Ольга Помыткина
Рассказы для взрослых. Начать новую жизнь…

Дед Петро

Дед Петро был особенной личностью. Он не брил свою рыжую бороду и усы лет пятнадцать, не стриг свои густые, соломенного цвета волосы. Редко мылся и носил грязную одежду. От него пахло навозом и потом, словно он целый день работал на скотном дворе. Но скотину он не держал, был вегетарианцем. Он считал, что живность всякая – это отдельная личность, у которой есть душа и свои желания, и они никак не совпадают с человеческими.

Даже самое бесполезное и неприятное существо, по его мнению, не рождено просто так, оно создано богом для какой-то миссии, в этом есть особенный тайный смысл.

Я помню его доброе и умное лицо с легким прищуром глаз; плавные движения рук его высокой и худощавой фигуры. Когда мы с ним случайно встречались на дороге, он громко здоровался и непременно заводил разговор о погоде или о положении в стране. Голос его звучал плавно, монотонно. Казалось, что ни одна новость не обошла его стороной, и он непременно хотел поделиться ей с кем-нибудь, а сегодня со мной. Я его слушала, соглашалась с ним, отвечая: да и точно. Иногда я вставляла какое-нибудь умное словечко. Тогда он заводился еще больше, и мысль его текла, словно быстрая речка.

Но иногда я встречала его у мусорных контейнеров. Он доставал каждый пакет из ящика, развязывал его, пересматривал содержимое, а потом снова завязывал и возвращал на место. Когда в пакете попадалось съестное, он перекладывал его в свой вещевой мешок. Мне же было неудобно смотреть на него в это время, я отворачивалась и делала вид, что его не знаю. Я думала, что и он чувствует тоже самое, несмотря на свое спокойное и невозмутимое лицо. А может быть, я ошибалась.

Собранное на мусорках отдавалось собаке и десяти кошкам, которые жили в креозотных шпалах на конце его огорода. Эти обиженные судьбой создания и искалеченные сибирскими морозами отроки каким-то образом радовали деда. Но только те, кто видел этих обмороженных кошек, поймет, что жалость Петра вовсе не во благо: давая им возможность жить в этих ужасных условиях, он обрекал их на терзания. Но убрать он их не мог, был сердоболен, в отличие от своей жены Нины, которая терпеть не могла кошек и грозилась расправой над ними, как только муж окажется в больнице.

И это день настал.

У деда Петра была грыжа в паху, он готовился к операции. Дома, по наставлению жены, он сбрил свою бороду, усы и обстриг коротко свои длинные волосы, отмылся и надел чистую одежду. Все эти приготовления давались ему нелегко, и он делал это с нежеланием.

Этот человек так изменился, что его даже собака не узнала, кошки кинулись врассыпную, а друг прошел мимо.

Вот так преображение.

В больницу он приехал рано, врач его принял, осмотрел и отправил в палату.

На завтра ему была назначена операция.

В больнице дед Петро не лежал очень давно, поэтому вид врачей он воспринимал болезненно. А его богатое воображение рисовало страшную картину: будто лежит он на операционном столе и совсем не дышит, а рядом суетятся врачи, пытаясь вернуть его к жизни, он же смотрит на них сверху испуганным взглядом и пытается понять в чем дело; да он просто умер. От этих мыслей у него перехвалило дыхание и сердце заколотилось так быстро, что тошнота подступила к горлу.

«А ведь я и не жил толком. Мне всего лишь 65 лет… Сыну моему уже сорок. Какой кошмар! Кто бы мог подумать, что моя жизнь прервется в таком возрасте… Ох, сынок, сынок, а как живешь ты… Пьешь, семью бросил, ведь жизнь так коротка. А жена моя Нина, ведь я ее любил, когда-то и она меня. А теперь вот что… я даже не обсказал, как меня хоронить», – думал больной, лежа на кровати.

До самого вечера Петро мучился. Несколько раз он пытался уснуть, даже разговор с соседом по палате был сухим и коротким. Ничего его не радовало, а только одна мысль крутилась в голове: «Это мой последний день. А если каким-то образом я выживу, то жить буду по-другому».

Утром он встал очень рано, долго смотрел на ясное апрельское небо. Солнце уже было высоко, а больничный холодный двор казался мрачным и неуклюжим. Высокие стены корпусов, выкрашенные в грязно-розовый цвет, казалось, смотрели на деда с сочувствием, как смотрят на других тяжелых больных. А дворник, появившийся на горизонте, долго чиркал своей метлой по асфальту, словно выписывал слова: а я-то буду жить, а ты – нет. И хотя он тоже выглядел серо и невзрачно на фоне двора, он тоже был частью вселенной и был живым.

Сосед лежал с закрытыми глазами. Дед Петро посмотрел на него и обвел взглядом небольшую палату с четырьмя койками и тремя тумбочками, возле раковины стоял холодильник и стол. Стены в белой плитке, на потолке две люстры. Все здесь было чужим и холодным, несмотря на белоснежную чистоту и строгость.

В комнату зашла медсестра, она напомнила больному, что есть сегодня нельзя и позвала смерить давление.

Но давление со вчерашнего дня не изменилось, как было 160 на 90, так и есть.

– Ничего, – сказала женщина в бледно-оранжевом костюме, – сейчас я вам дам таблеточку и все будет в порядке.

– Я что-то разволновался перед операцией, – словно оправдываясь, проговорил больной, желая услышать слова утешения в ответ.

– Все будет хорошо, не волнуйтесь, вы не первый и не последний.

– Спасибо, утешили!

Дед Петро ушел в палату.

Сосед проснулся и молча смотрел в потолок.

Дворника уже не было, но двое мужчин несли кого-то на носилках.

«Вот так и меня поволокут», – подумал дед Петро.

Измученный мыслями, больной лег на кровать и, как бы ему не было тошно, смог все же уснуть. И ему приснился странный сон, в котором все перемешалось – кошки, люди, собаки, и все агрессивны и хотят его растерзать, а он, умирающий, лежит возле мусорки и внимательно обводит всех взглядом. И тут сквозь сон слышатся слова доктора: «Петр Семенович! Петр Семенович!»

Старик вздрогнул и открыл глаза, над ним стоял его врач.

– Пойдемте со мной.

– Пора?

– Да.

В операционной было стерильно чисто, пахло спиртом и еще чем-то. Врачи в белых и голубых костюмах заканчивали приготовления к операции. Больного раздели догола, накинули на него какую-то материю и попросили надеть тряпочные бахилы. Дед Петро был послушным, но руки у него тряслись и плохо слушались, а дыхание стало учащенным и появилась одышка. И, казалось, страх сковал все тело и мешал логично думать.

«Будь что будет, – подумал он и лег на операционный стол. – Что уж теперь говорить».

Больной обвел взглядом врачей, посмотрел на окно и приготовился ждать своей участи.

Операция прошла успешно, только наркоз долго мешал собраться с мыслями. Голова кружилась, а во рту пересохло. Но то, что он был жив, обрадовало и потрясло Петра Семеновича. А слова доктора: «Как вас звать?» – были самыми желанными в эту минуту. – «Петр Семенович», – ответил он каким-то далеким и глухим голосом. – «Очень хорошо!», – произнес ласково мужчина.

«Теперь все будет по-другому», – подумал дед Петро.

Через неделю его выписали домой.

Жена встретила мужа на пороге с улыбкой. А в доме по-прежнему было грязно. Раньше он не обращал на это внимания, а теперь заметил. В спальне стояли пакеты, принесенные когда-то с мусорки им самим.

«Вот поправлюсь и наведу здесь порядок… теперь все будет по-другому».

Кошки исчезли из его жизни, вернее пропали они по вине жены, которая всегда грозилась расправой над ними, но дед Петро о них не вспоминал.

Я встретила его уже летом. Он был опрятно одет, чисто выбрит, а запах резкого одеколона разносился по всей улице. И голос его звучал по-другому, он был строгим и деликатным. Сперва мне показалось, что я общаюсь с двойником деда Петра или с его братом, но зная, что нет того и другого, я поверила в его перевоплощение.

И возле мусорных контейнеров я его больше не видела. Говорят, что он стал и правда другим.

Не исправим

Александр Семенович пил очень часто, но пьяницей он себя не считал.

В лет сорок он начал это гиблое дело, но потихоньку, по праздникам или после работы. Работал Александр Семенович слесарем. Закинет одну стопку вечерком и доволен. А его жена Варвара Егоровна – женщина нервная и требовательная, твердила:

– Ох, сопьешься, Александр! Ей богу, сопьешься!

– Да что ты, Варя, такого быть не может, я вот выпил немножко и все, – отвечал он и думал: «Сейчас бы еще малеха выпить и больше не пить. Но завтра на работу, и придется ждать праздника, чтобы расслабиться по полной».

Праздник наступал, и Александр Семенович радовался ему, как дитя. Теперь можно и выпить, никто не запретит и пофилософствовать от души с самим собой. И одна стопка следовала за другой.

– Хватит пить, Александр! – повышала голос Варвара Егоровна, когда его умное лицо становилось небрежно глупым и беззаботным, а строгая интеллигентная походка превращалась в угловатую и неуверенную.

И вся его худощавая фигура крадучись передвигалась по дому, боясь попасться на глаза своей непьющей жене. А когда она его обнаруживала, то громко и с укором кричала.

Когда Александр Семенович вышел на пенсию, пьянка стала продолжительнее и смачнее. Времени свободного было больше. В огороде управлялась жена, а сам Александр всю работу по дому не мог уже выполнять без бутылки. У него получалось это как-то невесело и долго, а выпив, он оживал и, громко крякнув, брался за дело. В гараже у него всегда стояла заначка.

А однажды случилась неприятность. После недельного запоя Александр Семенович заметил, что опорожнить мочевой пузырь ему удается с трудом, появились рези и боль. Он пожаловался жене и услышал:

– Я же тебе говорила, что допьешься.

– Похоже, я допился! – спокойно произнес он и сел на диван. А он вообще был всегда спокоен, не скандалил, не дрался, выпьет и ходит себе преспокойно по дому, словно тень, а потом засыпает где-нибудь.

Но сегодня он забеспокоился. Так страшно не было ему давно. Мочевой пузырь у него наполнялся, а сходить в туалет толком он не мог.

Промучился больной до трех часов ночи, а ночью сказал:

– Вызывай, Варвара, скорую помощь, мочевой у меня заклинило.

– Допился! – громко произнесла она и вызвала врача на дом.

– Ох, хо-хо! – только и произнес муж.

Машина приехала через минут двадцать. За это время Александр Семенович несколько раз холодел, краснел, клялся, что в рот не возьмет спиртного, если останется жив. А мочевой пузырь, тем временем, все копился и становился больше. А Варвара думала, что давно бы вот так его переклинило, может быть он раньше бросил пить, ведь сколько он выпил – одному богу известно. Александр Семенович считал минуты и молился, чтобы его жизнь не оборвалась вот так, глупо и неприятно.

«И зачем я только пил… вот, если бы вернуться назад, то я ни за что бы не начал пить… где мои сорок лет», – думал больной.

Помощь ему оказали, он вздохнул с облегчением и сел не диван. Врач, мужчина степенный и важный, присев за стол в зале, сказал:

– Вы понимаете, Александр Семенович из-за чего у вас случился криз, вы человек взрослый и должны все понимать?

– Да, понимаю, – опустил глаза больной.

– Вот и хорошо! – обрадовался доктор такому пониманию. – Собирайтесь, поедете с нами.

– Нет, с вами я не поеду.

– То есть, как не поедете?

– Не поеду.

– Хорошо, от госпитализации вы отказываетесь, тогда распишитесь здесь, – показал доктор пальцем. – И вот вам список лекарств… и не злоупотребляйте соленым и острым, исключите всякие излишества, вы человек взрослый и умный.

– Я все понял, – основательно произнес больной.

– До свидания! Следуйте моим рекомендациям.

– Я все понял.

– До свидания! – сказала Варвара Егоровна и посмотрела на мужа, она давно не видела его таким покорным и воспитанным. Ведь от него в последнее время не дождешься слова приличного и доброго взгляда, а ходит как в рот воды набравши и лицо его вечно перекошено и недовольно. А тут – нате, интеллигент сраный.

Когда скорая помощь уехала, Александр Семенович решил, что за свое здоровье надо браться окончательно и бесповоротно, а иначе конец. Он заварил себе семена укропа, тысячелистник, душицу и вышел на улицу. Свежий июльский ветерок был чистым и добрым.

«Как все-таки прекрасно жить на белом свете… и когда на тебя уже не давит мочевой пузырь, а лишь немножко потрясывает с похмелья – очень хорошо, – подумал он, глядя на раскидистую черемуху. – Нет, за себя надо взяться, ведь жизнь у меня одна и другой такой не дадут».

Из дому вышла жена, прилично одетая, напудренная.

– Я за лекарством, – громко и важно сказала она и направилась к воротам.

– Ох-хо-хо! – тихо произнес муж и пошел в дом. Александр Семенович подумал о том, чем он займется завтра, когда его перестанет трясти. Работы, конечно, очень много, но работу по душе найти очень трудно, ту, которую можно сделать без выпивки, таких работ днем с огнем не сыщешь. И чем же ему таким заняться?

Вскоре вернулась жена и принесла кучу лекарств.

– Я редко употребляю лекарства, – громко произнес он расстроенно. – Разве можно одному человеку столько употреблять таблеток.

– Пей, это тебе прописал доктор!

– Я лучше травки попью, – махнул он рукой.

– А зачем я на тебя деньги потратила, паразит ты эдакий!

– Хорошо, я выпью попозже.

– Ладно! – успокоилась Варвара.

Пить лекарства все же пришлось, так как жена стояла над ним, как жандарм. Через несколько дней Александру Семеновичу стало значительно легче, но всю работу по дому делала Варвара, а он слонялся из угла в угол и думал: «Да, без бутылки здесь не разобраться».

– Ведь можно жить без выпивки очень хорошо и весело, – говорила она, глядя на опрятного и хорошо пахнущего мужа. – Ведь можно же жить по-человечески, без выпивки.

– Да уж, – отвечал муж. – Все можно, если осторожно. – А сам думал иначе.

– Завтра начинай делать что-нибудь по дому: забор поправь, во дворе приберись.

– Хорошо, – согласился Александр Семенович. – Завтра обязательно начну, а сам подумал: «Без ста грамм тут не обойтись… доктор, конечно, говорил не злоупотреблять, но про водку он ничего такого не говорил, а вот от соленого и острого надо отказаться… точно, так и сказал доктор».

Александр Семенович целый день думал и ходил, словно тень. А жена на него поглядывала и думала: «Как все-таки хорошо, что с мужем случился кризис, пить он больше не будет из-за страха… ведь, как не крути, он у меня трус и бездельник».

На следующий день, когда Варвара Егоровна ушла к соседке рассказать хорошую новость про мужа, Александр Семенович вспомнил, что в гараже у него имеется заначка – пол бутылки водки. В мозгу словно что-то щелкнуло, и настроение сразу поднялось. Захотелось жить и радоваться. Заначку он нашел быстро, но пить не спешил, а подумал, стоя с рюмкой наготове. Он вспомнил слова доктора: не злоупотребляйте соленым и острым, исключите всякие излишества. «А про водку он ничего не говорил… точно не говорил… но я же взрослый человек, и сам знаю, что для меня лучше… а для меня лучше – выпить и начать работать… что же зря время терять, итак столько времени потерял зря… надо выпить и работать».

Так он и сделал – выпил две стопки, закусил огурцом и пошел в огород поправлять забор.

Варвара Егоровна пришла домой и первым делом взглянула в огород. Александр Семенович ремонтировал забор.

– Ведь может же не пить и работать, – сказала она громко и улыбнулась.

Прошло около двух часов. Забор был отремонтирован, а Александр Семенович пропал из виду.

Варвара Егоровна довольная зашла в гараж, чтобы посоветоваться с мужем и дать ему новую работу. И перед ней предстала такая картина: Александр Семенович лежит на верстаке и храпит. Под головой у него лежит старый пиджак, свернутый аккуратно. Рядом лежит пустая бутылка водки, стопка и жопка от огурца.

– Паразит! – вскрикнула Варвара Егоровна. – Опять напился!

– Ага! Я иду работать! – в бреду произнес муж, не открывая глаз.

– Нет, тебя только могила исправит! – плаксивым голосом сказала жена.

– А! Ну! Да! – отрывисто проговорил Александр Семенович и повернулся на другой бок.

Без предупреждения в гости

Семен Красин сидел за столом на кухне и медленно ел щи. За его спиной весело потрескивала печь, только что затопленная, изредка выплевывая седой дымок с неприятным едким запашком. Но Семен, насупившись, выпятив вперед большие губы и втягивая с ложки наваристый суп, не обращал на это внимания. Он был пьян. В кухню зашла его жена Тоня, небольшого роста и полная, как Семен.

– Ой, алкаш, опять напился с утра… даже печь толком затопить не можешь… дымит… ой, глаза бы мои на тебя не глядели! – поругала она мужа и вышла в коридор.

– Но и не гляди, кто тебя просит, – произнес тихонько Красин себе поднос. – Ведь топится же печка.

– Что толку тебя кодировали… целых шесть тысяч на тебя потратили… какой толк… раньше меньше пил, а как вышел на пенсию… ай, что говорить, тараканья кровь Красинская! – громко сделала вывод Тоня. – У вас все алкаши.

– Помолчи, раскудахталась! – опять тихонько произнес Семен совершенно без злобы, так как горячий супец согрел его нутро и разморил.

Тоня снова зашла на кухню и открыла пластиковое окно настежь, октябрьский утренний морозец заторопился ворваться в комнату. Но Семен и на это не обратил внимания, хотя холодок был совсем близко. Он молча глядел в свою тарелку. Тоня вышла опять в коридор.

Наевшись, Семен откинулся на спинку стула и бережно погладил свой большой живот. Сам он был толст и ел много, но сегодня, кроме супа, в рот ничего больше не полезло, хотя настроение было неплохое, несмотря на ругань жены. Она его бранила, когда он напивался и ничего не делал. Семен не скандалил, не размахивал кулаками, даже когда Тоня постукивала его то по спине, то по голове. Он молчал, терпел и лишь заслонялся от нее руками.

– Окно закрой! – крикнула Тоня из спальни и, не услышав шума от закрывающегося окна, пошла на кухню. – Проветрили немножко и хватит…

Семен сидел с закрытыми глазами и наслаждался утренней прохладой.

В дверь позвонили, и Тоня пошла открывать.

– Здравствуйте! Вы не ждали, а мы приперлись! – послышался какой-то незнакомый, но очень громкий женский голос на веранде. – «Опять эти подруги будут косо смотреть на меня и осуждать», – подумал Семен и хотел уже уйти в свою комнату, но остановился в коридоре. На пороге стояла его двоюродная сестра Зоя и недовольная жена, глаза которой неугомонно твердили: «Опять эти твои родственники».

– Здравствуй, братец! – произнесла весело сестра.

– Зоя! Сколько лет, сколько зим! – обрадовался Семен и полез целоваться. Он точно отрезвел в один миг.

Следом зашел сын Зои, Максим и дочь Варя с грудным ребенком на руках. Тонины глаза ехидно сверкнули на мужа.

– Что так с утра, спозаранку дома не сидится? – спросила она недовольным тоном, точно видела гостей только вчера.

– Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро! – запел Семен весело и оживленно, целуя Варю и здороваясь с племянником. – Проходите в зал.

– Их еще не хватало, хоть бы предупредили, что приедут, – шепотом сказала Тоня своему мужу.

Гости прошли в зал и сели на диван.

– Сестренка моя, целый год я тебя не видел! А может, больше?!

– Год, год… последний раз виделись на похоронах у моей мамки, а у вас я не была лет пять… далеко живете, братец… три часа до вас ехали, – проговорила Зоя. – Максим машину купил месяц назад, вот и решили по родственникам прокатиться… ты первый… потом поедем к тете Тане с дядей Петей… к сестрам заедем, а завтра утречком домой.

– Ну, как вы там поживаете?

– Ничего, живем.

– Я так рад, что вы меня не забыли, – плаксивым голосом проговорил Семен.

Тоня постояла в дверях и ушла на кухню.

– Тоня! Чайку там поставь! – крикнул Семен жене.

– Ну, рассказывайте… как там деревня поживает? Дышит деревня?

– Нормально…

– Сейчас, минутку, – проговорил Семен гостям и, выйдя из зала, направился в кухню. – Тоня, чайку сооруди, – обратился он к жене.

– А ты купил что-нибудь к чаю… сооруди… вот и сооруди, – возмущенно упрекнула она мужа.

– Сбегай в магазин, гостей покормить надо, – сказал Семен жене тихо.

– Сбегай сам… у меня денег нет, – ответила она громко.

– Мы не голодные! – крикнула Зоя из зала. – И мы ненадолго! Иди, посиди с нами, Семен!

Разговора супругов Зоя, конечно, не слышала, но, по недовольному виду Тони поняла, что они гости нежеланные ей. И почувствовав себя неуютно который раз в этом доме, ей захотелось скорее покинуть его.

– Я вас никуда не отпущу… как я рад, что вы приехали… сестренка моя. – проговорил Семен, вернувшись из кухни.

Пятидесятилетняя Зоя была женщиной полной, очень приятной, доброй, веселой и работящей. Только вот горя она хлебнула – за пять лет она схоронила отца, мать, мужа и теперь жила, радуясь трем детям и шестерым внукам. У Максима, у Вари и у Кристины было по двое детей.

– Я рада, что все у вас в порядке… но попроведали вас, нам пора, – весело сказала сестра.

– Как пора?! Я вас так не отпущу… у меня водочка есть, – заволновался Семен. – Я сейчас в магазин сбегаю… если бы я знал, что вы приедете, хоть бы позвонили…предупредили.

– А мы без предупреждения любим, – вставил Максим словечко. – Тете Тане мы, правда, звонили.

Гости вышли в коридор.

– Вы что уже уходите? – обрадовалась Тоня, но сделала обеспокоенное лицо. – Семен сейчас в магазин сходит…

– Нет, ничего не нужно, – оборвала ее Зоя.

Семен засобирался ехать с гостями.

– Я поеду с вами, – суетливо проговорил он и стал надевать теплую куртку.

– Куда собрался? – спокойным тоном проговорила Тоня, довольная тем, что скоро останется одна и не нужно будет тратить нервы на непутевого мужа. – Дома будь и гости еще посидят, – сказала она для приличия.

– Нет, мы уходим, – приговорила Зоя спокойно и вышла на веранду.

– Ты с ними? – обратилась она к мужу. – Больше не пей.

– Знаю я, сколько мне пить… указывать мне еще станешь, – осмелевшими тоном проговорил Семен.

Сели в машину и поехали.

– Как брат твой поживает? – спросила Зоя.

– А, так себе… он женился же… а давайте к нему заедем, он недалеко теперь живет, дом приобрел… а вот его дом.

На глаза попалась очень маленькая перекошенная избенка, обшитая облезлыми узкими дощечками, кое-где прогнившими. Пристроенная веранда накренилась и готова была упасть, но лишь из-за жалости к хозяевам терпела и держалась. Из-за дома вышел и сам хозяин, пятидесятилетний Виктор. Он внимательно посмотрев на гостей, которые вышли из машины и направлялись к дому, подошел к воротам. Его лицо было серьезным и озадаченным. И даже когда он узнал Зою и ее детей, оно не изменилось, лишь густые русые брови расступились и не стали хмуриться. Гостям он не был рад и не ожидал, что его навестят. Зоя всегда плохо о нем отзывалась, называя его алкашем и тунеядцем. Так оно и было, Виктор, отсидев в тюрьме шесть лет, выйдя на свободу, женился, но работу так себе и не нашел, а по-прежнему пил и довольствовался случайными подработками. Семен купил ему этот старенький полуразвалившийся домик, скорее дом ничего не стоил, он заплатил лишь только за участок, за гнилые доски да кучку угля во дворе.

– Привет, Виктор! – громко и весело произнесла Зоя.

– Здрасьте! – тихонько ответил Виктор. Он растерялся, попытался улыбнуться, но у него ничего не вышло, угловатое морщинистое лицо было холодным и равнодушным.

– Как живешь? – спросила двоюродная сестра, заходя в ограду.

– Помаленьку, как все.

– А в дом пригласишь нас или нет?

– Входите.

– А может, дальше поедем? – спросил сын у Зои.

– Да, сейчас… мы быстренько, – ответила мать. – Идемте, ребятишки.

Зашли в дом. В маленькой кухоньке сидела худенькая сорокалетняя женщина, с испитым желтым лицом, обрамленным темно-каштановыми жидкими волосами и вязала. Она выпучила большие карие глаза на гостей, отложила вязание в сторону и поздоровалась.

– Здрасьте! – Зоя с большим любопытством стала разглядывать комнатку, обставленную очень старой мебелью: полуразвалившимся шкафом, умывальником в углу, под которым стояла побитая раковина. Потом заглянула в соседнюю комнату с одной кроватью и шкафом. Все было убого, но почти чисто и тепло.

Пауза минутная.

– Разувайтесь, проходите, – предложил Виктор и был слегка растерян.

– Нет, мы поедем дальше, – ответила Зоя.

– Даже чаю не попьете? – спросил Семен.

– Мы не ждали гостей… Аля, чайку поставь, – сказал Виктор.

– Хорошо, – согласилась женщина и встала. Ее смешное и мужеподобное лицо стало очень серьезным и озабоченным.

– Не стоит, – произнесла Зоя и подумала: «А чайник тут хоть есть, я его не вижу… да, обстановочка!» – Нам пора… до свидания, – проговорила Зоя, брезгливо оглядываясь вокруг.

– До свидания! – отозвалась растерянно Аля и встала посреди кухни.

Гости вышли на улицу. Виктор их проводил до машины.

– Вот, домик этот взяли совсем недавно… ремонт нужно делать… пока денег нет, – стал говорить Виктор, словно оправдывался перед гостями и чувствовал себя неловко.

– Работаешь где или нет? – спросила Зоя.

– Работаю помаленьку, калымю.

– А! Понятно.

Подъехали к дому Алексея, сына Семена. Дом большой добротный, обшитый светлым сайдингом, всюду плитка тротуарная, клумбы и деревья. Сам хозяин только что вышел из гаража и подошел к входной двери. Его окликнул отец:

– Алексей! Леха!

– О! – откликнулся сын и повернул голову, его маленькие ехидные глазки прищурились и стали еще серее, а выражение лица приобрело оттенок серьезности и безразличия.

– Здравствуй, Алексей! – поздоровалась Зоя.

– Здрасьте! – ответил Алексей и посмотрел с укором на спокойного отца, который пожал плечами, мол, извини, что без предупреждения.

– Как поживаешь? – спросила Зоя.

– Лучше всех! Ремонт вот в доме затеял… пыль, грязь… а так, в общем, все в порядке.

– Молодец! – похвалила Зоя племянника. – А где твоя половинка?

– На работе, – ответил Алексей. – В дом будете заходить или как? – спросил он равнодушно и холодно.

– Давайте зайдем, – спокойно, довольным тоном произнес Семен.

– Нет, в дом мы заходить не будем, – также спокойно произнесла Зоя.

– Тогда, обойдите его вокруг и шуруйте отсюда, – с сарказмом ответил Алексей.

Зоя не ожидала такого ответа, больше похожего на шутку. Даже дети ее удивленно улыбнулись, не всерьез воспринимая сказанное. Но Алексей не шутил, гостям он не был рад, как Виктор да Тоня. Но почему? Может, они не любили Зою и ее детей? А может быть, просто не были гостеприимными или надо было предупреждать заранее о приезде.

Зоя улыбнулась и взглянула на своих детей, внука. И ей стало их жаль. Они стояли перед ней такие осиротевшие, жалкие. Семен тоже не ожидал от сына такого холодного приема. И взяв инициативу в свои руки, он еще раз пригласил гостей в дом. Алексей молчал. Стояла пауза.

– Нет, нам пора! – взволнованно проговорила Зоя и опять взглянула на своих детей.

– До свидания! – сказал Максим.

– Пока! – ответил Алексей, он хотел сказать: «Приезжайте еще», но язык не повернулся у него. Он косо взглянул на отца, потом на родственников. В этот момент он был очень похож на Тоню, свою мать, тот же ехидный прищур глаз, которые не просто смотрят, а прицеливаются для выстрела в упор. В них много ненависти и ехидства, ранящие до глубины души.

Уже садясь в машину, Семену стало стыдно за своего сына. И он подумал: «А это все Тонин настрой… Вот заноза…Да, это все она».

В машине никто не разговаривал, все молчали, переваривали услышанное. И уже подъезжая к дому тети Тани и дяди Пети, Зоя думала, что если и здесь их примут плохо, то она никогда больше не приедет к родным, забудет к ним дорогу.

Тетя Таня встретила их радушно. Ее светлый просторный дом, наполненный теплом, оказался куда гостеприимнее, чем три предыдущих дома. На кухне был накрыт стол, затопленная печь, радостно потрескивая, отдавала тепло. Гости согрелись и наелись.

А Семен напился. Он сидел за столом красный, как рак, и посматривал на родственников, которые веселились и пили вино. Зоя рассказала, как ее негостеприимно встретил Алексей и как недовольны были Тоня и Виктор. Тетя Таня посочувствовала и позвала Зою в гости на рождество.

– Только вы предупредите меня заранее, чтобы я могла накрыть стол, – сказала она, глядя на Зою своими добродушными глазами.

– Конечно!

– Точно! – произнес громко Семен, что все обратили на него внимания. – Без предупреждения никак нельзя, а иначе есть вам один хлеб с чаем.

– Что? – спросила Зоя, не поняв юмора брата.

– Без предупреждения нельзя, предупрежден, значит – вооружен… предупреждать надо заранее, что приедете.

– А ваших хоть предупреждай, хоть нет, они гостей терпеть не могут, – с укором проговорила Татьяна.

– Это почему же? Мои дети гостеприимные люди… просто позвонить надо было заранее. Я теперь понял, почему у нас в стране бардак. Мы не можем наладить контакты, – он сказал это и осекся, потеряв суть мысли. И теперь Семен думал, что же он этим хотел сказать. Но ничего не придумав, он произнес: «За гостеприимство!» и выпил стопку самогонки.

Анатолий Викторович

Анатолий Викторович сидел на кожаном диванчике в большой светлой зале Онкологического отделения. То и дело загоралось табло на регистратуре для следующего больного. Анатолий Викторович тоже ждал своей очереди. Настроение у него было подавленное, потерянное, а впрочем, какое может быть настроение у человека, у которого обнаружено злокачественное образование желудка и который уже готовился к операции. Целых два месяца терзаний, скитаний по врачам, обследований пришлось вынести не только самому больному, но и его семье. Много раз больной думал, что все это напрасно, и что ему, семидесятилетнему старику, стоило бы уже успокоиться и подумать о вечном, но он хотел жить. Ведь умирать очень страшно. Его родная сестра Варя умерла двадцатипятилетняя от рака желудка, родной брат Константин уже в возрасте тоже умер от рака желудка.

«И значит, – думал Анатолий Викторович, – пришла моя очередь!»

К регистратуре подходили люди, у каждого была своя боль, страдания, свои надежды и мечты.

«Как же много, однако, больных, – думал Анатолий Викторович, – а ведь кто-то из них, как и я, уже прощается с жизнью. Все смертны, и никто не знает, кому сколько отпущено на этом свете… Вот, допустим, этот старик, совсем дряхлый… Сколько он проживет? А может быть, его уже завтра скрутит от какой-то другой болезни, нежели рак. Но нет, он цепляется за соломинку, чтобы прожить хотя бы немножко. А какая разница, если ты проживешь на неделю больше или на неделю меньше… Хотя неделя – это тоже много»

Анатолий Викторович почти всю жизнь проработал столяром на производстве. Он делал рамы, двери, столы, стулья и гробы, если поступал заказ. Но он никогда не задумывался о смерти глубоко.

«Ну, умер человек, мы все там будем, конечно, это очень прискорбно, – думал он, – и жить хочется всем, не считая суицидных. Но ничего не поделаешь, видно, судьба у каждого своя».

Однажды ему пришлось делать гроб свояченице Лиде, сестре жены. Лида была еще жива, но она умирала от рака. Она уже высохла, никого не узнавала, бредила. Было очень тяжело на нее смотреть.

Жена Валя приезжала из города, где жила сестра с мужем и дочкой старшеклассницей, потерянная, с темными кругами под глазами. Она сама сильно похудела, стала молчаливой, часто плакала. А иногда делилась с мужем своими переживаниями.

И вот, приехав в очередной раз, она сказала:

– Все, Лида очень плоха, она скоро умрет, надо начинать делать гроб. Надеюсь, материал у тебя есть.

– Да, материал у меня есть, только мне нужен размер…

– Я тебе его скажу потом, – сказала Валя и заплакала.

Анатолий Викторович приготовил материал в столярке, привез его домой. В выходные приступил к работе.

Он расположился на улице. Стоял конец мая, погода была теплая, щебетали птицы.

На перекуре Анатолий Викторович задумался: он вспомнил Лиду, еще молодую, ее мужа, маленьких детей. Потом он подумал, что она и сейчас еще не старая, ей бы жить да жить. Сын уже отошел, а дочку еще подымать надо – вот и все, что он подумал.

Он докурил сигарету и снова приступил к работе.

Вскоре умерла Лида.

Валентина знала, что она умрет, и все же новость о смерти ее сильно потрясла. Сердце у нее сжалось, появился ком в горле, и она тихо заплакала. Все же где-то в глубине души она надеялась, что этого не произойдет никогда и, что Лида не умрет, а будет жить долго. Наверно, это происходит с каждым человеком, он всегда надеется на чудо.

Лиду похоронили.

Валентина замкнулась в себе, она стала потихоньку выпивать, тогда она не работала.

И Анатолий Викторович, который тоже частенько прикладывался к бутылке, сначала этого не одобрял, а потом они уже попивали вместе.

Две дочки у них были замужем, а третья младшая заканчивала школу.

Мужчина и с работы приходил подвыпившим.

Скандалы в семье участились. Случались и драки…

Теперь, находясь в Онкологическом отделении, Анатолий Викторович подумал, что жизнь он прожил не так, как надо было и как он мечтал еще по молодости. А теперь, когда поздно, он задумался об этом.

Воспоминания накатили с новой силой:

Когда-то он работал водителем «КрАЗа».

Это было еще по молодости, в маленьком поселке, где они раньше жили с семьей, а потом переехали в другой поселок.

Технику Анатолий никогда не любил, она постоянно требовала ремонта и ухода, в любое время года. Но машина позарез была нужна, так как он перестраивал купленный домик.

Анатолий приходил с работы грязный, пах мазутом и соляркой. Продрогший от холода, промокший, и все чаще мечтал о теплом и спокойном местечке.

Через какое-то время таким местечком оказалась столярка. Анатолия позвал в столярку старший брат Иван, который работал начальником столярной мастерской.

Анатолий с радостью согласился, а Валентина, конечно, не одобрила его выбор. Она сказала:

– Там все пьют! И ты сопьешься!

– Я пить не буду, у меня другие интересы в жизни, – ответил муж, но запил.

Там нельзя было не пить. Многие за работу рассчитывались водкой или самогонкой.

Сначала с Анатолием это случалось редко. А года через полтора, когда он стал настоящим столяром и принимал сам заказы, это стало происходить чаще.

Две дочки были еще малы и требовали внимания от родителей. И они, конечно, получали это внимание. Анатолий был хорошим отцом, внимательным и заботливым. Он был работящим и ответственным. В доме он делал все сам. Но частенько с работы приходил подвыпившим, и жена ничего не могла с ним сделать.

У Вали и отец был столяром, он всю жизнь пил. И мать терпела его скандалы и выкидоны.

Частенько отец приходил к дочери и просил опохмелиться. Его сухая маленькая фигура тряслась, молила о пощаде. Дочь понимала и всегда подносили отцу живительную жидкость. Отец дрожащими руками брал подношение и употреблял. Когда ему становилось легче, он просил на чекушку денег, Валя давала, и он уходил. Это повторялось почти каждый день, когда Семен Иванович был в запое. Потом он какое-то время не пил.

Валя очень переживала за отца и мать ей было очень жалко. Но ничего поделать она не могла. Пьющий человек – это больной человек, практически, неизлечимо больной.

Анатолий Викторович зашел к врачу взволнованный и потерянный, бледный, а вышел от него немного успокоенный – врач подарил надежду.

«Все будет хорошо, страшного пока ничего нет, но придется удалить большую часть желудка», – сказал врач.

Анатолий Викторович пошел ложиться в отделение.

Потом он стал ждать операцию.

Операция прошла удачно. Послеоперационный период протекал очень тяжело, но больной выдержал и вскоре пошел на поправку.

Через две недели он был дома.

Пока Анатолий Викторович лежал в больнице, многое ему приходило в голову. Он видел тяжелобольных, понимал их страдания. Иногда самому Анатолию Викторовичу становилось очень страшно. Стены больницы давили на него, сердце колотилось, поднималось давление и тяжесть от неминуемой безысходности наплывала, словно черная и тяжелая туча на небо.

«Вот она смерть, ходит рядом, стоит сделать один шаг назад, и ты уже там, – думал он. – А что там за пропастью? Пустота или млечный путь? Есть ли там жизнь не телесная? Или вечная темнота? Как это страшно. Мы пришли из темноты и уйдем туда обратно. А жизнь – это одно мгновение во всей вселенной. Ты лишь пылинка на этой земле…»

Валентина встретила больного мужа пьяная. Ее сухая, бледная фигура стояла в коридоре, когда Анатолий Викторович зашел в дом. Глупое выражение ее невозмутимого лица, слегка удивилось и исказилось в злобе при виде мужа. Потом на ее лице показалось что-то доброе и теплое, а потом опять пришло равнодушие, словно какой-то механизм переключал ее эмоции.

Хозяин дома спокойно сказал:

– Здравствуй, Валя!

– Тебя что уже выпустили? – удивилась жена.

– Мам, ты бросай пить, мы тебе папку привезли из больницы, – сказала средняя дочь, заходя в дом вместе с отцом.

На следующий день Валентина не пила, но она сильно болела. Целый день она ходила чумная и ее рвало. Анатолию самому было тяжело, а тут еще жена больная с похмелья. Пришлось ухаживать за ней.

Прошел еще день, Валя уже чувствовала себя лучше, могла что-то приготовить поесть и стала ухаживать за мужем.

Незаметно пролетел месяц.

Валя стала нервной, ей все надоело: муж со своими болячками, постоянная готовка, уборка.

«Я как служанка: принеси то, унеси это, а я тоже жить хочу, – жаловалась она дочерям. – Лучше бы он сдох!»

А дочери знали – ее тянуло выпить. Она может скоро сорваться – запить. И это случилось.

К этому времени больной уже немного окреп и сам мог о себе позаботиться. И дни уже не были такими тяжелыми и напряженными. Хотя неприятные ощущения послеоперационного периода сидели еще в его памяти. Он вспоминал тяжелобольных, себя. Иногда думал о смерти.

Анатолий Викторович отказался от курева, от спиртного, он решил не злоупотреблять.

Старшая дочь говорила: «Пап, тебе послана эта болезнь для того, чтобы ты переосмыслил свою жизнь и начал жить по-другому. Стал вести здоровый образ жизни и радоваться каждому дню».

Анатолий снисходительно улыбался и молчал. Он был доволен собой.

А дни бежали. Наступило лето. В своем доме очень много работы. Анатолий потихоньку занялся огородом вместе с женой. Занимался он и ремонтом дома. После операции прошло всего три месяца, а он уже набрался сил. Иногда, конечно, ему становилось тяжело, и он ложился отдыхать. Частенько он спал днем.

Анатолий Викторович был рад тому, что смог начать новую жизнь, в отличие от жены, которая частенько была пьяная и ничего не хотела делать.

С усердием и воодушевлением он занимался домашними делами. Он ездил на велосипеде к дочерям. Делился с ними новостями. Дышал, как говорится, полной грудью.

Потом он снова прошел обследование. Было все нормально. Жизнь продолжалась.

Лето заканчивалось.

Анатолий Викторович загрустил. Домашняя работа ему надоела, хотелось отдохнуть. Он выматывался. Валентина была частенько пьяна. Скандалила, желала ему смерти. Ему хотелось отвлечься и забыться.

Он все чаще стал завидовать жене, которой море по колено. Он и раньше всю работу делал почти сам, а теперь и вовсе все легло на его плечи. Дочери помогали редко, им было некогда, у них свои семьи.

Анатолий Викторович как-то вечерком решил выпить водки, чтобы спокойно отдохнуть, пока жена спит.

Он выпил, закусил, ему стало хорошо. На этом он остановился, решил подождать, что будет с ним дальше.

На следующий день ничего страшного не произошло, хотя был небольшой дискомфорт в желудке.

Вечером, управившись в огороде, он выпил две стопки, стало весело. Он решил прокатиться на велосипеде до старшей дочери.

Дочь поняла, что отец подвыпивший и стала его ругать. Тут вмешался зять и встал на сторону жены. Анатолий Викторович молчал и улыбался, ему было хорошо. А потом он сказал:

– Да не беспокойтесь, все нормально, налейте лучше выпить.

Дочь открыла рот от удивления. Она поняла, что говорить отцу бесполезно. И что в этом виновата мать.

На следующий день утром они втроем решили собраться у родителей и поговорить с матерью, вернее ее отругать.

Когда они зашли в дом, мать стояла в кухне возле шкафа и наливала себе в стопку водку. Когда она увидела дочерей, то смутилась, растерялась и быстро спрятала стопку в шкаф, сделав доброе и невинное лицо.

– Дочки мои пришли! – протянула она ласково.

– Здрасьте! Мам, ты опять пьешь?! – сказала старшая дочь Ира. – Может хватит, ты втягиваешь отца в свою пьянку.

– Я-то причем, я ему в рот не заливаю.

– А ты его подталкиваешь на это, – проговорила средняя дочь Лена.

– Да бог с вами, что вы такое говорите, – спокойно сказала мать. – Надо же пришли за отца заступаться, – повысила голос Валентина. – Да мне плевать на него, пусть что хочет, то и делает.

– Он кое-как выкарабкался, стал жить нормально, а теперь все коту под хвост, – сказала младшая дочь Марина.

– А когда я была больная, он пил и плевал на меня. А я должна думать о нем! Да он мне всю жизнь испортил, он всю жизнь пил! А что мне оставалось делать! А теперь я во всем виновата! Теперь я плохая! – кричала мать.

Дочери поняли, что этот разговор ни к чему не приведет. И что только больше разозлит мать.

Они вышли в коридор.

Сам Анатолий Викторович сидел в зале и молчал. Кажется, что он был доволен тем, что его защищают.

А Валентина злилась и что-то ворчала себе под нос, но дочери вышли на улицу и ее уже не слышали.

Им было очень обидно и грустно. Но ничего поделать они не могли.

Анатолий Викторович вышел вслед за дочерями и сказал:

– Да не беспокойтесь вы так, все у нас нормально. Сейчас мать пропьется и будет человеком.

– А ты? Ты зачем пьешь? – спросила Ира.

– Да я немножко.

– Ты еще и куришь?! – вспыхнула Ира, увидев в руке у отца пачку сигарет.

– Да это я так, когда выпью, – стал виновато оправдываться отец.

– Значит лечился ты зря, – спокойно сказал Лена.

– Конечно, не зря… Я возвращаюсь к обычной жизни, – сказал спокойно отец. – А вы не переживайте, все будет хорошо! Если что-то случится, то я свое пожил, наверно, хватит.

Дочери вышли за ворота и тоскливо взглянули на родительский дом. А ведь так хочется, чтобы родители жили долго и счастливо.

Просватали

Не везло Наталье с мужьями: первый – спился, второй в тюрьму загремел, а остальные – голь перекатная, пришлось самой бросить. Но дети не виноваты, их кормить нужно. Благо, бабка совестливая, внуков не бросает. Ведь сама Наталья непостоянная: то одну работу сменит, то другую – все не по ней да платят мало. Так и живет с двумя детьми с родителями, меняя место работы и мужей, мечтая о принце.

Как-то раз знакомая Натальи решила сосватать её за одного холостого мужчину, уже в летах. Уж так она его расхваливала, что он работящий, симпатичный, веселый, с домом и детей у него нет. Один минус – живет со своей матерью, в соседнем селе. Но познакомиться очень желает и детей примет, как родных. У Натальи от радости глаза заблестели: «Вот, наконец, счастье мое близко!» – подумала она и попросила сестру Елену свозить в то село. Сестра согласилась и повезла. А сваха Варвара опять взялась расхваливать жениха Петра Васильевича.

– Сама бы за него замуж вышла, кабы была моложе, – говорила она. – Ох, завидую я тебе, Наталья.

И всю дорогу одно и то же: какой хороший Петр Васильевич и его мать Мария Захаровна.

– Ну, не везло мужику с бабами, как тебе с мужиками, – говорила сваха. – Значит судьба ваша – быть вместе.

Cестра смотрела на веселых женщин через зеркало и молча улыбалась, понуждая старенькую «Жигули». А на улице потихоньку накрапывал дождь, и ветер гнал желтую листву по асфальту. Золотая осень капризничала и не хотела уступать зиме. Асфальт скоро кончился, и машина выехала на скользкую глинистую дорогу – пришлось ехать потихоньку. Дома в селе показались старые, ветхие, что у Натальи перехватило дух. Но Варвара успокаивала:

– Да, погоди ты – они живут лучше, намного лучше.

И она оказалась права – дом действительно был получше, но не вдохновил невесту.

Перед её глазами встала серая небольшая изба с гнилыми наличниками, но не та, которую она себе представляла. За деревянным забором грубо залаял большой черный пес. В окне шевельнулась занавеска, и кто-то сильно хлопнул дверью. На улицу вышел невысокий, толстый мужчина лет пятидесяти, со светлой, взъерошенной шевелюрой, в вязаной растянутой кофте и в трико с оттянутыми до неприличия коленками.

– Здравствуйте! – почти в один голос сказали гости.

Хозяин кивнул гостям и подошел к собаке.

– Как дела? – поинтересовалась довольная Варвара.

– Понемножку, как у всех, – невесело ответил тот.

Наталья приняла мужчину за одного из родственников, но никак не за жениха, и стала ожидать желанной встречи со своим суженым.

Гости вошли в дом. Веранда оказалась грязной, некрашеной. Возле порога их встретила толстая маленькая женщина, словно колобок на ножках и неприветливо попросила не разуваться, а вытереть ноги об мокрую тряпку возле порога, при этом даже не поздоровалась и не обрадовалась гостям, словно их недавно видела.

– Здрасьте! – сказала Варвара.

Но женщина молча кивнула и направилась в зал, в кресло. Гости пошли за ней. Из коридора показалась кухня небрежного вида: на сером столе стояла плитка, облитая кипевшим на ней супом, пол некрашеный и всюду волокна пыли, хлебные крошки да сажа от стоящей рядом печки. В зале было немного чище: длинная пыльная стенка с фотографиями и картинками, два кресла без накидок с рваными подлокотниками. На грязном, прогнившем подоконнике много цветов повядших, с прессованной землей.

«Если это тот дом – полная чаша, о котором говорила Варвара, то это – ужас, – подумала Наталья. – Да и спальня здесь одна».

– Я вам невесту привезла, Мария Захаровна, – сказала сваха и указала на Наталью. Девица смущенно заулыбалась, но хозяйка сердито посмотрела на невесту и спросила:

– А дети у нее есть?

– Двое: мальчик и девочка, – ответила сваха.

– Вон оно как. Ну, не знаю, – произнесла женщина.

Но Наталье не терпелось увидеть жениха, того работящего тракториста, высокого, мускулистого. Варваре стало как-то неловко за гостей, которым не предложили даже присесть, но она сделала вид, что не в обиде за холодную встречу.

– Да он пока жениться не собирается. Много раз это делал. Все не везло, – сказала опять мать. – Но если они хотят, пусть живут. Но а дети? Куда их?

– Ну как куда? Неужели, она их оставит бабке, – произнесла в замешательстве Варвара.

И женщина в кресле сделала неестественную ухмылку на круглом и белом лице. И её шарообразная фигура удалилась в коридор. С улицы пришел сын и подошел к гостям. Он попытался быть гостеприимным, предложив сесть, хотя бы двум гостям, но те отказались. И, чтобы развлечь присутствующих, Петр Васильевич похвалился цветами на подоконниках. Цветы в спальне стояли даже на полу.

– Цветы поливать нужно, – вмешалась Варвара.

– Я их вчера поливал, – обиделся хозяин.

– Да что-то не заметно.

Тут Елена шепнула Наталье прямо в ухо:

– Я подозреваю, что это и есть жених.

– Да нет.

– А ты спроси у Варвары.

И Наталья шепнула своей знакомой, а та шепнула в ответ, что у невесты перекосило лицо.

– А я тебе, что говорила, – шепотом сказала Елена.

Петр Васильевич ничего не слышал, но свахе стало неловко до кончиков ушей.

Жених сразу догадался о сватовстве, но не мог определить, какая его невеста, а спросить не решался. Но ему понравилась симпатичная Елена, и он стал на неё посматривать. Варвара это заметила и решила представить Наталью, как невесту.

Из кухни послышался грубый голос матери, и сын вышел в коридор. Гости остались в зале.

– Он мне вообще не понравился, – обидевшись, сказала Наталья. – И дом ужасный.

– Она еще выбирает.

– Да нам здесь даже не рады.

– А ты думала, тебя с оркестром встретят. Это просто люди такие – привыкнут.

– Можно было и чаю предложить, – вмешалась Елена.

– Не хочу я чаю, хочу домой, – протянула уныло невеста.

– Да неудобно уходить, – сказала сваха.

– Я буду пить чай дома, – расстроилась Наталья и пошла к выходу, а остальные за ней.

В коридоре нежеланные гости услышали голос матери:

– Ты мог меня хотя бы предупредить, что они нагрянут.

– Я сам не ожидал, – взволнованно ответил сын.

– А Варвара тоже хороша – притащилась с этими… девицами. О, господи!

– Мам, ну не начинай.

– Мария Захаровна, мы, пожалуй, домой поедем, – сказала Варвара.

– Как? Так скоро? – собрав гостеприимство, ответила хозяйка. – Ну, если вы торопитесь, то конечно.

Варвара ждала, что им все же предложат по кружечке чая, и тогда можно поговорить о деле, но этого не случилось и гости вышли на улицу. А следом хозяин. Когда все были за воротами, Петр Васильевич попросил сваху на минутку для разговора, а сестры сели в машину.

И, когда Варвара села в рядом, Наталье не терпелось узнать, о чем они толковали с этим работящим мужчиной. Женщина засмеялась.

– Не обижайся. Он спрашивал про Елену – замужем ли она. А я ответила: она замужем.

– И разводиться не собираюсь, ради такого «принца», – сказала Елена.

– Да кому он нужен, старый хрен, – обидевшись, протянула Наталья. – Может, он и был женихом тридцать лет назад.

Всю дорогу ехали молча, каждый думал о своем, а дождь с невероятной силой лил, обмывая грязную машину.

Катерина

Мимо дома Калитиных проехал белый «Москвич». Он громко посигналил и скрылся за соседним домом. Но Катерина, стоя возле окна в зале, успела его разглядеть и поняла, что приехала семья Крыжниковых: родная сестра Люда, ее муж Вася и их дети: одиннадцатилетний Кирилл, шестилетняя Тоня.

Каждое лето Вася привозил свою семью на месяц или на два к теще и тестю в деревню погостить и насладиться свежим хвойным воздухом, так как их закопченный шахтовый город Л. с множеством заводов и труб не давал им такую возможность. Еще Люда скучала по матери, отцу и сестрам.

Стояла прекрасная июльская погода. Дети Катерины: пятилетняя Даша, двенадцатилетняя Вера и одиннадцатилетняя Аня сидели на кухне и ели блины.

Катя глубоко вздохнула и вышла к ним на кухню. Приезд сестры ее сильно взволновал, дыхание у нее участилось и какое-то странное, непонятное чувство, похожее на разочарование, наполнило ее душу. Она вспомнила прошлое беспокойное лето, когда сестра и ее дети целых два месяца жили в деревне и каждый день пропадали у Катерины, а ей приходилось заботиться о них: кормить, поить и наводить после них порядок. Сама же Люда жила, как на курорте – без забот и без денег.

Мать Фаина Марковна встретила гостей очень радушно. Она заметно повеселела, начала колготиться на кухне. Приняла в подарок от дочери новую клеенчатую скатерку и накрыла ей большой круглый стол в комнатке. Скатерка пришлась в пору. И Фаина Марковна долго ее разглядывала, гладила и восхищалась.

Отец Федор Николаевич только что пригнал деревенское стадо коров и распустил. Он был пастухом и вернулся очень уставшим, голодным. И приезд гостей его не очень обрадовал. Он холодно протянул руку зятю и, лишь глядя на внуков, улыбнулся.

– Ох, подросли сорванцы! – произнес он мягко и обратился к зятю: – Что-то вы припозднились?

– Да, пап, я сегодня только в отпуск пошла… вот решили сразу к вам приехать, – оправдалась Люда.

– Это хорошо, что вы приехали, – смягчился отец, – а то бабка тут со скуки умирает. Я ж целый день по лесу блукаю, коров пасу, некому ее тут шевелить.

Люда вся рыхлая, белая и довольная, что наконец вырвалась в родную деревню, нашла в комоде платье матери, переоделась и стала помогать готовить да накрывать на стол.

Катя прибралась на кухне, подмела пол, и что-то светлое из детства вспомнилось ей, точно это было только вчера и все обиды, волнения отошли на второй план.

«Может быть, я нервничаю зря, ведь это моя родная сестра, и я должна радоваться ее приезду», – подумала она и произнесла вслух очень громко:

– А пойдемте, девки, к бабушке сходим!

Девчонки обрадовались и начали собираться. Катя умыла Дашу, надела ей чистое платье, сандалики, и они вышли на улицу. Вера и Аня вскоре тоже присоединились к ним. И вот они уже все дружно шли в горку, к дому Фаины Марковны.

Дверь в дом была открыта настежь. Хозяйка жарила картошку на маленькой плитке, стоящей на столе. А Люда чистила селедку. Беспорядок и грязь на кухонном столе матери у Катерины всегда вызывал недовольство и даже отвращение, но сейчас она не обратила не него внимания.

– Здравствуйте! – громко сказала Катя с порога.

– О, Катя пришла! – произнесла радушно мать. Она была в синем ситцевом платье, и ее худенькая, маленькая фигурка суетливо копошилась возле стола. Мать всегда торопливо все делала, и в ней было много живости.

Дом у стариков был маленький, бревенчатый, с кухней, залом и двумя маленькими комнатками. Он был уютным и вполне опрятным, если не считать кухонный стол и затоптанный пол в кухне. На полу в зале лежали самотканые дорожки, купленные у соседки и кружки, связанные хозяйкой. В углу на тумбочке стоял маленький черно-белый телевизор. Рядом расположился круглый стол. Тут же имелась одна железная кровать, застеленная чистым постельным бельем и льняным покрывалом. Что-что, а постельное белье у Фаины Марковны было хорошо выстиранное и выглаженное. Две огромные перьевые подушки, уложенные друг на друга и накрытые легким тюлем, возвышались на кровати. А на стене висел плюшевый ковер с оленями. В спаленках же стояло по одной кровати, по комоду с зеркалами. Пахло сыростью и нафталином.

Сестры поцеловались, а девочки прошмыгнули в зал.

С улицы зашел Василий. Он громко и добродушно поздоровался с Катериной и стал рассказывать, как они долго сюда добирались. Потом он заглянул в зал.

– Девчонки, привет! – торжественно проговорил он.

– Здрасьте! – в один голос ответили старшие девочки.

– Тонечка! А что ты там сидишь? К тебе сестренки пришли, – обратился Вася к дочери, сидевшей на кровати с надутыми губками.

Но Тоня еще больше надулась.

Вася был большим, крепким, с пышной русой шевелюрой и крупным носом. В нем было что-то медвежье – неуклюжее. Но, несмотря на его грозный и серьезный вид, он был очень добродушным, веселым и общительным. Он никогда не нервничал, а всегда улыбался. Он работал водителем «КАМАЗа».

Вскоре в зале был накрыт круглый стол, и когда все уселись за него, стало довольно шумно. Тоня начала капризничать, что не хочет есть. Люда стала ей навяливать жареную картошку и суп, но она говорила: «Я не хочу, не буду!» Кирилл же хорошо ел. Вера и Аня с удовольствием стали уплетать картошку с рыбой и солеными помидорами. Еще на столе были соленые грибы, огурцы, отварной кролик и утрешние оладьи, очень пышные и вкусные. Даша же отказалась есть совсем.

Василий громко рассказывал о рыбалке, о том, как они недавно ездили в деревню Б. к его матери и как потом возвращались обратно. Голос его сильнее всех звучал в доме. А Люда молча смотрела на него, и кажется, что она не очень была довольна веселью мужа. А может, она просто устала и желала скорее отдохнуть. После выпитого домашнего пива глаза ее начали слипаться, и она, что бы не уснуть, стала расспрашивать сестру о ее семье:

– А как, Катя, вы поживаете? Как Генка?

– Да все хорошо. Генка по-прежнему работает сварщиком. Стал, правда, чаще приходить с работы пьяным.

– Да разве Гена много пьет? – вмешалась мать.

– Бывает, и частенько, – строго сказала Катерина.

– А как у Даши здоровье? – спросила Люда.

– Да ничего, слава богу!

Василий с отцом вышли из-за стола и пошли курить на улицу.

– А у моей Тони на все аллергия: на викторию, на апельсины… У нее высыпает сыпь на теле… Я очень внимательно отношусь к ее питанию. Ничего лишнего. Тут мой Васька недавно накормил ее викторией. Я как увидела, у меня шок чуть не случился. Я ему говорю: нельзя, а он свое: что ей будет? Смотрит на меня своим бестолковым взглядом. Вот вечером сыпь и высыпала. Да ну его…

– Ай, – махнула рукой Катерина, – не обращай на это внимания. Все потом пройдет, у детей такое бывает. Надо давать все понемножку: викторию, апельсины…

– Ой, даже не знаю… Мама, ты не против, если мы у тебя с ребятишками поживем до конца лета? – обратилась Люда к матери. – Сейчас у меня отпуск, и хочется подышать свежим воздухом.

– Конечно, Люда! Я буду очень рада, – громко и радостно произнесла Фаина Марковна.

Катеринина веселость куда-то исчезла, и на лице появилась серьезная сосредоточенность. Она поняла, что ее волнения были не напрасны и что теперь ее итак беспокойная жизнь, станет еще беспокойней.

– Васька переночует и завтра уедет домой. А приедет потом за нами, когда я ему скажу, – продолжала Люда.

Люда работала уборщицей в детском саду и на работу приходила к четырем часам вечера, в свою смену, а до двенадцати часов она с дочерью спала и даже не провожала мужа на работу, сына в школу. Что уж говорить, даже когда приходилось гостям уходить рано утром, она не подымалась, а мило нежилась в своей теплой постели. Гости уходили молча, не попив чаю и захлопнув за собой дверь. Это Катю всегда раздражало, и поэтому она очень редко наведывалась к своей сестре. Но ей об этом она, конечно, не говорила, а делилась с мужем своими переживаниями. И угостить гостей чем-нибудь вкусным Люда не торопилась, а наоборот все прятала и говорила, что у них совсем нечего есть, заставляя гостей раскошелиться. А лицо у нее было недовольное, с хитринкой, но белое и сытое.

А когда же она сама приезжала в гости, то все должны были благоговеть перед ней и ее семьей, это она очень любила и становилась милой, общительной да веселой. Только Катерина все помнила, но держала это в себе.

Конечно, Катерина не была жадной и скрягой, а была гостеприимной, доброй и даже прощала обиды. Но всегда отмечала и помнила добро. К Калитиным частенько наведывались гости, иногда с ночевкой. И Катя всех встречала радушно. Их небольшой, ухоженный домик с садиком и просторным двором был всегда открыт для гостей.

Катерина была женщиной красивой, стройной, невысокого роста и имела хороший вкус.

– Здравствуйте! – в дверях появилась еще одна дочь Фаины Марковны, младшая Наташа. – А я иду и смотрю издали, чья-то машина. Поближе подошла, батюшки, это же Люда приехала, – весело проговорила она.

– Привет! – отозвалась радушно Люда, сидевшая за столом.

– Как это вы надумали приехать? – Наташа не стала лезть через стол, чтобы обнять сестру, она села на кровать.

– Вот так решили… думали, думали и решили, – ответила Люда.

Ребятишки вышли из-за стола. Кирилл ушел на улицу, Тоня села на маленький стульчик, Даша встала рядом с кроватью.

– А я, как чувствовала, что вы приехали. Думаю, дай схожу к мамке, а тут – вы! – все еще восхищенно говорила Наталья.

Она была высокой, полноватой, с короткой стрижкой на русых волосах. Черты ее лица были грубы, крупны, однако, она была симпатична. Одевалась Наталья очень простенько. Частенько она носила одно и то же, в отличие от Катерины, которая одевалась хорошо, со вкусом, несмотря на постоянный недостаток. И Люда тоже старалась приодеться, но разнообразием она не блистала. Наталья небрежно относилась к одежде, дому, деньгам. Она залазила в долги постоянно, но занимала частенько у матери, зная, что та обязательно ей простит и скажет: «Наташа, не нужно отдавать, ведь вы сейчас сидите без денег, а мы пока не бедствуем». – «Хорошо, мама, как у вас не будет денег, я сразу отдам», – говорила она очень довольная тем, что ей простили долг. Вот и сегодня она принесла деньги, которые занимала три недели назад, в надежде, что они останутся при ней, и она опять сделает довольное и умиротворенное лицо.

Мать вышла из-за стола и направилась на кухню. Наталья последовала за ней.

– Мам, я тебе тут долг принесла, – сказала она тихонько.

– Что, Наташа? А! Да что ты, потом отдашь, я знаю ты последние принесла… оставь их себе, – сказала взволнованная Фаина Марковна, как беспокойная мать.

Катя тоже вышла на кухню. Услышанное ее расстроило, ведь мать ни одного рубля не простила ей и никогда не сказала: «Катя, тебе трудно, оставь эти деньги себе». Но этого не будет никогда. Даже когда родители держали корову, молоко Катя всегда у них брала за деньги. А тем временем Люда все лето жила за счет родителей, не давая ни копейки.

Начиная с мая и по октябрь отец пас коров и неплохо зарабатывал. Еще он держал кроликов, курей и пчел.

Катя вышла на улицу и пошла домой. На душе у нее было скверно.

Дома уже был ее муж Геннадий. Он ужинал после работы. Катерина сделала удивленное лицо, глядя на мужа, потом спросила почему он припозднился и, услышав ответ, села рядом и начала жалобиться:

– Как обидно, если б ты знал, как обидно, что моя мать относится ко мне, как к чужой! Она мне даже никогда копейки не даст просто так, а наглая Наташка только и выцеживает у матери деньги! И эта Людка приехала! До конца лета теперь будет здесь торчать с ребятней! А мне их кормить…

Геннадий молча поглядывал то на Катю, то в свою тарелку, говорить об этом он не любил, если не сказать больше: говорить он вообще не любил. Он всегда молчал. А если что-то решался сказать, то долго перед этим размышлял, а потом тихо, с расстановкой произносил, как бы делая одолжение собеседнику. Катерина иногда называла его стенкой, которую можно очень легко отодвинуть и которая при этом не издаст ни звука. Она же любила поговорить. А больше всего любила кому-нибудь поплакаться, выговориться, а жилетки у нее такой не было. Муж, по ее мнению, был тряпкой, но не жилеткой. А когда он приходил с работы пьяным, тут было вообще не до разговоров – он ложился спать. Когда же он засыпал, то покрывался красными пятнами и храпел. Иногда он разговаривал во сне. А дочерям было забавно смотреть на отца и стараться выведать тайну у него спящего. Говорят же, что спящий человек, особенно пьяный или человек в бреду, может рассказать о себе многое. Катя же их одергивала: «Не лезьте вы к нему, выспится, снова человеком станет». А они на это смеялись. Но самой Катерине было не до смеха, она часто плакала, стоя возле окна, глядя на улицу в никуда.

Может быть, Гена был плохим мужем для Кати, но для дочерей он был хорошим отцом. Он никогда на них не кричал и не поднял ни разу руки. Он часто с ними гулял по лесу, делал забавные игрушки из бумаги, мог выслушать и дать добрый совет. Конечно, он стал все чаще приходить с работы пьяным и меньше обращать на них внимания. Но они по-прежнему любили и уважали его.

Катя всегда говорила, что вышла замуж не по любви. Генка ей просто нравился, он был скромным, симпатичным, ответственным, а ей нужно было выходить замуж. Он предложил, она согласилась. Хотя выходить замуж за своего одноклассника, да еще соседа – не так романтично. Ведь они в детстве бегали на одной улице, ругались, спорили и ни о каком совместном будущем даже не мечтали, если не считать тот факт, что Генке всегда нравилась Катя, и он частенько дарил ей цветы, в тайне мечтая о ней.

– Мать мне ни копейки не простила, – продолжала Катерина, – а Наташке постоянно дает в долг, а потом, когда она приносит, говорит: «Наташа, оставь их себе, вы же сидите без денег… Не надо мне отдавать. У нас деньги есть». И довольная Наташка кладет их обратно в карман. И еще Людка сейчас на их шею сядет да на нашу. А ведь она, наверняка, ни копейки не привезла с собой. Родные прокормят. Ох! Зло берет на мать и на сестер! А у Наташки даже мыла никогда не бывает, соберется стирать, за мылом хозяйственным к мамке идет в такую даль. Нет, чтобы в магазин сходить, она к матери идет. И машину стиральную, которую купила Зинка (Зина старшая сестра) они берут, чтобы белье свое перестирать. Витька постоянно на мотоцикле приезжает… Разве это дело?! Но неужели она не может себе купить стиральную машину. И картошку никогда на поле не садят, когда с огорода кончается, у матери берут. Ты меня слышишь? – спросила Катя у мужа, который уже не поворачивал голову, а смотрел в свою тарелку, – Так, не забудь сегодня полить помидоры, лук и морковку, – громко с досады сказала Катерина, – а я устала…

В дом зашли дочери, они шумно о чем-то галдели.

Геннадий молча доел суп и спросил:

– А что Людка с Васькой приехали?

– Кошмар! Я разговаривала сейчас со стенкой. Приехали, я тебе об этом твержу уже несколько минут…

Гена спокойно и с укором посмотрел на жену. Потом он встал и пошел на улицу. Катя отправилась вслед за ним, видимо, давать распоряжения насчет поливки огорода и постараться чем-нибудь уколоть мужа.

В десятом часу вечера пришли гости. Катя с мужем были еще в огороде. Стало заметно прохладно, приятный запах влаги тянулся с грядок, освежая округу. Далеко слышался гул удаляющегося поезда. И чей-то пес протяжно и неугомонно лаял очень далеко. Комары стали наглее. Они противно жужжали, выбирая более комфортное и аппетитное место для приземления.

– Добрый вечер! – прогремел Василий и подошел к Геннадию, чтобы протянуть ему руку.

– Здравствуй, Гена! – сказала Люда.

– Здравствуйте! – отозвался хозяин и протянул руку Васе.

– Какая чистота и красота! – произнесла Люда, глядя на ухоженные и ровные грядки. – Какая ты молодец, Катя!

Похвала подействовала на Катерину, как бальзам. Она выпрямила спину и широко улыбнулась. Ее никто не хвалил и не говорил ей спасибо. Никто не восхищался ее красотой и нарядами. Геннадий не замечал ее новую прическу, платье, порядок в доме, и от этого она сникала, становилась нервной и ворчливой.

В прошлом году на день рождения дочери Ани Катерина пригласила соседей с их двумя маленькими детьми, и они с удовольствием приняли приглашение – пришли в назначенный час. Соседка Надя была небольшого роста, чернявая, не сказать, что красавица, но симпатичная. Ее муж Михаил – высокий и худощавый шатен, спокойный, молчаливый и тоже симпатичный. Еще на праздник пришли мать и отец Катерины и брат Гены с женой. Сама Катя была прекрасна и обворожительна. На ней было розовое шелковое платье и красивый макияж. Все шло очень хорошо. Взрослые выпивали водку и ели, дети пили компот и тоже ели. Но тут Катерина заметила, что Генка частенько поглядывает на соседку. Что-нибудь скажет, засмеется и на нее взглянет. А она, довольная и хитрая, на него поглядывает. У Катерины испортилось настроение, почему-то захотелось одернуть мужа, сказать какую-нибудь пошлость. Но она молчала и тоже поглядывала на мужа и на эту вертлявую Надьку, о которой она когда-то слышала нехорошее. «А может быть, я зря переживаю? Может быть, между ними ничего нет?» – подумала она и взглянула на Михаила. А тот совсем не замечал переглядов его жены с соседом. Михаил много пил и ел, снова ел и пил. Катя еще больше запереживала, ведь если муж напьется и ляжет спать, то жена свободна.

Дети вышли из-за стола. Мать и отец вскоре ушли. Потом почему-то ушел Михаил.

Остальные, кроме Кати, стали танцевать. А хозяйке предстояло навести порядок на праздничном столе и на кухне. Катя занялась делом, потом она вышла на улицу. А когда вернулась, оставшиеся гости сидели за столом. А Генка что-то шептал на ухо Надежде. И лишь эти слова: а ты сегодня очень прекрасно выглядишь, Катя только и услышала.

Ее точно окатили кипятком. Дыхание у нее участилось и сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. «Ну, погоди у меня! Я тебе сегодня задам… Я тут стараюсь для него: крашусь и наряжаюсь, а он на чужих баб заглядывается. Вот сволочь!» – думала Катя, подходя к столу. Геннадий, увидев жену, побагровел и глаза его виновато опустились в пол.

– А давайте выпьем! – произнесла громко Надежда.

– А давайте! – отозвалась Катерина, ей почему-то захотелось напиться и ничего не видеть, никого не слышать.

Все подняли стопки. Катя чокнулась стопкой о стопку Надежды, посмотрела в ее наглые глаза и выпила. Потом она выпила еще и еще. Дальше она все помнила уже смутно. Перед ней мелькали знакомые лица, и они были где-то очень далеко и уже не раздражали Катерину. Потом ее потянуло в сон.

Проснулась она уже утром. Сильно болела голова, тошнило. Тут она вспомнила вчерашний день и вечер, смутно, но вспомнила. Но никак не могла вспомнить – ругалась она с мужем или нет. Наверняка, пока она спала, он почувствовал свободу и…

У Катерины от волнения перехватило дыхание, она вышла из спальни, чтобы найти мужа.

Генка спал в зале на диване. Дети тоже еще спали в своей комнате. Было шесть часов утра.

Она хотела его растормошить и наговорить гадостей, но тошнота подступила к горлу.

– Гена, мне плохо, – сказал она мужу, присаживаясь на диван.

– А! Надо похмелиться, – ответил он. – Ты с похмелья болеешь.

– Не-е-т! – протянула Катя. – Я больше пить не буду!

– Как знаешь? – произнес муж и закрыл глаза.

Кате захотелось на него накричать и наговорить то, что она о нем думает: что он плохой, бабник и что в тихом омуте черти водятся. Но она подумала, что может разбудить детей. Катя решила все сказать позже.

И она сказала позже, вернее накричала на мужа, когда тот собираясь на работу, вышел на веранду. Она высказала все: «Ты встречаешься с Надькой, я это вчера поняла! Ты бабник! На меня ты совершенно не обращаешь внимания…»

Геннадий сказал: «Ты ненормальная, и все это тебе привиделось, этого вовсе не было, и давай больше об этом не будем говорить…». Потом он ушел на работу. А Катю начало рвать.

Итак, Катерина сделала окончательный вывод: если муж приходит с работы пьяным, не обращает на нее внимания, а замечает других баб, значит она его перестала интересовать, как женщина.

У Катерины не было близких подруг; на мать и на сестер она обижалась и не доверяла им; с мужем у нее не ладилось и с соседями она больше не общалась.

Вскоре семья Крыжниковых ушла и даже не зашла в дом. Катя с Геной проводили их до ворот и пошли отдыхать.

На следующий день Вася уехал домой.

А Люда с детьми пришли к Катерине уже к обеду. Сестра как раз наварила щи и настряпала булочек. Она пригласила гостей к столу, и те с удовольствием согласились отобедать. Дети ели с аппетитом. И сама Люда причмокивала и говорила:

– Какой вкусный суп, свеженький, горяченький! Мамка тоже сварила щи, но дети есть отказались, им захотелось идти к тете Кате. А где у тебя девки?

– На улице где-то.

– Мамка встала очень рано и начала колготиться на кухне, стала шуметь и греметь посудой, – продолжала Люда. – Я не могу спать, когда шумно. Я ей говорю: «Мам, давай я тебе помогу». А она: «Спите, спите, еще рано. А мне нужно отца собрать, он же коров пасет. А вы отдыхайте». Полежала я в кровати до девяти и не могу больше. Встала, вышла на улицу – такая красота, солнышко яркое, а еще кое-где роса на травке и птички поют! Как в детстве! Душа разволновалась! Век бы отсюда не уезжала! Как у вас хорошо! А наш закопченный и серый город забрал почти весь кислород.

Катя грустно посмотрела на свою разомлевшую довольную сестру и подумала: «Конечно, мамка будет колготиться на кухне, а ты будешь отдыхать… хорошо так жить… мне бы денька два так пожить».

– Нас Наташка в гости пригласила, сегодня пойдем… она обещала стол накрыть, – довольным тоном проговорила Люда. – Я просто отдыхаю душой и телом. Я так устала от города, ты просто не представляешь.

Катя убрала со стола, сполоснула посуду в тазике и произнесла:

– Ну, мне некогда с вами сидеть, у меня работы много, я пошла в огород.

– Да, мы тогда тоже пойдем, не будем тебе мешать работать, да и надо подготовиться, чтобы идти в гости. – Люда с детьми и Катя вышли на улицу. – Дети, пойдемте домой.

– Я тут останусь, – сказал Кирилл.

– Девчонок все равно нет, – отозвалась Люда.

– Мне скучно у бабушки! – заныл Кирилл.

– Ну, оставайся! – крикнула Люда, уже стоя за оградой и уговаривая Тоню идти к матери, которая тоже хотела остаться.

Катя же не стала с ними стоять, сначала она зашла в стайку, подсыпала зерна курам, взглянула на парочку поросят, те в надежде получить что-нибудь съедобное захрюкали, но хозяйка ничего им не дала, она вышла из стайки и пошла в огород. Ей было очень обидно, что сестра даже не предложила убрать со стола, не говоря уже о другой помощи.

На следующий день Катя поехала в город за продуктами. В их деревушке был только один продуктовый магазинчик, в котором практически ничего не было.

Катя приехала очень уставшая и измученная жарой и дорогой. Она кое-как, со слезами, донесла тяжелые сумки до дома. У нее разболелись руки и спина. Во дворе ее ждали гости: Люда и ее дети. А из дома вышли Даша, Вера и Аня. Все смотрели на Катерину с любопытством и восторгом, в надежде получить что-нибудь вкусненькое.

– Катя, как ты донесла эти сумки, они такие тяжелые, – проговорила Люда, занося их в дом. – У вас магазины так далеко?

– Я приехала из города, – сказала, отдышавшись Катя.

– Из города? Кошмар! Но ты даешь! – восхитилась отвагой сестры Люда. – А я сама продукты не покупаю, у меня Вася привозит на машине. Я бы не поехала в такую даль.

– А куда деваться, если у нас здесь ничего нет, и машины у нас нет.

Все зашли в дом и стали ждать, пока кормилица распакует сумки. Но Катя не спешила. Она очень переживала, что сейчас все будет съедено и что она не успела кое-что спрятать от гостей.

– Мама, а что ты купила вкусненького? – спросили Аня.

– Да, так кое-что, – все медлила хозяйка. Она надеялась, что все-таки гости уйдут. Но все ждали Катиных вкусностей. Тогда она нехотя стала вытаскивать провизию: пряники, сосиски, колбасу, соленую рыбу, конфеты, хлеб, а все стояли над ее душой.

– Конфеты! Конфеты! – крикнули Тоня и Даша.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.