Угрин Попович
Путь Люцифера

Мементо мори.

Я больной человек. Моя болезнь – это моя аутентичность. Мне бы не хотелось быть больным. Все же, я больной. А, может, и нет? Может, не больной, но тогда все вокруг меня – больные, поэтому все же я есть тот, кто больной. Как же мне надоело быть одиноким в своей болезни. Я больной потому, что я – один, а я один, потому что не могу найти никого, у кого есть моя болезнь или не могу найти никого, кто здоров как я.

Я люблю свою свое уединение до тех пор, пока оно до тех пор, пока она не перерастет в одиночество. Тогда понимаю, что я один здоров, тогда люблю разглядывать Пост мортем Викторианской эпохи. По этому и вижу, что я больной. Не потому, что разглядываю это, а потому, что наслаждаюсь им. На самом деле, по сей день для меня это самое лучшее времяпрепровождение. Если бы я был сам, имел все необходимое для себя и пребывал в спокойствии, был бы окружен всеми своими виртуальными друзьями, то разглядывал бы тех, кто уже давно умер. Поэтому, наверное, я и люблю именно Викторианскую эпоху, потому что рассматривая сегодня их на фотографиях, все они мертвы. И те, которые фотографировались как умершие, и те, которые как живые стояли или сидели, может, лежали, возле них. О, как я люблю эти фотографии! Как я люблю ту истину, говорящую о том, что все на тех фотографиях – мертвые. Также люблю и реконструировать их жизни. Куда после фотографирования направились те, пока еще живущие в то время? Хотя должен повториться, восхищает меня как раз то, что на тех фотографиях – все мертвы, хоть они и фотографировались как живые, наверное, желая этой фотографией восперечить смерти. Точнее – забытью. Поэтому я и люблю на них смотреть. Чем они занимались после фотографирования? Как жили свои жизни? Это то, что меня опьяняет ночами, когда мое уединение прерастает в мое одиночество. Чем живее выглядит на фотографии покойник, тем она более ужасающая. Это меня особенно возбуждает. Поэтому я и люблю ту Викторианскую эпоху, тех мертвых пионеров нового лекарства против забытья. Люблю их как они играют живых. На одной фотографии, где изображены две девочки, я действительно не мог отличить которая из них мертва, а которая жива. Потом я смеялся: они же обе мертвы и разве вообще важно которая из них двух была мертва на тот момент? Я углубился в ту фотографию. Всё же мертвый артист был лучшим артистом. У мертвой девочки были открыты глаза и она обнимала свою спящую сестренку. Сестренка, которая спала, своей зажатостью из-за неудобного положения – выдала себя. Не сразу, конечно же. Сначала мне надо было хорошо всмотреться. Благодаря концентрации всматривания я и обнаружил ту зажатость. Девочка играла роль спящей, но ей, очевидно, было очень неприятно находиться в холодном объятии своей мертвой сестры. Как долго та уже была мертва? Может, от нее уже и исходил смрад? Может, труп уже начал распадаться? Я, словно, уже мог чувствовать тот смрад, полностью вжившись в роль сестры, претворящейся спавшей. Затем я прочитал текст под фотографией. Оказалось, что я был прав. Мертвой была та, которая фотографировалась как живая. Она была мертва уже девять дней на момент фотографирования. От нее, должно быть, уже пахло! Я был тогда вне себя от возбуждения, долго разглядывая ту фотографию, загипнотизированный мыслью, что в этот самый момент они обе мертвы. Включил «Реквием» Генделя. Долго еще пялился на фотографию и был доволен. Именно доволен! Потом я размышлял о девочке, которая тогда еще была жива. О ее жизни, замужестве, материнстве. Это был некий страшный и мрачный период, когда то, что должно было быть – принималось как то, что хотелось бы. Я предположил, что у нее не было мужа, какого бы ей хотелось иметь и, беря во внимание то, что она была из благополучной семьи, это как-то само по себе подразумевало и эпоху, когда секс был табу номер один в пуританских рядах разных мастурбаторов, отделяющих самих себя от своей страсти собственным лицемерием. Каким – то образом и Бог был вплетен во все это, поэтому мастурбация считалась одной из самых ужасных бичей той эпохи. Вслед за этой фотографией перед моими глазами предстала другая. На ней была изображена некая молодая женщина, окруженная серьёзными и бородатыми образами. Одним из них, конечно же, был и муж ее. Отец мертвого дитя, которое лежало возле этой молодой женщины. Я рассматривал эти бородатые и серьёзные лица. Их заблуждения просто-напросто вычерчивались в их одежде, в их взглядах. Они были осуждены на следование воли Божьей. Мастурбации, в конечном итоге, были их бегством от самих себя. Да, по-другому это и не могло совершаться, а совершалось точно, потому как секс был чем-то тем, что еще с незапамятных времен Богу мешало в людях. Я не мог воздержаться, чтобы не рассмеяться, вообразив их серьезные лица во время эякуляции. Какие только гримасы могут делать в одночасье до смерти напуганные адом и сразу же снова принимать на себя серьезный вид. Как они себе оправдывали то, за что других явно осуждали? Как возможно, что после мастурбации, устрашенный адом или чем-то там, тот серьёзный человек угрожает слепотой подростку, если тот только лишь примется за то, что этот только что совершил? Те мелкие наслаждения, которые себе позволяем, а других за них осуждаем или пугаем. Да, это были лица тех, которые были убеждены, что все мастурбаторы завершат в Геене вечных мук. Насколько же Диоген был практичен, что касается этого. Может, эта ложь сама по себе, по инстинкту, срушилась, если бы в это не не был замешен и Бог, как я уже раньше написал. Кроме того, что Бог презирает секс, Он отрицательно высказался и о мастурбации, а все пуритане следовали этот вид воздержания как опробованный рецепт богоприближения. Конечно, это не могло остаться быть поддержанным и в тот момент лицемерие начинает охоту на мастурбаторов. Обычно самыми большими пуританами были те, которые этой и другим подобным идеям менее всего следовали, своей строгостью к другим оправдывали сообственную слабость перед самими собой, т.е. перед Богом. А Богу будто только такие и нужны, так что вскоре для охоты на мастурбаторов была создана армия им подобных. И это все те серьезные и бородатые лица, которые окружали тело той молодой и умершей женщины. Как и ребенка, который единственный из всех, кажется, этой смертью получил выигрыш. Ужасное время и ужасные лица, наполняющие его. Мертвые – это отражение их верований. Как же тут было мало Веры, если они настолько надеялись, что фотоаппарат избавит их вечного забытья. Если бы они меньше думали о сексе и мастурбации, может быть, больше внимания обратили бы на Вечность. Тогда им не нужен бы был фотоаппарат как суррогат, ни мастурбация как сладкая тайна затрудненных дыханий по вечерам. Еще раз вид тех бородатых лиц вызвал во мне смех, но вскоре его прервала тошнота…фуй! Они действительно верили в то. Думаю, насколько надо быть ограниченным, чтобы додуматься, что Бога, который по определению является всемогущим и всеприсущим, можно задобрить тем, что не мастурбируете, или разгневать тем, что мастурбируете? А они этим заблуждением жили. Оно их одевало, ставило те серьезные лица на их шеи, все те бороды и густые бакенбарды. Ужас ужасов. Меня действительно тошнит. Перешел я на другую фотографию. На ней была бабушка. Что сказать? Почему ее сфотографировали и разве это не нормально, что она умерла? Надо было им ее сфотографировать как живую – это было бы достойно внимания, а так… тот гроб ей как-то больше подходит. Кружевная подушечка – это, все-таки, немного лишнее, но ладно – о времена, о нравы (Цицерон). После бабки я задумался немного. Сколько времени прошло с пор, как я восхищаюсь Пост Мортем фотографиями? Как я их нашел? Да, помню… это было почти тридцать лет тому назад.

Стояла летняя пора. День долог, а ночи коротки. Такое этому дано определение. Для меня ночи всегда были короткими, а день проходил в спячке. Уже было 15.00 ч, когда я направился к своему приятелю, работающему на телевидении. Он контролировал дневную программу, запускал какие-то скучные русские фильмы, а также и рекламы. Это был некий дом под Топчидерским лесом. Каждый раз меня встречал пес неопределенной расы и нимало-мальски дружелюбно ко мне настроенный, затем пройдя мимо него я оказывался окруженный различными мониторами в той комнате, где обитал мой приятель. Так было и в тот день. После близкой встречи с псиной, вслед за этим – в напряженной сдержанности и осторожными шагами, ступенька за ступенькой, наконец я оказался в той комнате, окруженный мониторами.

– Какая же сегодня жара… – гласила его констатация.

– Вроде бы… – ответил я с неким отсутствием. – Когда этот появится?

– Он мне сказал, что он у жирафа. Недавно ему звонил. Будет тут через 5 минут.

– Отлично. Ты снова положил проклятый сахар в мой кофе! Ты чего, отсталый? Сколько раз тебе говорить, что я пью кофе БЕЗ сахара? – немного на взводе сказал я ради того, чтобы еще раз напомнить об этом. Я осознавал, что первый кофе для меня он никогда не приготовит без сахара. Вероятно, его привычка сластить в самом начале, настолько сковала его мозг, что никакое отступление от этой рутины не имело место.

– Хмм… – смутился, – видать этот подъехал. Дай мне деньги, выйду к нему.

Я приблизился к окну, когда он вышел. Наблюдал за транзакцией. На самом деле то, что я мог видеть – так это то, как мой приятель вошел в машину, припаркованную вплотную к моей. Какой-то момент он оставался в ней, а затем с улыбкой на лице – вышел, продолжая что-то говорить человеку, оставшемуся в машине. «Сколько бессмысленных разговоров в своей жизни мы ведем, – пронеслось мыслью в моей голове. Сколько неважных деталей вычерчиваем полузнакомым людям, в своем вечном желании понравиться им или по простой причине быть ими забытыми как можно скорее. Сколько те зарисовки говорят нам о самих себе, а сколько их вычерчиваем словами просто для того, чтобы с помощью их мы убежали от самих себя? Речь как бегство…хм, поэтому, наверное, и молчание бывает неприятным, потому что обращает нас к самим себе. На самом деле, тем самым мы даем возможность другим сделать собственный вывод о нас самих без нашего предводительства словами. Сделать вывод из того, что видят, а не из того, что слышат – недопустимо людьми, желающих избежать взгляда других. Одиночество – это не категория самости или тишины. Одиночество – оно проникнуто криком, постоянно новыми и новыми голосами, лицами… многими судами и предложенными выводами. Одиночество – это мы без нас.

– Вот, – сказал он, бросив пакетики на стол, – тут пять полуток. Одну он нам подарил.

– Знаю, поэтому и берем четыре, – все еще психованный из-за кофе, – чтобы пятую получить бесплатно. Это что-то новое?

– Ничего, ничего… просто говорю, – он запустил рекламы и сел за стол, распарывая пакетик и просыпая из него порошок на диск, каким-то образом нашедшимся тут, как и соломка. Точнее, две.

– Дай мне тот пакетик, пожалуйста, – попросил я, протягивая руку к соломке, – хочу вкусить эту горечь. Для меня это всегда самое приятное.

– Пожалуйста, – язвительно промолвил Ц., протягивая мне пакетик.

– Спасибо, – с такой же язвительностью ответил я, приняв его.

От порошка, который он вытряхнул на диск, очень быстро сформировались две черты. Ц. посмотрел на меня, я наклонился над левой, а он втянул правую, протягивая мне диск. Я никогда, кроме как в крайней нужде, не имел привычку сразу втягивать первую черту. Я любил подождать. Чтобы само осознавание о том, что я, наконец-то, хозяин своего настроения, пронеслось сквозь мое тело и чтобы это было работой перед работой. Так произошло и в этот раз: приняв диск, я завалился в кресло и упялился в мониторы, которые окружали меня. На некоторых из них шел какой-то русский фильм о Второй мировой войне, на некоторых – разные программы других телеканалов. Все те лица, совершенно неважные, мелькали перед моими глазами. Какие все те жизни? А затем, будучи полностью утешенным, поднес к себе диск, осознавая, что в этот момент счастливей человека, чем я – нет. В момент, когда я господствую над ситуацей! Все мне дороги, когда я счастлив! Всё прекрасно, когда я доволен! Я перенес взгляд от монитора, на котором показывали лица гонимых из Камбоджи и погрузился в свой мир с диска, который для меня был вместо аэропорта. Всё прекрасно и все дороги! – таковым был мой вывод, когда я начал покидать «взлетную полосу аэропорта».

Ц. принес мне следующий кофе. На этот раз он был без сахара. С выражением гордости протянул мне чашечку.

– С того времени, когда я решил как буду умирать – мне как-то спокойнее, – наконец промолвил Ц., – что бы я ни выбирал – все мне более приемлемо. Я полностью разгружен с того момента, как понял, что обладаю для этого смелостью.

– Эта твоя идея вообще неплохая, – согласился я, поднося чашечку кофе к губам, – только у меня проблема в том, что я больше не один. Понимаешь? В те дни, когда сам себя обманывал возможностью жизни, я вошел в определенные связи, которые мне сейчас мешают пробовать прожить жизнь так, как мне хочется.

– Это потому, что ты много колебался, – у Ц. на это уже был готов ответ, – а и сейчас, словно, не знаешь какое направление задать своей жизни. Будто все еще есть осознание о смысле жизни, как и о задании, которое для всех нас предназначено, как ты когда-то говорил.

И есть! – почти прокричав, – только мне не ясно что произойдет, если у меня не получится? Если лишу себя возможности бегства тем, что я уверовал в возможность смысла, превосходящей только мое существование. Наверное, это ответственность, когда решения собственной жизни подвергаем в расположение потребностей других. Ух, как я ненавижу что сам себя оковал, но, опять же, какой другой выбор я имел? Чтобы осуществил то, что хочу, я непременно должен был включить другого и по причине того, что я не без чувств – сейчас тот другой для меня – груз, хотя без него у меня не получилось бы то, что получилось или получится в дальнейшем. Единственное, что для меня хуже от самой смерти – так это то, что должен оставаться анонимным. Не слишком ли я амбициозен?

– Да, ты амбициозен. Ты всегда таким и был, – промолвил Ц., – только я не назвал бы это лишь амбицией, а скорее всего это какое-то влечение к поиску. Узнаю это в тебе, потому что во мне есть то же самое, но я своё фокусирование направил к собственному существованию, ты – нет. Тебе важны другие. Мне важен я, тебе – чтобы тебя другие любили, ценили, уважали. Поэтому и говорю, что ты амбициозен, хотя при окончательном анализе – то же самое. Поиск есть поиск.

– Да, у меня есть какое-то ощущение миссии, но есть и ощущение потребности в удобстве. Всегда меня выводила из себя эта народная: «Невозможно, чтобы и овцы целы, и волки сыты», мне бы и то, и это. А что краше всего – у меня это и получается, не так ли? – рассмеялся я.

– Пока получается… – начал Ц..

– Да, этого я и боюсь, – перебил я его, – что оно закончится и я останусь без одного и без другого, с невозможностью бегства, потому что сейчас окован тем другим. Понимаешь ли ты мое недоумение? Имею ввиду, крах определенно придет и я это знаю, чувствую…что меня и ужасает. Знаешь, переживание – это не жизнь, а мы привыкли к жизни как к переживанию и кажется мне, что нам никогда от этого не вылечиться. В этом у тебя есть преимущество надо мной. Ты от этого не должен лечиться, я – да, потому что амбициозен. На самом деле, я убежден, что существует смысл моей жизни и что то свое предназначение не могу исполнить, а при этом не ознакомившись с тем: как это – жить. Жизнь без переживаний или жизнь как переживание – это крайности, на которые мы себя осудили. Понимаешь?

– Да понимаю я это, поэтому и решил как буду умирать, – высказался Ц., – а также – и когда!

– Когда? – спросил я его.

– Когда до крайней меры мне надоест жизнь, но не и переживание. Когда все станет словно ровная черта. А знаю, точнее – знаем, что до этого неизбежно дойдет. Все таки, невозможно иметь и одно, и другое – на Ц.появилась улыбка.

– Понимаю, поэтому и свожу себя с ума мыслью о том, что эту опцию не могу на себе применить и что должен иметь жизнь без переживаний, чтобы вкусил ее и чтобы свою миссию все же обвел чертой. Знаешь, я все перенесу ради того, чтобы осуществил то, что еще с детства чувствую – что должен. Достоевский писал, что человек перетерпит всё то, как он живет, если он знает для чего живет. Впоследствие Ницше с воодушевлением повторит это несколько раз в своих трактатах. Он это и воплощал в жизни, мученик.

– У меня есть что-то показать тебе, возможно, оно смягчит твои взгляды, – загадочен был Ц., что-то выстукивая на клавиатуре.

– Посмотри, – произнес он, показывая мне какие-то фотографии на мониторе, – какую из них увеличить?

Я выбрал с тремя женщинами в плетеных креслах. Так как это была черно-белая фотография, то я не сразу понял о чем речь. Когда он увеличил ее, я обратил внимание на то, что женщина в середине – без сознания. Вопросительно взглянул на Ц., надсмехающемуся моей растерянности.

– Это Пост мортем, тренд середины девятнадцатого века, когда был изобретен фотоаппарат. Было писком моды фотографироваться живым людям со своими покойными, чтобы таким образом сохранить их в своей памяти. Они были спасены забытья.

– Морбидно… – произнес я и тогда впервые ощутил то чувство, без которого ни сегодня не могу представить себе всякое мое размышление. Жизнь.

– В общем, хорошо рассмотри, – начал Ц., – и скажи мне которая их этих трех женщин мертвая.

– Та в середине? – произнес я.

– Нет, – отрезал Ц..

– Та справа?

– Нет!

– Слева?

– Нет!

– Фотограф?

Посмотри получше. Точнее, подумай получше! – был неуемен Ц..

– Хмммм. Все четверо?

– Какие сейчас четверо?, – удивился Ц..

– Три женщины на фотографии и фотограф, если имеешь ввиду то, кто жив на сегодняшний день, – пояснил я.

– Откуда знаешь, что фотографом был мужчина? – с надсмшекой вопросил Ц..

– Потому что тогда была такая эпоха. Эпоха домохозяек! – улыбнулся я.

– Да, это точный ответ. – улыбнулся и Ц. – все они мертвые, хотя и сфотографированы как живые. И сейчас главным вопросом было бы: каковой была цель их жизни? Ответ на этот вопрос и есть на самом деле твой ответ: амбициозный ли ты или нет. Ответ на то, что ты ожидаешь от жизни, даже наряду со всей ее обманчивостью. Ты упомянул Ницше? Да-к он, хотя бы, жил как пес. Думаешь, что он осуществился только тем, что многим указал путь? Что ты думаешь, насколько его сейчас волнует все то, что он осуществил. Рассмотри получше фотографию… Живи этот ответ.

– Хорошо, что ты упомянул Ницше. Наконец-то я сейчас понял! – задумчиво проговорил я.

–Что?

– Две вещи!

– Да?

Во-первых, на эти фотографии я буду смотреть всегда и во-вторых, что так же важно как и первое – это то, что Ницше не мог по-другому жить, не хотел. Это была его жизнь и он сам превосходил амбицию, ради ее продления. Он являлся ценностью сам по себе и как таковой, без потребности быть подтвержденным или опроверженным другими. Это то, что я должен себе непрестанно повторять и пока этого не пойму – буду оставаться лишь одной амбициозной посредственностью. В общем, это и есть мой самый большой страх!

– Что?

– То, что я – посредственность! – исповедался я, наконец.

– Эта старуха точно была посредственностью, – окончил я свое воспоминание констатацией старухи на кружевной подушечке. Или не была ею, потому что была пионером развития. Все же я смотрю на нее, понимая отношение человечества той эпохи к достижениям будущего. Вижу неслаженность нового и старого, выражаемую этими морбидными фотографиями трупов как и далее живых людей.

На следующей фотографии представала женщина неопределенных лет, тот тип женщины, которой не можете определить насколько она стара, учитывая то, что никогда не была молодой. Ни уродливая – ни красивая, ни старая – ни молодая, она лежала в кровати с какой-то испуганной гримасой. С зажатой в судороге ладони свисали четки. Крест располагался на месте, где переплетались пальцы, образовывая целостность, на которой и находился тот крестик. Покойница была медицинской сестрой, а пострадала она от тифа во время гражданской войны в Америке, пока ухаживала за тифусными солдатами. Эта фотография была на самом деле знаком благодарности. В отличие от других фотографий, эта выражала смерть. Не было тут никакого притворства жизни. Доза искренности в этом морбидном романтизме нагнала на меня немного тоски. Разве что-то очевидное имеет ценность? Да, поэтому, наверное, мы и начинаем ценить то, что имеем – только тогда, когда это потеряем, когда это перестает для нас быть очевидным. Когда из сферы подразумеваемого перерастет в степень желаемого. Лишь тот, кто стирает вручную – хочет стиральную машину как неожиданное спасение всех тех часов, которые унесло белье. Для всех других стиральная машина – подразумевается.

В конце-концов я возвратился в сферу романтизма. Передо мной была фигура элегантной молодой женщины, отдыхавшей в кресле. В руках она держит книгу, а ее взгляд задумчиво гуляет. Одна ее нога находится на спинке, другой она касается пола. Шедевр! Внизу на фотографии было представлено «убийство» той байки – строки с объяснениями фотографии. Это была супруга какого-то благополучного промышленника в то время, она умерла на своем двадцать четвертом году жизни от туберкулеза. За собой оставила двух девочек. Один ребенок умер через несколько дней после рождения. Был мужского пола. Выражает ли эта романтичная картина ее образ жизни или это лишь оглядка на то, какую жизнь она желала. Имела ли ее через те книги? Я не мог докумекать о каком виде книги идет речь. Что было популярно в то время? Какой-то криминал, любовный роман… приключения о неисследованных странах? О чем та женщина мечтала, порабощенная пленом выборов, сделанных другими вместо нее? Был ли муж намного страше ее? На сколько старше? Как реконструировать чью-то жизнь на основании фотографии, на которой та особа уже мертва? Ух, как я люблю Пост мортем фотографии Викторианской эпохи! Поэтому, наверное, я и есть больной. Потому что настолько этим наслаждаюсь, но, опять же, разве не столь же является больным наслаждение обжорством? Что за глупости? Разве я сейчас самому себе буду рационализировать степень болезни? Разве тот, кто болеет коклюшем – здоров только потому, что болен тот, у кого грипп? Да, это вопрос… но не для меня! Для меня это было бы рационализация, как утешение больного, понявшего, что он – не единственный больной, хотя его болезнь – странная. В этом вопросе, возможно, нуждалась бы Служба контороля за здоровьем. Если вообще что-то подобное существует у нас. Как-то смотрев американсике фильмы, я полностью уверился в том, что те же самые общественные аршины действительны у нас настолько же, насколько действительны и у них. Естественно, это не так, но если всё же существует какой-то вид контроля за здоровьем, тогда тем людям нужно было бы поставить себе и такой вопрос: сколько больных в данный момент передвигается по улицам и тропам нашей страны? То есть, если что-либо общественно приемлемо, как, скажем, например, курение – является ли это тем самым менее опасным? Действительно ли, находящийся в зависимости от никотина человек, на самом деле не находится в зависимости, потому что это тот термин, который мы употребляем относительно алкоголиков, игроков азартных игр, наркоманов? Или, разовьем тему шире, является ли некто игроком меньшим, если по целый день торчит в букмекерской конторе и всю свою жизнь посвящает билету, чем тот, кто лечится от зависимости от азартных игр, разбазарив все свое имущество на рулетке? Тот же самый аршин действителен и в отношении курильщика и алкоголика, ожиревшего и наркомана? Значит, то, что нечто социально приемлемое – определяет саму степень болезни менее вызывающей тревогу, поэтому и доходит до того, что множество больных ходят по земле без всякой заботы об их здоровьи? Курильщики, алкоголики и страдающие от ожирения, как и игроки букмекерских контор самым тем – самые угроженные, т.к. входят в зону социально приемлемого критерия. Это я, на самом деле, на своей коже лучше всего почувствовал. Я – нарокман. На самом деле, я тот, кто лечится от болезни зависимости, но по мере того, что моя болезнь социально не приемлема, я тем же махом – и преступник, таким образом мы доходим до абсурда, в котором с Бог знает каким удивлением, смотрят на мою болезнь – преступление представители институции, в которой каждый третий человек – больной от зависимости. Не от наркотиков, к счастью, что нас и возвращает вопросу социальной приемлемости. Потому что быть алкоголиком в нашей фирме – это ОК, но быть наркоманом – это, все же, нечто большее, чем «просто болезнь». Это – преступление! Несмотря на то, что мы – больные от зависимости: и они, и я, но лишь только я – преступник и всё же только меня спрашивают как я мог это сделать? И, действительно, как я мог не быть алкоголиком в обществе или в той нашей фирме, где каждый третий именно тем и является!?! Может, потому, что мой отец был алкоголиком? Может, потому, что мне нехватает небольшого количества энзимов в печени, которые ответственны за распад алкоголя и поэтому не могу много выпить, а и не получаю от этого удовольствия. Разве и важно, при окончательном анализе, когда я больше не больной, а преступник! Но, все же, я и больной! О той моей Пост мортем Викторианской эпохе никто не знает, что, опять же, не значит, что я в меньшей степени больной , хотя я – социально приемлем больной, и если бы не было этой проклятой наркомании – на самом деле я и не был бы больным. Это как и фотография. Может, та женщина никогда не прочитала ни одной книги, но фотограф был романтически настроенная душа, которая из всего вытаскивала нечто аристократическое, поэтому в последнем отблеске жизни из той неграмотной девчушки он создал тончайшее творение нежных чувств. Может, то кресло и не было ее собственным, может, она уже находилась в ателье. На самом деле некто, кому двадцать четыре года, туберкулез и трое родов, как-то и не совпадает с типом женщины, восполняющей свою праздность книгой при этом удобно разместившись в кресле своего воображаемого сада. Может, ах… может. Эта конспирация событий на фотографии меня немного смутила. Поискал некоторые свои фотографии. Ни на одной из них я не выгляжу как больной. Тогда посмотрел на фотографию, на которой был изображен мой брат по отцу, мой, вернее, – наш, отец и я. Ни мой отец не выглядит как алкоголик, ни я как наркоман, в то время как по моему брату видно, что он толстый. Из нас троих только по одному видно, что он страдает от болезни обжорства, но, опять, лишь он не является больным в том облике, в котором Общество нас клеймит. Фотография представляет одного больного. Реальность – двоих. Узкая официальность людей моего народа – только одного, другой – уже преступник, а третий – был бы хорошо упитанным хозяином или какими угодно словами та интерпретация бы звучала. Но, я упомянул отца и упомянул алкоголизм. На самом деле, мои родители развелись тогда, когда мне было семь лет, но разошлись они значительно раньше. Развод служил лишь точкой в предложении, давно законченном и, так как у моего отцабыло желание начать новое, сама точка являлась быть необходимой. Я не совсем хорошо помню тот период своей жизни, поэтому существуют реальные указания на то, что я это очень тяжело пережил. В общем, после этого я воспринимал своего отца очень непонятно. Как кого-то, кто тут и кто – не тут. Как кем-то, кто мне скажет что я должен сделать, но тот «кто-то» не будет тут, чтобы проверить выполнено ли то «что-то». В конце-концов, может, и то, что нас делало близкими; кто-то, кто будет источником моих удовольствий или потребностей, и кто-то, кто самая важная неважная личность в моей жизни. Поэтому, наверное, мы вместе и смотрели футбол. Он был брилльянтным журналистом, посвященный своему зову почти настолько, насколько и бутылке, совпровождавшей его до смерти. Он был и на лечении, и пока на нем пребывал – написал о том роман, затем снова после какого-то времени вернулся к бутылке. Поскольку он был исключителен в своей работе, это не слишком отражалось на его профессии, но те амплитуды периодов запоя и незапоя – диктовали поток его жизни, их отношений. Те амплитуды воспоминанием возвращают сейчас меня в его квартиру, которую он тогда только что было купил, своей четвертой жене, которая была на каких-то пять-шесть лет старше меня, и своему похмелью, отягощавшему и так тяжелый поиск денег, в котором я тогда пребывал.

День был хмурым. Небо «маялось» в неопределенности, сотворяя своим оловянным призвуком дождливый день без дождя – еще более тяжелым, каким он был бы, если бы шел дождь. Квартира была просторная и светом залитая. Стеклянная башенка терассы заклоняла всю свинцовость неба, позволяя единственно свету проникнуть. Круглый тяжелый дубовый стол был завален разными папками, газетами, бутылками от фанты и вина, коробками из-под лекарств и неизбежными кофейными чашечками. На одном из стульев сидела его жена, в то время как сам он находился в непрерывном пути от спальни до туалета, тот путь сопровождал громкий кашель, затем рвота. Его жена была обеспокоена таким его напряжением диафрагмы, так что любой разговор со мной заранее был осужден на промах. Я колебался невероятно мало, вернее – ни капли, лишь искал удобный момент, чтобы высказать свое предложение. Наконец, последовало затишье. Я использовал тот момент.

– Предложил бы тебе кое-что, – я был прямолинеен, зная, что по духу она была ближе моему поколению.

– Что? – незаинтересованно ответила Т..

– Это похмелье настолько ужасно. Что бы ты сделала, если бы я тебе сказал, что все может быть окончено за несколько минут, – заинтриговал я ее – чтобы он польностью выздоровел?

– И? – она прозвучала заинтересованнее.

– Но возникла бы проблема, если бы это предложил ему я. Поэтому это должна сделать ты.

– Что мне ему предложить?

– Прекратить похмелье за несколько минут.

– Я поняла это, но как и что именно мне ему предложить, – в Т. появилась нетерпеливость.

– Смотри, – я достал серебристую фольгу от сигаретной пачки, смотанную в прямоугольный пакетик.

– Что это? – с притворством наивности спросила Т..

– Ракетометатель, что еще другое это могло бы быть? – я был ироничен, вытряхая содержимое пакетика на стол. Затем карточкой выделил черту и втянул ее. Сделал еще одну, намного меньше, указывая на нее рукой – отнеси ему это на карточке и пусть втянет через банкноту, и похмелье как рукой снимет.

Какой-то момент в ее взгляде присутствовало неверие, затем попросила дать попробовать сначала ей самой. Я улыбнулся и отделил одну, еще меньшую, черту, протягивая ей уже смотанную банкноту, которой сам только что пользовался. Наблюдал за ее реакцией и уже ожидал тошноту и рвоту, но расслабленность ее лица очень быстро успокоила меня. Естественно, разве может кто-то иметь обычную реакцию на героин, если попробовал его впервые, когда при этом годами сидит на разных таблетках? Улыбаясь, она закурила сигарету.

– «Мощная (крутая) медицина» – так ему скажу, – она была довольна.

Встала, собрала порошок на карточку и двинулась к спальне. Тихое перешептывание доносилось до меня, затем – втягивание, мгновение тишины, а потом оба появились в дверях. Мой отец улыбался, был в хорошем настроении.

– Мощная (крутая) медицина? – кивал головой – Получишь ты у меня, знаешь?

Я снова вернул на свой монитор фотографию женщины из воображаемого сада. Эта женщина и мать – нежная ли, заботливая ли или это – полуграмотная девчушка, которая лишь посредством возможностей фотомонтажа представлена порядочной. Преступник ли я или больной, или одно и другое? Стало быть – и одно, и другое. Я кликнул на следующую фотографию. На ней был изображен младенец с решительным взглядом. Если бы я не знал, что он умер – никогда бы не подумал, что он сфотографирован мертвым. Затемненные белки, зрачки неопределенного цвета. Я понял, что его белки были кровавыми, но черно-белая фотография не могла этого передать, поэтому та затемненность придавала ему решимости, взгляду, который больше не выражал живого человека. Этот младенец действительно бы мог сойти за живого, в этой эпохе, когда бы на самом деле был мертв. Фотография была в трещинках. Это была, в общем то, некая карточка, похожая на открытку. Что-то было и написано на ней, а та надпись своей каллиграфичностью прибавляла страха к уже существующему ужасу. А в чем, собственно, состоял страх? В том, что мне было известно, что он мертв. Если бы я не знал об этом, то думал бы, что ребенок рожден полным решимости, без недостатков. Тогда бы и каллиграфия почерка имела другую дополнительную коннотацию. Она не выражала бы ужас на уже существующий страх, а, вероятно, традицию на уже существующую решимость того маленького творения. Все наши знания на самом деле окрашены предрассудками. И действительно, когда взглянем на некие руины средневековых замков – мы уже создаем романтическую картину, на которой с изображенных построек взлетают почтовые голуби, неся важные и любовные письма. Тогда никто не размышляет о санузлах, потому что тогда каждому было бы известно что же на самом деле взлетало с тех построек. Голуби этим не были. Или хотя бы не только они. Более того, редко когда они. Это мне напомнило о моей болезни. Конечно же! Я был больным с детства. Сейчас вспоминаю это, те постройки мне напомнили об этом. Я всегда любил создавать шокирующие ситуации, при этом не присутствовать во время того шока, а на безопасной дистанции – воображать его, как он будет выглядеть. Так, например, будучи маленьким, я обожал проверять автомобили, заперты ли они. В течение дня я находил хотя бы один незапертый автомобиль Обычно это были те маленькие «Фиаты 800», более знакомы как «фичи». При нахождении подходящего автомобиля я проводил бы маленькую проверку «обзора местности» и будучи уверен в том, что за тем автомобилем никто не следит – действие брало бы начало! Я бы потихоньку влез в него, такой маленький, ненадолго бы притаился на заднем сидении и тогда, переместившись на место водителя, хорошо бы высрался. Затем аккуратно закрыл бы дверь и убежал домой, заранее смеясь реакции, которая несомненно возникнет у владельца автомобиля, решившего однажды куда-то на нем поехать. Такой вид забавы был моей озабоченностью, когда я был маленьким. Совсем вскоре я перешел на лифты. В зимний период то же самое одушевление я выражал по-другому. Итак, моя бабушка красила волосы, а как – и сам не знаю, но одно вещество мне было особенно интересным. Это была бутылочка с нашатырным спиртом, который вонял на мочу и который она употребляла при смешивании краски. В общем, из этой бутылочки, сделанной из пластмассы, можно было брызгать вдаль даже на метр. Взяв ее, я бы тогда отправлялся обходить трамвайные остановки в поисках жертвы моего немого эксперимента. Когда бы я высмотрел хорошо одетого мужчину или женщину, притаившись у того из-за спины якобы тоже ожидаю трамвай. Несколько минут спустя, когда трамвай уже подъезжал, тайком брызнул бы содержимое из бутылочки на куртку или шубу своей жертвы. По истечении нескольких минут запах содержимого начинал бы чувствоваться, но это был тот момент, когда жертва находилась уже в транспорте. Я бы до умопомрачения снова и снова представлял реакцию людей, окружавших ее, а также и самой жертвы, веселясь от той мелкой пакости, которая настолько важна в жизни. По крайней мере, в моей. Это было сладкой тайной моих радостей, когда я был маленьким. Разве я не больной? Но это было далеко не всё… Моя улица – одна из самых оживленных улиц в Белграде и именно из-за этого я любил, найдя достаточно большую коробку, полностью поместиться в ней и прогуливаться как коробка. Точнее, ползать. Чтобы выглядело это так, словно коробка ходит сама по себе. Быть полностью изолированным в эпицентре событий мне особо доставляло удовольствие. Никому не было известно что я делаю в коробке. Искренне говоря, мало кто и обращал на это внимание. Коробка ходит? Ох, какое важное дело! Но та изолированность в самом ядре толпы меня особо насыщала. Я часами мог проводить время в коробке. Каждая коробка имела на себе небольшую прорезь, наверное, они служили как ручки, и так я видел окружающих меня людей. Я их мог видеть, а они меня – нет; и хотя я находился совсем рядом с ними – все же я был от них очень далеко. Да, я очень любил свою коробку. Думаю, что эта любовь и определила мою дальнейшую приверженность социальным сетям. Посредством их, как будто и далее у меня есть своя коробка. Но, со временем и эта коробка стала мне тесной. Именно потребность разделить с кем-то истину, сделала ту самую коробку – неподходящей. Думаю, что ложь можно поделить с каждым. Редки те, у кого есть он или она, с кем можно поделить истину. Поэтому я и стал рабом своих желаний, которые ни виртуальная маска не могла передать. Это были, и все еще есть моменты крайнего абсурда. Потому что я действительно верю в Бога! Точнее, я знаю про Него, но не верю Ему. Это и есть корень всех моих абсурдов… также и счастья. Что на самом деле это? Не знаю, но понимаю, что по этим счастливым моментам могу измерить коэффициент счастья в собственной жизни. А какой он? Достаточно мал, наряду со всей своей распоясанностью. И наряду со всеми теми ночными времяпрепровождениями, туманными днями, не оставшимися в памяти утрами. Очень мал! Я удивился этому. Действительно. А разве я не трудился их увеличить, преумножить? Трудился, но и наряду со всеми теми усилиями, остается следующий момент, а это – мгновение мира и истинного счастья. Не скажу – радости. Не скажу – потому что соврал бы. по нему и могу измерить весь свой недостаток счастья. Итак, было это пару лет назад…

Я уже долго заждался дилера и за этот время кризис начал бушевать моим телом, которое только мир желало. У меня не было каких-то особых обязанностей, так что ожидание по длительности превзошло само себя, которое сейчас выглядело как вечность. И, действительно, такие моменты необходимы, чтобы выжить. После них человек понимает всё счастье пойманной добычи. Если бы не ждать столько, тогда ни сам волшебный порошок не был бы настолько волшебен. Это я выучил в то время, когда не ждал. Когда это было тем, что подразумевалось. Ничего не должно подразумеваться! К сожалению, я живу во времени, когда всё подразумевается. Люди, обстоятельства, события… буквально всё! И, самым тем, я ни за что не благодарен! Для меня ничто не ценно… до тех пор пока это не потеряю, но тогда времени для печали или хотя бы для ретроспективы – нет, потому что есть много других вещей или людей, или идей, которые подразумеваются и которые ведут. Поэтому и сейчас у меня не было времени для сожаления, потому что не позаботился о себе днем раньше, потому что само ожидание отняло остроту этого вывода. Ох… эти моменты действительно, действительно больны. Особенно, если к этому присоединить и неизвестность, потому что мобильник был выключен. Время от времени меня бы рвало от табака, который я заглатывал почти механически. Всё мне было тяжело. Мир, честно говоря, кратковременный, я находил в фокусировании на вещах, находящихся перед мной. В неизвестно какой по счету раз я протер лобое стекло и наслаждался запахом жидкости, которая тут же исчезала. Это ощущение меня немного успокаивало. Возвращая меня воспоминаниями к прогулке возле моря. По набережной… когда я был маленьким и когда это подразумевалось. Уже десять лет я не прогуливался возле моря. Сейчас просто вдыхаю средство для мытья лобового стекла, утешенный хотя бы этим воспоминанием, которое у меня есть. Это хотя бы подразумевается. Сообщение о том, что мобильный абонент снова доступен – было увертюрой моего самого счастливого воспоминания. Мобильник был занят. «Я не единый» – подумал я. Наконец – голос. Что-то покупала, отвезла сына туда и туда, ей очень жаль и мы можем встретиться только лишь через полчаса. Силы словно вернулись ко мне. То, что моя жизнь снова обрела смысл, вернуло меня из моего бреда о подразумеваемой прогулке по пляжу. Вернее – Набережной. Тогда я понял какое испытываю наслаждение от запаха дизеля. Нажал на газ. Естественно, те полчаса превратились в пятьдесят минут, но разве это имеет какое-то значение… наконец-то я схватил добычу. Что на очереди? – клюкало в моем мозгу. Река! – пронеслось мимо меня как некое решение. Наверное, как суррогат моря или чего-то там еще – она была тем самым местом, которое сейчас подразумевается. Я удачно припарковался, комуфлируя свое положение листьями и ветками, чья отделенность друг от друга обеспечивала мне вид на Дунай, которым я не пользовался. Он просто подразумевался. В конце-концов шприц был полным. Я и далее пребывал в кризисе, но на этот раз – в другом. Только тогда, после законченной подготовки я оглянулся вокруг себя. Красота. Солнце, деревья, река… действительно сказочно. Я решил немного продлить это время ухваченной добычи. Исчерпать кризис. Поймать его смысл. Я вышел из машины, глубоко вдохнул. Протянулся так, что у меня закружилось в голове. Снова оглянулся вокруг себя и счастливо вдохнул запах реки. Я сел на передний капот и смотрел на себя в центре окружающей меня красоты. Почему я сейчас счастлив? Из-за того ли, что меня окружает или из-за осознания, которое во мне. Тогда это знание или то сознание переливается и на вещи, окружающие меня. На солнце, деревья, реку. На все то, что сейчас подразумевается. Я приподнялся с капота и снова протянулся. Кризис, проявляющийся через дрожь, сейчас был приятен. Наконец-то, она меня не контролирует. Сейчас контролирую я её! Понял, что я – сам. Да, на сотню метров от меня нет ничего, кроме этих деревьев, солнца и реки. Что я прикрыт и что я снова в коробке. Засмеялся сначала в себе, затем вслух. Сейчас это и неважно. Всё то же самое! Я удалился на два шага от автомобиля, а вслед за тем – еще на десять. И наряду с кризисом во мне было спокойствие. Мне действительно хотелось наслаждаться им. В осознавании того, что у меня есть решение и могу контролировать свое настроение и свой мир. Да, мир! Каждый, кто хотя бы один раз переживал кризис, знает как организм хочет помочь самому себе, поэтому нам предлагает альтернативные возможности эндорфина. Чаще всего путем либидо, а некоторые на самих себе делают порезы. Я на себе никогда не делал порезы. Так что сейчас я начал чувствовать давно забытый либидо. Меня это удивило, тем более, когда находитесь в окружении, где и секс подразумевается, и, может, именно потому что он подразумевается, то как-то уже больше и не вдохновляет. Не волшебство, а просто …совокупление. То, что он и есть на самом деле. Но тогда, в тот момент я был приятно удивлен тем либидо. Я знал, что он исчезнет сразу же как введу в себя волшебную жидкость и поэтому решилсля на двойное удовольствие. Не будет длиться долго, знаю, но все-таки продлится и я его получу, вкушу. Я сдался либидо. Снова вернулся на капот, зажмурился и дал солнцу и сообственным эротическим воображениям пробиваться через мои веки. Наконец – эрекция спустя одну-две минуты и эякуляция, и миг предивного покоя. После того покоя – пустота, но само сознание, что у меня есть добыча и есть решение – вернуло раннюю экзальтированность положением реки, солнца и деревьев. Я вернулся в машину, схватил шприц. Зазвонил телефон. Уххх… на экране я увидел, что меня зовут обязанности. Дневные должествования. Все то, от чего я хотел уйти. Все то, от чего не смог уйти. Тогда это просто подразумевалось. Ответил на звонок, кольнулся и продолжил день… меня проводил запах реки. Он приятно сочетался с запахом дизеля, а в то время на лобовом стекле солнце играло моим средством для мытья. Несколько минут спустя, только что все это произошедшее – стало лишь счастливым воспоминанием. Чем-то, что подразумевается и что теперь сопровождает прогулки возле моря, по набережной и неизвестно что еще в моей голове и моем абсурде.

Да, это было счастливое воспоминание, но и не из тех смешных. Я всегда придавал юмору извращенный смысл. С годами я вылечился от этого, так я думал, до возникновения одной ситуации, которая мне вернула те старые наслаждения. Естественно извращенные, надо понимать. Это было пару лет тому назад, когда я испытывал наисильнейшую потребность в поиске смысла существования. Сути. Есть ли она? Какая она? Как кувалдой ударяло по моим мыслям, по существу нагружая меня до той меры, что я ни в чем не находил удовольствия, уже при самом его возникновении понимая, что оно своей временностью – изначально обречено на забытье. На ничтожество. На безсмысленность. Может уже пора упомянуть о том, что я священник, для описания всей картины того бесплодного поиска смысла. Значит, та недостаточность отношений с Богом, представителем и сотрудником которого я являюсь, всегда меня поражала, делая из меня лицемера в сообственных глазах во время рассказов о Нем другим. Имею ввиду, откуда у меня на это право, я Его и не знаю! Такие выводы медленно, но надежно вели меня к отчаянию осознания того, что я просто рожден чтобы умереть и что действительно ни в чем не могу найти смысл, потому что ничто не может иметь вечность. В принципе, ту бездну, которая между мной и Шефом, я с ранних лет пробовал оправдать как некое наказание. Потому что при окончательном анализе и удар есть прикосновение. Но, до того удара ни разу не доходило. Это меня еще дополнительно разочаровывало. Это были хотя бы ясные вещи, как наш Закон о преступности, думалось мне тогда, натворил дело – и имеешь последствие. Значит, если согрешишь – имеешь и наказание как результат твоего выбора. Просто, разве не так? Но, нет! Наказание никак не приходило, самым тем, ни тот удар, которому я надеялся, что он будет тем самым прикосновением. По прошествии какого-то времени мне больше и не было важно, потому что я нашел – героин. Мой смысл в бесмысленности жизни. Итак, как бы там ни было, тот день был особо серым. Кошава, казалось, решила наконец сдуть Белград и первым под ударом находился мой красивый район возле Дуная, где я в то время служил. Я посмотрел в окно. Нигде никого. Только свист ветра и сопровождающий его треск ветвей, изгибающихся своими осенними барабанными остатками. Листьев на них не было. Зеленых – тем более. Я радовался этой пустой окрестности вокруг меня и этому соблазнительному завыванию ветра. Отправился в церковь. Это было какое-то нищенское барокко, без купола, который есть единственное украшение того направления в искусстве. Уберете ли его – тогда само здание может быть похоже на некое складское помещение. Но ниши и разные орнаменты снаружи все же говорят о том, что речь идет о сакральном объекте. Я вошел в церковь как в свое рабочее помещение, посмотреть есть ли что-то нового на иконах, не забрел ли кто-то случайно в такую погоду и оставил пожертвование своей матери Церкви. Не оказалось ничего и я прошел до импровизированной лавки с разными церковными причиндалами, располагавшейся у самого входа. На прилавке лежали какие-то бумаги, как напоминание об обрядах, проводимых коллегами и мной и о которых нам напоминал церковный прислужник как раз этими записочками. Читая написанное на тех листочках, как и множество раз до этого, ко мне вернулся старый-новый вопрос о самой сути какого угодно действия. Сакрального или светского, без разницы. Мне вновь стало противно от самого себя, то есть от лицемерия, которым я зарабатываю «хлеб наш насущный». Ох, да… также важно вспомнить, что на самом входе в церковь, с наружной стороный, конечно же, я увидел топор. Подумал: откуда топор на входе в церковь? Кто его тут оставил – поставил? На мгновение в моей голове пролетела цитата из Писания: «Уже и секира при корне дерев лежит: всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь» (Матф.3:10), что еще больше меня вывело из себя, потому я совсем потерял надежду на то, что дойду ли я когда-либо и каким образом до «хорошего плода». В действительности же, я был уверен тогда, что это только пережитки, задание котрых держать массу в состоянии покорности, потому что на своем жизненном пути я не получил никакого следа от топора, ударов, всякого прочего, несмотря на то, что бы я ни делал или ни сделал. Эта тишина меня еще больше выводила из себя, а из-за нее – и сам Бог, то есть Его молчание. О, хотя бы у Него возникло желание дать мне подзатыльник, чтобы наконец-то я понял. Но, нет… и я все больше сходил с ума. Поэтому, вот что происходило со мной в то время: я стою согнувшись над прилавком лавки, в одной руке держа записочки, а в другой топор. Нужно и упомянуть, что я не был одет в рясу, а на мне были какие-то серые, домашние тренировочные штаны и изношенные кроссовки и толстовка с капюшоном, но он не был накинут на мою голову. Все-таки, это – церковь, – думала моя механика действий. Наконец-то я закончил с прочитыванием записочек и новая доза бессмысленности толкнула меня присесть тут ненадолго, под прилавком церковной лавки. Тишина церкви, как и бешеное завывание ветра, выманили из моего мозга старый-новый вопрос и я задумался над ним. Хочу заметить, что двери церкви закрывались сами, не с помощью какого-то особого механизма, а из-за сквозняка, придавающего скорости тому несущемуся ветру. Итак, эти двери были закрыты. И находясь в таком положении, сжавшись под прилавком с топором в руке, я уставился в стоящую перед собой стену, которую уже давно охватила влага. Вдруг я услышал какое-то шебуршание возле двери. Кто-то пробовал войти. В конце-концов вошел. Я не сдвигался с места, поэтому тот, только что вошедший, не мог приметить моего присутствия. Кого принесло? – пронеслось в моей голове. Я немного пододвинулся, чтобы рассмотрерть ситуацию, искусно стараясь остаться незамеченным. На самом деле это были прихожанки из другой Епархии. Две пожилые госпожи или, можно сказать, две старушки, набожно крестились, целуя иконы. Оставят ли они какое пожертвование? – подумал я, оценивая их взглядом. Не оставят, – сделал я вывод. Речь шла о двух старушках, которые кто знает по каким причинам ходят в церковь, вероятно, гонимые какими-то своими поисками за смыслом жизни. Я снова повернулся к стене, выведенными из себя этими промахами. Тем страхом, держащим нас в состоянии покорности, лишь – инструментами. Ужас, я бесился внутри себя, уставившись в ту затхлую стену и надеясь, что они вскоре уйдут. Но нет! Они решили немного посозерцать перед центральной иконой. Это я увидел, когда слегка приподнялся, движимый поиском выхода из неудобного положения своего тела. Картина действительно была сердцераздирающая! Две старушки перед иконой, с перекрещенными руками кающегося, играют раскаивание перед самими собой. Эта картина, на самом деле, меня вернула к ранним наслаждениям. Я накинул капюшон. Двери с треском захлопнулись, словно и Шеф одобрил это мое размышление. Старушки вздрогнули, машинально обернувшись к дверям. Там не было никого и они, уже успокоенные, снова начали принимать позу набожности. Подлинного раскаяния. Всего того, что меня доводило до предела сумасшествия. Но, в попытках принятия прежней позы набожности, они увидели картину за прилавком церковной лавки, пустующей до этого времени. Они увидели подобие с капюшоном, как оно выглядывает из мрака церковной монотонии. У подобия при себе был топор. Старушки остолбенели. Момент неизвестности считывался с их взволнованных, точнее запуганных лиц. Я рассматривал их. О чем они сейчас думают? – и я внезапно начал смеяться. На лицах старушек тогда показался оттенок ужаса. Я сделал шаг по нраправлению к ним, занося над собой топор до уровня темени. Старушки в этот момент полностью развернулись ко мне, в то время как доза ужаса полностью охватила их гримасы полными молящей боли. Я подходил к ним потихоньку, оставляя свободный проход к двери и надеясь их бегству. Но они просто были остолбеневшие, пялясь на меня, как овцы перед убоем. Хочу сказать, что перед моим взором никогда не представала картина с овцой, ведомой на убой, но это сравнение, наверное, прижилось в нашем языке для описания состояния парализованности, то есть крайней отдачи себя «в руки» обстоятельств, которые мы больше не в силах контролировать. Также и те две старушки, с выражением примирения с ужасом, просто уставились на меня. Я остановился. Увидел, что они были не из моего прихода. Что в эту церковь пришли неизвестно по какой причине, при этом не являясь ее прихожканами. Эх, сейчас вы увидете, – подумал я про себя, – демонов окраины! По сути, они не могли даже увидеть моего лица, полностью спрятанного под тенью от капюшона. Но они ни чуть и не трудились смотреть мне в лицо. Взгляды их были направлены на топор. Я решил разыграть комедию. Изменив голос, некой глубокой интонацией, какую я слышал в разных американских фильмах ужасов, наконец произнес: «Уже и секира при корне дерев лежит: всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают»!!! Старушки теперь были растерянны. Не демон ли это? – выражалось вопросом на их лицах. Я грохотом рассмеялся. Неизвестно за что они молились перед этой иконой. Услышав этот мой смех они немного отпрянули, пока ужас во всей своей полноте вновь не появился на их лицах. Как уже ранее было упомянуто, я оставил им проход для побега и решил эту комедию в конце концов завершить. Я сделал к ним еще один шаг. Мгновение неизвестности и ужаса. Приподнял топор еще чуть выше и начал на них орать. Это были крики как из фильма «Изгнание дъявола» и они, наконец, были лишены любого сомнения по поводу того кто это: маньяк или демон. Продолжая орать, я сделал еще один шаг к ним, подняв топор еще выше, но в этот раз якобы их зарублю. Наконец они начали отступать к дверям. Я начал еще громче на них орать. Эти крики были действительно чудесными. В один момент я оглянулся на эту картину и крики сменил смех. Точнее, грохот. Словно это был знак и старушки наконец-то начали свой побег. Грохот я снова заменил ором и побежал к ним, полностью подняв топор над головой. Двери захлопнулись и я снова вернулся к прилавку. Я подождал пару минут и отправился домой, неизмеримо радуясь тому, что весь свой запас извращенного юмора я обогатил и этой выдумкой. Действительно, это те мелкие пакости, составляющие нашу жизнь!

Во время, когда я верил, что смогу придать жизни значение, эти и подобные этому события – были значительными. Сейчас, читая их, понимаю, что они не значительнее некоего духовного стриптиза в сравнении с одним жизненным промахом. Сейчас я глубоко уверен в том, что мы сами – не можем ничего, что колесо судьбы или жизни вращается совершенно независимо от наших стремлений или желаний. И тогда, вопрос на миллион долларов гласил бы так: в чем смысл всего? До определенного момента в своей жизни человек, я, например, верит, что любой опыт служит смыслу, который проявится в свое время. Все таки, то время не должно прийти и тогда тот человек, я, наприер, потеряет желание его продолжать, особенно по этой причине, потому что сами события повторяются словно не некой неприметной ленте и самым тем и наскучат после определенного времени. Как и церковь, среди всего остального! На самом деле, она бы явилась как идеальный пример сказанному. А именно, воодушевление, которое понесет человека, когда он поймет, что не рожден только для того, чтобы умереть – быстро испарится перед налетом Его неприсутствия в самой централи, назовем ее такИ действительно, если войдете в какой-либо рукотворный храм, вы застанете в нем лишь стены. Даже не человка, а тем более Бога. Конечно, рассказов об эмпатии, христианских ценностях, вам не будет не хватать, пока дело, практичное применение сказанного, остается неуловимым. И так, если ни человека не могу найти, какой тогда у меня мотив в таком месте искать Бога? Никакой. Тут мы доходим до точки суеверия, той реальности, в которой церковь – учреждение живет сегодня, полностью глухая к нуждам человека и Новой эпохи, которая уже веками тут. Но, развитие расы тормозит собой застоялость устаревших методов Богопознания, не предлагая, хотя бы в данный момент, альтернативу того основного вопля в человеке. Вопля со смыслом. За Богом, одним словом. Развитие расы поднимает собой и сознание единиц, и не пройдет много времени, когда сам человек будет полностью убежден в том, что свойство ада есть устаревшая форма, и что наказание того вида больше непедагогическое, как и ни истинно. Но то, что меня интересует, а что в данный момент не могу постичь, это – что будет ему являться альтернативой? Но, ладно… эти радости оставляю грядущим поколениям; то, что являлось бы моим вкладом – это дело, которое я сейчас осуществлю и надеюсь, а время покажет, как оно все таки окажется гуманным и утвердительным, несмотря на то, каким бы ужасным оно на сегодняшний день не казалось. Но, прежде, чем я пойду на тот последний шаг к ризнице смысла, мне хотелось бы упомянуть о двух событиях, которые собой меня полностью утвердили в решении и понимании того, что ничего не так, как кажется что есть и как бы нам хотелось, чтобы было, что нас опять может вернуть к тому вышеупомянутому колесу жизни или судьбы, которое вращается совершенно независимо от наших желаний или хотений, хотя мы являемся его частями. Познание этого наносит немного боли, неприятное, но все таки… что приятно?

День был солнечным, прекрасным. Даже и рабочая Карабурма заблестела какой-то новой чистотой. И я сам находился в радостном настроении. Я осуществил пару карьерных успехов, приобрел значительное количество денег и понесенный этим, начал баловать себя разными удовольствиями этого палого бытия. Конечно же я вас пощажу от описания их, но то, что я подчеркнул бы сейчас – это красивые и блестящие алюминиевые покрышки, которые как раз тогда я поехал покупать. На самом деле, я думал тогда, что именно их мне не хватает, чтобы моя жизнь была и, что самое важное, выглядела – совершенно. И так, беззаботно ехав вверх по дороге, почти на самом верху которой горели контейнеры, мой взгляд привлекла следующая картина, какие не так часто встречались. Я увидел, как белокожий мальчик наклоняется над контейнером, стоящим в начале этой улицы и найденное в нем забрасывает в какой-то вид транспортного средства. Мне не хотелось бы звучать как расист, но этим занимаются в основном Цыгане, так называемые Ромы, очень смуглого цвета кожи и поэтому необычность самого этого происходящего и отражалась в том, что из контейнера выглядывало белое, а не смуглое подобие. Я остановился и приготовился наблюдать в зеркале за продолжением происходящего. Мальчик был красивым, бедность словно не оставляла следа на его внешности. На вид я дал ему около 14 лет. На нем была изношенная одежда, которая, положив руку на сердце, мимо контекста, в котором я его застал, больше говорила о его неопрятности, чем о бедности, в которой жил. Он, наконец, сдвинул с места свою тележку, поместив найденное в огромную корзину, которую толкал велосипедом. Чудо импровизации, – подумал я. Пока он передвигался по улице, приближаясь к моему автомобилю, я углубился в размышления. Точнее, в самоукор. Думаю на самом деле, какой же я христианин, еще менее того – христианский свещенник, когда мой день наполняет сознание о том, что я достану блестящие алюминиевые покрышки? Что со мной не так, если я позволяю себе их купить, а при этом есть люди, котрым не хватает хлеба? Каким же я стал лицемером или всегда им был? Я нахожусь вечно в поисках хороших дел, а совершаю нечто противоположное им. Думаю, мой автомобиль будет ездить и впредь. На самом деле, он будет ездить также, будь на нем старые или новые покрышки. Действительно, что не в порядке со мной!?!?!? Я решился взяться за дело! Наконец мальчик доковылял до меня. Я обратился к нему.

Ребенок, подойди на минутку, – постарался занять положение попа Чиры, – откуда ты?

Мальчик смущенно подошел и сказал, что он из Малого Лесковца, по-другому – из ромского поселения на Карабурме.

Что ты делаешь там, ты же не Цыган? – свое удивление я выразил вопросом.

Нет, но мои живут там с 1999 и также жили с Цыганами и когда приехали сюда в 1995. Так что и я привык к тому, что я Цыган, – засмеялся он.

Какая-то грусть меня настигла. Я понял что значило 1995 и 1999. Как понял и следы бедности на нем, по зубам, которые были печально желтыми, вопреки его возрасту. Как не было у него и стажа курильщика – и придя в себя, я спросил:

Куришь ли?

Что? – ответил вопросом словно из пушки.

Сигареты, – смутился я , – что бы еще?

Ага, это… да, кручу, но я с косяками завязал еще год назад, – произнес он с гордостью.

Сколько тебе лет? – я был полностью ошеломлен.

14 исполняется сейчас, в мае – ответил он.

А как долго ты курил марихуану?

Пару лет…

Пару лет!!! – Пару лет!!! – я был ошарашен.

А ходишь ли ты в школу? – перевел я в другое русло неприятную тему.

Да сейчас заканчиваю восьмой класс, – ответил он.

И? И как тебе учеба? Интересна она тебе? – я старался дойти до какой-то сути или хотя бы заинтересованности.

Да, особенно люблю Историю… – с расслабленностью сказал он.

Что планируешь после восьмого? – сказал я.

У меня нет денег для планов, – глаза его заискрились.

Слушай, не все так детерминированно… – начал я.

Что? – спросил он

Не все так мрачно, – исправился я, – нужно только верить и у тебя все улучшится, это точно. Понимаешь?

Да, да… – незаинтересованно ответил он.

Перестань ты со своим «да, да…», это действительно так! Случайностей не бывает, вот и мы сейчас с тобой здесь, разговариваем ты и я, и ты мне говоришь, что любишь Историю, и что у тебя нет денег, а вот что я тебе скажу – вот тебе 300 евро и мы увидимся через месяц, когда наконец ты поймешь поймешь, что чудеса возможны и что они – стандарт жизненного процесса, когда поборешь самого себя. Но, хорошо… не буду тебя грузить. Вот тебе эти деньги, учи Историю и увидимся через месяц на этом же месте и в это же время. ОК?

ОК, – сказал и принял купюры чуточку смутившись.

Не смущайся, не думай о причинах. Ты только учи Историю и знай, что тебя Бог очень любит. Ясно?

Ясно! – коротко ответил он.

Это дух, – улыбнулся я, – увидимся через месяц. Я нажал на газ и продолжил свой путь.

Ебать покрышки… ведь о человеке идет речь! – подумал я, пока лик малоко бомжа меня провожал в зеркале. Все таки, я хороший человек, – подвел я вывод.

„ Все таки, я хороший человек “ – был ли это вопрос тогда или подтверждение, я сейчас не ответил бы на это, тем более, из перспективы человека, который осознает более широкую картину того случая. Но ладно… не буду ускорять. Прежде вспомню свой другой случай, который и имеет решающее значение в том, что я хочу сделать.

Это были «ослиные годы», а именно – сам их край. Мне было 19 лет, у меня были определенные успехи в образовании, а как следствие их – и награды, которые полностью покрывали всю мою распущенность, которой я свойски отдавался. Та ночь была еще молода, она только начиналась, хотя мы уже были достаточно опьянены теми или иными утехами этого падшего бытия. Сегодня, рассматривая тот случай, очень для меня заинтригованно то, почему же он произошел именно на Карабурме, в нескольких метрах над местом, где я встретил маленького бомжа, спустя более двух десятков лет. Во всяком случае, это был вечер, когда я впервые и находился на Карабурме, точнее, когда впервые понял, что она существует. Итак, квартира была пустой, ее родители уехали куда-то в отпуск или кто знает куда, и все мы, ее друзья, заселили это помещение словно какая-то расширяющаяся пастила. Все это нам было интересно. Каким образом помещение может стать другим, если его содержимое убрать из его же рутины. А мы его здорово убрали. Это был период, когда страсть к подшучиваниям по телефону угасала, но все же в тот вечер снова проявила себя во всем своем шутовском блеске. Карта выпала на меня. Той моей подруге соседка с первого этажа сделала замечание и она теперь поджидала время когда же сможет ей отомстить. Она дала мне нужный номер и нужную информацию.По какой-то причине позапрошлым вечером соседка уехала в гости к родственникам в Шабац. Ее родители остались дома. Это было все, что мне было нужно.

Алло, – послышался хриплый голос.

Добрый вечер или лучше сказать – доброе утро, – я звучал по-деловому, – семья Шабич?

Да? – голос с другой стороны провода немного стал серьезным.

Вы Драган? – испытывающе продолжил я.

Да? – голос теперь звучал серьезнее, словно чего-то ожидая.

У вас есть дочь Даниела, 18-то лет? – продолжил я серьезно.

Да? – сказал он почти с почтением.

Знаете ли где она? – спросил я как тот, кто знает что-то, а что тот точно не знает

В Шабце у родственников, – почти вскрикнул голос, – а кто это?

Инспектор Попович у телефона, – выпалил я как из пулемета, шеф отделения по борьбе с сексуальными правонарушениями.

Да? – голос был почти молящий.

Ваша дочь только что арестована из-за проституции, – сказал я и приготовился к реакции.

С другого конца провода отзванивала тишина, я решился прервать ее.

Алло, Драган, вы еще тут? – авторитарно произнес я.

Да? – наконец промолвил голос.

Только утром она будет выведена перед седственным судьей. Но вы можете приехать за ней сразу, это у нее только первый раз, насколько я вижу, смилованно произнес я.

Но я в Белграде… – начал было голос.

Но это действительно не моя проблема, прервал его я, – как я сказал, вы можете приехать сразу за ней или встретить ее у Следственного судьи утром. Как бы ни было, вы оповещены, что и было моим долгом, остальное извольте сделать сами. Всего доброго. – я спустил трубку и весь смех, который подавлял в себе, начал выходить из меня.

Ты плюнул в меня! – почти обиженно, но сквозь смех промолвила Саня, одна из подруг.

Sorry – ответил я ей не переставая смеяться.

После каких-то десяти минут мы услышали автомобиль, как выезжает из гаража того дома. Веял снег и на самом деле ни один из нас не думал, что тот, в три утра, отправится в Шабац. Снова набрал номер.

Да? – ответил женский голос в плаче.

Инспектор Попович у телефона, – я моментально стал серьезным – Дома ли Драган?

Нет, – теперь уже рыдая продолжил голос – он поехал к вам.

Хорошо, хорошо – сказал я и повесил трубку.

Ужас, – подумал я про себя, – это уже не шутка. Снег веет и веет, как сейчас тот человек доедет до Шабца?

Мое нахмуренное лицо заметила Милица, конспиратор этого подшучивания. Обратилась ко мне.

Что печалишься, герой мой? – произнесла она с поэтическим упоением – есть кое-что как награда моему витязю и что точно поднимет настроение – и указала пальцем на свой стол. Я машинально привстал и дотопал до ее рабочего стола, и обернулся вопрошающе.

В первом ящике, славный мой, – все еще поэтично, Милица рукой указала мне на ящик.

Я открыл и, действительно, Милица оказалась права… как рукой была снята вся моя боль и сочувствие к Драгану и его дочке Даниеле. На зеркальце лежало около двух граммов кокаина.

Витязь доволен ли сейчас? – шутовски хохоча, Милица спустила обе свои руки на мои плечи.

Да, конечно, моя госпожа, – занял и я положение некоего Шекспировского героя, – жить – это для меня значит Вам служить, – и я театрально наклонившись, поцеловал ее руку. Хохот наполнил всю комнату. Невинная пакость овенчана серьезным актом.

Та ночь завершилась так же, как и многие другие вслед за ней, но то, чтобы мне внезапно являлось время от времени – это развязка события, связанного с отъездом Драгана в Шабац. Как там все прошло? – это был вопрос без ответа. Годы собой вытеснили угрызение совести и я как-то продолжил жить с этим недоумением. Конечно, многие другие недоумения вступили на место этого одного, так что сама их интесивность вытесняла тот безответный вопрос. Итак, прошли годы. Вернее, десятки лет. Однако развязка последовала только лишь три десятка лет спустя от момента отъезда Драгана в Шабац. Что значит – недавно. И, в игре этого колеса, которое вращается и частью которого мы являемся, и которое мы жизнью своей называем, хоть и не имеем над ним особого контроля или влияния на него, получается, что осознание обоих этих эпилогов произошло одновременно.

Многие бы сказали: случайность, но я уже давно это называю иронией колеса. Но это уже другая тема. Во всяком случае, меня позвали освятить помещение Дома престарелых. Когда я вошел во двор, сам себя удивил выводом, что это, в общем-то, детский сад. Также, как и в детсаде, лица в униформе сопровождают клиентов, также, как в детсаде определенное число клиентов сосет разные предметы и также, как в детсаде – некоторые в пеленках. Конечно, многие из них мочатся в кроватях, но экспертизу этого мне вовсе и не хотелось проводить. Но то, в чем очень значительная схожесть – это необузданная радость клиентов, как и некий вид одинаковости. Но хорошо… многие в этом видят некое предательство своих родителей, но я в этом вижу возможность продолжения ими игры и им, как и детям, нужны ровесники, чтобы игра становилась интересной. Дом престарелых – это и есть полигон для игры, и с новейшим поколением таблеток эта игра по сути не только возможна, а и искренне радостна. Что и замечалось на лицах всех присутствующих, пока я проводил обряд освящения. Даже одна женщина, от радости, бросила в меня свою еду. После окончания обряда я решился на короткую беседу и легкую прогулку по самому помещению. Внимание мое привлек на вид замкнутый в себе дедушка, который с кем-то разговаривал, хотя того собеседника никто, кроме деда, не видел. Такие вещи меня всегда привлекали! Поэтому я и ходил по психушкам и тюремным больницам… чтобы уловил логику их действий, но и это, также, некая другая тема. Я сел рядом с дедушкой и направил взгляд на Дунай, куда и он смотрел. Я ждал, когда он меня заметит. Наконец-то, заметил.