Нелл Уайт-Смит
Ходячие библиотеки

Посвящается моему сыну Максиму.

Он придумал ручки,

«которыми пишешь здесь, а все появляется там»,

и уверен, что придумал концовку.

Я бы без него точно не справилась

Беглые книги

– Так, спокойно, здоровяк! Ты опускаешь пушку, и я опускаю пушку. На счет три. Раз… – Я начала считать, стараясь справиться со сбитым дыханием и ноющей болью в солнечном сплетении.

Того, кто в меня целился, я со спокойной душой могла назвать само́й воплощенной удачей. Только она, родимая, по всей видимости, и удерживала вместе все то немногое, что от него оставила жизнь в наших суровых краях.

– Два…

Мужчина передо мной, практически копируя мои собственные действия, стал медленно отводить дуло в сторону. По его увечьям я непроизвольно читала нехитрую для этих мест историю жизни. Ноги забрала зима. Может, потому что он от безденежья пошел в перегонку цистерн и обморозился, а может, потому что пьяным уснул на улице.

Я подняла другую руку, отдавая этим знак, что не держу второго ствола за спиной. Мой противник так сделать не мог. Левую руку у него, судя по культе и тавро на шее, забрала за долги местная бегунская банда (Красного Тая, если точно), а образовались эти долги, судя по его правой руке, из-за того, что фрезеровочный станок оттяпал ему пару пальцев.

Но все-таки он скрипел, этот парень напротив меня. Все-таки мог еще сделать во мне пару лишних отверстий.

Я улыбнулась. Он тоже растянул губы, покрытые характерными для любителей местной крепкой браги струпьями. Зубы покинули свое пристанище не иначе как для того, чтобы самостоятельно найти себе щетку, но не преуспели и сгинули в пустошах. Правый же механический глаз покинул своего хозяина не по своей воле – его заложили в ломбард давно, скорее всего уже обанкротившийся. И подручный хлам, изображавший из себя протез, останется, где есть навсегда. К счастью, левый глаз еще держался, и очень надеюсь, его та же судьба не постигнет, хотя парная механика и ценится выше.

Словом, пример этого механоида – отличная иллюстрация доброты судьбы. Это ведь сколько вторых шансов дал бедолаге наш дружный, гостеприимный край! И я собиралась дать ему еще один хороший шанс. В этот раз – на что-то большее, чем просто выживание.

Мы вложили пистолеты каждый в свою кобуру.

– Три!

Он выстрелил, но там, куда он целил, я пули ждать не стала. Всего одного продуманного заранее прыжка хватило, чтобы оказаться под надежным укрытием добротного, как и все оставшееся с прошлого мира, стола. Обожаю столы. Они, здесь, на фронтире, опора всего современного общества.

Прыгая, я задела хлам на столешнице, и на меня пролилось немного виски, немного водки и немного зеленого лимонада. Последний с тихим довольным шипением принялся проедать карты из разлетевшейся колоды, пока те, рассыпавшись у моих ног, обещали долгую дорогу, толстую кошку и перевернутый внутренний мир. Неплохой расклад, если вдуматься.

Грянул еще один выстрел.

– Не ферзь ты после этого, падла! – крикнула я, заправляя новые патроны в барабан.

За что я люблю серию древних библиотечных столов 78-78-АР-500, так это за бронированные пластины под столешницами. Вы, наверное, спросите, зачем под столешницами в читальном зале бронированные пластины? За тем, что опасная это штука – образование, господа. Опасная! В этом деле никогда не знаешь, кто и в кого может начать палить и почему.

Например, сейчас мы находились в вооруженном противостоянии потому, что мой новый знакомый счел слово «претенциозный» оскорблением, и да, это именно я не уследила за языком.

– А я тебе не ферзь, катьма! – крикнул мне однорукий завсегдатай бражной дыры за углом.

Он хотел добавить еще что-то обидное, но не сообразил, что именно. Я его торопить не стала. Обижать на самом деле не так просто, как кажется, здесь нужна нехилая эрудиция, а сейчас его мозг решал и без того сложную для себя задачу: заставить меня выйти из укрытия он мог, приблизившись и пригрозив выстрелить в пустовавшее отверстие для пневмопочты, но, чтобы сделать это, ему требовалось покрутить колеса своей инвалидной коляски, а чтобы покрутить колеса – опустить на время пистолет, то есть дать мне время выйти из укрытия и застрелить его. По всему выходило, что мы с ним тут подзастряли. Ну, я никуда не спешила.

– Я же сказала! – крикнула я, взводя курок. – Я библиотекарша!

– Не каркай мне тут! Раскаркалась, катьма! Сама мне сказала, что охотница…

В наступившей паузе зажужжали его мозги, но я услышала и другое жужжание – стрекот перебора крошечных механических ножек. С их помощью моя сегодняшняя добыча и наш источник пропитания и топлива на ближайшие полтора месяца улепетывала из заброшенной библиотеки. Я встала и выстрелила на звук.

Преступная книга, мимо чьего переплета я промахнулась буквально на несколько сантиметров, дернулась в сторону и шлепнулась с книжного шкафа, где почувствовала себя в ложной безопасности. Оказавшись на полу, она, не переворачиваясь, выпустила все свои восемь механических ножек и метнулась к двери. Я выстрелила второй раз.

Теперь пуля вошла в пол как раз перед ней. Книга остановилась. Я знала, что она снова попытается убежать, и обычно в такие моменты чуть ли не вся охота зависит от того, угадаешь ли ты, в какую сторону бросится твоя добыча.

Я выстрелила и угадала. Книга поняла, что я могу читать ее движения, и замерла на месте. Я сняла с плеча самоходную книжную клетку и, осторожно следя за тем, чтобы не подставиться под огонь красавчика по ту сторону стола, опустила ее на пол.

Та, вышагивая с громким для книжных ножек постукиванием, направилась к задержанной книге. Я чувствовала, как книга вся обратилась во внимание, выслушивая и вынюхивая малейшие изменения в комнате вокруг нас, что позволили бы ей обратить ситуацию в свою пользу. Книги-преступницы очень хитрые, и с ними отвлекаться нельзя, но и моя клетка свое дело знала.

– Я охотница за книгами, – бросила я через плечо наблюдавшему все это действо местному жителю, в добавок к прошлой логической проблеме никак не способного решить, во что тыкать дулом: в меня, в книгу или в клетку.

– Так охотница или книжница? – крикнул он в робкой надежде на выход из ситуации.

– Охотница за книгами.

– Зачем такое?

– А чтобы деньги твои не воровали! Не катьма я тебе, не шурши, – успокоила я его, выбравшись, сев на край стола и прикурив, не забывая держать в поле зрения присмиревшую книгу. – Ты тут сидишь, как дундук на печи, и не знаешь ничего, что в мире творится, а в мире ручки такие изобрели, что пишешь ими в одном месте, а чернила в другом появляются. Вот, – я кивнула в сторону арестантки, – в таких книгах. Бухгалтера и воры так и пишут, что и где они украли.

Мужчина искренне рассмеялся:

– Какой дурак станет писать, что и где он украл? Может, ещё карту рисовать, где закопал добро-то свое? Это, – он постучал рукоятью пистолета себе по лбу, – в котле своем держать надо!

– А если ты украл столько, что всего не упомнить? Ну-ка? Вот как народ в обжитых городах живет! Столько ворует, что сам уже путается! А аудиторам больших предприятий экземпляры эти ой как интересны! Платят за них хорошо! Ну а ты у нас, значит, кто? Бегун беглый?

– Да уж, мне теперь только и бегать, – рассмеялся хрипло мой невольный, во всех смыслах, собеседник и убрал пистолет, откатившись ближе к уставленному дешевым пойлом столу. Тот, к слову, тоже являлся библиотечным и тоже бронированным, как и все в старых библиотеках. – Кустарь я. Мастерю им по мелочи и продаю. На то и живу.

– Очень интересно. – Я поглубже села на стол, скрестила ноги и выпустила в его сторону дым. – А что сейчас читаешь?

– Что читаю?

– Ну, книгу какую читаешь, спрашиваю.

– Я дурак тебе, что ли, книги читать? У меня дел, по-твоему, нет? Книги ты знаешь кто читает? Я тебе скажу кто! Вот эти вот, кто столько ворует, что скоро рожа лопнет. Вот они, – начал он, растягивая слова, издевательски придавая им этим важности, – вечерами садятся и книги себе читают! А я – нормальный. Я честный механоид! Я мастерю своими руками реплики или спиливаю номера там, бляхи, стравливаю заводскую защиту и продаю все бегунам.

– …и это – честно?

– Я живу своим трудом! И не читаю я твоих этих книгек!

– А если там внутри тавки голые? – поинтересовалась я.

– Врешь! Как голые?

Я прищурилась и, сунув пальцы в рот, свистнула сюда Шустрика. Шустрик – это мелкий дирижабль с загрузкой на одну-две книги. У нас с ним алгоритм отработан давно, и он прекрасно знает, с чем к нам тащиться.

Я приняла с его подставки том «Каталога музея изящного искусства и масляной живописи Восходящей Луны-города» (все, кто видят это название, шутят про то, что Луна – это город, хотя с формальной точки зрения так оно и есть). Руки у меня сами, с первого раза нашли, какую страницу открывать, и я показала «Утреннее купание». Огромную, на весь разворот, репродукцию известной картины, демонстрирующую столько обнаженных женских тел, что при первом знакомстве она всегда производит внушительное впечатление.

Однако сейчас никакого возгласа не последовало. Вместо этого я услышала смущенную просьбу, прозвучавшую из инвалидной коляски:

– Ты это… мне ее ближе поднеси. Хочу подержать.

– Подержать – только после записи в библиотеку, – резко ответила я, бросив еще один взгляд на клетку. Она уже захватила только сейчас решившуюся на «все или ничего» бросок к свободе книгу. Я выдохнула. Из наших клеток не убежишь.

– Ну-у… – протянул уступивший подмывавшему его желанию посмотреть на обнаженную натуру бегуний мастер, – отвернись тогда ненадолго.

Я отвернулась со спокойной душой. Сейчас мне с его стороны ничего не грозило. Такие, как он, делили мир на тех, в кого не стреляют, и тех, в кого всаживают пулю перед тем, как поздороваться. «Катьма», то есть охотник за головами, сдающий живыми или мертвыми бегунов службам собственной безопасности обосновавшихся на фронтире предприятий, – это те, в кого следовало стрелять.

А библиотекарша, получившая беговское слово убрать ствол, становилась в его глазах «фарной» – механоидом, для кого он сам теперь «ферзь», то есть тот, кто держит нерушимое слово. Чувство собственного достоинства представляло из себя на фронтире своего рода основу экономических и межличностных отношений, и на него следовало полагаться больше, чем на ствол, больше, чем на деньги, и уж всяко больше, чем на такую чушь, как законы.

Однако же обратимся к другому и куда более занимательному вопросу: зачем мастер, собственно, попросил меня отвернуться. Тут дело крылось в почти врожденной стеснительности бегунов к любой слабости. Так что сохранивший из всего комплекта конечностей одну только руку кустарь все равно стеснялся того, что носит очки.

– Все мелкие детали, понимаешь ли, я вижу хорошо, – оправдывался он, когда постыдная процедура завершилась и я повернулась назад, – мастер-то я добротный, не думай. Это вдали только пятна какие-то.

Он нагнулся, с интересом рассматривая картину, а потом поднял на меня испытывающий взгляд.

– И что, в этой книге еще такое есть?

– И много.

Он задумчиво хмыкнул.

– Сколько просишь?

Я рассмеялась. Книга, конечно, повидала многое, но это только поднимало ей цену. Она осталась аж с прошлого мира, когда город-космопорт «Восходящая Луна» еще не заснул, сжавшись до размеров одного кубовидного комка домов и улиц, а делал чуть ли не лучшие в мире иллюстрированные издания каталогов музейных коллекций. Как не трудно понять, стоила книга больше, чем все, что имелось у этого бедняги, считая его требуху.

Говорить я ему, конечно, этого не собиралась. Каждое испытание чужой чести жадностью – это не что иное, как очередной шаг по дороге в крематорий, а до него, всем известно, всегда остается неизвестно сколько. Возможно – всего один шаг. Так что вместо честного ответа я принялась вписывать книгу в одновременно простую, как одноколейка, и сложную, как все кости мира, систему ценностей, где и жил, и мыслил этот безногий мастер.

– Ну сказала же – я библиотекарша. Это значит, что книги я не продаю. Я тебе так дам.

– Как так?

– Ну так. Просто дам тебе. Бесплатно. Но – на время. Потом вернусь и заберу. Через месяц.

– Что, навсегда заберешь?

Мы встретились взглядами. Ясно, что он не собирался этого спрашивать. Даже такому дундуку на печи обычно с первого раза понятно, что, естественно, навсегда. Просто ему слишком понравилась картина. Такое бывает иногда – с первого взгляда и навсегда.

Нас прервал резкий звук со стороны клетки. Я обернулась. Преступная книга внутри вспыхнула разлапистым пламенем и принялась с энтузиазмом гореть.

Я, обезопасив каталог, бросилась к ней. Нашла запивку к водке. Залила огонь, как смогла, ругая себя за то, что на страницах теперь останется еще и сахар. Вытащила из клетки тлеющий том, попрыгала на нем, для того чтобы сбить огонь, нашла встроенную в корешок бомбу, выбросила ее обугленные остатки от греха и выдохнула.

Книга ужалила меня и вырвалась. Я выругалась и выстрелила.

Мы с клеткой уставились на умерщвленный том, и клетка, каждым своим движением выражая стыд за меня и, естественно, меня укоряя, направилась к останкам, чтобы все-таки закрыть их на всякий случай, если у книги вдруг два сердца. Я обернулась к однорукому, чтобы извиниться за сцену, и выяснила, что мне не стоило.

Бегуний кустарь в меня целился. За это время он наконец сладил со сбоящими мозгами, подкатил к столу, куда я в спешке положила каталог, и, забрав его на колени, метил мне в грудь. Неужели, падла, как-то понял, сколько это может стоить?

– Значит так, ты не бзди только, – предупредил меня он. – Но уговор такой – ты через месяц придешь и принесешь мне еще такого, но другого. Нового! Поняла?

Я улыбнулась, убрала револьвер в кобуру, перекинула сигаретку из одного уголка рта в другой и сказала:

– А вот для этого нужно записаться в нашу странствующую библиотеку, красавчик.

На пути преступлений

В тот момент, когда мир погиб в глобальном катаклизме, оставив на всей поверхности только горстку выживших, сложилась довольно правильная, на мой взгляд, ситуация – на каждого читателя в среднем приходилось по одной библиотеке. К сожалению, это совершенно не означало, что каждый уважающий себя механоид проводил время у настольной лампы, листая любимое издание классики. В реальности население занялось буквально чем угодно, кроме посещения ставших такими доступными книжных миров.

Как показала жизнь, предоставленные сами себе, библиотеки зажили немного не так, как это задумывалось при их постройке. Например, та, что я только покинула, годами использовалась то как склад, то как общая мастерская, то как сейчас – в качестве конклава кустарей и вольных мастеров, обслуживающих многочисленные местные банды и бегунов-гастролеров.

Что же до книг, то они выживали как могли: те, кто имел при себе ноги, перетащил себя и товарок в более безопасные места; те, кто остался, рано или поздно задумывались о том, чтобы предложить в обмен на заботу о своем состоянии буквально любые услуги рынку. Книги-компаньоны в наших хранилищах работали на белом рынке услуг, а книги, становившиеся моими целями – черному.

Собственно, для того, чтобы найти книгу, согласную на хранение информации о двойной бухгалтерии на своих страницах, обязательно следовало понимать, что́ толкало на этот путь: нужда, страх, искреннее сочувствие к тем, кто пытается взять больше от этого мира, ну и ощущение собственного права жить лучше. Разумеется, за счет других.

В любом случае это эгоцентричные и глубоко корыстные мотивы, и они плохо вязались с уровнем самопожертвования, только что продемонстрированным книгой, чьи скорбные останки покоились ныне на дне все еще крайне недовольной мною клетки. Книги… Они чем-то глубинно напоминают котов и знают о собственной ценности всегда немного больше, чем вы. Можете представить, чтобы какой-нибудь кот поджег себя, только чтобы его не прочли? Вот и я не могу.

Выбравшись на площадь, где остановилась наша странствующая библиотека, я, источая аромат горелой бумаги, обреченно примостилась в конец длинной очереди. Сегодня у нас стартовали классы для курсисток, так что очередь двигалась медленно и никого не следовало торопить.

– Ше, Люра! – позвала меня державшая за руку тянувшего ее вперед мальчика рыженькая воспитательница работного дома. – Спасибо за «То, как я стала лужей»! Квоуранн читает ее второй день! Первый раз ее вижу за книгой! Ты говорила, что есть второй том. Подготовишь?

– Да! – крикнула я. – Но его нужно заказывать из собрания Самоходной КиКи!

– Заказывай сейчас! Если Квоуранн опять заскучает, она может еще что-нибудь поджечь!

– Да считай, что уже сделано! Пошлем Шустрика!

Две ближайшие курсистки со мной поздоровались и поинтересовались моими делами. Я приветливо ответила, пожаловалась, получила несколько сочувственных советов, и разговор постепенно отвлекся от меня и сожженной книги, перекинувшись на одного парня. Рассказчица, прачка по профессии, в дни своей юности приложила его утюгом за слишком настойчивые ухаживания. Я слушала воспоминания, проверяя револьвер, ухмыляясь непонятливости ухажера и следя краем глаза, как стоит тент.

В летние деньки мы выносили легкие складные столы 3475-ПР-7343 на улицу, натягивая вокруг нашей старушки-библиотеки тент от рассеянных солнечных лучей и медленно опадающей из атмосферы пыли. Иногда столбы сами собой кренились, и я завела привычку проверять их взглядом всякий раз, когда проходила мимо.

Сейчас все выглядело пасторально: наш механик и рулевой Оутнер в одной из своих любимых приталенных рубашек, отлично выглядевших под портупеей и выдававших в нем бывшего бегуна, прохаживался вдоль навеса, проверяя, как все держится, и справляясь о настроении посетителей.

За столами сидели пара новых лиц и почти все наши завсегдатаи: мелкие исследователи, несколько писателей того или иного формата, дети старшего возраста, изгнанные из личных комнат для подготовки к переводным экзаменам, и с полдесятка ребят обоих полов, скрывающихся здесь от безумия окружающего мира. На работах и в жилых бараках таким спокойно читать не давали.

С нашей реставраторшей Дайри, чьи золотые кудряшки плясали на летнем ветерке, весьма почтительно разговаривал отставной артист, сейчас зарабатывающий чтением вслух на ковровой фабрике, ближе к обжитым землям. Не видящие в жизни ничего, кроме барака и станка, мастерицы платили ему вскладчину и хотя бы так узнавали мир. Он брал у нас до десятка книг за раз, честно оставляя залог и доплачивая за объем. Возвращал в срок, но что-то в его облике постоянно вызывало во мне чувство непонятной гадливости. Дайри же, добрая душа, всегда болтала с ним, сколько он хотел.

Тем временем история о приглаженном воздыхателе дошла до больницы, где его отказывались принимать из-за долгов и рассказчице пришлось за него заступиться. И тут меня отвлекли.

– Да будете вы двигаться или нет? Сколько можно! У меня тут назначено!

Примерно с этими, а может, и более грубыми словами некий господин провалил попытку прорваться через очередь.

– Ше, уважаемый! Могу ли помочь? – приветливо улыбнулась я, поворачиваясь к нему и вкладывая револьвер в кобуру так, чтобы у посетителя имелось достаточно времени его рассмотреть, но он оказался настолько занят собственной нежной персоной, что не обратил на мое оружие никакого внимания.

– Уберите этих ржавых клуш с моего пути, пожалуйста! Мне тут назначено, и я очень спешу.

– Можно мне с вами поговорить? Мне нужна помощь! – одновременно с ним заговорил мальчик лет одиннадцати.

– Никак не могу, – ответила я обоим, а потом всецело посвятила себя наглецу: – Эти почтенные арркей – наши студентки. Пока они все не зайдут в лекторий, ни одно из предприятий странствующей библиотеки работу не начнет. И то, куда вам назначено, – в их числе, так что вы никуда не опаздываете, а значит – вам и торопиться некуда.

– Вы пожа… студентки? Да какие они, Сотворитель прости, студентки! Они старухи, с них ржавый песок сыплется!

Я меланхолично бросила взгляд по направлению отдания его знака указания. Да, возраст наших курсисток начинался девятью десятками лет, и мы очень ценили это.

– Студентки и несколько лекторш, – холодно подтвердила я. – У нас тут курсы каллиграфии, бухгалтерского учета, основы механики ходячих домов, теория и практика строительства водных скважин, элементарной медицины и медицинской инженерии и теория управления дирижаблями.

– Какими дирижаблями? Что вы несете?! Небо покрыто каменной крошкой!

Он снова отдал знак указания, и мы оба подняли головы, глядя на тент, где уже налетело порядочно той самой каменной крошки с неба, и на месте Оутнера я бы ее ссыпала, пока она опять не накренила столбы. За тентом и крошкой находилось затянутое последствиями великого терраформирования небо, в чьих недрах где-то потерялись солнце, звезды и механическая Луна, та самая, что, технически, город.

– На курсах управления дирижаблями, – назидательно сообщила я, – наши лекторши учат нас строить маленькие аэростаты, управлять ими и за ними ухаживать. Обожаю эти курсы и очень горячо вам советую. У нас тут две отличные воздухоплавательницы.

– То есть эти клуши настолько старые?!

– Ше, арркей, мне очень нужно с вами поговорить! – снова встрял тот самый одиннадцатилетний мальчик, и я снова отодвинула его в сторону, на этот раз – физически.

Я отдала мальчику знак внимания и медленно проговорила, глядя ему прямо в глаза для большей доходчивости:

– Тебя обязательно выслушают, когда до тебя дойдет очередь. Так что просто стой здесь и жди.

После этого я стремительно разогнулась и оказалась лицом к усам этого самого, слишком много позволявшего себе, господина, коему и ответила:

– Эти «клуши» настолько сильные, что держат на своих плечах этот мир, и если фронтир и продвинется вперед, вглубь необжитых земель, то за это нужно сказать спасибо их жизнелюбию. Думаете, их учить – неблагодарное дело? Да мы много раз обучали молодежь, но эти дундуки на печи, как только начинают что-то уметь, уезжают в большие города, где и спиваются. А наши студентки остаются там, где прожили жизнь, и меняют все к лучшему! Так вас, добрый господин, куда записать: на курс этикета?

Мужчина напротив меня медитативно выдохнул в заранее провальной попытке обрести внутреннее равновесие и медленно, буквально по слогам, произнес:

– Мне сегодня назначено, – он отдал знак указания в сторону Толстой Дрю, нашей доброй странствующей библиотеки, – сюда.

– Куда «сюда»? – повела я бровью. – В библиотеку, в читальню, в свободный лекторий, в «Чайню призрачных котов», в…

– В агентство розыска книг!

– А! – обрадовалась я. – Так это вы нам писали по поводу розыска завещания вашей тетушки?

– Ага! Вот и вы! А ну стойте, где стоите, пока я вас пулей не остановил!

Я обернулась в сторону очень злобно ковылявшего на одном костыле в нашем направлении погонщика цистерн. Видок он имел, мягко говоря, взбешенный. Я не стала демонстрировать оружие, но отдала знак ожидания слегка багровеющему усатому господину, а также уже подпрыгивающему на месте от нетерпения мальчику, и сделала шаг по направлению к читателю.

– Я могу вам помочь?

– Что вы мне подсунули?! Она сломана!

Он ткнул мне прямо в нос довольно увесистым томом классической поэмы «Имя Хаоса» с комментариями. Я наклонила голову вбок, чтобы снова установить с ним визуальный контакт:

– Похоже, у вас в руках важная часть литературного наследия, и, как я вижу, в отличном состоянии. А что случилось? Вы хотели ее использовать как снотворное, но дочитали перечень идущих на войну домов, так и не уснув?

– Она бракованная! Там все в конце умерли! Все! Мир сгорел! Я всю ночь читал, собираясь выпить за то, что Горящий Герой отомстит за свой город, но они там просто все умерли! – В процессе пламенной речи он продолжал тыкать мне потрепанным томом в лицо и в итоге больно заехал в нос, но я не обиделась.

– А вы что, не знали? В смысле… все же знают, как закан… О-о-о… – протянула я, поняв, что многое повидала в жизни, но прямо сейчас смотрю в глаза механоиду, никогда раньше не слышавшему об «Имени Хаоса». Он прочел этот кирпич за одну ночь, ассоциируя себя с Горящим Героем, и пережил крушение Великих Городов как трагедию.

Вот ведь! И все-таки это отличный мир, раз хотя бы кому-то в нем настолько искренне-чисто везет. Мне снова въехали обложкой в нос.

– Я требую нормальную книгу! Правильный экземпляр! Работающий! Чтобы там всё нормально закончилось! Я ногу сломал! Я не смогу работать еще три месяца! Мне придется зимой выходить в перегон, чтобы хоть как-то выжить, а вы мне даете бракованную книгу!

– Но книга так заканчивается. Это трагедия. Вот, – я, приложив значительные усилия, повернула том обложкой к перегонщику, – прямо тут написано: «трагедия». Это значит, что в конце все умирают.

– Не надо мне окислять мозги! Я сходил в церковь, спросил у святого мастера, раз он там образованный, как дундук на печи, сидит, что такое «трагедия». Он мне сказал: «трагедия – это когда кончается, как в жизни», но в жизни не может так закончиться! Если вы не признаете свои ошибки и не замените мне книгу немедленно, я застрелю вас прямо здесь!

Я наклонила голову, показательно рассматривая его кобурный револьвер.

– Из чего? Этого четырехзарядника двойного действия? Купил чего помощнее, герой? Ну ты попроси меня поближе встать тогда, а то промажешь, стыдно будет.

– Так, я понял, – сам себе злобно улыбнулся он. – Я понял, чего вы добиваетесь. Сколько?

Я отдала знак немного вопроса.

– Сколько вы хотите за работающую книгу? С нормальным концом.

Ответом на его вопрос послужил щелчок, с которым Оутнер убрал нацеленный на скандалиста револьвер. Механик размеренным шагом приближался к нам, давая весьма прямолинейным взглядом понять, что он куда менее терпелив, чем я, куда быстрее переходит к стрельбе. Я его попросила:

– Проводишь к Нинни? Может, у нее остались другие концовки «Имени Хаоса» на продажу?

– Уверен, что да, – сухо сказал Оутнер, положив руку на плечо перегонщика в довольно тяжелом жесте.

Оут не любил наш маленький с Нинни бизнес по осчастливливанию недовольных плохими финалами читателей, но тот приносил в последнее время доход, и Нинни действительно становилась счастливей, когда занималась этим, особенно если работала под заказ. Я любила эту малышку. Настолько, что иногда жалела, что Толстая Дрю не обладала лицензией работного дома, хотя на словах я была против детей на борту, если речь не шла о фестивале детской литературы.

– Эх, – выдохнула я в сторону усатого скандалиста, доставая сигаретку, – знаю, о чем вы сейчас думаете: понравится ли ему новая концовка? Окажется ли она той, что он изобразил себе в голове? Кто знает! Но…

– Но я хотел, чтобы вы со всей возможной скоростью и со всем вниманием обратили себя на выполнение обязательств перед моей персоной!

Я выдохнула и обернулась, сразу же отдав знак тишины уже открывшему рот мальчику:

– Так вы насчет тетушки.

– Я! Именно! И я очень, очень бы хотел…

– И как она?

– Кто?

– Ваша тетушка.

– Она умерла!

– …и как она умерла?

Мужчина заскрипел зубами, я выдохнула дым, терпеливо ожидая ответ, а от ответа, нужно сказать, многое зависело. Этот клиент собирался искать завещание, а завещание – такая штука, что обычно прятаться ему не требуется, знай себе лежи в каком-нибудь нотариальном сейфе с выставленными показателями влажности и температуры и жди своего часа.

Ему не нужно беречься от недобросовестных читателей, жующих за очередной главой что-то жирное и сладкое, ему не нужно бояться, что в книгохранилище протечет крыша. Его существование – одно из самых удобных, какие только можно выдумать для книги. Но все же оно исчезло. И, видимо, по собственной воле.

– Она умерла во сне, – с вежливой улыбкой сообщил мне наш будущий клиент.

– Так, а где она спала?

– В странноприимном доме.

– А где находился странноприимный дом?

– В пожаре!

Я выдохнула дым. Конечно, клиент мне сказал больше, чем входило в его планы, но языковая игра, что я с ним затеяла, отлично прилипает, переводит собеседника на нужные рельсы и заставляет отвечать быстро, односложно, остроумно и, что самое неприятное для только что втянувшегося в игру механоида, – честно. Ведь большинство умов на черной и белой земле не могут врать и острить одновременно. Фантазия-одноколейка.

Очередь значительно продвинулась, и мы подошли почти к самым дверям Толстой Дрю. Я перекинула сигаретку из одного уголка рта в другой, прищурилась и поинтересовалась:

– А пожар кто устроил?

– Мы подозреваем, – с подчеркнутой вежливостью в голосе произнес мой собеседник, поспешивший вернуться к обычному тону беседы, – что виновно именно завещание. Не само, конечно, а через посредников, но, поверьте, эта книга могла справиться. Дело в том, что незадолго до смерти моей тетушки завещание направило письмо в эти края, а адресатом значился некий 83746583 Таюран 33. «33» – после имени – это же означает «в розыске»?

Я посмотрела на мужчину. Мужчина посмотрел на меня. Мы оба посмотрели на приставившую к уху слуховую трубу студентку, и я отдала знак приглашения:

– Этот механоид здесь известен как Красный Тай. Пойдемте со мной в другую дверь.

Мы пошли вокруг Толстой Дрю, чтобы войти в дом с черного хода. Там нас ждал все тот же мальчик, но я снова его отодвинула, чтобы пройти.

– А зачем мы там стояли, если просто могли пройти здесь? – поинтересовался усатый.

– Нашим студенткам нужно знать, что их никто не торопит. А как они будут в этом уверены, если никто не будет терять из-за этого время?

Мы зашли в дом. Нас встретил мрачным взглядом подметавший пол Аиттли. При виде наших сапог и пыли на дорожных накидках он повернулся, бросил пол наполовину неподметенным и ушел в другую комнату.

– Неудачно вышло, – призналась я, высыпая с полей шляпы каменную крошку за порог дома. Шляпу я убирала на специальную шляпную вешалку. – Если войти в комнату, где он убирает, то ему придется начинать с начала. Но мы не знали. Пройдемся до бюро по розыску бытовых книг.

Пока шляпная вешалка деловито жужжала, перевозя мою шляпу к основному входу, ко всем прочим головным уборам, я зашла в комнату, села за мой любимый 78-78-АР-500 и, затушив сигаретку о подошву, положила ноги на столешницу поверх стопки неразобранных неколлекционных новинок.

– Завещание, – укоризненно поднял бровь мой будущий клиент, – это не бытовая книга. Это…

– У нас есть два бюро по розыску книг, – просветила я его. – Розыск книг в розыске – для этого вам нужно предписание службы собственной безопасности предприятия, где обнаружили незаконную деятельность автора или пострадавшего предприятия. Если у вас такого нет, то вам в розыск бытовых книг. Тогда мы найдем ваше завещание сразу же, как отыщем поваренную книгу бабушки О-ой. Итак, где ваше предписание?

Мужчина передо мной вздохнул, запустил руку под лацкан строгого темно-синего пальто и достал из внутреннего кармана сложенную вчетверо бумагу с сургучной печатью.

– Вот оно.

– Что же, – легко приняла я новость, – тогда нам в бюро поиска книг в розыске.

С этими словами я, крякнув, переместила ноги на другую сторону стола и достала пачку сигарет из внутреннего кармана. На этом застыла, балансируя между острым желанием обозначить собственную независимость и нежеланием раздражать тонкий внутренний мир Аиттли, не терпевшего дым в интерьерах Дрю. Ко мне на руки вскочил призрак двухмесячного котенка Переплета. Я по привычке дала ему играться с одной своей рукой, принявшись другой чесать слипшуюся полупрозрачную шерстку, и сигаретку убрала.

– Так, значит, за завещанием охотитесь не вы один, но в тексте указано, что все имущество должно перейти к вам?

– Не буду врать: я единственный возможный наследник, – признался клиент, сложив ровно, как ученик, руки с длинными костлявыми пальцами на острых коленках. – Если завещание пропадет и если найдется – исход один и тот же, но мне важны не вещи моей дорогой тетушки. Моим отложенным подарком станут слова и мысли, обращенные ко мне, если они, конечно, содержатся там. Чем старше я становился, тем реже мы общались с… тетушкой.

– Но при ее жизни вы же ее называли не «тетушкой»? – вяло поинтересовалась я, справляясь с тем, что неудачно сломала печать и теперь не знала, как бы поддеть бумагу, чтобы не порвать.

– Верно. При… раньше я звал ее иначе, но вам сейчас важно знать только то, что звали ее 54184646 Риуйланнайрра 106, она владела собственным археологическим предприятием и никто не знал, столько составляет ее состояние. Постлитеральный код 106 означает…

– То-ли.

Он вздрогнул. Я улыбнулась. Он звал ее в детстве То-ли. Потому что дети часто ленятся говорить целыми словами и упрощают все до первых слогов. Потому что «ё» при частом употреблении переходит в «о», а еще потому, что больше двух третей малышей не выговаривают «р». А еще он искал не завещание.

– Так вы, значит, выросший ребенок?

– Простите?

– Ну, мальчик, такой розовощекий толстоногий бутуз со счастливым взглядом и открытой миру улыбкой, что засыпает на одной кровати со своей тетушкой-путешественницей, когда она забирает его на недельку-другую из работного дома, и кому снятся ее истории. Но вы выросли, вас съела рутина, и вы стали кем-то не тем, кем хотели. Вы ищете не завещание. Вы ищете поворот, где разминулись с нормальным будущим.

– Так, знаете что… – оборвал он меня, выдавая с головой то, насколько я оказалась права, – я обращусь к кому-нибудь…

– Не обратитесь, – прервала его я, враз посерьезнев, так как открыла наконец печать и уставилась в ордер. – Я знаю, где это завещание.

Он застыл и побледнел. Я посмотрела на него, тоже побледнела из вежливости и призналась:

– Я только что его застрелила. Да. А до этого оно себя сожгло.

Тайну хранят

Наш небольшой коллектив собрался вокруг АКТ-46-53/94 с увеличенной столешницей и внимательно смотрел на выложенные на его отполированную поверхность останки завещания 54184646 Риуйланнайрры 106 – путешественницы, археологини и тетушки. Для нас – сперва, конечно, тетушки, а потом уже все остальное.

Чувствуя себя клерком Центра на похоронах, я развернула ордер и продекламировала:

– Именем службы собственной безопасности… ну, тут долго, короче… Ага, вот… выдать немедленно и без всякого сопротивления предъявителю сего книгу за Единым Номером союза Апатитовых Библиотек, это как раз наш союз, поэтому можно не обращаться в Головное Бюро… так… Апатитовых Библиотек 87368726875628-ЭР200. Дай, покажи заказчику номер.

Дайри сперва продемонстрировала свои безупречно белые перчатки Аиттли, чтобы тот проверил, безупречна ли их безупречность; затем, получив от него благословение, склонилась над бренными остатками пойманной мною этим утром книги и потерла этими белыми-белыми перчатками черный-пречерный корешок. Проступил латунный несгораемый номер.

Следуя протоколу, выдуманному нами на случай, если бытовые книги удавалось добыть только в таком плачевном состоянии, Дайри деликатно предложила нашему теперь уже официальному клиенту лупу, чтобы тот убедился, что мы нашли именно то, что нужно, и даже быстрее, чем он сам нашел нас. И в данном случае – очень удачно, что заказчик не успел попросить добыть книгу в сохранности.

Все присутствующие торжественно и скорбно уставились на клиента. Он взял лупу, склонился над книгой и тоненько извлек:

– Да… я… полагаю, что все так. Это оно.

– Итак, книга найдена, ура. На этом, выходит, наша работа закончена, – подытожила я все таким же официальным голосом, – расплачивайтесь.

– Но вы… – Мужчина, чье имя я так и не удосужилась узнать, распрямился и посмотрел на меня, будто это я в чем-то виновата. – Вы… оно уничтожено во всей своей полноте! Ничего решительно невозможно прочитать!

– Это не совсем так, – вздохнула Дайри, медленно снимая перчатки. – На самом деле, есть способы реставрации. Современные методы позволят восстановить определенную часть текста.

У меня сначала стрельнуло, а затем засвербело в ухе. Обычно это к деньгам. Вообще, наша Дайри – чудо одно, а не реставраторша. Да, пока ее лаборатория со всеми этими реагентами, ванночками, инструментами и прочим еле-еле выходит на самоокупаемость, но, если честно, мне этого более чем достаточно. Она берет такие вот частные заказы тех, кто потерял условную тетушку, и на выручку от них работает над действительно важными книгами, чтобы их не потеряли мы все и будущие поколения.

– Способы? У кого? Какие? – предсказуемо оживился наш клиент.

– Вообще-то, – поспешила я, запустив в ухо мизинец, охладить его вспыхнувший пыл, – это кропотливый и длительный процесс. Может занять год или даже больше.

– Я смею скромно отметить, что моя тетушка – умерла! – напомнил он мне так, будто это не завещание ее сейчас пыталось сползти под шумок под стол. – А смерть – это предприятие сроком более, куда более, чем на год. Это навсегда и…

Зуд перешел в боль, которая принялась отдаваться в челюсть. Нас ждало много, очень много денег. Я широко улыбнулась, положив руку на плечо нашему замечательному клиенту:

– Раз так, то вы можете поручить это деликатное дело нашей реставрационной мастерской. Тем более что транспортировка останков в таком состоянии может грозить полной их утратой.

– Иными словами, многоуважаемая чернильная госпожа, вы настоящим имеете мне сообщить, что в данном доме идущем также и реставрационная мастерская расположена?

– О, чем сильнее вы злитесь, тем сложнее строите предложения! Вы этим защищаетесь от мира, – разъяснила я, попытавшись залезть ногтем глубже в ушной канал, желательно до самой челюсти. – Между прочим, еще два предприятия тут – и мы сможем формально называться городом!

– Я повезу завещание моей покойной тетушки туда, где в него не будут стрелять! – процедил мужчина, построив в пику мне предложение как можно более коротко. Чудесный механоид. Я обожаю его. Им можно управлять, как велосипедом.

Аиттли вздохнул, повернулся и вышел. Я проводила его взглядом с пальцем в ухе:

– Куда это он? Мы же здесь не…

Завещание шлепнулось на пол и бросилось бежать, оставляя за собой жирный след сажи.

Мы с Дайри и сидящим за чайным столиком Оутнером переглянулись, все трое встали и отправились кто куда. Дайри закрыла окно, я – на ключ дверь, а Оутнер с сосредоточенным видом подергал ручку другого окна. Оно и без того стояло закрытым уже года два, с тех пор как внешние железные ставни заклинило во время песчаной бури.

После этого мы все трое вернулись к чайному столику и уселись с прямыми спинами. Дайри взялась протирать чайные ложечки, я закурила, а Оутнер разлил чай по чашкам и серьезнее прежнего уткнулся в книгу стихов. Сборники он брал разные, но всегда оборачивал их в одну и ту же суперобложку.

– Вы что, не поможете? Его же нужно ловить! – крикнул мужчина, бегающий в согнутом пополам виде за проворно убегающим томом.

Перемещение нашего не-клиента легко отслеживалось по звукам, издаваемым всякими-разными частями насыщенного интерьера комнаты, которые он задевал то полой пальто, то головой.

– Ордер от Апатитовых Библиотек закрыт, книга больше не в розыске, мы ее нашли и передали вам. А что до того, что она сбросила часть страниц и теперь удирает от вас на втором сердце, на втором комплекте ног и вот-вот смотается, так… сейчас два часа дня. Время чая!

Мы одновременно подняли чашки и отпили по глоточку, а чайный столик услужливо поднял механическую ножку, чтобы книга могла удобно под ним прошмыгнуть.

– Реставрационная мастерская ему моя не понравилась, – возвела взгляд к потолку Дайри и отложила ложечку на блюдечко.

– Я вас, многоуважаемые чаевничающие чай ароматный господа, нанима…

Я выстрелила.

Замерли все: мужчина, Дайри, чайный столик и, что самое главное, книга. Книга уже знала, что у меня есть определенные таланты и в их числе меткая стрельба. Я встала, наслаждаясь достигнутым эффектом, развязной походкой приблизилась к беглянке, перекинула сигаретку из одного уголка рта в другой и, присев, взяла ее в руки.

Она попыталась меня опять ужалить, но в этот раз я знала, чего ожидать, и потому просто опустила ее в книгобанку – такой высокий аквариум со скругленными углами и плотной крышкой. Он не дает вот таким экземплярам пользоваться всем своим, подчас не безопасным, арсеналом. Механические лапки проскальзывают по гладкой поверхности, и добраться до герметичной, закрытой на внешний замок крышки книги тоже не могут. Сказать честно, подобных героинь только так и можно хранить.

Я выдохнула дым и пригляделась. Книга, если можно так выразиться, оказалась с двойным дном: в ее середине хранилась огнеупорная шкатулка, снабженная собственным передвижным механизмом, собственными сердцем и жалом. Очень хитро́ и дорого. И, кроме того, объясняет, почему основной том так легко пошел на самоподжог: он просто маскировался и новую кожу-маскировку подберет для себя без особенного труда.

– Она больше не сможет сбежать? – шепотом спросил мужчина.

– Исключено, – уверила его я и в этот момент неожиданно увидела обрамленный искрами из глаз потолок.

По мне, разгоняя механическими лапками осколки банки, пробежала книга. За книгой, вдавив баночные осколки мне в руку, – мужчина; потом оба сделали крюк, и мужчина начал говорить что-то очень сложное и бесполезное. Книги нужно заговаривать точно не так.

Я, потирая обеими руками ушибленные лоб и затылок, поднялась и успела разглядеть, как книга ловко запрыгнула в окно, чье стекло высадил прилетевший в меня булыжник.

Снаружи нам махал обеими руками мальчишка. Тот самый, кто так добивался моего внимания и кого я постоянно отодвигала, собираясь сперва заняться более денежным клиентом. На него вовсю сердился пяток студенток, грозно потрясая клюками, но парень не собирался бежать. Удивительная стойкость. Ее можно проявить только из отчаянья.

Давая понять, что мальчик замечен, я ему погрозила кулаком и принялась шарить глазами в поисках книги. Она обнаружилась тут же – спешила, стелясь в тени, в сторону пустошей. Я выхватила револьвер. Парнишка, бросивший камень, дал деру, видимо приняв это на свой счет, а я только выругалась – на площади находилось слишком много народу для предупредительной стрельбы.

За один мой выстрел в этой части города местный дежурный выдворит Толстую Дрю за черту навсегда, а мне бы этого не хотелось, да и горожанам тоже, особенно тем, кого будут донимать (и, возможно, опять поджигать со скуки) получившие слишком много свободного времени дети, старики и развязавшие от тоски алкоголики. Предстояло определенно попотеть.

Я отважно выпрыгнула из окна и еле-еле устояла на ногах. Мы находились на первом этаже, но Толстая Дрю – ходячий дом, и потому жилые части начинаются довольно высоко от земли. Тем не менее книга погоню заметила, отнеслась ко мне серьезно, а оттого припустила, прекрасно понимая, что меня обычными книжными обманками не проведешь и бегаю я отлично. Потому том не стал петлять и ускорился, планируя нырнуть на цокольный этаж пекарского дома.

– Айделайррай! – призвала я, и моя лучшая студентка, стоявшая, по счастью, в самом хвосте очереди, ловко метнула свою клюку, попав в книгу абсолютно точно.

Я затормозила, проскользив каблуками сапог по мелким камням, перелетела через замершую книгу и шлепнулась на пузо, этим преградив беглянке путь к намеченной цели. Из положения лежа я прицелилась сквозь оранжевое облако поднятой пыли, но выстрелить опять не посмела, опасаясь последствий больше, чем промаха. Книга поняла это и бросилась в другую сторону. Ей хватило ума бежать в гущу студенток, понимая, что этим она полностью парализует мою самую сильную сторону, но я все еще могла преследовать ее бегом, да и студентки наши не так просты.

Неожиданно завещание резко свернуло и взяло курс на разносившего всем чайку Шустрика, веселящего народ, изображая, нужно сказать, довольно узнаваемо, наших общих знакомых. По моему позвоночнику холодом пробежалось ясное понимание плана этой проклятой книги.

Я, еще пару раз проскользив по мелким острым камушкам, оставшимся здесь после очень переменчивой зимы, поднялась, одновременно с этим пытаясь начать бежать, и закричала, перебарывая осевшую в горле пыль:

– Вверх! Вверх, Шустрик!

Но опоздала. Книга вскарабкалась по комбинезону ближайшей к малышу-дирижаблю студентки, скинула кружки с его подноса и сама закрепилась на нем, соединившись с беднягой ликровыми клапанами. С такой оснасткой у книги наверняка еще и весь набор ликровых отмычек. Сколько же денег вложили в это исчадие букинистического искусства!

Пожилые женщины тут же принялись вызволять своего летающего любимца, и я тут же отчаянно завопила:

– Руки прочь! У него жало! Назад!

На этот раз мне повезло, и завещание, которое к этому времени уже выпустило свой шип, чтобы обороняться, не достало до потянувшихся к ней пальцев. Смахнув со лба выступившую испарину, я бросилась к Шустрику в отчаянном прыжке, но, задев его поднос только кончиками пальцев, опять оказалась на земле. В этот раз у меня получилось сделать это контролируемо; приземлившись, я взвела курок револьвера и прицелилась ввысь.

Пусть нас выгонят. Но я не отдам никому нашего Шустрика. Никому!

Прямо мне в глаза, пробиваясь через белый тент, пыталось светить застрявшее высоко, за каменной крошкой, солнце, но, обезвреженное бесконечной пылевой бурей там, в вышине, оно не слепило меня. Всего один выстрел. Единственная пуля. И ей предстояло, пробив отчаянно качавшийся поднос, войти точно в сердце беглянке, раз и навсегда успокоив ее.

Я перестала дышать. Прицелилась. Я и цель. Я и цель.

– Настоятельно и уверительно настоящим уведомля…

Промахнулась. Из дырки в тенте на меня щедро просыпалась залезшая сразу в глаза, рот и нос мелкая каменная крошка.

К счастью, мимо Шустрика я промахнулась тоже. И он, наш любимый трудолюбивый малыш, полетел прочь от библиотеки, выбравшись из-под тента и дальше – прикрываясь им, пока не набрал такую высоту, где сбить книгу не смогла бы даже винтовка Дайри. Выстрел с крыши Толстой Дрю, кстати, действительно прозвучал, но, поскольку за ним последовало только молчание, ясно стало, что Дайри опоздала вовремя подняться на крышу и промахнулась.

Я злобно взглянула на заказчика. Тот более чем злобно взглянул на меня.

– Эй, Люра! Глянь-ка! – окликнул меня Оутнер, кинув в мою сторону по широкой, удобной дуге наградивший меня шишкой булыжник. Я поймала его левой рукой.

К булыжнику оказалась примотана записка. Принявшись отматывать ее, я вздохнула, уже про себя решив, что не буду слишком наседать на мелкого пакостника, если ругательства там будут написаны без ошибок. Там были ошибки. Много ошибок, но нас никто не ругал. Я прочла выведенное крупно, жирно и неуверенно: «Памагитте».

Я оглянулась в поисках мальчишки. Его и след простыл. А он ведь куда важнее этого усатого дундука на печи.

Время приходит

Стоять на месте после всего произошедшего мы не могли и поэтому вовсю принялись готовиться к тому, чтобы направиться. Куда именно направиться, исходя из текста записки, мы прекрасно поняли, но как именно это лучше сделать – еще тот вопрос.

Оутнер показал нам на карте несколько вариантов маршрута, описал достоинства и недостатки каждого и оставил меня решать, а сам ушел снимать тент и скручивать столы. Пока я размышляла над вопросами прикладной географии, покусывая сигаретку, сзади подошла мрачная Нинни и, чтобы не уходить совсем уж не отметившись, ткнулась лбом мне в бок, громко при этом вздохнув. Я натренированной на шерстке Переплета рукой почесала ей шею.

– Ну, ты спокойно можешь дописывать концовку «Сердца песчаной бури». Мне кажется, половина, если не больше, читателей считают, что Койран не достоин Ленсринн и ей больше подошел бы Сайр. В нем меньше механики, зато больше мозгов.

Вместо ответа моя маленькая Нинни только шумно вздохнула. Я знала, почему она не хочет уходить, и сама не хотела бы, чтобы ей пришлось, но мир – штука такая: чем лучше его делаешь, тем больше работы становится.

Я присела на корточки:

– Просто… просто постарайся меньше попадаться на глаза и… не выходи из работного дома. В твоей комнате тебе ничего не сделают.

– Она заходит и рвет все у меня на глазах. Она говорит, что я сумасшедшая. И что сдаст меня в бедлам.

– В бедлам просто так не принимают, содержание там денег стоит. И вообще – это Ленсринн сумасшедшая, что выбрала этого идиота! – крикнула входящая в дом со стопкой книг в руках Дайри. – Следовало дать шанс Коснеду! Его почему-то никто не замечает, а зря!

– Я не понимаю, почему мастерица Рейнирра так относится к Нинни. Она всегда казалась мне такой рассудительной, – мрачно отметила я. – Сколько помню, мастерица Рей искренне беспокоилась о своих воспитанниках и тащила из ямы даже самых пропащих. Помнишь случай, когда она лицо дежурному расцарапала, не давая избить того парнишку ремнем при всех? Мальчишка вырос, шляпы шьет, у него жена теперь… Я не могу понять, откуда такая жестокость именно к нашей малышке Ни…

– Наверное, во мне действительно что-то не так, – вздохнула девочка, и я крепко ее обняла.

– Проходите, пожалуйста! – подтолкнул Дайри сзади наш новый клиент.

Он очень деятельно помогал всем подряд, думая, что мы собираемся искать завещание его любимой тетушки. Его, как вы понимаете, переубеждать никто особенно не спешил.

Дайри пропустила его, машинально поправив многочисленные оборочки на короткой, но пышной юбке, куда терпеливо пришивала каждый кусочек подаренных и трофейных кружавчиков, какие ей только удавалось добыть. Она прижалась плечом к двери:

– Я думаю, все дело в том, что Рейнирра – такая же, как Нинни. Просто ей пришлось убить в себе все это творчество, чтобы помогать другим, а Нинни стоит на своем. Она сильнее, чем мастерица Рей. Нинни такая, какой Рейнирра так и не смогла стать. Отсюда и ненависть.

– Эй, малыш, – улыбнулась я, утерев девочке слезы, – ты исправила уже столько миров, так что этот тоже будет тебе по плечу. И в конце же концов – нельзя ведь жить в библиотеке. А то зрение посадишь.

– Не посажу.

– А для этого, – посоветовала ей Дайри, всучив свою стопку книг нашему клиенту, чтобы спровадить его обратно в хранилище, – делай упражнение: смотри на близкий объект и на дальний объект. На близкий объект и на дальний объект. И станешь, как я, снайпершей. Будешь попадать каждому своему читателю прямо в сердечко.

– Всё! Двигаемся! – отдал команду Оутнер, заходя в Толстую Дрю. – Нинни, возвращайся в работный дом и передай им там всем от меня, что библиотекари не шутят о смерти. И… эй! – окликнул он ее уже на пороге. – Скажи тем, кто обижает Рой-роя, что, если они еще раз порвут ему книжку, Дайри не станет больше ее чинить: я сделаю ей подвижный механизм и зубы длиной с палец. Пусть представят сами, что она тогда сделает.

Девочка наконец улыбнулась и вышла, прижимая к груди плотно исписанный блокнотик. Оутнер подошел ко мне, я показала, какой выбрала маршрут, и он отправился на свое место.

Я опять посмотрела на скомканное послание.

«Памагитте. У краснага ручя буддут украдать дитей».

– Как быстро мы нагоним дирижабль? – потребовал от меня ответа наш клиент.

Я вздохнула в ответ:

– Он даст нам знать, где остановился, мы рассчитаем время пути до этого места и тогда вам скажем. Сейчас мы не понимаем даже направления.

– Но, многоуважаемая, мы уже движемся в некоем направлении.

– Пока мы движемся к красному ручью. У его брода, возможно, грозит опасность детям.

– И вы верите в это? – Бровь, изящно выгнутая нашим клиентом, искренне попыталась передать уничижительно едкий сарказм. Ей не удалось. Об этом ей сообщила моя бровь.

– Вам тут делать нечего. Возьмите что-нибудь почитать, чтобы не заскучать. Аиттли запишет вас в библиотеку.

С этими словами я собрала карту и направилась к Оутнеру, чтобы посидеть рядом с ним в тишине. В прекрасном таком, животворящем отсутствии этого многоуважаемого.

– Разве вам не очевидно, что это все – гнусные козни, направленные, чтобы сбить вас со следа и отвлечь от действительного важного дела?

Я остановилась спиной к нему. Развернулась, машинально положив руку на револьвер.

– Какого, простите великодушно, дела?

Он принял вызов:

– Вашего. Разве, многоуважаемая и без всяких сомнений квалифицированная в своей узкой специализации госпожа, вы не библиотекарша, а это – не библиотека? Детьми должны заниматься воспитатели работных домов, а если дети попали в беду – то дежурные городов, откуда их украли. Словом, кто угодно вокруг, но никак не библиотекари.

Я в один шаг вернулась к столу, снова расстелила на нем карту и быстро, как я всегда делала, чтобы не сорваться, ввела этого механоида в курс дела. Если бы я этого не сделала тут же и срочно, точно бы его застрелила.

– Вот это – карта того куска фронтира, куда вас занесло. Это – город Голубые Апатиты, он находится у станции Апатиты магистрали Северных Линий. Это – город Фиолетовые Апатиты, он находится у станции Апатиты магистрали Хребет мира. Вот это – город Белые Апатиты, он находится у станции…

– Апатиты?

– …он, – надавила я мрачно-менторским тоном, – находится у станции Апатиты магистрали Золотое Сечение. И все эти три магистрали принадлежат разным перевозчикам. Поэтому, чтобы сменить направление, грузам нужно сделать крюк почти на сотню километров, а это отражается на стоимости…

– Я знаю, как формируется стоимость товаров, – попытался прервать меня наш клиент.

– Ну хоть что-то знаете. Итак, весь этот край живет перегонкой грузов между магистралями на собственных самоходных платформах. А там, где перегоняют грузы, – грузы и грабят. А там, где грузы грабят, – грузы крышуют. Это закон.

– Это нарушение закона. – Еще одна попытка, и опять в молоко.

– На фронтире нарушение закона – это тоже закон, только другой. Так что вся эта территория просто кишит бандами, и никто не хочет высовываться за границы городов, крышуемых разными бандами, потому что любой выстрел за ними может спровоцировать настоящую войну.

– А в городах, хотите сказать, безопасно? – Полностью провалив авторитетный тон, мой клиент перешел к едкой иронии, но я ответила ему крайне просто и крайне честно:

– Конечно, безопасно, там же нечего грабить. Так что дела такие: за границами города заканчиваются полномочия дежурных, интерес преподавателей, работодателей – всех.

– Кроме бегунов и библиотек?

Он все еще пытался меня унизить высмеиванием, но сам закипал, как чайник. Мне это определенно нравилось. Я этому улыбалась, и улыбалась удовлетворенно.

– Кроме бегунов, странствующих библиотек, выморочных барахолок, бродячих Тинн – да, у нас и такое до сих пор живо, – и прочего народа, оказывающего полезные услуги. – Я уверенно положила в рот сигаретку, но зажигалку приберегла до спасительной кабины Оутнера, где даже Аиттли не сделал бы мне замечание.

– То есть вы действительно, чистосердечно считаете, что кроме вас эти гипотетические дети никому не нужны?

– Дети всем нужны, – сказала я. – Дети – это наше будущее…

– Да-да-да. Я помню. Будущие врачи и инженеры…

– Нет, это будущие идиоты. – Я снова свернула карту. – Потому что только идиоты верят в слова политиков и корпораций. Никому иному, как идиотам, предстоит всю жизнь гнуть кости в шахтах, пополнять собой строй ружейного мяса для бегунов, тратить заработанные тяжелым трудом деньги на блестящие вещицы, оставаясь существовать в нищете, даже не зная о лучшей жизни, а значит – о ней не прося. Сейчас у нас время такое, что идиоты – наше все.

– И вы их будете спасать для того, чтобы они получили образование и стали одними из тех неуправляемых, вечно пьяных смутьянов со сломанной жизнью, сроком на каторге и пачкой стихов собственного сочинения во внутреннем кармане?

– Ой, таких высот в течение жизни одного поколения не достичь, – делано смутилась я. – Суть в том, что если вы хотите искать прямо сейчас Шустрика и завещание, то вам нужно нанимать других охотников за книгами. Мы идем на выручку детям.

– И только потом на выручку другу, – предпринял последнюю попытку надавить на нас клиент, и я, чего он никак не ожидал, согласилась с его доводом.

– И только потом на выручку другу. Какое счастье, что он и сам может о себе позаботиться! Уже наверняка стравил летучий раз и дожидается нас где-то в пустошах.

Господин одарил меня нарочито вежливой улыбкой, отдав знак прощания, и открыл дверь, чтобы выйти и нанять кого-то еще. Однако, к некоторому его сожалению, Толстая Дрю уже настолько преуспела в том, чтобы направиться, что и под дверью, и на любом расстоянии от двери, куда ни поверни голову, располагались одни только пустоши. Дом позволил клиенту насладиться видом полной неизвестности и принудительно захлопнул дверь.

– Ну что сказать, – заметила я, перекинув незажженную сигаретку из уголка рта в другой уголок, – мне кажется, что под угрозой интоксикации ликры вам стоит пока остаться у нас на борту. Ну а потом, как только мы спасем бедных крошек, вы сможете нанять на поиски вашего завещания первую попавшуюся команду охотников за книгами. Например, тех, кто знает, какой именно у Шустрика сигнал бедствия.

– Он одинаковый у всякой твари, на то он и сигнал бедствия. Добрая госпожа, не нужно делать из меня идиота, – отметил клиент, вежливо закипая. Я улыбнулась.

– Но у Шустрика есть особый. На случай, если он найдет что-то ценное или ценно-агрессивное найдет его. Только для своих – если вы понимаете, о чем я.

Клиент ничего не ответил, только подчеркнуто галантно закрыл занавесь на двери, нужную, чтобы пыль не просачивалась в коридор. Я же, отдав ему знак принятия, с довольным видом поднялась в кабину управления, села рядом с Оутом и наконец затянулась. К нам поднялась и Дайри.

Я внимательно огляделась и присмотрела лучшее место для того, чтобы спрятать Толстую Дрю, пока нас с Дай не будет. И велела поставить ее в совершенно другом. Потому что если на Дрю соберутся напасть, то начнут с самого лучшего места для того, чтобы спрятать дом.

Пока мы не знали, кто именно и каких именно детей собирается воровать, но в любом случае рядом могли ошиваться оба ненавистных мне лагеря бродячих домов: кочующие бандиты-бегуны и странствующие цирки, в чьих полосатых палатках творится бесконечный водевиль. Стоит ли говорить, что детей имели обыкновение воровать оба, так как в здравом уме и по своей воле к ним бы никто не присоединился?

– Ну, двинули, – велела я и вылезла в окно, откуда шла удобная лесенка до самой поверхности пустошей.

Дайри, закинув за спину винтовку, почти равную ее росту, последовала за мной. Ее подвитые светлые волосы, забранные в три хвостика и украшенные черными вязаными бантами, весело играли на ветру. Пока я дожидалась ее, из-под брюха Толстой Дрю появился мой нежданный и незваный, в данном конкретном случае, клиент. Он внимательно посмотрел на Дайри в ее массивных ботинках, гамашах и плотных черных колготках с несколькими специально прорезанными дырами.

– Она что, собралась кого-то спасать в таком виде? – вполголоса поинтересовался он. – Ее же могут так ранить.

– Идите по своим делам. У Дайри свои доспехи.

– Я вспомнил, что не представился. Мое имя – господин Майрот.

– Оу, не мастер? – вежливоподобно улыбнулась я. – Ну что ж, раз вы представились, то можете возвращаться в дом. И закройтесь на все замки.

– Лю, – позвала меня с верхней ступени лестницы Дайри, – я вижу ботинки. Кажется, это Красный Тай!

– Красный Тай? – как-то недоброжелательно бодро переспросил мой клиент, и я недобро прищурилась. – Тот самый, кому писало злокозненное завещание? Ну что же, раз так, то я вас нанимаю для того, чтобы спасти непонятно от чего как-то детей, и хочу лично следить за выполнением задания. То есть – это за деньги.

Я почесала ухо, набрала в легкие воздух, чтобы высказаться исчерпывающе и по существу, но спустилась Дайри и посмотрела на меня до такой степени укоризненно, что я только сплюнула и отдала знак следования. Убьют его так убьют. У меня наберется довольно свидетельств того, что в конце жизни он не дружил с мозгами. И если его украдет странствующий цирк, то тоже так ему и надо.

Мы принялись подниматься на низкий каменистый холм, имевший достаточно хорошее расположение для наблюдательного пункта. На самом деле, если кто-то придумал кого-то воровать, то красный ручей – очень странно выбранное для этого действа место. Этот самый красный ручей на самом деле являлся железистой, узкой, но бурной и холодной речкой, чьи высокие каменистые берега имели слишком много удобных мест для стрелков и очень мало бродов, чтобы кто-то набрался смелости уходить этим путем с добычей.

Осторожно поднявшись, мы, все трое, опустились на животы в ближайшем удобном для этого месте с хорошим видом на брод и увидели, что да, там действительно дети. И да, на выездную экскурсию происходящее совсем не походит.

– Я должен перед вами искренне извиниться, – тихо сказал мне не-мастер Майрот, – очевидно, что детям угрожает смертельная опасность в этом бурном потоке и рядом с таким чудовищем.

Я отняла у него переданную Дайри складную подзорную трубу и вгляделась в лицо единственного взрослого, переносившего грязных и истощенных на вид детей с одного берега реки на другой по пояс в ледяной бурой воде. Его лицо… у него почти не осталось лица. На месте одного глаза зиял провал, другую скулу съела кирика – болезнь грязной ликры, нередкая в наших краях. Зараза оставила его и без носа, а тонкое запястье белокурой, почти снеговласой девочки, сидящей у него на закорках, он стискивал рукой всего с парой пальцев.

– Проклятье, – выругалась я, почувствовав, как по позвоночнику бежит ледяной холодок, – он же обещал мне. Он же клялся мне оставаться в милосердном доме!

Поднявшись, я прыгнула на крупный камень вниз. Дайри посмотрела на меня с крайней степенью неодобрения и приникла к винтовке. Да, нам придется стрелять, Дай. Сегодня мы будем стрелять, и не промахнись, милая. Ради всего, что тебе дорого, – не промахнись!

– Мастер Сдойре! – позвала я.

Вздрогнув, мужчина остановился и посмотрел в мою сторону единственным спасенным врачами глазом. Я отдала ему знак безопасности, продолжая спешно спускаться к воде.

– Мастер Сдойре, вы опять за свое? Вы понимаете, чем это для вас закончится?

– Люра, – хрипло выдохнул он, – Толстая Дрю с тобой?

Я выругалась. Я все, все понимала. Я ненавидела такие ситуации, и больше них я ненавидела только страсть мастера Сдойре в них вляпываться. Но… время сейчас такое. Сейчас такой мир.

– Попытка хорошая, но чернильная госпожа Люра не успеет никого доставить в свой ходячий дом. И ты, – произнес очень, очень спокойный голос с другой стороны переправы, – никого от меня не успеешь спасти. Говорят, – продолжил повествовать голос, и я разглядела его спускающегося к реке обладателя, – выловить из красного ручья мертвеца – к удаче. – Действуя словно с ленцой, этот самый обладатель вынул прекрасный начищенный скорострел. – Вот ведь кому-то скоро повезет, да?

– Привет, Красный Тай! – отдала я знак принятия. – Как дела бегунские? Как караваны грабятся, как поезда? Удачно ли продается ворованная выпивка населению? Все хорошо? А как там наш гид по вышиванию для слепых? Ты уже на два года просрочил его возвращение. Я тут зашла как раз уточнить – вы для слепых взяли потому, что стрелять не умеете или как?

Он выстрелил мне под ноги. Я не шелохнулась, потому что видела, куда он целится, но девочка на спине мастера Сдойре беззвучно заплакала. Я бросила взгляд на нее, бросила взгляд на сидящих у брода ребят на нашей стороне ручья, и у меня в голове все сошлось. Малышка посередине реки была единственной хорошо одетой и чисто вымытой здесь. Ее забрали недавно. Бросивший в меня камень мальчик пытался спасти именно ее.

Остальных детей выкрали из работных домов в разное время и держали в банде бегунов на черной работе, но эта девочка рассталась со своими воспитателями только что, и с ней иначе обращались. Ее собирались вырастить для себя.

– Боюсь, я не смогу вернуть тебе книгу, Люра. Она оказалась слишком удобной для некоторых дел и теперь безнадежна испачкана ликрой и кровью, но ей наше сотрудничество по душе. А вот своих детей, – бандит указал дулом пистолета себе под ноги, – я хотел бы вернуть назад.

– Конечно. Никаких проблем. Твои дети должны принадлежать тебе, Красный Тай, никто не решится с этим спорить. Ты только подожди, пока они вырастут до возраста найма, приди в работный дом, заплати взнос, купи медицинское страхование, и все. Ждать-то тут пару лет всего. Зачем же сейчас доводить дело до пальбы?

– Это золотые слова. Я люблю справедливость и лишних жертв не хочу, но ты же понимаешь, справедливость нужно ковать. Эта девочка – моя собственная дочь. Хочу ее вырастить. И отложенный подарок ей приготовил – целый город, объединяющий весь Апатитовый треугольник в один путь. Как тебе такое?

– Впечатляет, Тай. Настоящая великая мечта.

– Вот и верно. Впечатляет. Так что забирай своего старика и иди почитай еще своих книгек. Отбирать дочь у любящего отца – несправедливо, а тех, кто несправедлив, я привязываю за ноги к идущему дому и тащу до тех пор, пока от него только сапоги и не останутся. Сапоги я продам.

– Ситуация у нас не простая, – признала я. – И вы, и мы тут готовы идти до конца. Кто-то из твоих ребят точно умрет, да и ты на прицеле. Давай придумаем, как бы нам разойтись приятно.

– Не в этот раз, Люра. Мне для моей большой мечты нужны механоиды определенных талантов. Редких талантов. Как у моей милой дочурки. Так что, как видишь, тут вопрос больших денег. А где большие деньги, Лю, у тебя слова нетова.

– Нету слова «нетова», – тихо, но четко произнес мастер Сдойре, оставаясь к бегуну спиной.

– Что ты сказал? – ухмыльнулся бандит.

Помогший мне когда-то выбраться из банды бегунов механоид посмотрел на меня своим оставшимся глазом, словно извиняясь, и тихо попросил:

– Лю, девочка моя, забери, пожалуйста, из реки Соуранн. Еще тут простудится.

Я двинулась, но Красный Тай отдал мне знак револьвером. Послушавшись, я отстегнула пояс с патронами и оружием и вошла в зубодробительную холодную воду. Поток сносил мне ноги при каждой попытке шага. И я, экономя время и силы, протянула к девочке руки издалека. Как только она оказалась у меня на закорках, мастер Сдойре развернулся к бандиту.

– Ну что? Давай все честно решим. Ты и я.

Красный Тай ухмыльнулся, отдал своим ребятам знак не вмешиваться и убрал револьвер в кобуру. Мастер Сдойре показал свое оружие. Я угрюмо поплелась в сторону берега. Дети, до того сидевшие на берегу с пустыми глазами, сейчас бежали в сторону спустившегося вслед за мной Майрота. Я знала, что сейчас будет. И мастер Сдойре знал. Один только Майрот тут дундук на печи и не понимает ничего. Ему сейчас хорошо.

Красный Тай с молниеносной мастерской легкостью вскинул револьвер, выстрелил и упал ничком на красную почву каньона. Под ним начало расползаться из дырки в груди бурое кроваво-ликровое пятно. Я, стрелявшая в него в прыжке в сторону из своего запасного револьвера, шлепнулась с девочкой в бурную холодную воду и оружие выронила, треснувшись об острый камень на дне, а над ним река пронесла тело моего первого мастера. Того, кто только что умер, в прямом смысле слова сражаясь за будущее наших детей. Такие сейчас времена.

В водах холодных

Ледяная вода приняла нас в себя и понесла вниз по плато, не давая и надежды на то, чтобы хотя бы зацепиться за проносящиеся мимо каменные стены устья. Над нашими головами Дайри ловко уложила пару бойцов, и остальные боялись сунуться под винтовку снайперши. Поэтому спустившемуся к детям Оутнеру в одиночку удавалось прикрывать их отход к библиотеке.

Я пыталась выбраться к ним, но не смогла. Многочисленные ущелья нашего края вода выточила себе за годы и годы упорного труда. Я крепко, до онемения в пальцах и без того заклинивающих от холода рук, вцепилась в девочку, схватившуюся за меня как за последнюю надежду и стискивающую ножками меня вокруг пояса.

Мы обе старались что есть сил держаться на плаву, но бурное течение все чаще и чаще накрывало нас короткими хлесткими волнами, заставляя с головой погружаться в бурую воду. Краем глаза, надеясь, что мне только показалось, я заметила впереди порог.

В очередной раз вытянув над водой шею и снова проиграв попытку понять, куда мы движемся, я попыталась вспомнить, есть ли на красном ручье опасные места, и память дружелюбно подбросила стыдное воспоминание о том, как мы распотрошили книгу, наделали из страниц корабликов и устроили сплавной тотализатор для местных шахтеров и перегонщиков цистерн.

Суть такая: все делали ставки по номерам страниц, из которых сделан кораблик, и мы одновременно кидали их в воду с длинного колючего куска металлической сетки. Деньги получал тот, кто угадывал номер первого приплывшего кораблика. Если победителя никто не угадал, то мы всё возвращали, за минусом своего честного одного процента. Бизнес шел отлично до того момента, пока крупно не проигрался бригадир. Так я попала на каторгу… первый раз.

Итак, на красном ручье имелись опасные места. Перед порогом, вот этим самым, что будет сейчас, мы и установили другой кусок сетки, куда упирались кораблики. Потому что если отпустить кораблик дальше – вода просто проглотит его, и будет уже не найти. Я опять судорожно схватилась за ручки девочки, зажмурилась от гремучей смеси самого настоящего страха и острой надежды на то, что нас в прямом смысле пронесет мимо, но нас не пронесло. Мы уперлись.

Именно что уперлись, а не разбились и не захлебнулись. Я подняла взгляд и через заливавшую глаза воду увидела, что нас держит на той самой, ржавевшей здесь все эти годы, с самого моего детства, сетке уже знакомый мне паренек. Тот, что швырнул нам в окно камень. Сначала я не поняла, в чем дело, но потом все прояснилось: он забрался в реку прямо в беговых ботинках, надежно удерживавших его на дне. И ботинки он использовал не какие-нибудь. Он свистнул их у Красного Тая.

Я, приходя в себя и передавая ему девочку, чтобы тот закрепил ее на пассажирской выдвижной полуплатформе, прохрипела что-то невнятное, чтобы просто подать голос, и сама, преодолевая сковывающий суставы холод, зацепилась на подножке механика.

Паренек начал уносить нас из реки. Говорил он что-то или нет, я так и не узнала, потому что любой производимый нами шум мгновенно поглощался ревом резвящегося в смертельной пляске потока.

Стоило мне выбраться из воды хотя бы по плечи, как я оценила качество беговых ботинок на пареньке – отличные! Сработаны на заказ, развивали скорость больше Толстой Дрю, и хода в них километров на пятьдесят, а пыли почти не поднимали. Одним словом, красота, а не ботинки, за такие и убить можно. Уж я знала. Уж я-то точно знала.

– Как ты сумел подрезать ботинки Красного Тая? – хрипло и отчаянно прокашляла я вверх, на паренька, пытаясь не сорваться под весом собственного тела, ставшим совершенно неподъемным из-за онемевших мускулов.

– А что там уметь, арркей, они прямо на дороге стояли. Их даже никто не охранял.

– Конечно, они стояли без охраны! Красный Тай – ларр главной бегунской банды этих мест! Ему не нужно здесь ничего охранять, никто же…

– Чегось? – спросил у меня мальчик, и я страдальчески промолчала в ответ.

Никто же не хочет начать войну с бандой Красного Тая, совершив что-то глупое: украсть его беговые ботинки, например, или… ну… или… убить его. В моем представлении об идеальном я собиралась в нужный момент ловко развернуться на каблуках, выхватить револьвер и одним точным выстрелом от бедра уложить бандита, сделав это так, словно мастер Сдойре сделал это собственными, почти беспалыми, руками.

Но получилось, к сожалению, как получилось, и мало кто поверил бы теперь в то, что я и мастер Сдойре действовали в рамках хоть каких-то устоявшихся правил, а бандитские правила куда строже цивильных. У цивильных правил есть буквоеды. Они постоянно их туда-сюда переворачивают, а по-бандитски ты или фарна, или шпала. И Толстая Дрю со всеми ее обитателями теперь точно не заслуживает к себе честного отношения. Над нами теперь нет ферзей, значит, за нас вступиться некому и нас очень даже нужно наказать. А о наказании Красный Тай уже все рассказал.

– Давай вдогонку библиотеки! – прохрипела я.

– Точно? Ее ужо догоняют. Скоро уже…

– Давай! – заорала я что было силы, и паренек припустил.

Как только он это сделал, я поняла по крайней мере бо́льшую часть ошибок, что совершила, отдав этот приказ: во-первых, место механика не предполагало, что какой-нибудь идиот останется на нем во время бега; во-вторых, со мной находились двое детей, и я только что заставила их лезть прямо в гущу погони за странствующей библиотекой, которую собирались догнать и спалить члены чуть ли не самой многочисленной в наших краях банды; в-третьих, у меня не осталось оружия, и, даже если бы мы догнали тех, кто догонял нас, я все равно ничего бы не смогла предпринять.

– Сто… ой. Сто… ой, ой, – начала командовать в такт размашистым и тяжелым шагам паровых ботинок я, на что паренек зыркнул на меня очень сурово и приказал:

– Так, не ойкайте. Вы же взрослая!

На этом он побежал быстрей, и очень скоро из головы у меня вытрясло буквально все, что в ней оставалось, считая мое собственное имя. Единственная мысль, упорно зацепившаяся мне за подкорку и так и не нашедшая для себя никакого словесного выражения, – требование от мозга к телу любыми силами и средствами подняться на место стрелка, где свернулась в холодный дрожащий комочек девочка.

Главное в таком деле – всегда иметь хотя бы три точки опоры: или две руки и нога, или две ноги и рука, или нога, рука и, как в моем случае, хвост. Словом, благодаря моей прекрасной физической форме и животворящему ужасу я, непрестанно пополняя словарный запас обоих нежных созданий сложными, но не слишком печатными оборотами, принялась искать, как пристегнуть малышку к платформе.

Будь все по правилам, мы нашли бы здесь монтажный крепеж – пояс, способный затянуться даже на швабре, тросы с надежными карабинами и шлем, но на деле из крепежей существовал только снайперский. Это чудо бандитской инженерии позволяло фиксировать ноги стрелка на месте, и тот, после многих и многих тренировок, двигался одновременно со своим бегуном и мог очень метко стрелять.

Что сказать: ноги у стрелка Красного Тая крупные. И еще механические – крепление должно было пройти сквозь стопу. Надежно, но не для преимущественно органической девочки.

В итоге я просто привязала ее своим поясным ремнем к ограждению. Сама же распрямилась, решив наконец остановить нашего юного бегуна, и чуть не поймала пулю в висок: мы оказались посреди захвата Толстой Дрю. Это как захват поезда, но только библиотеки; и мы дрались за библиотеку, но бежали вместе с бандитами. Бежали и остановиться не могли, потому что бандиты оказались со всех сторон от нас.

И они все стреляли. Пока не по нам, длилась та благостная еще секунда, когда они не осознали, что среди них затесались посторонние, но очень скоро они бы неизбежно поняли, что эти посторонние не просто есть, а еще и в ботинках их главаря. Да. А библиотека, наоборот, не отстреливалась. И не выставила спрятанные в стенах шипы. Единственный, кто время от времени спускал, правда не давая при этом промахов, крючок, – Дайри на крыше.

Какая может быть причина для тех, кого собираются догнать и разобрать на винтики-косточки, не защищаться? Для Толстой Дрю и ее команды только одна – боязнь попасть по своим. Они молчали, что боялись задеть нас. И Дайри боялась, поэтому била наверняка, а значит, слишком медленно, со слишком большим для себя риском.

– Поворачивай! – не своим голосом заорала я на мальца.

Тот подмигнул, отдавая знак того, что понял, и действительно повернул – прямо на ближайшего бегуна. Тот в мгновение ока понял, что к чему, и перевел свою винтовку на нас. Думать стало некогда, и я прыгнула к нему на закорки, отобрав пистолет и вырубив его рукоятью. Нас обоих спасло то, что ботинки он перевел в автономный ход и они не остановились, оставшись без бегуна, и не развалились, так как их крепил один к другому предохранитель.

Оказавшись на месте выпавшего бандита, я, прежде чем снять ботинки с автохода, проверила их на заначки оружия и сразу же нашла второе ружье. Как и следовало ожидать – заряженное и готовое к бою. Все еще пользуясь последними секундами неожиданности, я развернулась и сняла тех двоих, что каким-то образом оказались позади. Теперь нас уже точно заметили.

Я крикнула детям, страшно вращая глазами:

– В сторону! В сторону!

– Понял! – отрапортовал паренек и снова пошел на таран соседа.

Мальчишка подпрыгнул, прекрасные ботинки спружинили как надо, и вот он уже сбил в движении очередного противника в обоих смыслах: и с ног, и с ботинок. Девчонка же в это время что-то нашарила на платформе, не иначе тайник, и как только эти двое вырвались из клубов пыли, я увидела ее на месте снайпера с винтовкой.

Это уже оказалось выше моих сил. Я бросилась ближе к ним, чтобы оказаться на линии огня между детьми и бандитами, находясь в веселом предвкушении того, кто – свои или чужие – меня подстрелит быстрее. Патронов в двустволке больше не осталось, весь запас боеприпасов бегун, к сожалению, нес на себе.

Я устремила страдальческий взгляд на Толстую Дрю и сделала это как раз вовремя для того, чтобы понять, куда ее несет. Оутнер однозначно правил к нашему месту-на-всякий-случай. Жуткое дело, но рулевому я доверяла.

– Крепитесь к дому! К дому! – крикнула я детям, те побежали быстрее, но, конечно, не могли догнать библиотеку, находящуюся на пределе хода, а точнее – близко ко взрыву парового котла.

Мне оставалось только надеяться, что смекалистый парень верно меня понял хотя бы раз, и чудо случилось: когда дом резко затормозил, мальчик тоже подался назад, синхронизируя скорости, и мягко пристыковался к библиотеке.

Я в этот момент сделала то же самое. Я перелезла со своих ботинок на ботинки ребят, крепко их обняла и вдавила головами в стену, чтобы они не видели, что сейчас будет.

А случилось вот что: Толстая Дрю развернулась к бандитам другой стороной, открыла фронтальные окна и дала залп из всех бабушек, а задом, то есть непосредственно нами, понеслась, набирая и набирая скорость, прямо к обрыву. Мы много раз репетировали этот маневр в полной секретности, и мало что я в жизни не любила так, как его.

Но Оутнер знал, что делает. Оутнер знал Толстую Дрю как самого себя, а может, даже и лучше, потому что себя лет до девятнадцати он помнил плохо, а каждый день с Дрю все те девятнадцать лет, что он провозился с механизмами нашей старушки, мог в любой момент разложить хоть по часам.

Итак, мы прыгнули. Я заорала, дети заорали, все внутри Толстой Дрю заорали тоже, а дом еденько хихикнул и перенес свою металлическую тучную тушу через провал каньона с одной стороны на другую на небольших раздвижных крыльях. И мы приземлились. Я расслабила руки и осталась лежать звездочкой на земле.

На другом конце каньона бандиты, не обладавшие таким прекрасным прыгательно-планирующим оборудованием, только и могли что палить в воздух, думая, что нас этим устрашают. Меня же эти звуки, наоборот, только радовали, потому что я прекрасно знала две вещи: дальность стрельбы и стоимость патронов. А послушать, как твой недруг беднеет, всегда приятно.

– Помочь? – галантно спросили усы на вызывавшем у меня изжогу лице. Я сама встала.

– Помогите лучше детям. Видите, они до смерти перепуганы.

Мой клиент посмотрел на детей, восхищенно разглядывающих усовершенствование Оута и засыпающих его вопросами, а потом направился ко входу, бросив мне мимолетом:

– Не удивительно, вы же убили их отца.

Я развернула его за плечо и заставила смотреть себе в глаза, пихнув приклад ружья под подбородок.

– Этот так называемый «отец» относился к ним как с собственности. Он не хотел, чтобы они учились!

– Во имя Сотворителя, да что с вами такое случилось, что вы так реагируете? – нахмурился он, деловито убирая приклад от лица. – Это же образование, а не война!

– Это фронтир! – не закричала, низко зашипела я. – Здесь всё – одна сплошная война! А образование – это всегда война: не на смерть, так за жизнь! Лучшую жизнь, чем могло себе позволить прошлое поколение. И я буду драться за то, чтобы этот шанс был у талантливых и умных детей, кому просто не повезло родиться в плохом месте и в плохое время.

На этом я развернулась и зашла в Толстую Дрю. Та от души хлопнула дверью, случайно прищемив мне хвост, и наступила, как ни странно, тишина.

Проснулась Луна

– …вот. Собственно, поэтому мы и не можем развести вас по вашим поселкам прямо сейчас, – закончила я объяснять нашим студенткам, почему мы оказались в бегах.

Я сидела, скрестив ноги на 78-78-АР-500, и терпеливо ждала, пока Дайри закончит с моим хвостом. Она уже разнесла по книжному лекторию печенье и ароматный чай и теперь принялась накладывать мне шину на прищемленное место. В особенно болючие моменты я впивалась зубами в автоматический карандаш.

– Как только мы переберемся из зоны влияния дружественных Красному Таю банд в ближайший неподконтрольный им город, вы сможете добраться домой по железной дороге. Не бойтесь, вас внутри никто не видел, так что вам лично ничего не грозит.

– Вы надолго скроетесь из наших краев, милочка? – поинтересовалась пожилая Майранн, в рабочие годы стрелочница на железной дороге.

Я прикусила карандаш, мрачно выдохнула и ответила честь по чести:

– Пока не знаю. Не думаю, что в истории этих мест когда-нибудь случалось такое, чтобы библиотека разозлила и настроила против себя разом все окрестные банды…

– А я помню, такое случалось, – уверенно прошамкала пожилая Тейверр. Эту женщину помнили только старой даже самые пожилые наши студентки, и ее подводило все что угодно, но не память. – Когда здесь только начали закладывать добычу, после реосвоения сразу это случилось, в город приехал господин главный библиотекарь. Вот он ударил железным кулаком по разгулу местной преступности.

– И как ему удалось справиться? – нежно спросила Дайри, вынимая у меня изо рта карандаш, чтобы его протереть, дезинфицировать и выдать мне снова.

– Да никак, милочка, расстреляли его среди бела дня на главной улице… хотя улица тогда всего одна и была, да-да. Конфекты у него все посыпались…

– Душечка, а какие конфеты? – деловито уточнила у нее уважаемая Майранн. Та очень гордилась тем, что прекрасно ориентировалась в сладком, и часто специально уточняла вид сладостей, чтобы во всеуслышание объявить их название.

– А вот такие разноцветные шарики, в белых салфеточках они продаются.

– А! Так это «грезы»!

– «Грезы»! Верно! – обрадовалась пожилая Тейверр такому дополнению своего рассказа и победоносно заключила: – Все «грезы» – в грязь!

– Спасибо за поддержку, – скривила рот я и поспешно снова прикусила карандаш. Дайри латала меня очень осторожно, но слезы все равно нет-нет да проступали.

– Вы возвращайтесь, – посоветовала почтенная Ространн, – когда они все перемрут. Это много времени не займет, они почти каждый год новые, только Тай этот у нас задержался. Со свежими образцами вы, может, и уговоритесь. А мы вас как раз и подождем.

– Ценный совет, – без тени иронии сказала я и поднялась. – Мы так и поступим, а вы покамест постарайтесь отдохнуть в пути.

Дайри положила мне руку на плечо, отдавая знак поддержки, и я направилась на этаж ниже, в настоящий медицинский пункт, он же реставрационная мастерская, где Оутнер как раз разговаривал с мальчиком и девочкой, прокатившимися со мной на ботинках и чудом не поймавшими пулю. Девочка гладила разлегшегося на спине и растопырившего лапы в попытках поймать ее руку призрачного кота.

– Какой занятный, – услышала я к своему неудовольствию голос Майрота, – а как его зовут?

– Переплет, – отозвался Оутнер, отметив взглядом мое появление.

– Да нет, я видел Переплета, он совсем малыш, месяца три от роду, а этому почти год.

– Это призраки одного и того же кота, – сообщила я. – У котов девять жизней.

Пока Оут и наш клиент говорили, я разглядела, что последний с заботой, рисковавшей показаться непосвященному искренней, размешивал для девочки в легком растворе ликрового молока мою личную гордость – разноцветный какао. Я на это посмотрела неодобрительно. Не потому, что жалела какао для бедных крошек, а потому, что чьи-то усы забрались на мою личную полку без спроса и явно ожидали, что их за это похвалят.

– Итак, – прервала я идиллию, – что мы знаем о ситуации?

– Во-первых, – начал деловито и прямо с главного Оутнер, убрав, как он всегда делает, когда все расставляет по местам, руку в карман жилета, – Красный Тай не приходился им генетическим отцом.

– Вы брат и сестра? – ласково спросила я девочку, но ответил бойкий паренек, разбрасывая при каждом слове изо рта крошки фирменного оутнеровского бутерброда:

– Мы близкие найденыши. Нас в один день подкинули. Идем одним слотом. Забочусь о ней. Здрасьте, кстати! Я – Рид.

– Законами Центра даже здесь, на фронтире, запрещается покупать таких маленьких детей на работу, – пояснил Оутнер, – поэтому Красный Тай за взятку внес свое имя в документы Центра, чтобы значиться как их отец, а значит, имел право на свидания выходного дня.

– Но если вы думаете, что в свете этой информации я возьму свои слова назад, госпожа Люра, – деловито сообщил господин Майрот, вкладывая девочке в руку кружку, – то эти надежды ложные: когда вы стреляли в этого бегуна, то находились в полной и абсолютной уверенности, что он их законный родитель.

– Не существует законных родителей, – с пол-оборота завелась я, потому что терпеть не могла, когда мне наступали на эту мозоль. – Есть законные представители, работодатели, даже законные палачи, если вам так угодно, но законных родителей нет и никогда в жизни не может существовать, потому что никто не может иметь право на жизнь другого.

– У вас что, какая-то травма с этим связана, госпожа Лю…

– Тихо, – ловко поймал ориентирующийся в этом споре, как на знакомой карте, Оутнер, закрыв нашему клиенту рот своим томиком стихов. – Давайте к делу: дети понадобились Красному Таю, потому что Соуранн – слушка.

– Церковница? – не поверила ушам я. – Такая маленькая? Совсем эти клирики из ума выжили… А зачем она бегунам?

– Не «служка», – поправил меня наш механик, – а «слушка». Она выслушивает работу механизмов и показывает, где и что не так. Редкий талант к механике. Мальчика же оставили в работном доме, но он сбежал, несколько дней шпионил за бандой, и без того промышлявшей кражей детей из нашего округа и соседних. Там он и встретил мастера Сдойре…

– …который самовольно покинул милосердный дом и сам посоветовал вызвать нас, – закончила я за него рассказ. – Он знал, что я пойду против кого угодно, если потребуется. Скольких найденышей мы спасли?

– Считая этих ребят – четверых, – сообщила спустившаяся к нам Дайри, – они в разное время отбились при переезде. Центр их не искал. Но, как ты понимаешь, теперь без заботы со стороны наших студенток они не останутся.

– Что же, для того мы и организуем в библиотеках мероприятия, – согласилась я.

– Расскажите ей главное, – попросил господин Майрот, как только Оутнер отнял от его губ книжицу, и сам, не выдержав, начал: – Хотя вы и убили бегуна, способного пролить свет на заказ, сделанный злокозненным завещанием, благодаря этой юной госпоже нам все равно удалось продвинуться в интересующем нас деле!

Он перевел внимание на все еще лежавший на столешнице обугленный контур книги-завещания с раскинутыми безвольно механическими лапками. Завещание выскочило из него, как из опостылевшей за день одежды, бросившись в нас обносками. Я попыталась понять, чешется ли у меня ухо. Нет. Не чесалось.

Призрак Переплета, уже довольно долго подбиравшийся к бутылочке с перекисью водорода из темного стекла, напал на нее, и я смахнула ее со стола, чтобы Переплет не получил еще одно воспоминание о том, что он призрак.

– Вот что выслушала для нас Соуранн. – Оут, укоризненно посмотрев на Переплета, потянул за одну из лапок сброшенного контура, и весь внутренний механизм в одну секунду выстроился в самописную систему, нависшую над опустевшим прямоугольником.

Я посмотрела на всех остальных. Они, не сговариваясь, в это время тоже решили посмотреть на всех остальных, и в итоге получилась довольно сложная последовательность переглядываний. Потом все снова вернули взгляды к останкам книги.

– Давайте подключим ее к ликровой сети города и подложим бумагу, – решила я и, сняв со спинки стула куртку, попросила только что подошедшую Дайри: – Скажешь мне, что оно напишет, когда получит сигнал. Хорошо?

– Не выйдет, – остудил мой пыл Оутнер. – Эта самописная система предназначена не для того, чтобы принимать текст, а для того, чтобы его передавать. То есть это завещание – это не бумага. Это автор.

– Что еще раз подтверждает теорию о том, что оно организовало покушение на мою тетушку с помощью этого самого Тая, – встрял Майрот, с довольным видом подкручивая ус.

Я посмотрела на него, очень глубоко печально вздохнула и тихо спросила:

– Чем эта книга является на самом деле?

– Завещанием моей достопочтимой…

– Эта книга – что угодно, но точно не завещание. Они регистрируются нотариусами и помещаются в сейфы без сампописных систем. Эти книги могут оснащаться чем угодно другим: средствами передвижения, самоуничтожения, нападения, телепатии, правом начинать и прекращать войны, но они не могут вести или принимать внешние записи.

– Но эта система тайная, – предпринял еще одну попытку спрятать топливо в печке клиент, но я так устала, что даже не стала на это реагировать.

– Не важно. Ни один завещатель сам не установит самописную систему. Иначе вся затея теряет смысл. Завещание нужно, чтобы те, кто указывал тебе всю жизнь, не запустили руки хотя бы в твою смерть.

– Но оно хранилось у нотариуса как завещание! Его выдали мне как завещание! Вот, я готов вам показать документы!

– Так оно находилось у вас в руках? – подняла я брови.

Майрот взвился:

– Да! А потом оно меня укусило и уехало на поезде! Я бы даже не узнал куда, если бы ему не выписали штраф за безбилетный проезд. Тот пришел на мое имя!

– В общем, – подытожила я, – если система еще работает, мы сможем узнать, какого рода сведения…

– Моя тетушка умерла! Умерла, вы что, этого не понимаете? Вы что, не понимаете, что никакие, никакого рода сведения вы уже никогда не узнаете от нее! – крикнул, побагровев, мой клиент.

Мы, утерев вежливо с лиц разбрызганную им слюну, снова поглядели друг на друга. В итоге перекрестного перемигивания все, почему-то считая детей, согласились с тем, что Майрот не может увязать между собой простейшие факты, и я ему объяснила:

– Вероятнее всего, ваша многоуважаемая тетушка в беде, господин хороший. В крупной, угрожающей жизни и, возможно, чести беде, но не умерла. Она отправилась куда-то, где легко можно попасть в переделку, и предчувствовала, что именно это с ней и случится, поэтому оставила в банковской ячейке нотариуса блокнот. Она сделала вид, что это завещание, чтобы в случае необходимости его передали вам, а внутри установила скрытую самописную систему, чтобы книга могла помочь вам, и только вам получить все нужные сведения. Вот и все.

– Нет, это многого не объясняет. Это совершенно, совершенно ничего не объясняет, – начал говорить себе в усы господин Майрот, принявшись расхаживать по комнате с таким размахом, словно он тут находился один. – Если бы все случилось так, как вы это описываете, то блокнот остался бы в моих руках и дал бы мне организовать поисковую операцию! Он же сбегает от меня уже на третьем виде транспорта! Это не похоже на выполнение желания моей То-ли!

– Просто… – начала, отводя взгляд, я.

– Просто что?!

– Просто книга вас считает… немножко… – начала деликатничать Дайри.

– Придурком она вас считает, – сэкономила всем время я. – Это самое «завещание» уверено, что без рук, ног и денег оно справится со спасением вашей То-ли лучше, чем вы со своими усами.

– Оно написало какому-то бегуну!

– Будь у меня деньги и пропавшая хозяйка, я бы тоже нанял банду Тая на поиски, – признался Оутнер. – У него много связей и много ботинок. Может охватить буквально весь Апатитовый треугольник.

Ухо подало мне сигнал каких-то денег.

– Пока Люра будет занята, я займусь реставрацией обугленных участков книги-контура, – подала голос Дайри, отвлекая нашего клиента от неприятных мыслей. – Книга для него определенно серийного типографского издания. Возможно, в его выборе скрыт какой-то подтекст. Сможете показать место укуса?

– Но ведь… – произнес наш клиент, покорно закатывая манжету, – вы ведь говорили, что на восстановление текста книги уйдет около года.

– На всю книгу да, но я тут подумала, что нам этого и не нужно. Попробуем узнать, что это за издание, и поискать в нашем собрании книг такой же экземпляр. Может, мы найдем какую-то подсказку…

– Хорошо. – Кажется, наш клиент сдался.

Дайри с непрошенной, но такой уместной лаской провела рукой ему по плечу и подала стакан воды прежде, чем начать разматывать повязку на месте укуса. Эх, добрая душа, она готова пожалеть всех на свете. Непонятно, как она с такой эмпатией выжила на фронтире. Впрочем, как я уже говорила, у нее свои способы защиты, и вы будете удивлены, узнав, на что способны доспехи из кружева.

Я влезла в куртку и принялась застегивать все триста тридцать три ее пуговицы. Куртка эта, стоит не таясь признаться, досталась мне по большой удаче! Лежала в шкафу еще с тех времен, когда меня увлекал солдатский стиль и я думала, что много пуговиц – это хорошая замена отсутствия опыта в поимке книг-беглянок. Теперь я уже так не думаю, но куртке все еще нет сноса.

В ней, как и всегда раньше, меня привлекали три ряда настоящих литых пуговиц. Ох, они смотрятся просто отлично, а раньше, как я слышала, даже подходили для пистолетов как пули. Я их в этом качестве никогда не пробовала, но легенда имела свое очарование.

Когда я только купила куртку, многих пуговиц не хватало, я перерыла буквально каждую ходячую барахолку фронтира в поисках идеальных замен, и когда наконец все нашла, то впервые почувствовала себя в Толстой Дрю дома. Не знаю, как это связано, но в этом замешаны и любимые Дайри кружавчики, и вкус фирменного оутнеровского бутерброда, и педантичность Аиттли. Как говорится – держи полными барабан и дом.

Кстати, о барабане: эта куртка на то и была солдатской, что в ней предусмотрены все необходимые внутренние карманы для оружейных принадлежностей. И хотя с тех времен, когда солдаты даже самых крупных предприятий пользовались бумажными патронами, прошло довольно, здесь, на фронтире, достать унитарные патроны удавалось не всегда, и все эти кармашки для пороха, свинца и клещей приходились кстати.

Сейчас, после потери основного оружия, со мной был шестизарядник со сменным барабаном, переделанным под унитарный патрон. При смене барабана и еще нескольких нехитрых манипуляциях он с удовольствием делал шаг назад в оружейной эволюции и снова позволял заряжать себя бумагой, хотя этой возможностью я давненько уже не пользовалась.

В красном ручье я утопила шестизарядник на шесть патронов, а на его берегу оставила дульнозарядный ствол на пять выстрелов. Как запасное оружие этот дульнозарядник, нужно сказать, – вполне себе, но и с его утерей я, как видите, не потеряла возможности соорудить себе что-то на случай, если кончатся унитарные патроны, а их осталось, что греха таить, маловато. Всего два барабана: четыре патрона в револьвере, что у меня при себе, и еще пять в уже приготовленном для перезарядки запасном.

Так или иначе, лучше иметь возможность накрутить себе еще, если попадем в переплет. Так что я достала из укромного места давно не использовавшийся барабан под бумажный патрон и с удовольствием набила куртку всем необходимым.

Когда я покончила с застегиванием, направилась в отдел выдачи книг, чтобы дать задание занятому проверкой фондов библиотеки после прыжка Аиттли передать через самописные системы книг дату и место их возврата, как только мы окажемся в городе.

– Я возьму ботинки Красного Тая и вернусь через мост над ущельем на ту сторону, – сказала я, вытаскивая новую сигаретку. – Заберу книги и поищу Шустрика. Догоню вас.

Аиттли посмотрел на меня уничтожающе, и я сдалась, решив покурить на улице.

– Стойте, – окликнул меня господин Майрот и поспешил догнать на пороге. – Я с вами. Все знаю, но мне это очень нужно сейчас.

Я, не замедлив шагу, пока не открыла в пустоши дверь, привалилась у косяка и прикурила. Красный кончик сигаретки осветил мое лицо в наступивших сумерках. Ночь принялась заглатывать наш край.

От путешественников мне несколько раз доводилось слышать, что здесь у нас темнеет быстро, потому что низкий уровень индустриализации. Вроде меньше всяких газов в небе, и поэтому воздух не светится. Выходит, что у них там все настолько лучше, что и закаты красивее. Конечно, они не это имели в виду, но я это слышала.

Так вот, в этот раз у нас все вышло иначе. Небо над неровными, как край вырванного из блокнота листа, пиками гор окрасилось нежно-фиолетовой дымкой. Я знала, что там, высоко в небе, дули жестокие ветра. Они разметали каменную крошку, очистив окошечко, куда заглядывала к нам своим единственным глазом холодная механическая Луна собственной персоной. Не знаю, видела ли я ее когда-нибудь так четко. Откроем еще два предприятия в Дрю и будем, как Луна, тоже неприкаянным передвижным городом.

Мир меняется, этого не отнять. Он очищается, и если Красного Тая больше нет, то за его власть сейчас перегрызутся все. Столько бегунов, сколько поляжет в ближайшие пару дней, не отстрелили бы и две бригады оперативников Каменного Ветра, вооруженные до макушки.

А значит, может, и в наш край приходит другое время? Может, все это части какого-то рельсового пути в наше дурацкое будущее?

– Если хотите идти со мной, то деньги на стол, – сухо сказала я, затушив окурок, подошедшему сзади ко мне клиенту прежде, чем он что-то успел изречь. – И не смейте писать завещание. Я не собираюсь потом еще и за ним бегать.

Путь в никуда бесперспективен

Пока мы одевались, Майрот рассказывал о том, как он хорошо владеет ботинками. Пока мы проверяли провизию и воду, Майрот рассказывал о том, как он хорошо владеет ружьем. Пока мы проверяли списки книг, Майрот ничего не рассказывал, потому что я пообещала заклеить ему рот переплетным бинтом, но как только мы отправились за ботинками, он рассказал, как хорошо он ориентируется на открытой местности.

Потом мы обулись, вышли в спустившуюся ночь, он запутался в ногах и встал, испугавшись упасть.

– Вы знаете, – сказал он истончившимся голоском, – это все несколько отличается от… Одним словом, отличается.

– Отличается от того, что вы считали ботинками, ружьями и местностью? – саркастически поинтересовалась я, прилаживая к его ботинкам хорду, чтобы я могла вести обоих.

Когда я закончила, ему стало даже не обязательно переставлять ноги – оставалось только держаться прямо.

– Да… на фронтире все… другое, – с сухим унынием признался он.

Я посмотрела на него с чувством, настолько близко находящимся к жалости, насколько это вообще возможно, учитывая его личность. Потом повернулась спиной и двинулась в путь. Он следовал за мной молча, и я, приняв как данность, что какое-то время, пока его тут не застрелят, нам придется провести вместе, все-таки спросила:

– Вы могли нанять частного сыскаря, он все принес бы вам на блюдечке. Зачем вы сами полезли сюда? Здесь же ничего для вас нет.

– Откуда мне знать? – Лица Майрота я не видела, но в его голосе точно угадывалась грустная улыбка. – Вы сказали, что я ищу тот поворот своей жизни, что разлучил меня с идеалами моей тетушки. Его за меня никто найти не сможет.

– И давно вы перестали общаться?

Он промолчал вопрос о том, с чего я это решила, я промолчала на это ответ. Он просто признал:

– Я не заметил, когда это произошло. Наверное, именно этот момент я и ищу. И ради него… – Он поднял голову, вглядевшись в затухающую над горизонтом зарю, и умолк, не договорив то, что и без того ясно. Он неуклюже напрягся и сделал несколько шагов в ботинках почти сам. – Моя тетушка посвятила науке и полевым исследованиям всю свою жизнь. Ее детство, юность, зрелость и старость прошли в местах, очень похожих на это.

– На фронтире? – уточнила я как можно осторожнее, чтобы мой собеседник не понял, что я подозреваю его тетушку как минимум в излишнем тщеславии, а как максимум – в археологии, ориентированной на черный рынок.

– В осколках Кристального моря.

Я хохотнула. Сказать по правде, многие, особенно когда в баре срочно требовалось доказать, почему город конкретного пьяницы лучше всех остальных городов мира, а в особенности соседнего точно такого же города, в качестве аргумента приводили теорию, что на самом деле ландшафты вокруг нас – это никакие не пустоши, а поверхность древнего Кристального моря, опоясывавшего мир разлома, полного гигантских кварцевых и аметистовых камней, чье существование до сих пор не доказано ни одним заслуживающим доверия документом.

Ни одним, если, правда, не брать в расчет поэмы аэдов вроде «Имени Хаоса», «Сотворителя Золотого» и диалогов нескольких философов. Если верить им всем, то получалось, что во времена первого мира Кристальное море не просто выходило на поверхность, но служило естественной границей между многими городами, в итоге став своеобразным терминатором экономического благополучия.

С тех пор прошло как минимум два перерождения Хозяина Гор, мир вырос во много раз, и если такое море и существовало когда-то, все его кристаллы перемешались с землей так, что уже никто ничего не разберет. Так что можно говорить, что Кристальное море повсюду и мы все живем на его поверхности.

– У нас добывают апатиты, это правда, – крякнула я, разглядев впереди железнодорожный мост и слегка прибавив шагу, – но на этом основания считать, что тут дно древнего Кристального моря, и заканчиваются.

– Дело не в самоцветах, – поспешил пояснить мне Майрот. – Осколками Кристального моря в археологии называют места, где терраформирование вынесло к поверхности земли большие скопления артефактов первого мира. Под «артефактами» я, само собой, подразумеваю детали ног домов, черепки амфор и обрывки пергаменов, а под «большими скоплениями» – десяток на три-четыре квадратных километра.

– Тогда звучит реальнее, – согласилась я. – Значит, вы считаете, что денег у вашей тетушки так и не завелось. Что же тогда в завещании, если не карта сокровищ? Авторские права на статьи?

– Слова. Ее слова, обращенные ко мне. Не подумайте, что мне не нравится собственная жизнь…

– Но она вам не нравится, – заключила я. Он снова вздохнул.

– Моя тетя никогда не учила меня тому, что я должен на нее походить. Ей хотелось, чтобы я научился жить внутри самого себя, я… Да как же вам это сказать… – Он поднял глаза вверх, словно ища у звездной сетки поддержки, но та за беспокойным каменным пологом осталась туга на ухо и промолчала. – Знаете, как говорят: «в тебе умер ребенок»?

– В вас он не умер, с ним все хорошо, я сейчас веду его с собой за ручку, – просто так, для общего сведения, сообщила я, но Майрот и не думал обижаться, вместо этого подхватил:

– Я не понимаю, почему при всех усилиях, вложенных в меня, я… Почему я не научился видеть в этом вот всем, – он отдал широкий знак указания, куда попали и железнодорожный мост, и стадо цистерн на самоходных платформах, перегоняемых за ущельем, и хилый свет древних звезд, и ущелье, и бесконечность бессмысленных пространств, – почему я не вижу во всем мастеров наших мастеров?..

– Ну… я не специалист, но, вероятно, потому что их тут нет?

– Но моя тетушка видела!

– Тут, знаете, главное, чтобы она с ними вслух не разговаривала.

Мы оба замолчали. Вообще-то, чем больше я узнавала о нашей тетушке То-ли, тем больше у меня находилось причин помогать Майроту и тем меньше я хотела это делать.

Ничего противоречивого в этих умозаключениях нет: просто когда ты узнаешь о какой-то личности с чужих слов, особенно если это детские воспоминания, то умильная, нарисованная в голове картинка, скажем так, не вызывает доверия. Жизнь же всегда прозаичней. Отважная археологичка оказывается черной копательницей, добрая тетушка на самом деле такая заботливая потому, что втихаря укокошила мамашу с папашей, а из рассказов о веселых приключениях вырезаны сцены жестокого насилия над мирным населением.

Жизнь есть жизнь. И наши близкие в ней обычно хорошие только для нас.

– Да, – выдохнул он, не представляя, о чем я сейчас думаю, и снова воззрившись на звезды.

Наши глаза начали привыкать к скудному освещению, и чем больше они приспосабливались к надвигающемуся мраку, тем яснее проступали из темной громады ночи простые и четкие, словно прочерченные каллиграфом, силуэты Апатитовых гор, чьи угрюмые, походившие на сточенные жизнью зубы старого великана громады оказались непроходимы даже для строителей старого мира. Именно они и заставили все три ветки железнодорожных магистралей сойтись тут, на этом исчерченном расселинами плато, расположившись друг напротив друга, словно выгнувшие спины кошки.

Майрот, созерцая эту простую красоту, снова мечтательно протянул:

– Да… она меня учила тому, что нужно самому владеть своей жизнью. И поэтому я никому не мог доверить исследование и выполнение ее последней воли. Она доверила это мне.

– А вы… – Я помедлила, прежде чем задать следующий вопрос, потому что на месте этой самой тетушки я бы вынести мусор Майроту не доверила. – А вы уверены, что бумаги она доверила именно вам?

– Она указала мое имя в нотариальных бумагах.

Я почесала нос, чтобы не давать повода думать, что у меня опять зачесалось ухо.

– Слушайте, так что там со смертью этой вашей тетушки? Что это за сгоревший странноприимный дом?

– О, да вы сами лучше меня все это наверняка знаете, – отдал знак очевидности Майрот, и я в темноте обернулась на него, чтобы посмотреть удивленно, но он ничего не заметил. – Наверняка же это наделало у вас переполох и дало почву для разговоров на год вперед. Сгорел странноприимный дом «В дали! В дали…».

– Это тот, что ли, что в Ржавой Станции?

– Да, город назывался именно так, самоуничижительно.

Я даже не знала, что почувствовала сперва: желание немедленно рассказать этому неучу легенду о Ржавой Станции, куда на ночь и день приходят души умерших, для того чтобы вспомнить свою жизнь и выпить последнюю кружку воды из железистого ручья, или сказать ему, что:

– Так он не сгорел! Он в полном порядке! Там плохо пахнет, там через два дня на третий драки, и тамошний хозяин почти год не отдавал нам «Руководство по быстрому и безопасному извлечению инородных предметов из различных частей тела механического и органического…»

– Простите, какое руководство?

– Иллюстрированное и дополненное по письмам читателей, если мне не изменяет память. Я говорила к тому, что ничего хуже штрафа из библиотеки за просроченный справочник с этим заведением не случилось. Вас обманули, чтобы вы вынули завещание из безопасного места.

Майрот как-то посмотрел на меня из темноты. Я не видела как. Наверное, он был ошарашен и взбудоражен, хотя, возможно, и не настолько, как когда впервые услышал гипотезу о ложной смерти своей тетушки. Но то, что он стал смотреть на меня как-то по-особенному, явственно следовало из того, как изменилось его дыхание.

– Ой, смотрите, там поезд! – неожиданно сообщил мне он, совсем по-детски указав пальцем на серебрящуюся вдали линию, и бодро потопал по направлению к нему, обогнав меня и натянув между нами хорду.

Мне пришлось прибавить на шаг или два скорость, чтобы выйти снова вперед и деликатно не замечать, как на его щеках тоже серебрится пара горящих линий. А вот я умру – сорвется ли с места какой-нибудь богатенький идиот, чтобы исполнить ту волю, что я не смогу уже исполнить самостоятельно? Хоть кто-то из тех, кого я, может, и не научила быть хорошим взрослым, но дала ясно понять, как не стать мертвым ребенком.

Из тех, кого спас мастер Сдойре, никто не прочтет его завещание. Даже тело его в гроб никто не положит. Даже из реки не выловит. Ну и… пусть. Пусть. Я заставила себя посмотреть на поезд. Когда-нибудь сюда придет поколение, где мастерам не придется умирать, спасая своих учеников.

– Похоже, поезд встал прямо на железнодорожном мосту, – без удовольствия ответила я. – Переправить на другую сторону ботинки нам это не помешает – для этого специальные механизмы внизу. Но нам с вами лучше не идти поверху, когда там поезд. Утянет еще.

– Вы думаете, с ним что-то случилось? – спохватился Майрот.

Я скривилась:

– Не наше дело. Если там и правда проблема, целому поезду нам с вами помочь не по зубам. Давайте заниматься своими делами, у вас же тетушка, как кошка в коробке.

Я прибавила шагу и потянула его на хорде за собой. Перед нашими глазами по рельсам пронеслась еще серебряная, трудноразличимая в свете сени звезд линия. Она направилась прямо к поезду на мосту и рассеялась, превратившись в движение и ветер. Что это такое, ни я, ни Майрот не поняли, но, видимо, он уже достаточно надышался воздухом нашей библиотеки и взглянул разок на меня так, что стало ясно: увиденное мы замолчим.

Чем ближе мы становились к мосту, тем больше нам хотелось смотреть на стоящий поезд. В серебряном свете восходящей луны он казался созданием потустороннего мира, сотканным из вод мифической пятой широты и волос нериин, однажды удержавших вместе разваливающийся мир.

– Этот поезд явно откуда-то не отсюда, – прошептал Майрот. Я посмотрела на него так, чтобы он заткнулся, но он не заткнулся: – Вы же понимаете, что это один из Черных Локомотивов! Он пережил на рельсах войну! Мы должны пойти и узнать, нужна ли помощь, там…

– Там внутри может быть опасная войра[1]. Хотите как мастер Сдойре выглядеть? Представьте – поезд катается по миру три-четыре сотни лет и все это время втягивает в себя всякую заразу. Вам это нужно?

– Что-то я вас не могу понять: когда я говорю, что решение проблем незнакомых детей не ваше дело, вы мне заявляете, что оно очень даже ваше, а когда я говорю, что помощь древнему локомотиву с целым городом внутри – наше дело, вы мне говорите, что оно вас не касается.

– Ну да, – согласилась я, – тут все просто: если это наше дело, то оно наше, а если нет, то нет.

Я отстегнула хорду и уверенно пошла по склону вниз, на подмостную станцию, с твердым намерением заправить котлы ботинок и отправить их на ту сторону.

– Но это Черный Локомотив! У него внутри находится все для закладки нового города! Вы можете…

– Умереть, – беспечно бросила я, скрываясь под мощными арками моста. – И лично я не хочу умирать, у меня «Отражение в бурной реке» не дочитано, а это издание, между прочим, с автографом корректора!

– Чьим?

Я выглянула из-под моста и уточнила:

– Корректора. Айнар-родом-из-Девятой-Горы страдал дисграфией и отвратительным почерком, но он отказывался надиктовывать текст, пользоваться пишущими машинками и требовал, чтобы его корректор правил все в черновиках, прежде чем направить машинистам и в редактуру. Этот писатель обладал воистину взрывным характером. Если корректор ошибался – он срывался и, по слухам, даже распускал руки. При работе корректора он присутствовал лично, словно упиваясь его сложностями. Он будто питался этим. А знаете, какой объем у книги? Три миллиона знаков. При этом, – надавила интонацией я, заметив, что Майрот открыл рот, чтобы что-то сказать о мистически-прекрасном поезде над нами, – Айнар часто переписывал уже переданный редактору текст. В общей сложности «Отражение в бурной реке» полностью переписано четырежды, а некоторые части, такие, как монолог Дейнарр перед казнью, – по двадцать или тридцать раз. Работа над книгой заняла семь лет ежедневного труда по двенадцать часов, и это – уже после создания финального, как утверждал автор, черновика. Так что, вы идете?

Мой клиент еще поколебался между желаемым и безопасным и в итоге выбрал остаться под охраной моего револьвера. Чем совершенно не удивил.

Мы спустились под мост, заправили котлы ботинок, закрепили их на подвижных платформах, специально устроенных под мостом на этот случай, подняли пары в котле, отвечающем за подвижной механизм, и отправили свои средства передвижения на ту сторону. Майрот с великим удивлением смотрел, как они постепенно уменьшаются в размерах, переносясь через ущелье над рекой. Он никогда раньше не видел переправы для ботинок.

– Вон там, – указала я на горизонт, – тот самый условный знак Шустрика. Я о нем говорила.

– Но вы сказали, что это незаметный знак, – возмутился мой клиент. – А там фиолетовое облако в виде черепа!

– Не незаметный, а непонятный для окружающих. Если он будет неприметным, – научила я его библиотечной мудрости, пока мы ждали, чтобы прошел поезд, – его никто не заметит и никто не расскажет другому, что́ видел и где. Поэтому и мы можем не узнать, что он рядом.

Майрот презрительно хмыкнул и нахохлился, приготовившись ждать.

– Облако в виде черепа – слишком неправдоподобная информация, чтобы ее пересказывать.

– Вот дундук на печи! Выживает не правдоподобная информация, а интересная! Так что мой совет: хочешь жить – не будь скучным.

На это он ничего не ответил. И я ничего не ответила, и мы стали ждать, созерцая череп над медленно двигавшимися между железнодорожными ветками стадами подвижных цистерн и контейнеров для сыпучих материалов. Их по окружности облетали тусклые светлячки. Это светились фонари погонщиков, днем и ночью оббегавших в паровых ботинках караваны, охраняя груз от бегунов и проверяя его техническое состояние.

Тяжелый, опасный, особенно зимами, и не сказать, чтобы прибыльный или благодарный труд.

Я иногда поглядывала на поезд, все ожидая, когда он двинется, но он стоял и стоял. И стоял, и стоял. Окончательно стемнело. Я начала подмерзать.

– Ладно, посмотрим, что там, – согласилась наконец я. – Все это в любом случае имеет скучное объяснение, и мы разочаруемся. Спросим у машиниста, сколько еще будет длиться остановка. Если достаточно долго, то пока перейдем, а он пусть дальше тут стоит. У нас…

Я замолчала, потому что уже давно ожидала, что Майрот меня перебьет, но он почему-то не перебил. Так и стоял и смотрел: на ботинки, на цистерны, на погонщиков. Задумался наверняка о жизни и своем поведении. Я начала подниматься, он пошел за мной и совсем не побеспокоился о своей тетушке.

– У вас все хорошо? – уточнила я на всякий случай.

– Да. Нет. У меня приступ.

– Приступ чего?

– Дереализации. Мне кажется, что весь этот мир нарисованный и я смотрю на рисунок через толстое стекло. Но это не заразно, не опасно и ненадолго.

– Господин Майрот, – спросила я, повернувшись к нему и запустив в ухо мизинец, – вы что, сумасшедший? У нас для сумасшедших повышенная такса, потому что с ними работать сложней. У нас повышенная для всех, с кем работать сложней: сумасшедших, крокодилов, граммофонов, святых…

Он тяжело вздохнул, посмотрел на меня и очень спокойно сообщил:

– Из нас двоих это не у меня странствующая библиотека на фронтире.

Я не стала настаивать. Да и лезть к нему в принципе. В конце концов, главное, что я знаю, какой мир настоящий, а какой нет. Настоящий – это всегда мир той книги, что ты сейчас читаешь.

Мы поднялись и начали медленно приближаться к составу. Чем ближе мы подходили, тем красивее он становился. «Из волос нериин и лунного света, хрусталя и серебра – вот какой поезд увезет меня на Ржавую Станцию, моя любовь…»

Майрот наконец произнес громким шепотом:

– Он не делится на вагоны!

Я давно уже это заметила, но пребывала в уверенности, что:

– Так не бывает! Как он тогда будет поворачивать?

– Но он же из старого мира! А вдруг…

Его прервал затяжной стон, исходящий от самого поезда прямо к Луне. И мне в этот момент показалось, что Луна отозвалась таким же протяжным, тоскливым воем, где сосредоточилась и скопилась вся скорбь по ушедшей навсегда реальности. Мне показалось, что я слышу звук приближающегося поезда. Я прислушалась, и это ощущение исчезло.

Я достала револьвер, развернула Майрота за плечо к себе и сунула ему дуло под подбородок:

– Ты же сказал, что дереализация не заразна!

Снова звук поезда. Он несся прямо на нас. Он, тот же самый, что стоял за нашими спинами, – из лунного серебра и ветвей хрустальных ясеней. Я кинулась на Майрота, чтобы столкнуть его с путей, но, на нашу беду, он ровно в этот же момент сделал то же самое, мы столкнулись в злой попытке один другого пересилить, и в итоге поезд налетел на нас.

Я закричала, Майрот закричал, поезд загудел и пронесся прямо сквозь нас.

Я моргнула, обнаружив себя в объятиях своего клиента, а его в своих. Отстранилась, делая вид, что все так и надо. Посмотрела на него и намотала себе на палец один его ус, чтобы немного его подвить, и, придирчиво осмотрев результат, похлопала по плечу:

– Ну… вот теперь все как-то опрятней. Пошли дальше.

Но мы все ждем перспектив

– Мы видели призрак поезда, – еще раз объяснил мне только что произошедшее Майрот, и я, выглянув из-за хвоста этого очень, очень длинного состава, оценила, насколько велики наши невеликие шансы пробраться по пешеходной дорожке железнодорожного моста до головного вагона. – Не поезд-призрак, а именно призрак поезда. При этом вполне возможно, что мы видели призрак именно этого поезда, так что никакой опасности он, в сущности, не представлял.

Ну что сказать, в историческом контексте ситуация выглядела так: до войны железнодорожные мосты строили без учета пешеходных дорожек, потому что нашим пращурам казалась дикой идея, что кто-то в здравом уме будет переходить пешком железнодорожный мост, соединяющий два участка пустых, как коленка, пустошей. Это факт номер раз.

Факт номер два – этот железнодорожный мост строили до войны. Три – после войны поезда стали делать попроще, подешевле и, что самое важное, повыше. Ну и в этот же пункт запихнем уже известную всем информацию, что идиоты, среди коих пересечение непригодных для этого мостов стало востребованным, появились, и притом в изобилии.

Пять – поскольку составы стали выше, а переправа востребованней, местная община устроила здесь дорожку. И факт номер последний – реальности двух миров столкнулись на этом мосту, и его пешеходная часть сложилась гармошкой.

А, я пропустила «четыре». Четвертый и самый важный факт – моему хвосту все это не нравилось.

Я осмотрела ближайшую к нам дверь в поезд. Пломбы сорваны. Судя по следам на красной пыли пустошей, густо покрывавшей тело состава, дверь недавно открывали. Никаких следов того, что внутри находилась черная токсичная самодвижущаяся и проголодавшаяся к тому же войра, я не нашла. Наверное, войти мы могли.

Лучше бы, конечно, нам как-то обойтись без риска и бросить эту затею, пока наши неприятности еще не сконструировались в нечто смертельно опасное. Но на той стороне находился Шустрик. Он имел целую кучу друзей там, на той стороне. И врагов. А враги всегда ближе друзей, потому что они как-то исторически всегда больше в тебе заинтересованы.

– Пойдем внутри вагонов, – скомандовала я Майроту, и он послушно за мной двинулся.

– Я как раз недавно читал в журнале «Коробка путешествий» о феномене аутопризраков… Вы читали?

– Свежий номер «Коробки путешествий» еще не доставили. К нам привозят с опозданием.

– Вы тоже выписываете это журнал? – воодушевился Майрот.

– Вы только что спросили, читала ли я конкретную статью, а потом удивились, что выписываю журнал в целом? Это какой-то симптом вашего сумасшествия?

– Нет, я просто ошибался, считая, что вы ничего не читаете из периодики.

– Но я работаю в библиотеке.

– А я на винодельне, но я же не пью допьяна.

– Правильно. Потому что допьяна нужно читать.

Мы посверлили немного друг друга взглядами, а потом Майрот вдруг решил перейти на светский тон:

– Так, значит, вы изучили предыдущий выпуск? Ну, что думаете об этом фанфароне, мастере Койкоте? Думаете, удастся ему выживать на руинах Седьмого Дара на протяжении всего этого времени?.. Мне кажется, это пустое и ничего более, как способ заставить заговорить о себе на ближайшем собрании Черных Дорог. Но на распределение Храмовых грантов…

Я вздохнула и положила руку на револьвер:

– Вы не поняли. Нам доставляют с опозданием. В последний раз подвозили год назад подборку годичной давности. Так что, если вы помните, что́ читали два-три года назад, я с удовольствием с вами обсужу, как только мы переберемся на ту сторону.

– Может, тогда просто послушаете про аутопризраков? Я хороший рассказчик!

Я отдала ему знак тишины. Итак, следовало еще раз посчитать и сложить факты.

Факт номер раз – этот поезд выглядел так, будто каким-то образом действительно не делился на вагоны. Факт номер два – он не имел ни дверей, ни лестниц на крышу. Единственный вход внутрь, что мне удалось обнаружить, – та самая дверь, куда мы проникли; и самый главный факт – ее не просто открыли, а взломали, химически вытравив замок, на что ушло довольно много времени.

– Ведите себя очень тихо, – предупредила я Майрота. – Как только услышите любой шум – бросайтесь на пол, накрывайте голову руками и так и лежите, пока я не скажу, что можно вставать. И… если вы захотите мне помочь, сделайте главное, что в ваших силах, – оставьте это желание при себе. В конце концов, вы взрослый механоид, нашедший на свою голову взрослые неприятности, и я за вас не в ответе. А кроме того, и фискального интереса в сохранении вашей жизни с того момента, как вы со мной расплатились, у меня уже нет.

– А как же повышенная такса для сумасшедших? – громким шепотом спросил он.

– Так вы все-таки сумасшедший?

– Нет, поэтому я хочу, чтобы вы имели фискальный интерес в сохранении моей жизни.

– Замолчите же вы наконец!

Он открыл рот. Но прежде, чем он успел мне рассказать, как хорошо умеет молчать, я нырнула в темноту поезда и очень скоро поняла, что никакая это не темнота. За отъезжавшей в сторону, оформленной в стиле «изогнутых пересеченных линий» двери я увидела много респираторов, много видавших виды костюмов защиты от окружающей среды и много свечей. А еще – много знаков мелом, букв на древних мертвых языках и много, очень много сделанных как будто ребенком моделек вагонов и механоидов.

Привычка требовала от меня взвести курок и направить его на фигуру во всем черном, стоящую на коленях в круге, очерченном горящими фитилями свечей, но опыт недвусмысленно намекал, что этим я его спугну, а любопытство не давало мне этого сделать. Поэтому вместо угрозы я нагнулась, приглядевшись к книге, лежавшей у него на коленях, и выкрикнула на весь вагон:

– Ах ты гад!

Ровно за моей спиной на пол грохнулся Майрот и, очевидно, треснувшись об один из десятков игрушечных составов, громко и злобно сказал что-то очень сложно-вежливое.

Мужчина поднял на меня затуманенный, смотрящий словно сквозь нас взгляд и, странно растягивая слова, произнес:

– Что ты говоришь, женщина?

– Я говорю, – сварливо начала я, – что ты гад и хапуга! У тебя в руках «Камень знаний великолепный, дарующий силы призывать поезда и демонов, вагонетки, дожди и трамваи, а также постигать суть сущего на черной земле, железном небе и земле белой, а также на небе синем» 854939 Олорейнн, второе дополненное издание, и оно у нас оставалось последнее. Ты его, рожа косая, десять лет назад взял и до сих пор не…

Я протянула руку для того, чтобы выхватить у него редкое издание, когда он ощерился на меня, показав ряд заточенных, все как один, под клыки и как один очень давно не чищенных зубов, прижал книгу к груди, отпрянул, ухватился ртом за корешок и прыгнул на стену, где удержался перпендикулярно полу, потом с тем же блистательным успехом перепрыгнул на полоток, да так по нему и унесся прыжками на четвереньках вглубь поезда.

Я выхватила револьвер и прицелилась в полуночной свечной мгле:

– Именем Сотворителя и всех его мучеников я аннулирую твой абонемент!

– Люра! Люра! – затараторил Майрот, схватив меня за руки и плечи сзади так, что мне пришлось опустить оружие, – он не одержимый, он идиот. Полный, непроходимый идиот.

Я посмотрела на него, и буквально впервые за всю историю нашего общения сделала это с интересом. Он застенчиво улыбнулся и объяснил:

– В той статье, про аутопризраки, в том числе говорилось, что этот эффект возникает у механизмов и механоидов, попавших в сакровую щель между информационными оболочками частей мира. Из-за этого они одновременно находятся здесь и… в Храме, например, или здесь и на солнце. Поэтому на них одновременно могут действовать несколько сил притяжения. Вот. – Он подкинул шляпу, и та в прямом смысле слова упала на потолок.

Я покосилась в сторону убежавшего читателя и махнула своему клиенту пистолетом, чье дуло буквально блестело от скепсиса:

– А теперь подними.

Он укоризненно на меня посмотрел и очень осторожно поставил ногу на стену вагона, а потом, коротко подпрыгнув, присоединил к ней вторую. Я выругалась.

– Если говорить научным языком, то ваш спутник не совсем прав. Это явление гораздо сложнее, но, объясняя вульгарно, конечно, можно и так выразиться, – пояснил мне голос, звучавший справа от меня из уст кого-то, кто так же заинтересованно, как и я, смотрел за передвижениями Майрота.

Я оглянулась и увидела призрака в двубортном пиджаке и пенсне, а еще с усиками, точь-в-точь как у моего бедового клиента. Он вежливо улыбнулся мне, отдав своей призрачной рукой знак приветствия и уважения странников. Я поздоровалась в ответ и, указав на Майрота, попросила поддержки:

– Но вы же согласны, что он выглядит как дундук на печи?

Прежде чем ответить, призрак внимательно оценил взглядом моего спутника, а затем вынес вердикт:

– Если вам так кажется, значит он вам нравится больше, чем вы того, молодая госпожа, хотите. Разрешите представиться: мастер Райлан. Университет Черных Дорог. Судебная психиатрия и пенитенциарная психология.

Я глубоко вздохнула и отдала знак Майроту спускаться.

– Ясно. Расскажите, что это за место?

– Люра! У тебя за спиной призрак! И еще один! Люра, их тут десятки! – завопил мой клиент с потолка, и я, обождав, пока он, грохнувшись в направлении гравитации и закрыв голову руками, немного успокоится, тихо ответила, четко артикулируя губами каждую букву:

– Это нормально для древних поездов. Они фонят воспоминаниями.

– Но я, с вашего позволения, не воспоминания, воинственная госпожа, – сообщил мне призрак в пенсне.

Я сочла своим долгом сразу же его поправить:

– Я библиотекарша. Библиотечное дело немного изменилось после войны.

– Чернильная госпожа, – поправился он, отдав изящный знак извинения, – мы – не воспоминания этого поезда. Мы его, если можно выразиться так… коллекция.

– Коллекция, да! – подхватила я метафору, краем глаза увидев, как в нашу сторону тянется все больше и больше полупрозрачных фигур обоих полов. – Всем известно, что многие локомотивы и вагоны коллекционируют запоминаемые ликрой сны…

– Нет, все не совсем так. Мы – коллекция образов не тех, кто ехал на этом поезде. Мы коллекция тех, на ком, если будет позволено выразиться, на ком этот поезд проехался сам.

– Вы все попали под поезд? – спросила я чуть более настороженно, чем собиралась, и снова положила руку на только что убранный в кобуру револьвер.

– Без всяких сомнений. Мы, за редкими исключениями, все под него бросились.

И тут мне показалось, что в его голосе сверкнул стальной холодок. И что призрачное стекло пенсне тоже как-то неприятно… блеснуло. И что вообще температура воздуха начала приближаться к зловещей.

– А зачем вы это сделали? – с достойной Дайри добротой в голосе поинтересовался Майрот, предпринимавший более чем занятные попытки вернуться на пол.

– Чтобы стать призрачными пассажирами этого призрака, дорогуша! – громко и приветливо до некоторой степени насильственности сообщил подплывший к нам призрак женщины крупных форм. Маленькой призрачной парасолькой она закрывалась от большого несуществующего солнца. – Мы это сделали по доброй воле, по итогам длительных размышлений, чтобы двигаться с этим составом туда, где каждый из нас сможет применить свои навыки! Наш добрый, несносный Райлан сделал это в возрасте двухсот лет, просидев всю войну и терраформирование в своем университете и держась только на чае и ворчании. Вы на его месте не бросились бы под поезд?

– То есть вы… не коллекция. Вы скорее библиотека. Библиотека носителей знаний.

– Какое прекрасное определение! – вспыхнула женщина с парасолькой, внезапно зааплодировав. – Просто какая красота! Чудесное!

Я невольно отошла на шаг и натолкнулась спиной на Майрота. Мы только переглянулись. Он тоже понял: нас окружали не настоящие призраки, в том смысле, что призраки-то они как раз самые настоящие, именно духи умерших, не ушедшие в Лабиринт.

– Мы никому не хотим зла, – поспешил успокоить нас призрак криминального психолога. – Наоборот, здесь целый поезд учителей и преподавателей, собравшихся после смерти вместе, чтобы обучать новые поколения за фронтиром. Там, куда еще не добралось реосвоение. Госпожа Тайннидатт, например, преподает театральное мастерство.

– Все, кто здесь находится, – осторожно спросила я, – сделали добровольный выбор?

– Верно, мы почти закончили собирать всех, кто нам нужен, – сказал призрак женщины с парасолькой. – И тут, представляете, – наш поезд захватили!

– Кто? Вот этот болезный? – неопределенно махнула я рукой в сторону ретировавшегося чернокнижника.

– Нет, то есть да, – подтвердила преподавательница театральной студии. – Насколько я поняла, они из одной банды. Тот, с острыми зубами, заманил нас на этот мост, и мы напоролись на какие-то препятствия на путях.

– Это пешеходные дорожки. Вы так резво срезали их, что можете просто продолжать в этом духе, и они сами развалятся.

– Да, но сейчас под колесами стоят колодки. А мы бесплотны. И не можем их вынуть.

– Но вы – настоящие призраки. Вы могли всех напугать!

– И напугали! – жарко согласился двухсотлетний пенитенциарный психолог.

– Даже слишком, – призналась женщина. – Их главарь умер от страха, и теперь его призрак блокирует сердце поезда. Его нужно успокоить.

– Как? – поинтересовалась я, уже понимая, откуда и куда дует ветер.

– Давайте подумаем вместе, – предложил двухсотлетний самоубийца, этим самым выдавая, что план у него уже есть и он сейчас будет меня к нему подводить. В этот момент двери поезда захлопнулись и защелкнулись на все замки.

– Мы же образованные, социализированные механоиды, – продолжил он в том же духе, и я начала подозревать, что дело идет к старым добрым угрозам. – Наших совместных ментальных усилий обязательно хватит на то, чтобы вместе найти решение. Потом мы сформируем план, и вы его исполните. В сложившейся ситуации, поймите меня правильно, будьте нам ферзями… Иначе кто не ферзь – тот шпала, а наше дело – класть шпалы ровно в рядок да под рельсы.

Вперед, вперед упорно едем

– Нет, я буду возмущаться по этому поводу! – разорялась я, топая вместе с Майротом по длинной веренице вагонов, занятых каким-то оборудованием. – Я буду возмущаться, и я буду кричать, потому что, во-первых, я имею на это право, а во-вторых, это право – неотъемлемая часть моей профессии. Это место ведь почти библиотека, только состоящая из… ну из них всех, а по нынешним неспокойным временам библиотекари и библиотеки должны держаться друг друга! Да я помогла бы им и так, но они об этом спросили? Хотя бы чем-нибудь они поинтересовались? Нет! Они сразу начали угрожать! И ты считаешь, что это профессионально?..

– Послушайте, – тихо спросил у призрака дамы с парасолькой Майрот. Он, как мне показалось, совершенно меня не слушал. – Я тут потерял… я… потерял свою тетушку… И скорее всего, между миром и Лабиринтом, если так позволено выразиться.

– Да погодите вы, ради Сотворителя, со своей тетушкой! – не выдержала я, перестав проверять состояние револьвера. – Вы можете объяснить, для каких целей местной банде потребовался поезд с призраками?

– Чтобы найти город с призраками, дорогуша, – приветливо, будто нас тут не держали в заложниках, начала мне разъяснять полупрозрачная женщина. – Они ищут Стоящий Храм Кристального Моря.

Лицо Майрота окаменело. И по этому характерному окаменению я как-то сразу поняла, что у него одновременно случились приступы дереализации и вежливости. На всякий случай я переспросила:

– Что-что они ищут?

– Стоящий Храм Кристального моря. Город-механизм, охраняемый великим созданием Черной Толпы. Первый в мире, оснащенный самоцветным сердцем Ювелира. Во время первого терраформирования он ушел под землю, с тех пор блуждает в мирской тверди. По преданиям, этот город – врата в Библиотеку Железного Неба, принадлежащую Книге Книг. Той самой, что написал сам Сотворитель.

– Как это интересно! А при чем тут вы? – поинтересовался Майрот, и я закатила глаза от глупости его вопроса:

– Город старый и поезд старый. Ясно же, что они общаются!

– Почему? – уставились на меня оба призрака. Я оглядела этих дундуков на печи и объяснила:

– Да все же старые вещи знают друг друга и между собой общаются, потому что они одинаково непонятные для современного предприимчивого механоида. Непонятные же вещи должны друг друга понимать!

Никто меня не понял. Я выдохнула и пояснила еще раз:

– Так, вы тут все призраки, верно? В этом старом городе, естественно, все умерли, но есть самоцветное сердце, значит, он тоже полон призраков. А призраки общаются с призраками, потому что они все находятся между миром и Лабиринтом.

– Именно! – поддержал меня Майрот. – Поэтому я и прошу поговорить со своей тетушкой!

Призраки переглянулись в немом озарении и сообщили нам в один голос:

– Мы не общаемся.

– И подождите вы со своей тетушкой!

– Это жутчайшее суеверие, – пояснил нам психолог, – оно не имеет и тени общего с реальным положением дел.

– Ну, – отдала я знак безразличия, – давайте смотреть на это так: если из-за этого вас захватили, то к реальному положению дел оно имеет отношение, и притом самое прямое.

– И тем не менее мы не представляем ни где находится город, ни где находится ваша тетушка, – весьма весомым тоном сообщила женщина с парасолькой.

Я многозначительно посмотрела на присмиревшего Майрота, но что-то в его виде отозвалось у меня в душе, и я, ругая себя за то, что немного размякла, все-таки спросила у наших проводников:

– Но ваш поезд же с мощным самоцветным сердцем. Я иначе скажу: уж не знаю, по преданию или суеверию, одно самоцветное сердце может чуять другое. Можем мы задать вопрос вашему локомотиву? Просто, судя по всему, – я приобняла в панибратском жесте Майрота за плечо одной рукой, – тетя этого малого тоже искала город как археологичка и пропала во время поисков. Мы ее тут ищем живой или мертвой. – Я посмотрела на поникшего Майрота. – Ну, то есть по большей части, конечно же, живой, в смысле, не то чтобы мы собирались искать ее по частям…

– Не думаю, что у локомотива возникнут возражения против нескольких вопросов, – оборвал мое неловкое молчание мужской призрак и легко заскользил вперед.

Я уже пошла за ним, но мне пришлось опять отвлечься на своего клиента. Он как-то умудрился громко зазвенеть стеклом. Определенно бутылочным стеклом, помещенным в сумку. Я вздохнула и посмотрела на его руки. Майрот тащил сак убежавшего по потолку оккультиста. Тот весил, наверное, как вагон кирпичей, но мой клиент бросать добычу не собирался. Вот это я могу понять – преисполненный истинного критического мышления муж.

Внутри сака содержалось никак не меньше миллионов двух всяких склянок. Их наш острозубый товарищ уверенно считал зельями, но на самом деле их использование ограничивалось, судя по цвету и запаху, исходившему от ткани, пятна на которой они оставили, в самом оптимистичном случае как экстренное слабительное или рвотное средство.

Майрот мне улыбнулся, давая понять, что ему не тяжело, хотя явствовало прямо обратное. Но, поскольку тут собрались исключительно взрослые, ответственные механоиды, я не стала с ним спорить, и мы двинулись дальше.

Впереди замаячило темное пятно, имеющее очертания раскачивающегося на корточках механоида, и я обнажила оружие. Громко, чтобы меня точно-точно услышали, я сообщила нашему зубастому другу, что он окружен и чтобы он отдал книгу. Оккультист же громко, но очень шепеляво сообщил, что совершенно не впечатлен этой информацией. На этом обмен любезностями закончился, я вышла из укрытия и двинулась на него.

Он тоже не остался на месте и пошел навстречу, впервые за все время нашего знакомства выпрямившись и показав что-то на вытянутой руке.

– Вот! Вот это! Вы не можете меня тронуть! Это разломный камень!

Я, уже успевшая к этому моменту прицелиться ему в грудь, вопросительно посмотрела на обступивших пришельца призраков и выяснила, что они с точно таким же выражением смотрят на меня. Я обратилась к оккультисту:

– Угрожайте нам яснее, пожалуйста! Тут вас никто не понял!

– «Разломный камень», – поспешил пояснить Майрот, пылающий желанием сообщить мне информацию не иначе как из свежайшего выпуска журнала, – это стабилизирующий в умелых руках барахлящие сердца самоцвет. Иными словами…

– Так чем он нам угрожает? – не вытерпела долгих прелюдий я. – Что починит тут все?

– Грубо говоря, да. Это сердце находится одновременно в нескольких мирах и собирает в себя желающих помогать призраков, потому что оно сломано. Травмировано каким-то особенным образом, и это делает его уникальным. А если его починить, то этот поезд станет просто очень длинным кусом железа, ржавеющим без всякой цели.

Я выстрелила. Как обычно, прежде, чем успела подумать. Собственно, когда ты стреляешь, думать и целиться уже давно поздно. Когда стреляешь, ты одновременно и мишень, и стрелок, и пуля. Все вместе, одной прямой линией. Думала я до этого всю свою жизнь. Думала о том, что нельзя лечить тех, кто не болен, и чинить тех, кто не сломан, а просто другой. Меня на каторге очень долго чинили. И только один механоид понял, что трещина внутри у меня – это не поломка. Это щель для света.

Чернокнижник схватился за простреленное запястье, и я бросилась к нему, чтобы выхватить книгу прежде, чем он зальет ее своей грязной, смешенной с ликрой, кровью. Как только издание оказалось у меня, я тут же углубилась в изучение его состояния, только раз поддав ногой в нос этому дундуку на печи, в тот момент, когда он попытался меня укусить.

Книга сильно обтрепалась в корешке. Но ничего, это Дайри поправит. Я утерла слезы. Мелкие, никто не заметил. Бессильные слезы ярости из-за того, что мой мастер умер, а мне даже некого больше убить, чтобы отомстить. Умер кто-то, кто увидел во мне свет. И этого больше нет. Теперь никто знает, зачем нужна моя трещина.

– Вы сломали мне нос! Вы прострелили мне руку! – донеслось снизу.

– Я же сказала, что лишила вас читательского билета, – с вкрадчивой враждебностью прошептала я, усаживаясь перед ним на корточки так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, – а я – библиотекарша, и, согласно общему решению союза Апатитовых библиотек, мы имеем право убивать. Это потому, что книги живут дольше, чем вы, идиоты, и содержат гораздо больше важных для нашего общего будущего знаний.

– О, Сотворитель, нам так жаль, нам так жаль! – хлопотал все это время, совершенно глухой к тому, что я только что произнесла, Майрот. – Пожалуйста, позвольте помочь вам!

– Книги могут помогать через поколения, и моя работа в том, чтобы они пережили весь этот бардак и дожили до тех читателей…

– Держите руку вот так, я наложу вам шину. Не беспокойтесь, я очень хорошо…

– Да есть хоть что-то, что вы, по собственному мнению, плохо делаете?! – вспылила я, Майрот поднял на меня глаза, забыв закрыть рот, а потом приосанился и деловито сообщил:

– К вашему многоуважаемому сведению, воинственно-чернильная госпожа, я совершенно недопустимым образом выбираю охотников за книгами. Позор на меня за это! Позор!

– А вы сколько уже женаты? – поинтересовалась женщина с парасолькой.

– Вы не знаете меня, не знаете, какой силой я владею! – подал голос горе-оккультист. – Вы не знаете, какое проклятье навлекаете на себя, не оказывая мне помощь!

И он потерял сознание. Кровь тут залила все. Абсолютно все.

– …я очень хорошо оказываю первую помощь, – проговорил чуть ли не по слогам Майрот, и я поняла, что у него на руках сейчас может умереть механоид.

Парня, входившего в банду и укравшего книгу из библиотеки, я не жалела, но, как бы ни была я предвзята к нашему клиенту, последнее, чего мне хотелось, так это наградить его бессонными ночами и неискупимым чувством вины. Поэтому я присела над раненым и продолжила накладывать жгут, дав этим самым Майроту вектор приложения усилий, и он, к моему искреннему удивлению, действительно сносно справился.

– Кто-нибудь знает, который час? – спросил он во всеуслышание, но тут никто не помог, поэтому я придумала ему новое занятие:

– Проверь-ка сумку. Там может найтись что-то, останавливающее кровь, или обезболивающее, или еще что-нибудь…

– Здесь много всего, но почти ничего не подписано! – в отчаянии закричал он, выставляя из сумки один пузырек за другим. – Кроме… имени моей тетушки…

– Да подожди ты со своей тетушкой! Так… – Я сосредоточилась и закричала в пространство: – Здесь есть преподаватели медицины и химии?

Несколько фигур в старомодных медицинских кителях уже и без моих воплей спешили к нам. Оставалось надеяться, что они готовы консультировать Майрота до полной его победы над смертью. Ну… или найдут слова, чтобы его утешить.

Я отвлеклась, поискав глазами кого-то из уже знакомых мне приведений, и они оба откликнулись на мой молчаливый призыв. Я тихо сказала:

– Этому бедолаге нужно в больницу. Тут недалеко есть станционный городок со всей нужной инфраструктурой. Я могу дотащить его на закорках механических ботинок и вернуться к вам, чтобы решить…

– Мы все понимаем, – согласилась женщина с парасолькой, – но поезд дальше не идет. И пока вы не вернете наше сердце в работоспособное состояние, мы не откроем двери и не выпустим вас.

– Он умрет из-за вас! – повысила я голос, по-прежнему переживая только за своего спутника.

Есть те, кто должен убивать, и те, ради кого я убиваю и сражаюсь. Майрот, какую бы это во мне ни вызывало неохоту, точно из тех, ради кого другие сражаются с дикостью фронтира и страхом ненаступления будущего. Он тот парень, какими должны стать все, если у нас все выйдет как надо. Может, поэтому его общение с тетушкой и сошло на нет? Она просто почувствовала, что ее дело сделано? Что все, как и должно?

– Он умрет из-за вас, – уточнил положение дел призрак психолога. – Мы обещаем вас доставить, куда вы хотите, но и мы ждем от вас выполнения данного слова.

– Хочешь, чтобы мы вам ферзили? С чего это? Когда это мы задолжали? Из-за того, что мы живы? Что нам не наскучила наша жизнь настолько, чтобы бросаться под поезд?

– Из-за того, что вы допустили в этих краях разгул преступности, а значит, разгул отчаяния и неуверенности в завтрашнем дне. Из-за того, что вы не сделали доступными книги для всех, кто нуждается в новых идеях, не помогли тому, кому хуже, чем вам!

– Мы на фронтире! Если есть кто-то, кому хуже всех, – так это мы и есть!

– Ваш фронтир должен пролегать не на карте, а внутри чужих душ, – сказал убивший себя тихо и страшно старик, и я попятилась. – Там, далеко, нас ждет город, у него нет и не будет шанса выжить, если мы туда не доберемся. Вы имеете право убивать? Я имею его не меньше.

– И вас не смущает, кто́ станет вашими жертвами?

– Образование – это война, а на войне неизбежны потери. И да, я готов заморить вас здесь, как и всех, кто отказался помочь. Потому что мы здесь и сейчас воюем за будущее всего этого мира. Настоящее, непридуманное будущее. Воюем с вами, госпожа. Осталось решить: означает ли «с вами» то же самое, что и «против вас», или это синоним «плечом к плечу».

На нас налетел поезд. Призрак поезда. На этот раз я не пошевелилась, и он пронизал меня до костей, всю насквозь своими призрачными вагонами и колесами. Это война, мы все на фронтире, все как один. А когда меня миновал последний вагон, с него спрыгнул мужчина в длинном плаще и в шляпе. Он навел на меня пистолет.

– Ну здравствуй, сладенькая, – сказал он хрипло и перекинул сигаретку из одного уголка рта в другой. – Что, приползла наконец?

– Да чтоб тебя… – Мне ничего не оставалось, кроме как закурить, и я закурила. – Привет, мой ларр!

Хотя, казалось бы, и так…

Взросление чем-то напоминает прибывающий на станцию поезд. В одном вагоне едут вытянувшиеся за одно лето ноги, в другом – окончательный цвет глаз и так далее. Мои мозги ехали в самом последнем вагоне и дотащились уже тогда, когда, казалось, они вообще отцепились от состава. Это случилось на каторге.

Вообще, как уже говорила, на каторгу я залетала в жизни дважды. О первом разе уже рассказывала – меня забрали потому, что кто-то не умел достойно проигрывать. Там я прибивалась к абсолютно любой компании, проявлявшей хоть каплю дружелюбия, и когда меня бросали одну, сваливая всю вину за нарушенную дисциплину, ничему жизнь меня не учила, и я очень скоро прибивалась к следующей.

Когда же я отработала долг, меня отпустили домой. Совсем домой-домой, где меня еще более-менее помнили, я не сунулась, осев в одном из соседних поселений округа. И там я очень скоро попала под очередное дурное влияние.

Ну, точнее, мне это влияние на тот момент не показалось дурным, более того – в лице бегуна по кличке Кривой я нашла первого в своей жизни мужчину, не только не принявшегося меня использовать, но и еще чему-то попутно учившего.

Вообще, обычно бегуны имеют кличку, состоящую из прозвища и имени. Красный Тай, например, при жизни имел названого брата Зеленого Трува, и вместе они часто с переменным успехом сталкивались с Хищным Чонтаром. Но вот Кривой имени как будто бы не имел. И почему такого отличного стрелка называли Кривым, тоже никто не знал. Единственное понятное мне объяснение – чтобы не сталкиваться с ним и не вступать в конфликт, что мирные, что бегуны его обходили по большой кривой дуге.

Он научил меня метко стрелять. И ловко бросать ножи. Он научил меня бегать в ботинках, чинить их и выживать в пустошах несколько суток подряд. А потом мы совершили ошибку – банда стала слишком заметной, и ее ликвидировала оперативная группа Каменного Ветра, когда город еще думал расширяться по нашему направлению.

Кто-то ушел, кого-то убили. Меня ранили, и Кривой в числе прочих бросил меня умирать, спасая собственную шкуру. Я знала, что так будет, и обиды на него не держала, хотя помню ту странную, небывало сильную надежду, что вдруг чудо свершится и мне подставят плечо, я успею на отходящий поезд… но нет.

Мы с призраком университетского преподавателя можем всласть орать друг на друга, выясняя, где чей фронтир, но правда в том, что мы почти одинаковые уже исходя из того, что оба этот фронтир чувствуем. Для нас работа на будущее других механоидов – это бесконечное жестокое сражение. А вот воспитатели на каторге слыхом не слыхивали ни о каком таком фронтире.

Для них наши души если и походили на поле боя, то уже давно и окончательно проигранного. Мы казались им уже законченными преступниками. Даже те, кто попался на мелочи или в первый раз. Даже те, кому не стукнуло и десяти лет. Обращались с нами соответственно. Все наставники как один считали, что учить нас чему-то – значит учить воров лучше воровать.

Все, кроме одного.

Итак, свой второй срок на каторге я начала с лазарета. И там, на соседней койке, я встретила умирающего от войрового заражения мастера-воспитателя. Его Центр списал с городского назначения догнивать к нам. Болезнь съела ему почти все лицо и оставила без пальцев, но мозг тронуть не посмела, и глаза лучились добротой. А я раньше никогда ее не знала.

За эту доброту я его и возненавидела, мастера Сдойре. Аж до зуда под кожей. Возненавидела с самого первого взгляда.

Сколько яда и злорадства я на него вылила, сколько злых шуток испытала на нем, пока в один момент в самом последнем вагоне растянувшегося поезда не приехали наконец мои мозги и я не поняла, как мщу ему за то, что он показывает своим примером: в мире бывает доброта. Бывает, а я ее никогда по отношению к себе не видела.

С этого момента и жизнь моя, и отношения наши изменились. Он показал мне каторжную библиотеку и научил учету и обращению с книгами. Добился моего перевода с опасных работ туда, взамен потребовав усердное самообучение и обучение других. Всех, кто захочет. Постепенно ребята начали захаживать к нам, но это не понравилось надзирателям, и мастера Сдойре уволили.

На каторге все вернулось на свои часы, но я уже изменилась, и меня никто не смог бы перековать назад. После отработки я вернулась, отойдя еще дальше от родных краев, и поступила в библиотеку в Каменном Ветре. Хотя город меня душил, я старалась прилежно жить и хорошо делать свое дело.

А потом меня снова нашел Кривой. Он много мне сказал в ту ночь, когда уговаривал пойти к нему в разваливающуюся банду, и кроме всего прочего напомнил и то, что мое место здесь, в этом краю перегонщиков цистерн и охотников на удачу. Что моя жизнь – такая, какую я получила при рождении, и никому ее не под силу изменить. С Кривым я не пошла, но, говоря по чести, он ни в чем не ошибся: в Каменном Ветре я так и осталась чужой. Мне следовало двигать домой. Домой-домой на этот раз. Чтобы все знали, кем я была и кем стала.

Так я нашла в салоне подержанных самоходов запущенный, но крепкий ходячий дом вечной конструкции, подкрасила его, починила и основала вместе с Аиттли первую в наших краях странствующую библиотеку. А потом, как раз мне на руку, подтянулось изобретение самопишущих устройств в суперобложках, махинаций с ними и, как ответ общества, награда за их поимку. Наконец мне нашлось и дело по душе, и применение всем умениям. Я стала идентичной себе.

Так что… у меня накопилось, что сказать призраку перед собой.

Я выдохнула дым и подняла глаза. Он выглядел сейчас даже моложе, чем в последний раз, когда мы виделись. Исчезла какая-то надломленность из взгляда, какая-то затравленность из движений. Очень похож на героя, бьющего без промаха, каким предстал передо мной в первый раз. Я спросила, с ленцой растягивая слова:

– Что, так и не оставил ты беговство?

– Как видишь, даже преуспел! Ну а ты что, бросила свои пописульки наконец, а? Давай займемся делом! Положи их мордами в пол, свяжи и иди за мной, я покажу тебе самый жирный драгоценный камень в твоей дрянной жизни.

– Все мордами в пол, – настороженно повторила я, уже догадываясь, как все обернулось. – Майрот, тащи свою задницу за мной. Будешь держать сумку, куда положим все барыши. Вот эту, что у тебя в руках, понял?

Майрот ровным счетом ничего не понял, но поскольку уже закончил с моей жертвой и принял как данность, что безопаснее всего ему держаться меня, то безропотно пошел, двигаясь на пару шагов позади. Сумку со снадобьями он прижимал к себе. Мы направились вглубь поезда.

Призрак Кривого что-то постоянно мне рассказывал, но сам его голос, сам факт того, что я слышу его голос, сбивал меня, и я не могла уловить мысль. Внутри головы у меня толпились воспоминания и яркие, словно замершие во внезапной вспышке света, картинки: вот он учит меня держать пистолет, вот рассказывает, где у нас в теле артерии, а где – самые крупные вены, чтобы я знала, куда метить, а вот мы чиним ботинки.

А вот он, растрепанный, пьяный, брызжа слюной, кричит, что я еще приползу к нему, что я еще буду умолять принять себя назад. И эта, последняя, пульсировала под всеми остальными. Обесценивая их и наполняя приторной горечью.

Мы прошли вагон за вагоном весь поезд, пока не остановились перед головным. Призрак указал мне на саркофаг, заключавший сердце поезда, пережившее войну и терраформирование. Неистощимое самоцветное сердце.

– Вот тут оно! Вынимай и пошли!

Я опустила глаза. Перед саркофагом лежал труп. Не обугленный, не изуродованный. Труп как труп. Просто тело старика в поношенной одежде. Если у Кривого и осталась банда, то ничего удивительного, что она сбежала чуть что, так как состояла, по-видимому, из оборванцев, прельстившихся мелькавшим когда-то между ушами именем.

– Вот как вы умерли, – произнесла я вслух, хотя совсем не собиралась, и услышала, как призрак взвел призрачный курок.

– Ты не играй со мной, Лю. Игры кончились. Бери камень, или ляжешь тут.

– Он не знает, что мертв, – прошептал мне на ухо Майрот, хотя я и так это вполне поняла.

Смерть из-за остановки сердца, «от страха», нужно думать, наступила так быстро, что душа не успела это осознать, и неприятие себя как убогого беспомощного старика вышло на совсем новый уровень – Кривой не узнал себя в собственном трупе. Он видел себя таким, каким передо мной предстал: молодым, ловким, уверенным в себе. Таким, каким запомнил себя в зените беговской славы.

– Нужно убить его, – сказала я, обращаясь к Майроту, но глядя в глаза призраку.

– Хочешь убить меня? – криво усмехнулся Кривой. – Ну давай, Лю. Посмотрим, чему я тебя научил.

– Убить призрака невозможно! Вы, госпожа, сильно ошибаетесь, если… – затараторил Майрот, видимо думая, что Кривой не услышит нас, если разговаривать театральным шепотом.

– Что из этого яд? – спросила я тихо.

Майрот с надменным видом прижал сумку ближе к себе, и мне силой пришлось отобрать. Я оттолкнула его к дальней стене, он ударился сильно спиной и посмотрел на меня почти с ненавистью. С какой-то странной ненавистью, как ненавидят тех, кого не успевают спасти.

Полупрозрачный палец указал мне на склянку, и призрак аптекаря с извиняющимся видом улыбнулся:

– Если вам для остановки дыхания, то вот это, будьте добры.

Я повернула голову. В нашу сторону двигался призрачный поезд. Я стану призраком, чтобы убить призрака, который захватил поезд-призрак полный призраков, и для этого сяду в призрачный поезд. Вперед!

– Этот поезд того не стоит! – крикнул мне Майрот, уже понимая, что не успеет помешать.

– Нет. Но того стоит мой мастер.

Я выпила залпом, и меня подхватил бесплотный состав. Аутопризрак поезда-призрака. Я сразу же увидела Кривого. Он стоял на его крыше, прямо напротив меня.

– Ты предала меня, Лю, – хрипло сказал он, держа руку над револьвером. – Я верил тебе, а ты решила меня завалить.

– Для твоего же собственного блага, Кривой, – холодно сказала я, тоже приготовившись стрелять. – Но тебе ли говорить о предательстве? Ты же бросил меня, не вернулся за мной. Что, скажешь, тоже ради моего собственного блага отправил меня на каторгу?

– Да, – хрипло ухмыльнулся он. – Может, это смешно, но – да. Я решил, чем не шутит жизнь, может, тебе будет от этого лучше. Может, ты узнаешь какую-то новую жизнь, Лю.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Войра – конгломерат микроскопических механизмов, хранящих в скрепляющей их жидкости всю встреченную за жизнь сообщества информацию.

Вернуться