Том Торк
Апрельское Затишье и Майская буря

Предисловие.

Следующий сборник малой прозы, публицистики и лирики представляет из себя компиляцию работ с 29 ноября 2023 по 11 мая 2024 года. За этот период многое изменилось, преимущественно в моей жизни и в моём мировоззрении. Думаю, что для читателя будет заметен некоторый скачок в мастерстве стихосложения, возможно, лишь немного прослеживающийся в предыдущем сборнике “Чудовища сна”.

“Апрельское Затишье и Майская буря” поделены на три части, только две последние из них имеют общую канву. Заранее обращаю ваше внимание на то, что в поэмах и стихах могут быть отсылки на те мои работы, которых нет в данном сборнике, поэтому для полного контекста иногда придётся открыть “Чудовища сна”, хотя я и старался не привязываться к прошлому так уж сильно, то есть на понимание, незнание некоторых произведений, никак не повлияет.

Предупреждаю, что в некоторых стихах может присутствовать ненормативная лексика. Вводить ради текущего сборника цензуру я не вижу смысла, ибо произведения с матом являются неотъемлемой частью моего творческого пути.

Что ж, без лишних слов, начнём!

Часть 1. До переломных событий, 29 ноября 2023 по 30 марта 2024.

А на деле всё проще / Метамодерн / Diss

Добро Вам пожаловать в метамодерн

Без ропота правим бесправно деньгой (гой! гой! гой!).

Добро на добре, православные, день

Даёт мановение, бегство устрой (рой! рой! рой!).

Похитили сердце – продать на базаре.

Беги хоть в подвал, но не спрячешься завтра.

А завтрак объявится, словно слоняры,

Раздавим умом и беспечностью нравов.

Да, это модерн – бесконечность ухмылок.

Пижон напридумал милльярды бессмыслиц.

Да, это модерн – нет кончине ухмылок.

Фразёр напридумал милльярды бессмыслиц.

Е! Е! Е! Без цели беспечно без печки беспечим

Без моли безвольно без меры на мели.

Дай денег побольше, побольше финансов,

Die быстро, побойся и бойни, и нас всех.

Уж коли обязанность щёлкнуть по носу

Дозволили мне, не могу я и ночью

Не сверить счета; филистЕров открытых

Так много сплодилось – отдам вам открытку –

В бессвязности бесы забегались – бедство!

Какие дурманные фразы без чести

Слетают с безумия уст – бесовщина!

Живёте в обмане и просите чин вам.

Проблемы столетней усопшести пятите,

Как будто за те же года и распятия

В судьбе не случались; смешно, да и пусто,

С каким же апломбом стучите по трубам!

«Заметьте меня и мою проблематику», —

Из гроба летят обвинения Матери.

Вас душит мираж, за туманом и прячете

Себя настоящих – какие затраты!

Хотите, чтоб мы воспылали к вам жалостью?

Ну, нет, я в торгах не игрок, много жаждите!

В шестнадцать-семнадцать такая подлянка

Да ж мне не нужна в мановенья отчаянья.

А вам бы поплакать в подушку,

И ладно нормальные беды, но тучи

На деле лишь ширма, поэтому хватит –

Не мне вам размазывать сопли – нет хамству.

Уж бесы рождаются, визг ваш услыша,

Они пострашней и моей бесовщины.

Добро Вам пожаловать в метамодерн,

Все добрые люди – искатели выгод,

Я вижу таких, разревелась метель.

Я знаю ваш день, укажу дверь «на выход».

Без даты.

Чудовища сна 2

Оскал безобразный сорвался с ухмылки.

Искал по частям подсознание, мысли.

Разврат разрушения грянул; беспечность.

Подай утешение с марким: «конец нам!».

Рисунки, иль творчество, кормят чудовищ,

Мы в супеси словно бы тонем, в пустотах.

Не приняты миром, родными, друзьями,

Но силы стремим да стремим, всё мечтаем…

Чудовища сна поджидают у края,

Порог истоптался, так часто уж рядом.

И кажется вновь – ничего не выходит,

А твари в полёте плетут хороводы.

В литавры с размаху ударят, сверкая,

Маня, как алмазы, всех слабых, несчастных.

И мир закартинный спасеньем сорвётся,

Вбежишь беспричинно на век к хороводам.

Наладом дышать – привилегья чудовищ,

Во власти, однако, у смерти художник.

Кончина, как в «Смерти поэта», пылает,

Без лика, без цели пылишься в их лапах.

Проблемы людские обязаны выдрать,

Дилемм рефлексИю и драки, обиду.

Пробелы судьбы ведь однажды придётся

В ничто отпустить; их держать всем не должно.

Чудовища сна существуют меж нами,

Художники прячут их в вьюге стенаний.

Исполнены твари проснувшейся злобы,

Полотна измазаны чувствами, кровью.

Из зеркала лезет портрет пароксизмом,

Завет в повеленьи изрезать из силы

Бессвязную лунность картин безобразных,

Лишь святость не рушит, да творчеству клятва.

27–30 ноября 2023.

Петербургская ведьма

Если сиять,

то не блекло;

Если кричать,

то не тихо;

Если бежать,

то без лести;

Честь потеряла в бутылочном дне,

Ведьма явилась осенним тем днём.

Выпила вовсе не много, во сне

Будто бы шла, как в дурмане немом.

Сняла одежду и вынула дух,

Полностью голая, нА спор одна.

Вижу, что холодно демону дум,

Стойко стоит под глазницами вся.

Горе какое случилось с тобой,

Коли уж правит разлом над умом.

Пьяный угар стал решеньем, судьбой

Или рассудка беда – не поймём.

Факт остаётся известным, в ту ночь

Ты ведь была не с одним мужиком?

Что же потом ты флиртуешь с другим,

Парнем, смотрящим фанатом весь миг?

Ты – Петербургская ведьма, сестра.

Рыжие волосы, бред в голове,

Похоть, сравнимая с греками Ра,

Праздность, воспетая Раем в земле.

Мне

не понять

никогда,

что

внутри

Женщин

сидит,

что

они

за

зверёк.

Верю,

что

правда

бежит

не в дали,

Рядом

блуждает

и ведьминский

рок.

1 – 2 декабря 2023.

Рожденье

В большой кроваво-красный зал зашёл

Больной – дитя ночИ, преступник тьмы.

Какой закон читался? чёрен час.

Напротив бредом шла пустая смерть.

Стекала кровь по стенам, дрожь брала,

В обмане жил больной, но суд честной

На правду должен выйти через миг,

Опасность – честно – рядом, страшен век.

Из трона пели кости бесов всех,

На чёрте главный чёрт из нас – судья.

Петром Великим мял ковры больной,

Не робко плёлся он, не знал, забыл.

«Великий грех – обман», – кричал с руки

Безликий чёрный врун, чертёнок, словно в песнь,

Комично, глупо зыркал глазом он.

Светился Дьявол, даже встал весь суд.

«Гублю, топлю толпу людей в крови,

Рублю, но толку? Плачут все – одна

Уж мука нА всех; ты же взял себе

Одну, но боль сильней любых котлов»

«Обман какой устроил, стынет кровь!

Смеялся сколько! Плёл интриги чувств!

Глаза горели, дальше гроб ковал!

Лопатой землю рвал, за это мы!..»

«…Даруем титул высшей твари, всё!

Как дух избитый бьётся, только взгляд

По чувствам твой скользнёт; трясёмся мы

От туч твоих ужасных, будь же наш король!»

В большой кроваво-красный зал зашёл

Больной, а вышел Дьявол, взявший жизнь

Всего одну, но, Боги, словно тьму.

Побойтесь нагло брать, губить и врать.

4 декабря 2023.

Телефон, который никогда не зазвонит

I

Любовь – самая загадочная вещь на свете. Она способна окрылять даже тех, кто уже однажды разбивался о водную гладь, тех, кто думал, что больше никогда не сможет подняться к небу. Но случается так, что небо, к которому стремятся двое людей, – недостижимая, лживая иллюзия. Такой мираж растёт и крепнет от чувства возможного разочарования. Чем же дальше продолжается полёт в этих мутных облаках, тем больше летящие трезвеют, осознают глубину, уродливость лжи. Удивительным образом неудачные отношения оставляют на душе не зарастающие шрамы, усиливающиеся от новых расставаний и скрывающиеся (или отодвигающихся) новыми же соединениями. Слова, которые торопливой вереницей проследуют ниже, для одних могут показаться нелепым бредом, для других же, стоит надеяться, хотя бы немного откроют завесу недостижимой истины.

II

В одной из невысоких, но обыденно длинных в квартал, советских пятиэтажках в один тоскливый, плаксивый день сломалась линия телефонных передач. Тогда, когда чужой разговор может быть подслушан и даже вклинен другим человеком, соседом например, с другого телефона. Подобное как раз произошло на улице N…

Открытие этого недоразумения двумя молодыми, разными, но такими близкими по духу, людьми произошло не сразу. Первым заметил Алексей Владимирович – сгорбленный, перекошенный, словом, бывший уродом по собственной внешней натуре – он разговаривал со своим врачом по телефону (обсуждали боли в позвоночнике), изрядно кашлял, так как был к тому же в тот момент подавлен разразившейся осенней болезнью.

– …Вы уяснили мои рекомендации, Алексей Владимирович? – бурчал раздражённый врач. Был он недоволен, в первую очередь, неуспехами своего клиента, состояние которого день ото дня ухудшалось; постоянно кашлявший, готовящийся выплюнуть собственные грязные фильтры-лёгкие, Алексей Владимирович грозился, сам того не осознавая и, конечно, не хотя, угодить в больницу на диспансеризацию; во вторую очередь, хотя тут уже скорее чистая софистика, у врача были некоторые проблемы в семье, его то и дело перебивали криками, слышался звон невинно битой посуды, это обстоятельство раздражало именитого сотрудника платной клиники ещё пуще. Последняя же причина вынуждала врача чуть ли не брызгать слюной и обзывать клиента. Чувствуя, что Алексей Владимирович разговаривает невовремя (хотя звонок был совершён не им), он всё пытался скорее положить трубку старого красного телефона, но тщетно – разговор всё никак не сходил на нет, похоже врачу было это не слишком выгодно, последний всё старался оттянуть момент раболепских оправданий перед разъярённой женой.

– Да-да, – уверял Алексей Владимирович, лая в локоть. По правде говоря, он лгал, в ту жизненную секунду ему более всего хотелось провалиться под землю, неудачи, как это бывает, пожалуй, со всеми людьми, били по щекам сильнее, чем даже морозный ветер в шторм потому, что первая доставала до души, а вторая – только до челюсти.

На другом конце трубки послышался хлопок, похожий и расценённый Алексеем Владимировичем как чих. Отчасти по-детски, ведь его всё же неявно отчитывали и выплёскивали эмоции, отчасти из уважения, но большею частью по инерции, больной вымолвил тихую фразу, боясь хотя бы на секунду перебить спикера, едва не переходящего на крик:

– Будьте здоровы, Василий Васильевич.

На миг, показавшийся вечностью для с детства асоциального Алексея Владимировича, ор на конце трубки прекратился:

– Разве только что не вы чихали? – удивлённо спросил врач таким голосом, какой бывает при желании расследовать некое недоразумение, словом, очень осторожным и вслушливым. Стоило только Алексею Владимировичу произнести своё кроткое и извиняющееся непонятно за что «нет», как Василий Васильевич тут же прекратил разговор, – что ж, мне неизвестно намеренно вы это сделали или нет, но нас подслушивает некое третье лицо. На это мы не договаривались. До свидания.

Врач положил трубку, оставив больного догадываться и вдумываться в слова о некотором «договоре».

И пока Алексей Владимирович думает над этим анекдотом, нельзя не пояснить столь быструю перемену в действиях Василия Васильевича. Дело, как это часто и бывает, прежде всего, в карьере. Как никак, а врач нарушил субординацию, кричал, обзывался – всё это в частном диалоге. Сотрудник больницы, хирург по образованию, понимал кроткий, стесняющийся характер Алексея Владимировича, осознавал, что тот не пойдёт жаловаться на неподобающее поведение, потому как сам едва ли способен заговорить с кем-либо без проявления инициативы с другой стороны. И даже если бы его спросили об «обращении Василия Васильевича в домашних телефонных разговорах» больной бы не смел обижать врача, даже не столько потому, что «боялся» его, нет, это было совсем не так, а потому, что не хотел рушить жизнь, которую считал более успешной, чем свою собственную, наполненную бессмысленными думами и пространными рассуждениями, стенаниями и слоняниями по однокомнатной квартире.

Но вот наличие третьего наблюдателя могло сильно испортить всё истязание и надругательство Василия Васильевича. Как не посмотри, а если кто-то извне захочет, то он непременно сможет записать разговор – это же и вымогательство, и увольнение (неужто тогда ему вновь придётся вернуться в государственную поликлинику? Нет, такого он никак не мог допустить).

– Ох, прости-прости, – послышался на другом конце голос незнакомки, – не хотела помешать, не то, чтобы мне хотелось подслушивать, так просто вышло…

Алексей Владимирович повесил красную трубку в ужасе. Последнее, что ему хотелось в тот момент, это сгореть от стыда. Судите сами, на протяжении последних двадцати, а может быть и тридцати, минут ваши кости перемывали перед кем-то совершенно незнакомым, это равносильно тому, чтобы быть публично раздетым – стыд и только.

III

Некоторое время Алексей Владимирович старательно пытался забыть этот случай, хотя он никак не мог выйти у него из головы. Отчасти больной корил себя за то, что так грубо закончил разговор, но ведь, согласитесь, ситуация из ряда вон выходящая, разве мог он поступить иначе? Или ему, человеку по натуре закрытому, пожалуй, даже от самого себя, нужно было мило проболтать с незнакомкой, узнавшей всю его жуткую болезнь? И к чему бы это могло привести? Разве бы только к по-настоящему ненужному состраданию. Пусто – и всё тут.

Внезапно из трубки раздался голос другой незнакомой женщины:

– Здравствуйте, Ольга Фёдоровна, – голос был вздыхающим, недовольным.

Алексей Владимирович сначала хотел выключить телефон вовсе из нелюбви общества и нежелания подслушивать чужую личную жизнь, но тут послышались слова прежней незнакомки, по всей видимости, Ольги Фёдоровны:

– Здравствуйте, Марина Николаевна, – легкомысленно прозвучало из динамика телефона.

Алексей Владимирович, по правде сказать, сам не осознавая собственных действий, сел у трубки, даже ухо наклонил (звук шёл уж больно глухой).

– Я признаюсь вам честно, – шелестя бумагами, отстукивала зубами Марина Николаевна, – если вы продолжите истязать себя, то в следующий раз карета скорой помощи увезёт вас в дом для душевнобольных. Снова. Всё никак не могу понять, что побуждает вас вновь и вновь резать себя… я, как ваш лечащий врач, хочу, чтобы вы непременно выздоровели, уж было перепробовано практически всё!..

Алексей Владимирович обомлел. Дальнейший разговор он слушал с замирающим сердцем. Её жизнь была похожа на его в очень и очень многих точностях. Разница была в одном: она страдала душевно, и это проявлялось на ней внешне, а он в точности до наоборот.

Диалог, или лучше высказаться, монолог Марины Николаевны длился, кажется, целую вечность. Временами, видимо также осознавая это, врач спрашивала Ольгу Фёдоровну о том, слушает она или нет (с каждым разом эти расспросы становились всё грознее и грознее).

Алексей Владимирович, как это часто и бывает в случаях высоких сомнений, боролся с противоречиями. С одной стороны, подслушивать чужую жизнь отнюдь не хорошо, с другой, её существо было до невозможного зеркальным; опять-таки, с одной стороны, ему хотелось заговорить, перебить, или как-нибудь иначе обозначить своё присутствие, с другой, это бы означало большой позор, и как не посмотри, было бы очень некультурным, пожалуй, подобное могло бы немедленно свести любое возможное общение на нет.

Наконец, кончив говорить, или даже выговорившись полностью, Марина Николаевна задала последний вопрос, терроризирующий всякого, ставящий в положение непонимающего глупца, «понятно ли было всё», и быстро исчезла. Повисла пауза. Ни Алексей Владимирович, ни Ольга Фёдоровна не отходили от телефонов.

– Я слышу, как вы дышите, бесстыдник, – рассмеялась Ольга Фёдоровна.

В страхе, сам не понимая, что творит, Алексей Владимирович схватил красную трубку:

– Поверьте, я вовсе не хотел, понимаете, я… – он не нашёл достойных слов и замолк.

– Да что вы, что вы, я вас не сужу, ведь поступала точно также, – продолжала веселиться Ольга Фёдоровна, ободряя этим Алексея Владимировича, – словом, мы, кажется, делим одну судьбу на двоих?

– Ну, если так можно выразиться… скажите, уж простите за такой, можно сказать, неудобный вопрос, но вы когда-нибудь размышляли над тем, почему человек живёт на этой несправедливой земле? Понимаю, что это так внезапно и, возможно, сбивает с толку, поэтому, – у него начал дрожать голос, что сбило ещё больше, – вовсе не обижусь, если вы… проигнорируете мой глупый вопрос…

– А вы как считаете, почему человек живёт?

– Я думаю, ради любви. Заметьте, появляясь на свет, мы приходим одни. Родители стараются быть рядом, но пытаются и выстраивать собственную жизнь, можно сказать, хотя, наверное, так говорить неправильно, отправляют искать себя в других. Нас отправляют в детский сад, школу, всё за одним, чтобы мы никогда не были одиноки. И мы общаемся и, прежде всего, даже заводя друзей, стараемся найти таких, которые будут насколько это возможно похожими на нас самих. Мы взрослеем, переходим в другое место учёбы, идём на работу, неуклонно теряем тех, с кем проводили свои мгновения, пытаемся искать дальше. Но знаете, даже все друзья, коллеги, одноклассники мимолётны, а любовь… она вечна? – то ли спросил, то ли утвердил Алексей Владимирович, – только с любимым человеком мы способны разделить все радости и невзгоды, только нас в таких отношениях принимают такими, какие мы есть, только в таких отношениях нам отводят чуть ли не главное, если не главное, место в своей жизни, нам чуть ли не посвящают свои мысли, стремления, увлечения. Этого не даст ни один друг, опять-таки если проводить с этим параллель, он только слушает, может дать совет. Отношения же дают нечто большое, они дают совместные действия, стремление помочь во что бы то ни стало. Мои мысли, может быть, больно размыты, я, признаюсь, никогда не думал, что буду вот так кому-нибудь рассказывать подобное. Поэтому, да, я считаю, что, посвящая кому-то свою жизнь, мы ходим по земле ради этого, в этом, может быть, сокрыт смысл жизни, так отрицаемый сегодня. Вот… какие у меня размышления…

Алексей Владимирович замолк. Тишина царила недолго:

– Что ж, мысль богата, тут без сомнения, но вы кое-что упускаете из виду. То, что вы описали, это, пожалуй, является понятием «настоящая любовь», – Ольга Фёдоровна на секунду задумалась, постучала ногтем по столу, за которым разговаривала, но чаще всё же выслушивала. За тот миг она вдруг с грустью оглядела дрянную дыру, в коей имела честь пребывать. Будто бы начинала просыпаться; с того печального момента в её поганой жизни, из-за которой она угодила в дурдом, прошло не мало времени, но за те события с ней никто толком и не стремился поговорить «по-человечески». Пятиэтажка, пожалуй, кроме Алексея Владимировича, знала о её «безумии», окружающие сторонились её из-за спутанных волос, размытой физиономии – словом, Ольга Фёдоровна совсем перестала за собой следить, отчего даже могла выскочить на улицу вся в слезах и с потёкшей тушью… – Вы верно заметили, что при рождении мы приходим одиноко. Однако же вся наша дальнейшая жизнь продолжается в одиночестве. Всем, и я готова клясться на этом у псалтыря, в глубине души плевать на проблемы других. Влюблённые рано или поздно расходятся, как бы то ни было, ежедневно они сталкиваются с разными невзгодами, а значит, существуют всё-таки по-разному. Вместе, не могу не заметить, проще, всегда есть кому выговориться, но, знаете, обычно и только. Всем понятно, что влезть в чужую жизнь только на основании любви – это то же самое, что вызвать у окружающих полное неприятие, недовольство если хотите. Грубо произнося, хотелось, как лучше, но вышло, как всегда. Поэтому влюблённые не вторгаются в чужие проблемы, это чревато ещё большими недоразумениями. Даже знаете, крайняя степень защиты своей второй половинки – убийство – как не посмотри, а ужасно. Я и про дуэль, и про недовольство решениями, например, руководства, из-за которого прямо-таки хочется уничтожить тут же ставшего юродивым начальника. – Ольга Фёдоровна встала, держала в руке красную трубку, глядела на рыдающую погоду за окном, – на ваш же вопрос о том, почему человек живёт на земле, я могу ответить только то, что он боится, что смерть принесёт ему ещё большее одиночество, чем даже то, которое он имеет хоть в самый ужасный свой период жизни. Надежда на счастье, а любовь непременно таковой является, погибает только после человека, никак не до. Думаю, что как-то так, – неизвестно отчего Ольга Фёдоровна расхохоталась, и тут же, как бы опомнившись, умолкла.

– Что ж, думаю, что вы в какой-то мере правы… но неужели вы считаете, что настоящей любви не существует?

– Почему? Нет, думаю, что существует. Между насекомыми, например. Думаю, что муравьи по-настоящему любят свою королеву, всё-таки они за неё готовы умереть не раздумывая, а это, пожалуй, и есть самые верха взаимоотношений. Но в людях этого нет. В нас, в отличии от муравьёв, есть одна способность – мыслить. Мыслит ли муравей, или он действует по инструкциям, заложенным в него многомиллиардным опытом? А если и мыслит, то почему он продолжает любить свою королеву? Да, муравьи, быть может, существуют лишь для того, чтобы воспроизводить самих себя, а значит, нужно полностью произвести цикл: вывести принцев и принцесс, сопроводить их полёт, защищать королеву. И много ли в этом мышления? Я считаю, что если существо мыслит, то оно никак не может жить в череде «одинаковости». Этак и с ума сойти можно, – Ольга Фёдоровна звонко рассмеялась, отчего-то с силой пнула стул, заскрипевший о пол и упавший набок.

– Что это за шум? – спросил почему-то взволнованно Алексей Владимирович.

– О, не обращайте внимания, это я так, играючи…

Пауза. Алексей Владимирович решился на вопрос, ставший вдруг усиленно терзать его:

– А у вас… – он почему-то даже перешёл на шёпот, – были отношения?

– Да, были… они были, если подумать, ненастоящими. Он оказался козлом, а я дурой, всякое, в общем-то, бывает в жизни… но знаете, мне вот почему-то кажется, что человек, посвящая какую-то часть своей жизни любви, неуклонно пытается найти это мифическое «настоящее». Но ведь это даже в какой-то мере и мило, и очень-очень глупо, вы согласны? Человек, существо, способное мыслить, идеально, по-настоящему может любить лишь собственное отражение. А остальное, все эти слова, так… ради присказки, что ли, прелюдия к чему-то большему… ну, вы меня поняли, к семье, например…

– Думаю, что, пожалуй, человек действительно старается найти настоящую любовь. Вы правы, конечно, что мило и глупо, знаете, наверное, как бывает: смотришь на человека и видишь в нём идеал своих мечтаний, воплощение всего самого светлого, что только существует на белом свете… а потом оказывается, что она занята, или того хуже, ты побоялся подойти, и её увели, будто на удочку поймали!.. – он засмеялся и тут же из-за болезни раскашлялся, – словно женщина для мужчины – царь-рыба какая! Главное, конечно, чтоб такая рыбёха не была, как в рассказе Астафьева…

– А вы слышали выражение: «мужчина в женщине ищет зеркало, а женщина в мужчине – нож?».

– Нет, признаться честно, впервые слышу.

– Удивительно, но мне в какой-то момент действительно этого хотелось…

– Хотелось умереть?..

– Нет, хотелось, чтобы нашёлся такой, кто бы меня из любви убил. Странно звучит, понимаю. Но вообразите, это-то – наивысшая форма любви, даже выше настоящей. Тут человек не только дарует тебе свою жизнь, но и забирает её в свои владения, то есть вы как будто объединяетесь… не знаю, трудно вот так это выразить по телефону… Как бы человек сначала отдаёт всего себя, а потом то, что вышло после совместного синтеза во веки вечные забирает себе или из сильной ревности забирает душу любимой… не знаю, забудьте…

– Пожалуй, мне это не совсем понятно. Всё-таки мне казалось, что каждый ищет в другом самого себя, и чтобы нож… вы из-за этого расстались?..

– Отчасти, знаете ведь, как бывает, женщина – очень противоречивое существо, которое никогда не будет до конца понято мужчиной, и это, конечно, логично, вследствие физиологических особенностей хотя бы. Так, к тому же, женщина обожает преувеличивать, я, можно сказать, допреувеличивалась, ему это не понравилось, он из тех, кому была нужна сильная и независимая, а не размазня, какою пребываю я, цели у него, как у всех мужчин, наполеоновские, думаю, что Наполеоном и закончит…

– Зачем же преувеличивать?

– Вот видите, вы не понимаете. Я постараюсь объяснить, хотя это будет и весьма тяжело, всё же пропасть между полами неустранима… женщине, которой нечего особенно рассказать, а непременно хочется впечатлить мужчину, приходится чуть-чуть приукрашать объективную действительность. Если же говорить серьёзно (хотя это, пожалуй, самая логичная версия, которая может быть дана мужчиной о женщине), то это такая своеобразная игра. Отчего же нет? Ведь всегда же приятно, чтобы кто-то позаботился, как, скажем, муравей о муравье, или даже муравей о королеве, приятно, когда кто-то вступается за тебя, вырастает стеной, за которой можно и укрыться, и передохнуть. Взамен, если это отношения муравья с муравьём, то можно и поухаживать, облагородить эту стену, если же это не так, или этой стене и не нужно, то… впрочем, признаться честно, я не совсем понимаю антипод «настоящей любви» – куртизанство…

А у вас… вы были в отношениях?

– Честно говоря, никогда.

– Отчего же так? – Ольга Фёдоровна с телефоном наперевес и с нечего делать, и из взыгравшей лёгкости улеглась на пол, смотря в растрескавшийся потолок и воображая на нём голубое небо.

– Не могу найти себе оправданий, хотя их было тысячи… а теперь как-то не могу найти ни одного, которое бы сгодилось вам.

– Стеснение? Боль? – нахмурилась Ольга Фёдоровна.

– Скорее, боль. Ну да, как мне кажется, эта тема должна быть под неким запретом, как и ваша с отношениями…

– Почему же? Она не под запретом!

– Почему же вы режете себя до сих пор?

Воцарилась гробовая тишина. За это время Ольга Фёдоровна прикусила губы, раздумывала. Алексей Владимирович же, вцепившись в красную трубку пальцами, слушал и томительно ждал ответа, отчего-то он думал, что непременно прав в этом отношении.

– Что же, да, вы проницательны, – медленно и с осипшим голосом заключила Ольга Фёдоровна, одобрительно вздохнув, – я истязаю себя из-за тех злополучных отношений, знаете, им в июле третий год минёт, а я всё никак не могу это отпустить… уж, что скрывать, вы знаете, из-за этого прозвана сумасшедшей…

– Три года, если подумать, – большой срок, – сърезюмировал Алексей Владимирович.

– Не нравоучайте то, что не понимаете! – по-детски недовольно засмеялась Ольга Фёдоровна, – я, между тем, ему одному всю себя завещала, можно сказать, строила вашу чёртову «настоящую любовь». Да что толку, если ему это оказалось ненужно?

– Но неужели никак нельзя это перешагнуть? Ведь надо же идти дальше…

– Вы, похоже, по образованию учитель, ведь мучаете бесстыдно, – съязвила Ольга Фёдоровна и вдруг замолкла на полуслове, по всей видимости, что-то хотела сказать, но не решилась.

– Простите меня, я не хотел вас обидеть… теперь признаю, между нами, как не посмотри, а лежит непреодолимая пропасть…

Пауза. Оба вдруг стали говорить.

– Начинайте вы, – бросила Ольга Фёдоровна, вскочив и начав семенить по комнате, лавируя меж стульев по крохотной кухне (в общем, выглядело это несуразно и бессмысленно, словом, ей нужно было кое-что немедленно обдумать).

– Уж лучше вы, я не решусь сказать, что думаю, снова…

IV

Ольга Фёдоровна, не сказав ни слова, положила красную трубку телефона. Закончила разговор. «В этом человеке ни «настоящей любви», ни зеркала, ни ножа нет», – заключила она по итогам общения, – «он – конструкт, не человек, уловка, спровоцированная, по всей видимости, Мариной Николаевной» (за скобками заметим, что врач Ольги Фёдоровны, несмотря на дешёвую, грязную, неприбранную дыру, в которой она проводила месяца и года, был очень и очень недурно оплачен её родителями, а потому подобное могло быть так). В конце концов, можно ли утверждать в её случае, что вдруг сломается телефон, а её, больную, уходящую в магазин, заинтересует крик и раболепство, которое она на тот момент искала, что, наконец, этот незнакомец, не знавший её судьбы, но живущий в том же доме, вот так сразу начнёт говорить о том, что терзает её день ото дня? «А может, это приступ?», – носилась мысль по стучащему сознанию, пока сама Ольга Фёдоровна собирала вещи, только родители могли поступить с ней так жестоко, – «но даже если это и так, то какая разница? Что я теряю от того, что бросаю какого-то наивного глупца? Он пытается уверить меня в том, что мои проблемы…», – мысль была брошена, звонил телефон. Резким движением Ольга Фёдоровна подскочила к телефону, схватила нож, которым сегодня утром резала свою руку, разрубила провод; устройство замолкло.

Я буду смеяться

Я буду смеяться над собственной ямой,

Когда похоронят на кладбище, в яслях.

Я буду смеяться над собственным трупом,

Когда человечеству стану не нужен.

Да, смерть для меня – безобразная клятва,

Поэтому стану смеяться над паствой

Всех тех, кто рыдает над смертью моею,

Кончина моя – неизбежность донельзя.

Так тычьте же эго своё безрассудно,

И смейтесь со мной в распрекрасном безумьи.

Я буду смеяться над собственной ямой,

Над собственным трупом, над смертью – и вами.

15 декабря 2023.

Почему мы выбираем социализм?

I – Пара слов к критике статьи «Почему капитализм всегда носит империалистический характер?».

В своей августовской статье я, вероятно от того, что тогда недостаточно знал основы капитализма, филистерски пропустил момент с монополизацией, вижу нужным исправиться.

Исторический переход от феодального общества к капиталистическому – безусловный прогресс всего человечества. Почему? Потому, что вместо того, чтобы держать мужика на содержании, следить за тем, чтобы он не погиб от болезни или на работе, мы платим ему определённую сумму, и он уже сам занимается вопросом своего жилища, собственным здоровьем и проч. Также потому, что переход от человека крестьянского, занимающегося исключительно сельским хозяйством и по возможности торговлей, к человеку рабочему, трудящемуся на производстве, ведёт к тому, что город, рядом с которым стоит производство, начинает бурно расти, развиваться, богатеть (и из-за налогов, и из-за того, что богатым людям хочется жить богато). Этот этап зарождения капитализма называется честной конкуренцией. На ранних этапах, к тому же при переходе от феодального, помещичьего строя, это хорошо.

Однако честная конкуренция, развиваясь и полнея, неуклонно ведёт к монополиям, т.е. к захвату рынка небольшой группой предпринимателей (этот этап особенно важен в понимании того, как капитализм ведёт к империализму, военному захвату новых рынков). Как это происходит? Капитализм стремится к максимальной прибыли, этого можно достичь при рыночных ценах, например, снижением затрат на производстве (заменив человека машиной, улучшив логистику, переложив создание некоторых компонентов товара на плечи партнёра вместо того, чтобы налаживать полный цикл самому – словом, занимаясь автоматизацией процессов создания конечного продукта). Именно это, оптимизация, и происходит. Скупаются патенты, создаются специальные инженерные отделы¹. Однако пока крупная промышленность, вследствие своих больших капиталов, шагает вперёд, новые предприятия вынуждены: 1) затрачивать огромные капиталы для того, чтобы быть конкурентно способными; 2) производить непомерно большое, избыточное, количество продуктов, «что прибыльная продажа их возможна только при необыкновенном увеличении спроса, а в противном случае этот избыток продуктов понизит цены до уровня, невыгодного ни для нового завода ни для монополистических союзов»². Таким образом, честная конкуренция принуждена или множиться на ноль, или занимать очень малый процент рынка, т.е. не способна принести своему предпринимателю высокую прибыль.

Возможно, среди читателей найдутся те, кто воскликнет, что в монополиях нет ничего плохого. На это мы укажем несколько свойств повышенной концентрации капитала в руках кучки буржуа, монополии:

1) Устанавливают рыночные цены;

2) Определяют число производимых продуктов;

3) Скупают конкурентов, не входящих в их картель;

4) Резко снижают рыночные цены, чтобы сделать жизнь конкурентов нежизнеспособной (затраты на производство превышают конечную стоимость продукта на рынке, предприятие-конкурент разоряется, а монополист продолжает жить, т.к. у него достаточно капитала, чтобы погасить разницу);

5) Принуждают вступить в картель, лишая сырых материалов, лишая рабочих рук с помощью альянсов (договоров капиталистов с рабочими союзами о том, чтобы последние принимали работу только на картелированных предприятиях), лишая подвоза, лишая сбыта, занимаясь договором с покупателем о ведении торговых сношений исключительно с картелями, лишая кредита, объявляя бойкот;

6) Угнетают пролетариат, работающий на предприятии, создавая невыносимые условия труда, понижая заработную плату (а рабочий вынужден оставаться на работе и из-за кризиса на рынке труда, и из-за того, что выучен на ту специальность, условия труда на которой везде одинаковы), изымая прибавочную стоимость. Также угнетение рабочего класса заключается в самой капиталистической системе, в неравном распределение капитала, на обогащение узкого числа лиц, т.е. одни имеют яхты, катаются зарубеж, другие вынуждены трудится на нелюбимой работе и лишь мечтать о яхтах и отдыхе на море (плановая экономика распределения ресурсов способна решить эту проблему);

7) Приводят к империализму.

Ежели вам всё ещё кажется, что четвёртый пункт для конечного потребителя не является чем-то из ряда вон, то посмотрите дальше своего носа: после того, как на рынке останется только картель и тьма малых, неспособных оказывать влияние на рынок, предприятий, прочие свойства станут ещё более безжалостными. Наконец, в таком случае число людей, работающих на монополистических предприятиях, начнёт неуклонно уменьшаться до предела обслуживающего персонала, следящего за машинами. Если раньше уголь приходилось добывать вручную, киркой, то сегодня этим может спокойно заниматься машина. Означает ли это, что раз число рабочих мест на предприятии уменьшилось и заменилось обслуживающим персоналом, то зарплата повысится? Нет. Она, наоборот, уменьшится: чем дальше какая-либо среда развивается, тем меньше у неё порог вхождения (мы можем это увидеть по развитию языков программирования. Всё начиналось с ассемблера, фортрана – трудных, низкоуровневых языков – сегодня создаётся специальный язык Kotlin на замену Java, призванный облегчить жизнь программиста, упростить монотонные процессы. Но это лишь одна сторона. Дальше всех ушёл Python, более простого языка, в который может войти каждый, попросту не найти). Человек стремится к упрощению, оптимизации монотонных процессов, это видно как на производстве, так и в повседневной жизни. Выходит, что раз число чернорабочих станет уменьшаться, то спрос на более «престижный» труд – расти? Вновь нет. Во-первых, потому, что работа, требующая повышенных умственных способностей, высокооплачиваема, а снижение заработной платы приведёт к приходу неквалифицированных, или плохо квалифицированных, кадров. Во-вторых, потому, что предпринимателям не требуется свора, например, инженеров. Увеличивая бесконтрольно их число, предприятие столкнётся с трудностями финансирования этой научной когорты, но, что самое главное, оно никак не приблизится к новым открытиям, т.к., во-первых, число людей, действительно создающих и двигающих прогресс человечества невелико, во-вторых, существует предел оптимизации любой деятельности, потребуется некое принципиально новое открытие (например, переход к экстремально низкой литографии), т.е. к созданию такого продукта более высокого качества, которая научная свора не сможет создать из-за нехватки узкоспециализированного оборудования и/или из-за иной специализации, нежели той, которую они имеют (из этого последнего, к слову, различные компании финансируют прогрессивные разработки, такие как Chat-GPT, например). Таким же образом, компаниям невыгодно иметь на обеспечении людей разных специальностей. Например, компании по добыче угля невыгодно иметь инженера, разрабатывающего транзисторы на процессоре. Гораздо прибыльнее будет вложиться или же купить конечный продукт, создаваемый рынком.

Решает ли капитализм как-либо проблему рабочей силы? Даёт ли он гарантии рабочему классу, что у него останется крыша над головой? Нет. Буржуазный уклад жизни предполагает, прежде всего, индивидуализм, т.е. то, что каждый отдельный индивид, человек, отвечает сам за себя, «спасение утопающих – дело рук самих утопающих!».

Вернёмся же к нашим баранам, к монополиям, к созданных ими картелям. Как и почему монополии ведут к империализму, к войне? Капитал – это самовозрастающая стоимость. Без увеличения прибыли бизнес ждёт крах. Почему? Потому, что развитые конкуренты занимаются снижением цен, оптимизируя своё производство, следовательно потребитель идёт к ним, прочие же бизнесы остаются в стороне. Потому, что мир, в следствие капитализма и проблемы перепроизводства, страдает от кризисов, а значит: 1) требуется индексировать зарплаты; 2) повышать стоимость услуг, товаров; 3) цена на необходимые продукты для создания конечного товара волнообразно растёт на всех этапах. Наконец, из-за того, что мир стоит перед кризисом, готовясь перераспределить капитал, малый бизнес загибается и вполне вероятно закрывается (только малый потому, что крупные предприятия имеют достаточный капитал, чтобы пережить кризис). Предприниматель попросту вынужден в конкурентной борьбе, в битве с монополиями расти, повышать собственный капитал. Итак, раз бизнесам, а значит и монополиям (картелям, дуополиям и т.д.), требуется увеличивать прибыль, то откуда же они возьмут новый рынок для собственного развития (а мы знаем, что, как и в случае с малым бизнесом, монополии стремятся увеличить собственную прибыль)? Если рынок в их стране захвачен ими полностью, или практически полностью, то где же взять дополнительную прибыль? Конечно же, благодаря международным рынкам! Развитые монополии, или даже в некоторых случая средние бизнесы, неуклонно стремятся выйти на глобальный рынок, стать мировой монополией. Но если, скажем, существует социалистическая страна, имеющая крупный, недоступный им, рынок, то что же в таком случае делать? Конечно же, во-первых, убедить всех, и свой народ в первую очередь, что социализм ужасен, недостижим и им не нужен, во-вторых, собственноручно уничтожить такое прогрессивное государство, образовав тем самым для себя новый рынок, новых потребителей. После этого могут ли удивлять истории о том, что в 90-ых американцам продавали предприятия за бесценок? Или то, как Украина, потеряв суверенитет, отдалась американской же буржуазии? Если страна противится интервенции зарубежного буржуазного гегемона, то нужно ввести войска, силой и/или подкупом принудить к открытию границ, к предоставлению рынка. Отсюда и рождается кровавый империализм, цель которого лишь заработать не менее кровавые деньги.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Табачный трест с самого своего основания прилагал все усилия к тому, чтобы в широких размерах заменять ручной труд машинным повсюду. Он скупал для этой цели все патенты, имеющие какое-либо отношение к обработке табака, и израсходовал на это громадные суммы. Многие патенты оказывались сначала негодными, и их приходилось перерабатывать инженерам, состоящим на службе у треста. В конце 1906 г. было создано два филиальных общества с исключительной целью скупки патентов», – В. И. Ленин «Империализм как высшая стадия капитализма».

Вернуться

2

Герман Леви. «Монополии, картели и тресты».

Вернуться