти вдохнул запах свежесваренного кофе. Пришлось выбираться из-под одеяла и претворять этот отличный план в жизнь. Я крутил ручку и слушал, как на кухне не то переругиваются, не то просто обмениваются утренними любезностями две моих соседки. Запахло подгоревшей манной кашей.

Я сидел на своей кровати в одних трусах и крутил ручку. Все-таки, хорошая была идея – создать себе некоторую автономность. И не готовить завтрак вместе со всеми на кухне. И повезло очень, когда я ухватил с прилавка невзрачный пакетик с надписью «кофе жареный в зернах» ленинградского пищевого комбината. Где там были собраны и зажарены эти зерна – неведомо. Да и неважно. В любом случае, это лучше, чем кофейный напиток «Золотой колос», «Ячменный», «Цикорий», не говоря уж про дефицитный индийский растворимый кофе в жестяной банке. Иногда в магазинах мерцал еще молотый кофе, если удастся отловить, надо будет попробовать, что за зверь. А этот кофе… Я выдвинул ящичек кофемолки и понюхал. Этот неплох, хоть и первого сорта. Хотя, возможно, мне сейчас любой натуральный кофе покажется божественным нектаром, после той бурды, которую здесь подают в кафе под этим названием.

Я воткнул вилку своей примитивной плитки в розетку. Узор из спирали тут же начал наливаться красным. Поставил турку и навис над ней. Плита у меня совершенно термоядерная, чуть ли не мощнее газовой. Значит отворачиваться ни в коем случае нельзя. Иначе мой вожделенный кофе выплеснется и превратится из божественного утреннего нектара в бурую жижу. Еще и закоротить тут может все нафиг.

Я дождался, когда шапка пены поднялась до края, снял турку с плиты и поставил на ее место сковородку. Отколол от желтоватого бруска сливочного масла кусочек, бросил в середину. Оно зашипело и растеклось желтоватой лужицей. Теперь яйца. Три штуки.

Белок моментально запузырился и побелел.

Посолить. Теперь щепотка черного перца.

От запаха свежей яичницы в животе заурчало. Я выключил плиту и накрыл сковороду эмалированной крышкой от какой-то левой кастрюли. По размеру она подходила не очень точно, но с задачей, в целом, справлялась. И пока яичница доходит, убрал замерзшее масло обратно, в остроумно устроенный сезонный холодильник – ящик за форточкой.

Придвинул к своему дивану обшарпанную табуретку, которая у меня играла роль выходного столика. Перелил кофе из турки в чашку в красный горошек… Точно такую же, как и в «Петушке». Отломал кусок белого батона. Может, рано я масло убрал? Бутер можно было бы соорудить… Я покрутил в голове еще немного эту мысль, потом представил, как я мучительно снимаю стружку с окаменевшего на морозе бруска масла, как оно крошится и падает вместе с крошками на стол, на пол и на кровать. И махнул рукой. И так нормально. Разве что можно плеснуть в кофе ложечку коньяка. Феликс мне как раз презентовал одну бутылочку. Еще на новоселье. Как он там сказал? «В каждом уважающем себя доме должен быть хороший коньяк!»

Доев остатки яичницы, я посмотрел на часы. Половина десятого. Отлично. До двух часов у меня еще куча времени. До летной школы, рядом с которой живет Настя, добираться минут двадцать, в худшем случае полчаса.

Так что теперь можно…

Все еще было немного странно от информационной пустоты. Почти ко всему привык здесь, в Советском Союзе, кроме дозы информационного наркотика субботним утром. В будни все было проще. Я вставал, и, почти не просыпаясь, добирался до работы и включал селектор. И какой-никакой информационный поток в мои уши вливался. А в выходные взять ее было неоткуда. Я уперся взглядом в пустующую радиорозетку.

Вот что, надо бы дойти до блошиного рынка и обзавестись радиоприемником. Чтобы что-то там бормотал. Рассказывал про победы и достижения советского народа и про ужасные будни загнивающего запада. Потому что бежать за газетой перед завтраком мне было откровенно лень.

Настя жила в свечке, украшенной огромным мозаичным панно. «Смело идем к победе коммунизма!» – гласили буквы. На переднем плане парень с твердым подбородком и светлыми непослушными вихрами. Рубаха с закатанным рукавом, рука сжата в кулак. И девушка в косынке и красном, под цвет флагов, развевающемся платье. Парня будто с меня писали, конечно. Эта мозаика не сохранилась. В антисоветском угаре ее содрали с дома и налепили какую-то рекламу.

– Привет! – сказал я и протянул Насте одинокую белую розочку. В цветочный на Ленинском, тут неподалеку, как раз завезли розы, а народ еще не расчухал, так что очередь выстроиться не успела. Покупать целый букет я счел во-первых расточительным, а во-вторых – не очень вроде как уместным. Формально никаким свиданием это не было ведь. Во всяком случае, для меня. Тащить что-то к чаю, когда тебя приглашают на фирменный пирог – тоже глупая затея. А одна розочка – в самый раз. Трогательно и мило. И знак внимания, и ни к чему не обязывает.

– Привет! – скованно ответила она и поправила платье. Выглядела она… ммм… странно. Во-первых, платье было дурацкое. Старомодное такое, из жесткого искусственного шелка пестрой фиолетово-коричневой расцветки. Без намека на декольте, зато с дурацким бантом на шее. В такие платья одеваются на все праздники тетеньки под пятьдесят. Волосы были завиты крупными волнами. И, судя по тому, что лежали они монолитной глыбой, были залиты целым флаконом лака для волос. Вон того, который как раз стоит в коридоре на полочке рядом с зеркалом у нее за спиной. «Прелесть люкс». И в довершение образа, она была в туфлях на каблуках. И стояла на них не сказать, чтобы очень уверенно.

– Ой, разве уже два часа? – жеманно удивилась она. – А я даже не успела нормально одеться к твоему приходу, так и хожу в домашнем…

Обнять и плакать! Я еле сдержался, чтобы не засмеяться. И даже не потому что она выглядела смешной. Просто над самой ситуацией. Я слышал подобное какое-то невероятное количество раз. И именно от девушек при полном марафете. Явно ведь, с утра его наводила. И еще ночь на бигудях спала металлических. Ну или термобигуди с утра в кастрюле кипятила, помню, у мамы такие были.

Найти бы того человека, который вбил в хорошенькие головки юных барышень эту вот шаблонную фразу и стукнуть чем-нибудь тяжелым. По голове.

Да, отличная мысль, встретить мужчину на пороге, притворно ахнув, что одеться не успела. Только нужно и не одеваться. Взмахнуть полой распахнутого халатика, сверкнуть голым соском. Или впустить и скрыться за дверью спальни, вильнув тугой попой в коротеньких домашних шортах. И тогда он весь твой. Мыслей у него останется ровно одна. Да и та не в голове. Такое лукавство я люблю и уважаю, даже если оно дальнейшего развития не получает. А вот когда девушка в полном доспехе из вечернего платья, прически, тонны штукатурки и шпилек делает вид, что только с постели встала… Ну, такое… Впрочем, я забываюсь. Это же все-таки советская девушка. И если она приглашает домой на чай, то это может означать только то, что она пригласила меня на чай. И уже одно это для нее невероятно смелый поступок. Потому что мало ли, кто что подумает…

– Проходи, вот тут тапочки, – она снова одернула платье и неловко переступила ногами на высоких каблуках.

Стол в комнате уже был накрыт. В центре – круглый пирог, посыпанный сверху тертым шоколадом. Две фарфоровых чашки с блюдцами. Хрустальная вазочка с шоколадными конфетами.

– Настя, а разве тебе можно ходить на каблуках? – спросил я, усаживаясь на один из стульев и оглядывая комнату. Югославская стенка, телевизор с двурогой антенной, зеленые обои в крупных ромбах, люстра с множеством прозрачных висюлек. Диван-книжка, обязательный ковер на стене, тяжелые шторы на металлическом карнизе. Все, как у людей.

– Я так привыкла, – она принужденно пожала плечиком и тоже села. И с явным облегчением убрала ноги под стол.

С одной стороны, очень хотелось сейчас перехватить инициативу, глупо пошутить, рассказать байку, заставить ее рассмеяться. С другой… А почему бы не поиграть по ее правилам? У нее ведь явно в голове есть какой-то сценарий нашего свидания. Попробую для разнообразия подыграть девушке…

Глава седьмая. Не открывайте дверь незнакомцам

«Просто представь, что тебе десять, ты учишься в школе и пришел в гости к однокласснице», – сказал я сам себе, когда Настя перешла к очередному номеру ее программы – рецепту этого ее фирменного пирога.

– Это наш секретный семейный рецепт, – с воодушевлением рассказывала Настя. – У моей мамы его все соседки пытаются выведать, но она хранит тайну, как партизан!

– Очень вкусно, – я потянулся за вторым куском. – А название у этого тортика есть?

– «Три богатыря», – шепотом сказала девушка.

– Ммм… Теперь мне тоже хочется узнать этот секрет, – я подмигнул. На самом деле, вкус был очень знакомый. С детства, можно сказать. Мама пекла примерно такой по праздникам. Три коржа, один с маком, второй с орехами, третий с изюмом. И пропитано это все доброе сметаной, взбитой с сахаром. Только называлось это в ее блокноте с рецептами «Сказка». И секретный его рецепт я, конечно же, знал. Когда мне было четырнадцать, решил сделать родителям сюрприз, залез в этот самый ценный мамин блокнот и воспроизвел, как умел. Получилось не так красиво и ровно, как у мамы, и сметана категорически не хотела превращаться в нежный густой крем, но в целом, в целом… Я подумал пару секунд и рассказал эту историю. С небольшими купюрами. Не уточняя, что секретный рецепт моей мамы один в один повторял этот вот домашний торт, которым Настя так гордилась.

– А может музыку поставим? – встрепенулась Настя, когда тема кулинарии себя исчерпала. – У меня есть много пластинок!

– Отличная идея! – с энтузиазмом согласился я. Настя завозилась, перед тем, как встать, под столом что-то стукнуло. Я мысленно усмехнулся. Ну да, туфли. Те самые, к которым она привыкла, как в домашним тапочкам и скинула их с ног, как только села за стол. Благо, скатерть длинная, почти до пола. И вот сейчас торопливо пытается сунуть ноги обратно в жесткие лодочки. Когда она встала, по лицу пробежала болезненная гримаска. Похоже, ну очень неудобные туфли!

Она открыла полированную крышку старенькой радиолы «Кантата» и достала пластинку из конверта. Ансамбль «Баккара», Испания. Судя по тому, что пластинка лежала на полочке, подготовлена тоже была заранее.

Девушка осторожно подула на пластинку, сдувая с нее невидимую пыль, и склонилась над музыкальным агрегатом. Раздалось шуршание, потом нежный женский голос:

– Ooh here comes that man again

Something in the way he moves

makes me sorry i’m a lady…

Настя села обратно на стул. На лице – испуганное ожидание. Наверное, по сценарию, я должен сейчас пригласить ее танцевать. А потом – распускать руки. На что она, как порядочная девушка, должна, конечно же, отреагировать возмущенно… Нет, мне вообще не нравится такое развитие событий! Настя была миленькая, я и правда с удовольствием бы распустил руки. Сначала, правда, заставил бы ее снять эти дурацкие туфли под тем предлогом, что у нее травма лодыжки, а врачи категорически запрещают как минимум месяц носить неудобную обувь. Потом я бы усадил ее на диван и сделал ей массаж ног… И болтал бы при этом, не затыкаясь. Рассказал бы про свою работу, про нашего смешного и нелепого, но очень доброго и работящего Семена, про то, как мы всей редакцией писали фельетон про знаменитого буяна из цеха вулканизации Брыкина. Надо было написать так, чтобы и партком с профкомом были довольны, мол, жестко мы его приложили, поделом ему, дебоширу. И чтобы сам здоровяк Бричкин, реальный такой здоровяк, два метра ростом, косая сажень в плечах и кулаки размером с мою голову, не обиделся и не пришел к нам в редакцию предъявлять претензии.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.