Маша Хворова
100 рассказок про Марусю. Вполне откровенные и немножко волшебные истории про Марусю и других обитателей Москвы. Книга вторая

Долог ли, короток ли был путь Моего Любезного Читателя к этой книге, ежели Вы ее открыли, то наверняка Ваш читательский пыл не угас, и, смею надеяться, даже приумножился. А посему, не мешкая, приступим.

В следующей рассказке Маруся практикуется в простейшей магии и простом английском, а также получает в свое распоряжение нестандартный фетиш в поддержку родительским наставлениям

Сезон восьмой

Как Маруся с Джонни Деппом познакомилась

Однажды летним вечером гуляла Маруся со своей любимой Дочкой по Тверской улице и обнаружила, что вся Пушкинская площадь вплоть до киноконцертного зала «Россия» обнесена сетчатыми заборами и барьерами, а вокруг народ собирается.

– Что здесь происходит? – спросила она у Дочки. – Митинг какой-то что ли?

– Вовсе нет, мамочка! – рассмеялась Дочка. – Это же красная дорожка Московского Кинофестиваля! И сегодня сюда приедет мой любимый Джонни Депп! Новый кинофильм презентовать! Именно поэтому я тебя сюда и привела.

– Вот как?! – рассмеялась в ответ Маруся. – Ох проказница!

– Представь себе, мамочка! Сам Джонни! Джонни Депп! Джек Воробей и Дон Жуан Де Марко! Мертвец и Распутник! Вилли Вонка и Сумасшедший Шляпник!

– Впечатляет! – расхохоталась Маруся. – Будем ждать!

Приготовила Дочка блокнот и ручку для возможного автографа и устроилась у заборчика. Фанаты облепили забор со всех концов. Повсюду мелькали журналы и афиши с портретами суперзвезды.

– Здесь проедет его машина! – неслось со всех сторон. – А вдруг он к нам выйдет? Вдруг автографы раздаст? А то еще и руку пожмет кому-нибудь или даже в щечку поцелует!

Фанатские мечты разогревали и без того накаленную за день атмосферу. Дочка Марусина вовсю знакомилась с себе подобными, а Маруся, стоя в стороне, чувствовала себя неловко.

«Торчу здесь как девчонка. Кругом – молодежь, все такие продвинутые и неформальные. А я-то что здесь делаю?!»

Но тут, словно в пику Марусиным пораженческим мыслям, в толпе поклонников появилась бабушка лет восьмидесяти.

«Какими ветрами занесло сюда старушку?» – подумала Маруся и вдруг приободрилась. – «Что за глупые комплексы меня одолевают?! В конце концов, Джонни Деппу намедни полтинник стукнул. Тоже не мальчик».

И, раскрепостившись, Маруся повеселела и старушке улыбнулась. А та помахала ей вырванной из бульварного журнала фотографией Джонни.

Через полтора часа ожидания Маруся уже начала терять терпение, когда толпа вдруг завизжала и заулюлюкала.

– Мама! – прокричала Марусе Дочка. – Он там, на красной дорожке! С другого входа заехал!

Вместе с толпой Дочка рванула к балконам кинотеатра, куда для общения с прессой направился звездный гость. Бабушка-поклонница, размахивая фоткой, туда же поспешила. Не могла же Маруся от нее отстать!

Так оказалась она под балконами кинотеатра среди фанатов, скандирующих: «Джон-ни, Джон-ни! Джон-ни Депп!». Бодрая старушка, стоя рядом с Марусей, громче всех и со смаком это звучное имя выкрикивала.

Наконец, голливудский мачо, облаченный в веющий шиком костюм и такие же темные очки, явился публике и, приветственно махая рукой, на простом английском объявил, что любит всех взаимно.

Заглушая шум автомобилей, влюбленная толпа взревела, а Маруся Джонни Деппу неуверенно помахала.

Так, в перерывах между интервью, представал Джонни Депп перед ликующей публикой трижды. И трижды Маруся ему рукой махала, и даже показалось ей однажды, что лично ей он ответил приветствием, но этот глюк она списала на жару и свою усталость.

По прошествии получаса Джонни отбыл в кинозал, а фанаты потихоньку угомонились и стали расходиться.

Дочка Марусю в толпе отыскала и, довольная, рассказывает:

– Представляешь, мамочка, Джонни Депп лично мне рукой помахал!

– Вот и мне это же почудилось, – улыбнулась Маруся. – Это всё жара и переутомление. Пойдем-ка выпьем чаю и приведем в порядок взвинченные нервы.

И повела Маруся Дочку в чайхану, что при театре «Россия». Там устроились они на уютных диванчиках за самым дальним от входа столиком и заказали себе чайник ароматного цветочного чая.

Маруся так устала за день и так буйной энергией фанатской толпы напиталась, что остро захотелось ей покоя. Тут-то и вспомнила она про свои волшебные способности и вознамерилась воспользоваться ими для обретения тишины и уединения.

Никогда ранее она ничего подобного не проделывала, но попытаться стоило.

Доверившись своей волшебной интуиции, взяла Маруся пару бумажных салфеток, порвала их на части, скатала шарики по числу наличествующих в ресторане столиков и начала из них схему зала выстраивать.

– Мама, ты, случаем, не перегрелась? – не на шутку взволновалась Дочка. – Что это ты такое вытворяешь?

– Наверное, перегрелась, – рассмеялась Маруся. – Никому про мои сегодняшние причуды не рассказывай!

С этими словами подула Маруся тихонько на один из шариков, символизирующий ближайший к ним столик. Тут же девушки, за ним сидевшие, одновременно на часы посмотрели и, заторопившись куда-то, подозвали официанта, получили счет и удалились.

Так поочередно дула Маруся на все бумажные шарики, а посетители один за другим расплачивались и освобождали столики.

Не прошло и получаса, как заполненная до отказа в этот пятничный вечер чайхана обезлюдила, и в зале не осталось никого, кроме Маруси, ее Дочки и обескураженных официантов с метрдотелями.

И стало тихо вокруг.

Лишь звон убираемой со стола посуды и переговоры официантов о неведомой пятничной напасти нарушал ресторанное безмолвие.

– Ой, смотри-ка, мамочка, чайхана-то опустела! И с чего бы это? – заговорщицки улыбаясь, заметила Марусина Дочка и удалилась в дамскую комнату.

А Маруся, оставшись в полном одиночестве, так расслабилась, что чуть было не задремала.

Откинулась она на диванные подушки и словила тот сладостный момент самопроизвольной медитации, который каждого из нас порой посещает. Опустел Марусин разум, позволив себе короткий отдых от вечно бороздящих его мыслей, взгляд ее вовнутрь сфокусировался, а лицо Марусино приняло выражение полной отрешенности.

Иными словами, абсолютно отключилась Маруся от реальности.

Поэтому вздрогнула она от неожиданности, когда чей-то силуэт вторгся в поле ее затуманенного зрения, прервав блаженный полусон.

Очнувшись, Маруся увидела перед собой мужчину в стильном костюме, дорогих темных очках и нарочито небрежно причесанного.

– Привьет, – на ломаном русском поздоровался он. – Кэн ай?..[1]

– Можете. Конечно можете! Присаживайтесь, – ответила Маруся, слегка оторопев. Потому что ее расслабленное сознание, сквозь недоверие самому себе, опознало незваного гостя.

– Я Джонни, Джонни Депп, – на простом английском представился гость. – Только никому не говори. Всё равно не поверят.

– Но я же верю! – быстро оправившись от шока, на таком же простом английском возразила Маруся.

– Правда? – устраиваясь напротив, улыбнулся Джонни.

– Конечно! Кстати, я – Маруся.

– Ох и устал я, Маруся! – пожаловался Джонни, с трудом выговаривая незнакомое имя. – Задолбали меня ваши неугомонные секьюрити.

Он снял очки, протер их салфеткой и, бликуя манерами Джека Воробья, наклонился к Марусе через стол.

– Шагу ступить не дают! За плечи хватают и, словно какую-то марионетку, туда-сюда передвигают – то к одному интервьюеру, то к другому, от одной камеры к другой… – иллюстрируя докучливость охранников, он перемещал по столу салфеточные шарики.

Тем временем официанты ни с того ни с сего принялись активно и беспорядочно переставлять столики с места на место. Маруся спрятала в ладони невольную улыбку. А Джонни на престранное зрелище на минутку отвлекся, плечами пожал и снова на Марусю переключился.

– Вот я и сбежал. Чаю попить хочу. В ненавязчивой нейтральной компании. Не возражаете, если к Вам присоединюсь?

– Какой разговор! – обрадовалась Маруся. – Только я здесь не одна. А с дочкой. Сейчас она вернется. Она как раз мечтает с Вами познакомиться. И если Вы не против…

– Как я могу быть против?! Ваше общество меня полностью устраивает. Дочка Ваша, судя по Вашим манерам, хорошо воспитана и душить меня в объятиях не станет. К тому же, от добра добра не ищут… С Вашего позволения… – Джонни снял пиджак и, повесив его на спинку кресла, водрузил темные очки обратно. – Будьте так добры, закажите мне чаю!

И только Маруся собралась махнуть рукой, чтобы подозвать официанта, как этот самый официант, меченный улыбкой иуды, явился без ее приглашения в сопровождении двух амбалов с рациями.

– Мы нашли его, – сухо объявил один из них переговорному устройству и по-хозяйски положил руку на плечо Джонни Деппа.

– Постойте! Как Вы смеете так себя вести со столь почитаемым человеком! – возмутилась Маруся.

– А Вас, дамочка, не спрашивают, – просверлил Марусю стальным взглядом амбал. – У нас там премьера фильма и интервью на Первом канале, а он тут чаи неизвестно с кем гоняет.

– Что он говорит? – на простом английском поинтересовался у Маруси Джонни Депп.

– Говорит, что очень Вас уважает, но обязан доставить Вас обратно в кинозал, а потом – в Останкино.

– О Господи! – воздел руки к небу Джонни Депп. – Я хочу чаю! Понимаете? – повернулся он к амбалам. – Просто выпить чаю!

– Что он говорит? – хором поинтересовались амбалы у Маруси.

– Говорит, что хочет чаю.

– У нас тут, дамочка, работа, – забубнил один из амбалов, завладевая пиджаком Джонни Деппа. – Регламент и строгие указания. И никаких чаепитий с непроверенными персонами. Понятно Вам?

– Понятно, – смиренно ответила Маруся. – Придется Вам идти, – с сожалением объявила она Джонни Деппу. – Приятно было познакомиться.

– Взаимно, – вздохнул Джонни и поднялся с диванчика.

Амбал уже нацелился на его плечи, но Джонни ловко увернулся и снова приземлился на диван.

– Можно? – спросил он, потянувшись к Марусиной чашке.

– Разумеется! – разрешила Маруся, пододвигая чашку Джонни.

Под недовольными взорами амбалов Джонни сделал вожделенный глоток, и даже за очками было видно, как от наслаждения он прикрыл глаза.

– Клянусь, это лучший чай из всех, что я когда-либо пробовал! Спасибо, Маруся! Не найдется ли у Вас ручки?

Остерегаясь готовых пресечь любое движение цепких лап секьюрити, Маруся спешно извлекла из сумки ручку. А Джонни, ловко ее перехватив, быстро начеркал на ресторанной салфетке пару строк, приподнял темные очки и, подмигнув Марусе, вручил ей свой автограф.

– Прощайте, Маруся! Привет дочке, – сказал он на простом английском.

– Прощайте, Джонни! Спасибо за компанию! – на таком же простом английском ответила Маруся.

Ведомый охранниками и провожаемый благоговейными взглядами официантов, Джонни удалился, а Маруся развернула салфетку и прочитала:

«Здесь был Джонни. Джонни Депп. Поверь своей маме!»

Внизу стояла размашистая подпись.

Тут и Дочка Марусина вернулась.

– Что-то долго ты по туалетам шастаешь, – с улыбкой пожурила ее Маруся. – Вот, держи. Это тебе.

Дочка начертанное на салфетке прочитала и ахнула.

– Что это такое, мамочка?! Розыгрыш?!

И только Маруся вознамерилась рассказать ей о своем невероятном приключении, как к их столику приблизился официант.

– Какая жалость! – елейно улыбаясь, лживо посочувствовал он. – Так и не удалось мистеру Деппу выпить с вами чаю!

– Вашими стараниями, – огрызнулась Маруся, решив чаевые сегодня не оставлять.

Зато восторгам Марусиной Дочки не было предела. Хоть и расстроилась она, что лично с Джонни не побеседовала.

О том, что Джонни Депп пил из Марусиной чашки, Маруся умолчала. Иначе пришлось бы ей уговаривать Дочку не терять голову и казенную посуду не воровать.

Вот таким волшебным образом заполучила Маруся для Дочки автограф знаменитости.

Дочка Марусина ту салфетку сохранила, рамочкой обрамила и на стену поместила.

А Маруся с тех пор сию реликвию в воспитательных целях использует.

Когда бывает необходимо Дочку в чем-либо убедить, рассеяв ее максималистское недоверие той мудрости, что опытным путем приобретена, подводит ее Маруся к подписной салфетке.

– Поверь своей маме! Сам Джонни, Джонни Депп тебе велит! – увещевает Дочку Маруся.

Однако пользуется она таким приемом убеждения очень редко, только в самых крайних случаях. Потому как от чужого опыта, будь он даже материнский, толку мало. Марусе это хорошо известно.

Уж вы мне поверьте.

Из следующей рассказки вы узнаете о том, как дизайнерская оптика может послужить самообороне, а заодно явиться причиной внезапного обнаружения нового призвания и ускоренного развития таланта

Маруся и гость столицы

Однажды погожим августовским деньком захотелось Марусе побывать на природе. А поскольку ехать за город ей не хотелось, решила она посетить Воробьевы горы. Давно она в тех лесопарковых краях не бывала и очень по ним соскучилась.

Разоделась Маруся по-походному: в брючки-дудочки, рубашку в клеточку, на ногах – спортивки, на спине – мини-рюкзачок, а на носу – солнцезащитные очки с оправой в черно-белую шашечку.

Вышла она из метро с намерением взять в прокате велосипед, проехаться по набережной и устроиться где-нибудь на скамеечке для наслаждения чтением на природе у воды.

Не думала она и не гадала, что планы ее резко поменяются, когда случилось ей наткнуться на распространителя билетов на речные трамвайчики. Постояла Маруся в сомнении возле зазывалы минуту-другую, – странным казалось ей пускаться в столь романтическое путешествие без сопровождения в виде кавалера – уж если не любимого и взаимно пылающего страстной нежностью, то хотя бы ей интересного и ею увлеченного.

Но взглянув в синее небо, подмигнувшее ей одиноким облачком, Маруся решилась: «Пока дождешься кавалера-то, с которым несомненно прокатиться захочется, навигация и закроется. Что я, сама себе не хозяйка?!»

Купила Маруся билет и устремилась к кораблику.

На борту ее встретили дружелюбно шустрящие официантики, показавшие Марусе, где ей лучше сесть, чтобы вволю насладиться прибрежными видами. Так оказалась Маруся на корме. А пока трамвайчик заполнялся и готовился к отплытию, вознамерилась Маруся почитать, – благо время позволяло, а суета вокруг, несмотря на всё прибывающих пассажиров, гасилась водным простором и мерным плеском волны.

Достала Маруся из рюкзачка книгу и погрузилась в чтение. Но как бы она ни была увлечена новомодным романом, громкий голос вновь взошедшего на борт пассажира, вовсю балагурившего с официантами, заставил ее от книжки оторваться. А дело было в том, что, кроме громогласности, выделялся незнакомец нездешним говором. Он не окал как ивановцы, и не якал, как владимирцы, но говорил так, будто застыл от холода и едва разжимает губы. Однако эта его манера ничуть не вступала в противоречие с его общительным и открытым нравом.

Сей диалектный говорок был Марусе откуда-то знаком. Но, будучи в совершенно каникулярном настрое, не хотела она утруждать свою память на предмет того, где приходилось ей с ним сталкиваться.

– Ну, друзья, куда прикажете приземлиться? – нетерпеливо притопывая, оглядывал палубу пассажир. – Укажите место поудобнее да попрестижнее!

Наконец расположился он прямо напротив Маруси, у противоположного кормового бортика. С собой у него был рюкзак, – не в пример Марусиному объемный, а на внушительном носу с горбинкой красовались темные очки в броской оригинальной оправе – под малахит.

«Вот это хит! – подумала Маруся то ли о мужчине, то ли об очках, а может быть, о них обоих в совокупности. – Мои очки, отнюдь нестандартные, перед этаким шедевром блекнут».

Исподтишка Маруся разглядывала обладателя оригинальных очков с головы до ног и в обратную сторону. Строгое черное поло безупречного кроя и такие же безукоризненные джинсы, успешно выправляющие типичные погрешности фигуры мужчины среднего возраста, выдавали его успешность и уверенность.

– Ох, хорошо-то как, хорошооо! – приговаривал турист, устраиваясь за столиком и доставая из рюкзака планшет и фотокамеру.

Тем временем речной трамвайчик тронулся.

Маруся, довольная близким контактом с Москвой-рекой, заказала себе чаю и блинчиков и хотела было погрузиться в наслаждение одиночеством, которое для себя на этот день запланировала, но турист, сидящий напротив, никак не давал ей покоя. Так и тянуло Марусю рассмотреть его поподробнее. Было в нем что-то очень притягательное. Может быть, очки?

Время от времени, читая меню или роясь в путеводителе, он их снимал, меняя на простые оптические.

Вскоре туристу принесли пиво и гренки.

«Наверное, чесночные», – сглотнула слюну Маруся.

В ответ на ее гастрономическую эмоцию турист к ней развернулся и, приподняв свои малахитовые очки, приветственно кивнул.

А Маруся кивнула в ответ.

– Есть тема! – указывая на Марусины очки, обрамленные монохромной шахматкой, разулыбался пассажир.

Маруся в ответ понимающе рассмеялась.

– В Греции купила, – объявила она, снимая очки и шутливо демонстрируя их со всех сторон.

– Так ведь и я свои – в Греции! – обрадовался турист. – Данила Денисыч, – представился он. – Не позволите ли мне к Вашему столику припарковаться?

Маруся позволила.

Пиво с чесночными гренками присоседились к чаю с блинчиками, и через пару минут, привыкнув к нездешнему говору, Маруся уже вовсю беседовала с Данилой Денисычем.

– Я ж, Маруся, не из этого города, – делал признание Данила Денисыч. – Неделю уже в Москве у приятеля гощу. Вот и решил напоследок вкусить московской романтики. К слову сказать, там, где я живу, тоже речка протекает. Но не подходит она для кораблей, даже для самых маленьких, – недостаточно глубока и широка.

– Откуда же Вы приехали? – поинтересовалась Маруся.

– С Урала я. Из Екатеринбурга. Очки-то мне недаром в такой оправе приглянулись! Тема-то – исконно уральская. Бажовская, я бы сказал, тема.

Маруся оживилась. Сказы Бажова она с детства обожала. И в городе Екатеринбурге приходилось Марусе бывать, и не раз, – в командировках, по делам вареньевой фирмы. Город славный, без сомнения. На скальных породах, богатых ценными месторождениями, века назад строился.

Может быть поэтому сложилось у Маруси впечатление, что пропитан Екатеринбург стальной энергией – плотной и тяжелой. Вспомнила теперь она, где характерный говорок Данилы Денисыча раньше слышала.

И тогда нарисовался в Марусиной памяти прелюбопытнейший эпизод.

Однажды случилось ей с сослуживцами коротать командировочный вечер в екатеринбургской кофейне в центре города. По причине своей популярности, к позднему часу забилось кафе до отказа. И хотя Марусе к переполненным кафе было не привыкать, что-то ее тем вечером сильно беспокоило. Весь вечер пыталась она распознать причину, вызывающую дискомфорт, и, наконец, ее обнаружила. А дело было в том, что привычное для Маруси московское скопление народа отличалось от екатеринбургского, как кружевная паутинка отличается от арматурных металлических конструкций. Если в Москве, в таких же обстоятельствах, людской гомон зависал в воздухе парящей паутинной сеточкой, то в Екатеринбурге он словно давил на плечи своими жесткими структурными нагромождениями.

Слушая Данилу Денисыча, Маруся всё это припоминала и отмечала, что в его говоре присутствует та же уральская тяжеловатость и напряженность. Хотя, чем больше Маруся с ним беседовала, тем более убеждалась, что нрава он довольно легкого и покладистого. А потому последовавшему к концу речного путешествия предложению Данилы Денисыча составить ему компанию в прогулке по Воробьевым горам не воспротивилась.

Сойдя с речного трамвайчика, отправились Маруся с Данилой Денисычем в парковую зону. Поднялись они высоко в гору и, подустав, скинули с себя рюкзаки, сняли свои оригинальные очки, положили их рядышком на пенек и присели отдохнуть на травку.

Данила Денисыч заботливо постелил для Маруси чистый носовой платок, а сам сел рядом настолько близко, что Маруся слышала, как тикают его громоздкие наручные часы и как подозрительно, диссонируя с этим мерным тиканьем, прерывается его дыхание.

– Волнуюсь я, Марусенька, – продолжительно вздохнув, произнес Данила Денисыч.

– Отчего же волнуетесь? – спросила Маруся, ощущая овладевающее ею беспокойство.

– Нравитесь Вы мне. Разве же это не заметно?

Не успела Маруся ответить, как Данила Денисыч обхватил ее своей здоровенной ручищей и прильнул к ее губам жадным поцелуем.

– Вероломно, Данила Денисыч, – отдышавшись, откомментировала Маруся.

– Так ведь времени у нас совсем мало, Марусенька, – гремя тяжелой пряжкой брючного ремня, хриплым голосом пояснил Данила Денисыч. – Ведь завтра я Москву покидаю.

– Что это с Вами?! – вскочила на ноги Маруся. – Никак по нужде приспичило?

– Нужда у меня сейчас одна, Марусенька: я Вас хочу. Да так, как никогда прежде не желал ни одну женщину!

Данила Денисыч дышал тяжело, глаза его блестели неестественным блеском, и по всему было видно, что он не шутит.

Маруся оглянулась – кругом лес, а в лесу – ни души. Взлететь? Слишком близко друг к дружке растут деревья. Кричать? Да кто тут ее услышит? Бежать? Пожалуй, от такого крутого уральского здоровяка далеко не убежишь! Расслабиться, согласно народной мудрости, дабы выйти из известной криминальной ситуации с наименьшими потерями? Ну уж нет! К такому повороту событий Маруся готова не была. Зато поворот этот, во всем его неприглядном виде, вот-вот готов был уже случиться, потому как Данила Денисыч поднимался на ноги, и, судя по выражению вожделения на его лице, отступать не собирался.

«Ну и вляпалась я! – думала Маруся, ощущая, как от страха цепенеет всё ее существо. – Какого рожна я в лес с незнакомым мужиком поперлась?! Будет мне вперед наука…»

Тут-то взгляд Марусин и упал на оставленные на пеньке Данилой Денисычем очки в малахитовой оправе.

Повинуясь своей волшебной интуиции, схватила их Маруся и вместо короны на голову свою пристроила. Вспомнила она своего любимого сказочника Бажова, призвала всю силу своего воображения и представила себя Хозяйкой Медной Горы. И когда почувствовала Маруся, как сдавили очки в малахитовой оправе ее голову, поняла она, что магический трюк ей удался. Максимально распрямила она спину, горделиво подняла подбородок и придала своему лицу престрогое выражение.

– А ну, Данила-мастер! – заговорила она не своим, утробным голосом, от которого у нее самой от макушки по всему позвоночнику волна озноба пробежала. – Цветка каменного не изваявши, на Хозяйку-то зариться не сметь!

Данила Денисыч в своих движениях затормозился и застыл на месте как вкопанный. Лицо его, еще секунду назад, словно металлом налитое, вдруг обмякло, глаза приняли выражение испуга в смеси с удивлением, а рот растянулся в дурацкой улыбке.

– Что Вы, Марусенька?! Шутите? – только и сумел он сдавленно вымолвить.

– И не думала! – не выходя из роли, стараясь не сорваться в страх и не разрушить образа, тем же утробным голосом сказала Маруся. – Ты, Данилушка, не смей меня ослушаться! Надевай свой рюкзак и спускайся к Москве-реке. А я следом пойду.

– Как скажете, Марусенька, – покорно согласился Данила Денисыч. – А что это там такое у Вас на голове? – указал он на макушку, куда Маруся минутой ранее водрузила его очки. – Корона, кажется?.. Малахитовая?

– Вот именно! Она!

– Есть тема, Марусенька! – с благоговейным восторгом произнес Данила Денисыч. – Как пить дать корона!

– Не болтай, Данилушка! Да пошевеливайся! – проговорила Маруся и, надев свой рюкзачок, двинулась вслед за Данилой Денисычем.

А как достигли они людной аллеи, так Маруся расслабилась и вышла из образа. В тот же миг и Данила Денисыч будто от наваждения очнулся, – из рюкзака бутылку воды достал, жадно отхлебнул, умылся, головой встряхнул и шумно выдохнул.

А Маруся ему очки в малахитовой оправе протянула.

– Ей богу, не знаю, Марусенька, что на меня нашло! Я к Вам, кажется, в лесу грязно приставал? – оправдывался Данила Денисыч. – То ли пиво в голову ударило, то ли солнце темечко напекло… А может быть, горы у вас тут в Москве такие… легкомысленные, – фривольное настроение навевают.

– Вы, Данила Денисыч, еще скажите, что я, в силу своей привлекательности, в Вашей минутной слабости виновата, – хмыкнула Маруся. – Негоже на природу и слабоалкогольные напитки сваливать! В обществе дамы контролировать себя полагается.

– Вообще-то, Маруся, – встрепенулся вдруг Данила Денисыч, – не было еще случая, чтобы я самого теплого и близкого дамского расположения не добился!

– Таким вот вероломным образом? – подняла бровь Маруся.

– Ну что Вы, Марусенька, совсем меня заклеймили, – обиделся Данила Денисыч. – Наваждение то было, ничего более.

Он мечтательно задумался, отхлебнул еще воды и продолжил.

– Очень, знаете ли, нравится мне путешествовать! И в каждом городе – российском ли, зарубежном ли – есть у меня подруги. И неважно, замужем они или только собираются, а может быть, и совсем одиноки, – главное, что вызываю я у них симпатию.

– Гусарский какой-то у Вас подход, Данила Денисыч.

– Да-с! – гоголем зашагал Данила Денисыч, сделав движение рукой, будто оглаживает усы, которых у него и в помине не было. – Это Вы правильно заметили!

– А Вы-то сами, женаты ли?

– А как же, Марусенька! В пятый раз уже!

– Полагаю, это не предел?

– Я, Маруся, ей богу, в следующий раз на Вас женился бы! Но к пятому разу уже зарекся.

Внезапно петушиность из Данилы Денисыча ушла, он как-то вдруг погрустнел, а лицо его выразило некоторую растерянность.

– Вы мне, Марусенька, вот что скажите: корона малахитовая на голове Вашей померещилась мне? Слишком уж явной была галлюцинация! Или вздремнул я с устатку, и всё это мне во сне пригрезилось?

– Поблазнилось Вам, Данила Денисыч, – объяснила Маруся. – Ваши очки я с перепугу на голову водрузила, со своими перепутала. Вот Вы их за корону и приняли.

Данила Денисыч с сомнением очки в руке повертел и протянул их Марусе.

– Соблаговолите принять на память. Что-то мне их носить уже не хочется.

– Боитесь, рога малахитовые вырастут? – съехидничала Маруся.

– Пощадите, Марусенька! Вы достаточно уже меня наказали, – понурил голову Данила Денисыч. – Заронили в мою душу сомнение в собственной вменяемости.

– Наказала? Ни в коем случае, Данила Денисыч. Ежели мотив наказания в нашем знакомстве и присутствовал, то Вы же сами его для себя, по известной только Вам причине, и смоделировали. Я-то тут при чем?

– Вас, Марусенька, не переспоришь, – надулся Данила Денисыч.

– А смысл? – рассмеялась Маруся.

Данила Денисыч тоже разулыбался, и рассталась с ним Маруся на позитивной ноте. И даже номер своего телефона ему оставила, в знак того, что зла не помнит и в добрых намерениях и незлобивости истинной натуры Данилы Денисыча ничуть не сомневается.

Что-то Марусе подсказывало, что Данила Денисыч, как истинный гусар, сей короткий роман попытается когда-нибудь развить и завершить. Свойство его натуры – красиво ставить точку в отношениях с дамами (будь они даже участницами мимолетного знакомства с единичным свиданием) Маруся угадала.

Через пару-тройку месяцев получила она на свой телефон сообщения с фотографиями, на которых Данила Денисыч красовался в грубом рабочем фартуке. В одной руке держал он что-то вроде резца, а другой указывал на внушительных размеров вазу из малахита.

Маруся так и ахнула! А потом расплылась в одобрительной улыбке и отправила Даниле Денисычу простое сообщение:

«Есть тема!»

В ответ Данила Денисыч ей позвонил и с теплом в голосе поведал о том, что после возвращения из Москвы засвербела у него в голове одна престранная идея: приспичило ему, во что бы то ни стало, изваять малахитовую чашу.

– Видно, Марусенька, как дарствовал я Вам свои очки в малахитовой оправе, так и стало мне остро не хватать тесного взаимодействия с малахитом, – смеясь, рассказывал Данила Денисыч. – Ну не пойду же я, солидный дядька, в мастерскую какую-нибудь ювелирную, в ученики проситься! Продал я часть своего бизнеса и купил такую мастерскую вместе с ее умельцами. У них, стало быть, ваянию и обучился. Вот такое расчудесное хобби, наряду с путешествиями, у меня теперь имеется. К тому же, вывел я убыточное производство на новый прибыльный уровень.

– Какой Вы молодец, Данила Денисыч! – искренне восхитилась Маруся.

Голос у нее во время этой похвалы почему-то дрогнул и приобрел оттенок утробности, от которого у Маруси по позвоночнику ознобная волна прошла, – как тогда, на Воробьевых Горах, когда она, прикинувшись Медной Горы Хозяйкой, Даниле Денисычу выговаривала.

– Приезжайте в Екатеринбург, Марусенька! – зазывал Данила Денисыч. – Я Вам всё свое ювелирное хозяйство продемонстрирую. Шкатулочку вот для Вас малахитовую заканчиваю. В дар от меня, как свидимся, примите, не побрезгуйте!

Он постучал телефоном о что-то твердое, очевидно, демонстрируя Марусе наличие шкатулки в реальности.

– Кстати, развелся ведь я, Марусенька, с пятой-то моей женой! Не поняла она моей одержимости каменьями. Так что нынче человек я вольный и пригласить Вас в гости имею полное право.

Маруся Данилу Денисыча поблагодарила и пообещала над его заманчивым предложением подумать.

Как истинный гусар, Данила Денисыч никаких намеков Марусе не делал. Однако выслушав эту историю, высказал я Марусе свои предположения о том, что чашу-то каменную изваявши, и свободным художником теперь заделавшись, имеет Данила Денисыч право по прибытии в Москву Марусю целовать. И, возможно, при ее лояльности, претендовать на большее.

А Маруся мне на это отвечала, что в русле инь-янь взаимоотношений, право Данила Денисыч, как, впрочем, и любой другой мужчина, имеет одно единственное – не оставлять попыток добиться от нее желаемого.

– Пытаться-то, для подлинного рыцаря, никогда зазорно не бывает! – пояснила Маруся. – Я же за собой всегда другоеправо оставляю – позволить либо не позволить этой попытке развиться и перейти в искомое претендентом качество. В этом праве выбора ориентируюсь я на свою волшебную интуицию, которая, как тебе известно, редко меня подводит.

Совсем запутала меня Маруся! Как ни пытался я прояснить, есть ли шанс у Данилы Денисыча вкупе с его малахитовыми изделиями добиться Марусиного расположения, сделать это мне не удалось.

Сообщила мне Маруся лишь то, что подарок уральца, то бишь очки в оправе под малахит, памятуя о пережитой когда-то розово-очковой лихорадке (читай «Маруся и розовые очки», сезон 6), запрятала она подальше. И хотя спасли малахитовые очки Марусю от большой неприятности, мало ли что от этакого трансформера можно ожидать?

А ежели начистоту, не столько очков Маруся опасалась, сколько возможных последствий своего с ними взаимодействия. Воспоминания о превращении в Хозяйку Медной Горы до сих пор вызывают у Маруси приступ тихой посттравматической паники.

– Не мое амплуа, – ёжится Маруся. – Как вспомню голос ее утробный, так по позвоночнику мурашки бегать начинают. Никогда больше не хочу таким голосом разговаривать! С таким голосом только в горном подземелье и жить, самоцветы перебирая. А ну как застряну в образе женщины, прикипевшей к своим богатствам, и по этой причине донельзя приземленной?! В небо-то в таком состоянии ни разу не поднимешься!

Вот поэтому Маруся к подарку Данилы Денисыча прикасаться более не отваживалась.

А однажды, в ночную пору, шарясь в шкафу в поисках нужной вещи, обнаружила она зеленоватое свечение, исходящее из угла, в котором были спрятаны очки в оправе под малахит.

Наутро отнесла она коробку с очками в ближайший парк, сделала подкоп под большой камень и зарыла очки, приговаривая: «Свое при себе держу, а чужого мне не надобно».

Через неделю позвонил Марусе Данила Денисыч и объявил, что, по причине внезапной потери им творческого интереса, мастерскую свою он продает и снова, в шестой раз уже, женится.

– Эх, не успели мы, Марусенька, с Вами замутить! Я, как только принял решение с ювелирным делом расстаться, в тот же день встретил прекрасную женщину. Чувство к ней затмило то, что я к Вам продолжал всё это время испытывать. Впрочем, шкатулка малахитовая Вас дожидается! Буду в Москве, непременно Вам ее завезу! За мной, Вы ведь знаете, не задержится!

Маруся только головой покачала. И вздохнула с облегчением. Потому как поняла она, что правильно поступила, закопав под камнем в парке подарок Данилы Денисыча.

И ни разу потом в этом не усомнилась.

Уж Вы мне поверьте.

В следующей рассказке Маруся вовлекается в военные действия, после чего, преисполненная боевого духа, объявляет войну суевериям

Маруся и Воитель

Однажды осенью, когда деревья уже стояли нагие, а холодный ветер, развлекаясь, гонял по московским асфальтовым дорожкам золотистую лиственничную хвою, позвонил Марусе давний ее приятель, небезызвестный вам Тимур Валерьевич.

– Приходите, – говорит, – ко мне, Марусенька. Почаевничаем, поразговариваем. Давно Вы у меня не были, я по Вам соскучился.

Ну как отказать мужчине в столь искренней, идущей от сердца просьбе?

В субботу, пребывая в приятнейшем настроении, причепурилась Маруся (как-никак, давненько не виделась она с приятелем) и пустилась в путь. А поскольку путь предстоял недолгий, никаких неприятностей от него Маруся не ждала. Да, в общем, их и не произошло, если не считать того, что встретились Марусе сразу три черные кошки. Наверное, была у них семейная сходка, и куда-то они очень сильно торопились.

– Брысь! – шикнула на кошек Маруся.

Да было поздно. Кошки хвосты распушили и прямо перед Марусиным носом через дорогу сиганули. И хотя Маруся страху перед суевериями не подвержена, остановилась она и стала размышлять, как же ей быть дальше. Все-таки три черные кошки – не одна.

«Может быть, взлететь?» – подумала Маруся. Но не захотелось ей без особой необходимости растрачивать волшебную силу и растрепывать прическу. «А может, развернуться и пойти в обход?» Но и эта мысль Марусе не понравилась, – через стройку по грязи пробираться ей было влом. И тогда решила она поступить как все нормальные люди. Плюнула Маруся девять раз через левое плечо, – по три раза на каждую кошку. А после, успокоенная, пошла прямиком к дому Тимура Валерьевича.

До его квартиры добралась Маруся благополучно, с облегчением вздохнула и позвонила в дверь. Однако никто Марусе не ответил. Маруся позвонила еще раз. И снова на звонок никто не отозвался. Тогда Маруся решила постучаться и тут заметила, что дверь не заперта. Насторожилась Маруся, двери со всех сторон осмотрела, но, не выявив следов взлома, решительно зашла в квартиру.

– Тимур Валерьевич, а Тимур Валерьевич! – позвала она вполголоса.

Но хозяин на зов не откликнулся. Тогда Маруся, не снимая пальто, прошла в гостиную. Но и там Тимура Валерьевича не обнаружила. В квартире было тихо. Если не считать престранных звуков, вроде выстрелов, – да не простых, а с присвистами, которые дети звуком «пиу» интерпретируют.

– Ау, Тимур Валерьевич! Я пришла! – громче сказала Маруся. Но ничего, кроме странных стреляющих звуков, в ответ не услышала.

«Неспроста я сегодня черных кошек видела, что-то тут не так…» – подумала Маруся и присела на диван. Да тут же на нем подпрыгнула и вскочила на ноги.

– Ааааа, – донесся из кинозала рык Тимура Валерьевича. – Сволочи! Да я вас щас!.. Па-а-а-дходи по одному!

Внутри у Маруси всё похолодело. «Воры! Бандиты! – мелькнуло у нее в голове. – А Тимур Валерьевич отважно свое обиталище отстаивает!» И вместо того, чтобы принять разумное решение и начать звонить в полицию, Маруся, охваченная желанием помочь приятелю, схватила с комода мухобойку и ворвалась в кинозал.

– Тихо, Женщина! – не поворачивая головы, сказал Тимур Валерьевич, преспокойно восседающий на диване с джойстиком в руках. – Я тут мир спасаю. Я для Вас специально дверь открыл, чтобы Вы мне ненароком не помешали.

– Но, Тимур Валерьевич… – начала было Маруся.

– Аааааа, – протяжно прорычал Тимур Валерьевич. – Ранили меня, Марусенька, мерзавцы эти недорезанные! Не говорите мне под руку, а то не дотянуть мне до конца кровавого боя!

Посмотрела Маруся на экран большого телевизора, а там – гномики с игрушечными пистолетами, перебегая от мухомора к мухомору, на троллей охотятся. Тимур Валерьевич, значит, – гномик, а враги его – троллеобразные отродья.

– Крутая у Вас тут войнушка, Тимур Валерьевич. Как закончите, приходите пить чай, на который Вы меня пригласили, – сказала Маруся и пошла на кухню ставить чайник.

– Угу, – только и услышала она вослед. А в придачу – парочку криков и свистящих выстрелов.

Через полчаса, заварив чай и приготовив чашки, Маруся решила в кинозал наведаться.

– Ну-с, Тимур Валерьевич. Чай готов, бутерброды нарезаны, печенье в вазочку выложено. Вот только не пойму я, кто из нас хозяин, а кто – гость?

– Я, Маруся, теперь не гость и не хозяин. Я – воин! А лучше сказать – воитель! И ежели Вы меня еще раз отвлечете, придется Вас временно нейтрализовать. Иначе мир окажется в опасности! Неужели же Вы не понимаете?! Дайте мне пять минут, и, с чувством выполненного воинского долга, явлюсь я к Вам в гостиную пить чай.

Вздохнула Маруся и решила, что, возможно, ей стоит уйти по-английски, Тимуру Валерьевичу не докладываясь. Дабы не чувствовать себя последней идиоткой. Но из интереса решила все-таки еще немного подождать.

Через полчаса, вдоволь наслушавшись криков и выстрелов, взяла Маруся стул, вошла в кинозал, уселась прямо напротив Тимура Валерьевича и молча на него воззрилась. Не обращая на Марусю никакого внимания, Тимур Валерьевич продолжал интенсивно жать на кнопки, время от времени издавая рычащие звуки, чередуя их с печатными, но очень грубыми словами.

Тогда Маруся решила прибегнуть к дамской хитрости и присборила юбку так, чтобы явить на обозрение кружевную чулочную резинку. Было время, когда деталь такого рода всё внимание Тимура Валерьевича на Марусе безотказно концентрировала. Но и это не сработало.

– Ну не ахренели ли Вы, Тимур Валерьевич! – в сердцах воскликнула Маруся и хотела было несолоно хлебавши домой отчаливать.

Но тут пришла ей в голову занимательнейшая идея. И решила она рискнуть. Вдруг получится?

Подошла Маруся к экрану, приложила к нему руку и представила себя внутри огромного телевизора. Волшебная интуиция Марусю не подвела. Да и ее намерение во что бы то ни стало вывести Тимура Валерьевича из иллюзорного боя было настолько сильным, что не замедлило начать осуществляться. В ушах у Маруси засвистело, тело как будто задребезжало, а потом потеряло вес и лишилось чувствительности.

По описанным симптомам нетрудно догадаться, что оказалась Маруся по ту сторону большого экрана, прямо в зарослях черники, под большим мухомором.[2] Огляделась – никого вокруг. Ни гномов, ни троллей. Вдруг, словно сквозь вату, услышала она знакомый голос.

– Что за фигня?! – вскричал Тимур Валерьевич. – Откуда на этой жестокой и кровопролитной войне баба?!

А Маруся с экрана Тимуру Валерьевичу помахала.

– Хэллоу, Тимур Валерьевич! – Во-первых, не баба, а женщина. А во-вторых, я тут только на минуточку! Из спортивного, так сказать, интереса. Не пугайтесь. И смотрите, не пальните в меня случайно!

Надо сказать, Маруся сильно рисковала, – ведь заросли черники кишмя кишели злодеями. То, что она их не видела, означало только, что они искусно камуфлировались. Да и гном-Тимур Валерьевич мог Марусю не узнать и, приняв за нимфу, подосланную врагами в качестве отвлекающей визуализации, зараз ее ликвидировать. Поэтому Маруся, на всякий случай, снова приятелю рукой с экрана помахала.

– Эгей, Тимур Валерьевич! Это же я, Маруся! Не узнали?

– Вот беда, – покачал головой Тимур Валерьевич. – Доигрался я. Пи…ц.

Отложил он джойстик, вытер пот со лба, поднялся с дивана и стал звать Марусю чрезвычайно печальным голосом. А Маруся за мухомором спряталась и дождалась, пока Тимур Валерьевич из кинозала выйдет. Как только он, Марусю не дозвавшись, понурив голову, ушел в гостиную, собрала она всю силу своего духа, воспроизвела в памяти телесные ощущения во всем их многообразии и, закрыв глаза, представила себя по ту, зрительскую, сторону экрана сидящей на диване. Через мгновение там Маруся и оказалась. Протрясло ее немного в ознобе, но быстро отпустило.

Хорошо, что получилось у нее вернуться из стрелялки живой и невредимой. Осмотрелась Маруся, тело свое ощупала, и, убедившись в том, что все его части на месте, при том вполне весомы и зримы, подтянула чулки, поправила юбку и отправилась в гостиную.

Там застала она изрядно растерянного Тимура Валерьевича.

– Ах, Марусенька, как же Вы меня напугали! Я Вам звоню – Вы трубку не берете. Я Вас и в ванных комнатах искал, и в прихожей, и в кабинет заглядывал. И даже в спальню, – а вдруг Вы ко мне в постель, под одеяло забрались? Ну мало ли, по старой памяти… А потом решил, что Вы ушли, и совсем огорчился. Но еще больше я расстроился, допустив, что Вы на самом деле в виртуальную стрелялку угодили, да так оттуда и не выбрались. Кто же Вас знает! Сталкивался ведь я уже с Вашими экстраординарными способностями (читай «Маруся и бутерброды», сезон 5). Вы мне, случаем, сегодня из игровой виртуальности, с экрана ручкой не махали? А, Марусенька?

– Конечно же, нет, Тимур Валерьевич! Мое появление на экране Вам привиделось, – успокоила приятеля Маруся. – Переиграли Вы сегодня в стрелялки. Меру надо знать в Вашем-то почтенном возрасте! Игроманские замашки, знаете ли, до добра не доведут.

Стала Маруся чай по чашкам разливать.

– Что это, Маруся?! – вскрикнул Тимур Валерьевич так, что Маруся вздрогнула и чуть чайник из рук не выронила. – Неужели же опять постгеймерский бред меня одолевает?!

Обернувшись, Маруся с удивлением увидела обыкновенную черную кошку, преспокойно возлежащую в самом центре комнаты, – лапки кренделем, ушки стойком, глазки щурятся.

Не дожидаясь Марусиной реакции, побежал Тимур Валерьевич в кинозал за джойстиком и, вернувшись, нацелил его на кошку.

– Уймитесь, Тимур Валерьевич! Ведь это всего лишь кошка! К тому же вовсе не виртуальная, а безусловно реальная.

– Кошка?! Это, Маруся, не кошка! Это наглая, черномазая пособница нечистой силы! Вы на нее только посмотрите! Она же Вас съест и не подавится!

Кошка мявкнула и облизнулась.

– Вот видите! Что я Вам говорил?! – крепче сжал джойстик в руках Тимур Валерьевич. – И потом, позвольте-ка узнать, как она сюда проникла?! Через стены, что ли, просочилась, чертовка?!

– Двери надо закрывать, – спокойно заметила Маруся. – Эта красавица, похоже, как раз из той кошачьей семейки, что я по дороге к Вам повстречала. Их там целых три было, и все черные. Но ведь ничего плохого, не считая Вашего первичного ко мне невнимания и равнодушия к моему приходу по Вашему же теплому приглашению, не случилось.

«И даже своим опасным спонтанным путешествием в заэкранье я неприятностей не нажила», – хотела было добавить Маруся, да вовремя язык прикусила.

– Все равно, не доверяю я кошкам. Особенно черным, – отложив наконец джойстик, разворчался Тимур Валерьевич.

А Маруся отрезала кусочек ветчины и животное накормила. Тимур Валерьевич хотел кошку за дверь выставить, но Маруся не позволила.

– Дайте ей хотя бы умыться, бессердечный Вы человек!

– Вы, Марусенька, с этой бестией ласковее, чем со мной обращаетесь, – надулся Тимур Валерьевич.

– Так Вы вон какой большой и сильный! – улыбнулась Маруся. – А она вон какая маленькая и беззащитная. Будьте же великодушны! Ведь Вы же воин и защитник.

– Точно, Маруся! Пойду-ка я еще мир поспасаю, – загорелся Тимур Валерьевич. – Хотя… – тут же потух он, вспомнив про свои недавние галлюцинации, – наверное, все-таки на сегодня милитаристских приключений достаточно. Посижу-ка я лучше с Вами, чаю попью и побеседую.

Поздним вечером провожал Тимур Валерьевич Марусю домой. А за ними шла та самая черная кошка, накормленная и обласканная Марусей. Вдруг из-за поворота, наперерез компании, еще пара чернющих кошек выскочила.

– Тьфу, – плюнул налево Тимур Валерьевич. – Тьфу, и еще раз тьфу!

А сопровождавшая его и Марусю кошка коротко трижды мяукнула. И тогда, словно по сигналу, ее сородичи резко затормозились в полуметре от тротуарной дорожки, послушно присели и стали ожидать, пока Тимур Валерьевич с Марусей мимо пройдут.

– Вот видите, Марусенька, как я их усмирил! – гордо вскинул голову Тимур Валерьевич.

– Какой Вы молодец, Тимур Валерьевич! Честь Вам и хвала! Я всегда знала, что Вы – настоящий воин! А лучше сказать – воитель! – ответила Маруся, и, оглянувшись, черной кошке подмигнула. А кошка ей в ответ хвостом помахала и громко муркнула. Хотите – верьте, хотите – нет.

Следующая рассказка вполне могла бы послужить сюжетом для короткометражной артхаусной мелодрамы

Маруся в театре

Театр…

Вслушайтесь в это слово! Столько в нем волшебной таинственности, что даже я, отнюдь не завзятый театрал, нет-нет да и поддамся на уговоры составить компанию в посещении спектакля кому-нибудь из друзей или родственников. Потому как всем своим московским существом осознаю: жить в Москве и не бывать в театрах – грех большой и непростительный.

Однако тем недавним вечером, о котором пойдет речь, ни я, ни кто-либо другой Марусю в ее стремлении почтить своим вниманием очередную премьеру не поддержал.

Должен Вам, Любезнейший Читатель, сообщить, что отсутствие компаньонов в посещении выставок или же театров Марусю нисколько не смущает. Есть компания – она ей радуется, а нет – предается наслаждению зрительским сотворчеством в благодатном одиночестве, воздавая ему хвалу за возможность углубиться в процессы восприятия без вмешательства стороннего мнения.

А посему Маруся нимало не разочаровалась, когда пришлось ей отправиться на премьеру без компаньона.

Опасаясь опоздать, прибыла Маруся в театр заранее. Тем более что очень уважает она театральные буфеты – за их исключительный дух, удивительнейшим образом сочетающий приземленное с возвышенным. Потому как насыщение бутербродами с шампанским, пирожными с кофе или же шоколадкой с коньяком здесь имеет окраску благородно-романтическую, превращая простецкий перекус в подготавливание души к возможному катарсису. Ибо голодный зритель и рад бы сопереживать, да урчание в животе на сопереживании сосредоточиться мешает.

Располагая целым получасом свободного времени, взяла Маруся бутерброд и кофе, выбрала место поудобнее и не отказала себе в удовольствии понаблюдать за публикой.

Дамы, независимо от того, как они были одеты – просто и со вкусом или дорого и без вкуса, или же в обратном сочетании стоимости нарядов и чувства меры, – все светились достоинством театралок. Мужчины же, дам сопровождавшие, принимая на себя рефлексы дамского свечения, в свою очередь, излучали полнейшую готовность к высокодуховному отдыху.

Не успела Маруся удивиться тому, что ни единого субъекта противоположного пола без пары она в буфете не обнаружила, как на входе появился оный и направился к кушаньям.

Сей непарный мужчина был побрит наголо. Притом, что был он невысок и телосложение имел более чем плотное, полнота его в глаза Марусе не бросилась по причине того, что выразительное умное его лицо поглотило всё Марусино внимание. И хотя рассмотреть объект подробно у Маруси сразу не получилось, про себя окрестила она его Лысым Интеллектуалом, удивившись мгновенности возникновения своей к нему симпатии.

«И что же мне теперь прикажете делать? – размышляла Маруся, допивая свой кофе. – Не могу же я так вот запросто подойти к нему и познакомиться! Что если он женат? Или командировочный? А то и вовсе нетрадиционно сексуально ориентирован? Да вроде бы и негоже даме к мужчине клеиться…»

Пока Маруся над создавшейся ситуацией размышляла, Лысый Интеллектуал, базируясь в трех столиках от Маруси, доедал свое пирожное. Закончив, он элегантно промокнул рот салфеткой и встал из-за стола. Тут-то глаза его, по случаю, с Марусиными и встретились. И показалось Марусе, что самой судьбе она в лицо посмотрела. От неожиданности у нее дыхание перехватило. Однако в лице Лысого Интеллектуала ничто ответно не дрогнуло и, педантично восстановив союз кресла со столиком, он неспешно покинул буфет.

«Что же мне теперь делать? – снова подумала Маруся. – Я никогда его больше не увижу».

Завершив свой буфетный ритуал, вышла она в фойе, побродила там, рассеянно разглядывая актерские портреты, и с третьим звонком сделалось ей очень-очень грустно. Потому как лысин в зрительской толпе мелькало много, но ни в одной из них желаемый объект опознан ею не был.

Погоревав минуту-другую, заставила Маруся себя взбодриться, через не могу включила свою особенную, волшебного свойства улыбку (читай рассказку «Маруся в Греции-2», сезон 7), и, озарившись ею изнутри, пошла усаживаться на место. А усевшись, немедленно распознала искомую лысину, блестевшую не так уж далеко от нее впереди.

Сердце ее радостно екнуло, Маруся повеселела так, будто желаемое знакомство уже состоялось, и, пребывая в приятном волнении, всей душой, как ей казалось, окунулась в представление.

Но как бы ни была Маруся им захвачена, лысая голова пятью рядами ниже не давала ей покоя. Мысли о ее обладателе мешали Марусе сконцентрироваться на драматических коллизиях, и взгляд ее то и дело цеплялся за лысину. То ли Лысый Интеллектуал оказался чувствителен к силе Марусиного взгляда, то ли Маруся волей-неволей к рядовому созерцанию свою волшебную энергию подключила, но вскоре Интеллектуал стал нервически оглаживать свой полированный затылок, беспокойно заерзал и, в конце концов, обернувшись, оглядел ряды будто в поисках кого-то важного. И снова с Марусей взглядами встретился. Но Маруся, несмотря на полумрак, словно провинившаяся школьница, испуганно отвела глаза и срочно напустила на себя строгости, изображая сфокусированность на сценическом действии.

В антракте, прогуливаясь по фойе, Маруся лысину глазами не искала.

«Будет мне уже… Что в этом проку?», – решила она и вознамерилась немедля перевести свои мысли в другую, далекую от привлекательных лысин, плоскость.

В тот же миг увидела она восседающего на банкетке Интеллектуала. Он смотрел прямо на Марусю. А Маруся, смутившись так, будто Интеллектуал догадался о ее сильнейшей заинтересованности, снова отвела глаза, отвернулась и прошла мимо.

«Что это меня на смущение-то пробило?! Робость в мои годы даме совсем не к лицу», – с раздражением подумала Маруся и оглянулась назад, намереваясь дать мужчине знать о своей к нему симпатии.

Но Интеллектуала и след простыл.

«Что же это такое?! – возмутилась про себя Маруся. – В кои-то веки кто-то мне понравился, а я, как девчонка, робости своей потакаю. Пора уже воспользоваться данными мне волшебными способностями!».

Не очень себе представляя, каким образом будет применять свой дар в этой деликатной ситуации, Маруся вернулась в зал. Полагаясь на судьбу, она расслабилась, обратила всё свое внимание на сцену и в течение второго акта знакомую лысину взглядом не беспокоила.

И настолько Маруся спектаклем увлеклась, что об облюбованном объекте и думать забыла. Даже когда финальные аплодисменты грянули, поглощенная состоянием, близким к катарсису, о Лысом Интеллектуале она и не вспомнила. А в реальность вернулась, когда аплодисменты стихли, и народ стал проталкиваться к выходу.

«Ну всё! – обреченно вздохнула Маруся. – Упустила мужика».

Однако так легко сдавать свои позиции и смиряться с поражением, как Вам, Любезнейший Читатель, уже известно, вовсе не в Марусиных правилах. А посему решила она использовать последний однопроцентный шанс путем активации своей волшебной интуиции, которая ей и надежду подала, и действовать научила.

Не спеша нырять в гардеробную толкотню, села Маруся на диванчик неподалеку и принялась воображать, как она с Лысым Интеллектуалом лицом к лицу в гардеробе сталкивается. Прокрутила она в голове с десяток вариантов сей остросюжетной сцены, а пока этим наисерьезнейшим делом занималась, свет в фойе погасили, гардероб опустел, и лишь припозднившаяся компания кокетливых дамочек крутилась перед гардеробным зеркалом, соревнуясь друг с другом в манерности поз и интонаций.

Делать нечего – спустилась Маруся в гардероб, взяла пальто и, пристроившись неподалеку от беспокойной компании, стала одеваться.

Кашне, которое она накинула на шею, колыхнуло сквозняком, и это заставило Марусю оглянуться.

Полагаю, Вы, Любезнейший Читатель, совсем не удивитесь, когда узнаете, что, оглянувшись, у гардеробной стойки обнаружила она знакомую лысину. Сердце Марусино кувыркнулось, да и сама она вслед за сердцем чуть не подпрыгнула.

«Что же делать? Что делать?!..» – лихорадочно соображала Маруся, раздосадованная бездельным щебетанием суетливых дамочек, мешавшим ей сосредоточиться, дабы словить подсказку интуиции.

Словно в ответ на ее раздражение, дамочки спешно скучковались и говорливой стайкой выпорхнули на улицу. И оказалась Маруся в гардеробе с интеллектуалом один на один. Но это ей ничуть не помогло. Совсем наоборот – от нового всплеска волнения растеряла она все свои волшебные способности, и даже хваленая интуиция, словно не желая вмешиваться, замолчала.

Интеллектуал заканчивал сборы, а в голову Марусе лезла сплошная мелодраматическая дребедень.

«Уронить платок? Нет, – долго рыться в сумке. Не мелочиться и бросить на пол сумку? Нет, – топорно и дурновкусием попахивает. А что если в притворный обморок грохнуться, прямо Интеллектуалу под ноги? Но, Бог мой, что за дешевый фарс!»

Так Маруся ничего путного и не придумала.

А пока она перебирала варианты, Лысый Интеллектуал, бросив на Марусю полный печали взгляд, оделся и вышел вон.

Так и осталась Маруся наедине со своим интересом.

Дабы не гонять в одиночестве переполнявшие ее напряженные мысли, заглянула она после спектакля ко мне на чашку позднего чая.

– М-да… – выслушав Марусину историю, вздохнул я. – Что же ты, Марусенька, растерялась?

– Мне теряться позволительно! – безапелляционно заявила Маруся. – Женщина я или конь с… X м… ну, или, что я – Кутузов на Бородинском поле, чтобы и стратегию с холодной головой разрабатывать, и тактику безошибочно применять?! А вот он, мужчина, явно интерес ко мне имевший, почемуни шажка в мою сторону так и не сделал?

– Так ведь понимать надо, Марусенька, что нас, мужчин, отказы дамские досмерти страшат. Это как же надо расхрабриться, чтоб к красивой женщине подрулить без приглашения! – растолковывал я Марусе. – Другое дело, когда нам поводпознакомиться подворачивается. В самом деле, стоило тебе потерю чувств инсценировать. В театре ты, в конце-то концов, находилась или где?

– Вся жизнь – театр, – в ответ задумчиво процитировала Маруся. – Что ж, ежели судьба, то где-нибудь наши с Интеллектуалом пути пересекутся.

– Ну вот, опять всё на судьбу свалила, – улыбнулся я. – А как насчет упущенных возможностей, преподносимых тебе фортуной на блюдечке?

– А не судьба была эту возможность реализовать! – засмеялась Маруся.

В который раз порадовался я Марусиному волшебному умению любое разочарование в сторону позитива разворачивать и, подпитавшись приобретенным опытом, из крутого поворота, на новую, зовущую к неведомым приключениям дорогу выруливать.

А мы с Вами, Любезный Мой Читатель, к Марусе пристроимся, чтобы за грядущими ее похождениями подробно понаблюдать.

Это я Вам обещаю. Уж Вы мне поверьте!

Следующая рассказка знакомит нас с еще одним старинным Марусиным другом и его талантами, благодаря которым Маруся вовлекается в творческий процесс, едва не приведший ее на скамью подсудимых

Маруся-фотомодель

Бывает, дети боятся стричься или купаться, оставаться в темноте или ходить по мостикам. Я же в детстве до ужаса боялся фотографироваться.

Детское воображение рисовало мне, что длинноногий аппарат, откуда, по заверениям его пособника-фотографа, должна была вылететь птичка, на самом деле – одноглазый монстр, поглощающий маленьких детей и в обмен выдающий родителям на память о съеденных чадах фотокарточки. Папа с мамой о моих страхах даже не подозревали. Потому как на сеансе у фотографа я не плакал и экзекуции не противился. И неведомо было моим родителям, что каждый раз, замирая перед объективом, я прощался с жизнью, а окончание фотосъемки воспринимал не иначе как свое новое рождение. Наверное, именно тогда я поверил в то, что чудеса случаются.

Маруся же, напротив, с младенчества очень любила фотографироваться. Ведь фотографом для нее был ее папа, к которому Маруся испытывала безграничное доверие. А упакованный в пахучую кожу «Зенит» был для Маруси тем волшебным сундучком, который, подобно мешку Деда Мороза, хранил в себе множество сюрпризов – больших и маленьких. Этими сюрпризами были волшебные картинки, называемые фотоснимками. Марусин папа колдовал над ними в затемненной ванной комнате, а Маруся ему помогала, перекладывая пинцетом специальную плотную бумагу из корытца с одним раствором в корытце с другим и утапливая в жидкости непослушные бумажные кончики. На этой бумаге в корытцах каким-то волшебным образом появлялись изображения – Маруси и Марусиных мамы и папы, бабушек и дедушек, Марусиных друзей и приятелей Марусиных родителей в окружении хорошо знакомых Марусе городских и деревенских окрестностей, или совсем незнакомые ей, и оттого манящие города и страны, где Марусиному папе доводилось бывать по работе.

Закончив процесс проявки, Маруся с папой промывали карточки под потоком воды. А завершалось кропотливое священнодействие манипуляциями с использованием аппарата-глянцевателя. В этом аппарате фотографии становились гладкими и блестящими, и Марусе это очень нравилось.

Фотографий в Марусиной семье было так много, что Марусина мама выделила под них целый стенной шкаф. В том шкафу было несколько фотоальбомов, но основная масса волшебных карточек хранилась в специальных жестких картонных коробках с шершавыми, окантованными цветными атласными лентами крышками. В часы досуга Маруся с папой любили открывать стенной шкафчик, извлекать оттуда одну из коробок и рассматривать фотографии.

Бывало, папа позволял Марусе самой сделать несколько снимков. И тогда, вдыхая запах кожаного футляра, глядя в преображающий мир глазок и нажимая на мягко уходящую в корпус кнопку, Маруся чувствовала себя счастливейшей девочкой на свете. Как, впрочем, и всегда, когда папа был рядом.

Так что можно со всей уверенностью заявить, что в детстве Маруся была фотолюбителем. Правда, это ее увлечение во взрослое хобби так и не переросло. Зато судьба, возможно памятуя о Марусиных детских фоторадостях, подарила Марусе доброго друга – фотографа. Да не какого-нибудь любителя, а самого настоящего, профессионального, большого художника в своем деле.

С фотографом этим, по имени Артур Казбекович, так же, как и со мной, Маруся дружит так давно, что вычислять количество проведенных в этой дружбе лет не разрешается.

Интеллектуально выверенный, музыкально и литературно эстетствующий, архитектурно образованный и дизайнерски подкованный, цейсовскую оптику[3] в строгой стильной оправе носит на носу своем Артур Казбекович по праву. Глаз его остёр, рука тверда, ай кью – выше самого высокого, интуиция – на грани возможного, а творческий потенциал неисчерпаем.

Чтобы представить себе, как выглядит Артур Казбекович, достаточно совместить в своем воображении три знаменитые имиджа, а именно – Дэвида Боуи, Джорджа Харрисона и Дэвида Бирна[4]. Как ни трудно в это поверить, но во внешности Артура Казбековича каким-то чудесным образом, сосуществуя в абсолютной гармонии, сочетаются отголоски манер и внешних данных всех вышеперечисленных бриллиантов шоумира. Однако личность самого Артура Казбековича столь сильна и своеобразна, что при всей мощи такого ударно-тройного сходства, в оригинальности и самодостаточности ему никто и никогда отказать не посмеет.

Как и всякий творческий, увлеченный своим любимым делом человек, Артур Казбекович очень любит экспериментировать.

Однажды задумал он сделать выставку-посвящение. Да не кому-нибудь, а великому художнику Сальвадору Дали, и, одновременно – русской женщине.

Как непревзойденная оригинальность мэтра Дали, так и загадочность русской женщины всегда вызывали в душе Артура Казбековича творческий трепет.

– И каким же образом Вы эти две темы совмещать собираетесь?! – удивилась Маруся, узнав о замысле.

– Ну, в моей копилочке, Марусенька, – сказал Артур Казбекович, пальцем тыча в свой драгоценный лоб, – идей хранится дополна и больше. А Вас, Маруся, попрошу мне активно посодействовать.

– Я готова, друг мой, – слёту согласилась Маруся. Ведь в творческом процессе такого масштаба ей всегда хотелось поучаствовать. – Каковы будут мои функции?

– На сей раз извольте стать фотомоделью, – безапелляционно заявил Артур Казбекович.

Тут Маруся, сомневаясь, призадумалась.

Несмотря на то, что было ей известно, что Артур Казбекович имеет редкий для фотографа дар – изображать людей такими, какими они сами хотели бы себя видеть, и даже самые неприятные и невыразительные индивидуумы становятся в его работах по-своему привлекательными и обаятельными, сомнения Марусины были небеспочвенны. Дело в том, что не раз приходилось ей видеть на выставках Артура Казбековича фотообразы дам, преображенных его фантазией в такие причудливые персонажи, как женщины-ракушки, женщины-автомобили, женщины-растения и, что самое неприятное – женщины-насекомые.

– Вы мне, Артур Казбекович, сначала расскажите, во что Вы на сей раз моделей превращать намереваетесь? – попросила Маруся. – Что-то мне не хочется ракушку на своей голове созерцать или свое тело в виде автомобильного корпуса на всеобщее обозрение выставлять.

– Не волнуйтесь, Марусенька, – успокоил Марусю Артур Казбекович. – На сей раз планируется иной, щадящий подход к комбинированию. Выбирайте: либо в Вашу спину часы будут вмонтированы, либо лебедем Ваша рука продолжится, либо… – Артур Казбекович на секунду задумался, – Ваше лицо усами самого мэтра Дали будет облагорожено. Триптих с усами этими из Ваших изображений сделаем.

– Да Вы смеетесь, Артур Казбекович! – захохотала Маруся.

– Ничуть, Марусенька. Все эти оригинальнейшие идеи будут воплощены в моих работах для грядущей выставки. И ежели не Вы, то другие модели помогут мне их воплотить. Так что Марусенька, плюсуйте плюсы, минусуйте минусы и соглашайтесь, пока все роли не разобраны. Мне бы очень хотелось Вашу личность в этой теме задействовать. Потому как для меня Вы давно и прочно с чем-то иррациональным, и, не побоюсь этого слова, сюрреалистическим ассоциируетесь. Кстати, могу еще Вам предложить с антикварным комодом или амбарным замком скооперироваться.

Маруся подумала и согласилась на усы.

На следующий же день была Маруся вызвана Артуром Казбековичем в святая святых – его фотографическую студию.

Там, на белой тумбочке, на почетном месте, рядом со скульптурными мини-копиями различных образов художника Дали (вроде тонконогих слоноподобных животин или полуабстрактных женских торсов), вылепленных в часы досуга Артуром Казбековичем из пластика, увидела Маруся с десяток вариантов бумажных усов, стилизованных под мэтровские. Все они, копируя знаменитую форму, были загнуты кверху, но друг друга не повторяли. Артур Казбекович, примерив Марусе несколько, наконец остановился на тех, что позаковыристие, и, закрепив их над Марусиной губой при помощи капли гримерного клея, велел модели садиться на подготовленное место.

Повертев Марусину голову и так и этак, а затем проделав то же самое с осветительными приборами, Артур Казбекович привел в боевую готовность фотографическую технику и, дабы не допустить ни малейшей неточности, без суеты протер свои цейсовские глазные окуляры и только после этого запустил художественно-фотографический процесс.

Три часа спустя, разминая занемевшую шею, Маруся ожидала чая, а Артур Казбекович колдовал над его заваркой, обещая Марусе необыкновенную популярность ее изображения на выставке.

– Вот увидите, Марусенька, у Ваших портретов народ толпиться будет. Славно мы с Вами поработали, – нужные ракурсы выбрали, да и идея, поверьте, выигрышная. Хоть Вы, насколько мне известно, творчество и личность мэтра Дали не сильно жалуете, образ Ваш в моем воображении давно с его личностью своеобразно совместился. Уж и не знаю, чем это, помимо моего таланта, объяснить, но совмещать несовместимое, Вы же знаете, у меня на раз получается.

М-да… Для совмещения несовместимого, скажу я Вам, Любезнейший Читатель, несомненно, мастерство высшего пилотажа требуется. В этом смысле, следуя по стопам своего ментального учителя, то бишь художника Дали, Артур Казбекович далеко продвинулся. И источник этого его движения, судя по тому, что до сих пор являл он взору зрителя на выставках, неиссякаем. Но вот что смущает меня в этой части его высокого искусства. Одно дело неживую природу всяческим экспериментам подвергать, и совсем другое – фотографические изображения людей реальных, из плоти и крови сотворенных, задействовать. Потому как среди них ведь разные личности попадаются. В том числе и те (вроде Маруси, например), которые, благодаря своим неизученным наукой способностям, могут невольно престранные и непредсказуемые процессы в жизнь запустить. Неординарность на неординарность, помноженная неведомые силы будить способна. И в этом смысле совмещать несовместимое вовсе даже небезопасно.

После фотографического сеанса в студии Артура Казбековича Маруся сильную усталость почувствовала. Вернувшись домой и принявши душ, она сразу же спать отправилась. Стоило ей только голову к подушке приложить, как она в сон провалилась. И явился к ней во сне – кто бы вы думали? – сам мэтр Дали! В халате бархатном, в чепце с пушистой кисточкой, глаза горят, усы топорщатся.

– Ах-ха-хаа, Марусенька, – зловеще захохотал он, – недолюбливаете, значит, Вы мое творчество?! Стыдитесь! Вы, дипломированный искусствовед, такое невежество в восприятии изобразительного искусства выказываете! Слышал я, как на выставке в Пушкинском, стоя у моей картины, Вы презрительно обзывали ее сухой и надуманной.

– Я, Ваша Милость (почему-то Маруся так и сказала: «Ваша Милость»), между прочим, длиннющую очередь в музей по промозглой погоде на Вашу выставку выстояла! А Вы ругаетесь! – отвечала Маруся. – Врать не буду: хоть и признаю я Ваш необыкновенный талант, большинство Ваших картин мне и правда не нравится, и стиль Ваш, рациональный и просчитанный, мне не по душе.

– С какого же тогда, позвольте узнать, перепугу сунулись Вы совмещаться с моим великим образом?! – срывая с себя чепец и грозно шевеля усами, воскликнул мэтр Дали.

– Я, Ваша Милость, в сие святотатство старинным приятелем моим, Артуром Казбековичем, была вовлечена, – подленько сдала друга Маруся, и сама же себя во сне за это укорила.

– Артура знаю, а как же! Он и меня, и мое искусство как святыню почитает! За это ему хвала. А Вам, за Вашу дерзкую непочтительность в сочетании с беспринципностью, назначаю наказание!

– Какое? – струхнула Маруся, и сердце ее, подпрыгнув, заколотилось.

– А вот какое, – мэтр Дали короновал себя чепцом, который в мановение ока обернулся судейской четырехуголкой, а вслед за ним и бархатный халат превратился в судейскую мантию. – Изображение Ваше отныне в моих картинах будет присутствовать! Музейные эксперты начнут расследование, а я уж постараюсь всеми возможными путями, типа вещих сновидений, вывести их на нужный след. Приведу их на выставку друга Вашего, там увидят они Ваш портрет и тогда не избежать скандала международного. По судам и Вас, и друга Вашего старинного затаскают. Это я Вам обещаю! Ах-ха-ха-хаа!

– Притормозите, Ваша Милость, – рассердилась Маруся, а поэтому страх ее как рукой сняло. – Что касается меня, я еще понимаю, за что ответ держу. Но Артуру Казбековичу, верному Вашему почитателю, страдать за что прикажете?!

– Гм-гм, – задумался мэтр Дали. – Так примерно за то же самое! – тут же нашелся он, накрутил свой длинный ус на палец и горделиво поднял подбородок так, что голова его назад закинулась. – За неуважение к моему бессмертному гению, выраженное в использовании оригинальнейшего образа, то бишь моих усов, без разрешения автора! Вот такая формулировочка! Ахх-ха-ха!.. Однако позволю себе заметить, Маруся, что всемирная популярность после такого-то скандала и Артуру Казбековичу, и Вам обеспечена. Ах-ха-ха-хаа!

На этом самом месте пробудилась Маруся, как от толчка.

Вскочила она с кровати, открыла окно и сон свой с ладошки, следуя старинному преданию, трижды в окошко сдула.

– Куда ночь, туда и сон, – произнесла она и вроде бы успокоилась.

Однако осадок от пережитого сновидения весь следующий день ее тревожил.

А вечером Марусе, к просмотру новостей обычно не склонной, по какой-то неведомой причине вздумалось посмотреть новостную передачу.

Ровно в тот момент, когда она перед телевизором устроилась, на экране появился фотопортрет Сальвадора Дали.

– Сразу в нескольких музеях мира – сенсация! – сообщал голос диктора за кадром. – Сегодня сотрудники Нью-Йоркского Музея современного искусства, а также Мадридского Центра Искусств и музея Дали во Флориде, обнаружили изменения в картинах знаменитого мастера живописи. Не пойманные пока маньяки-художники, действующие, вероятно, в рамках одной вредительской банды, вписали в шедевры кисти Дали портрет одной и той же неизвестной женщины с узнаваемыми усами подлинного автора. Таким варварским образом были испорчены три картины…

Маруся, в тот момент поедавшая яблоко, так, вонзивши зубы в сочный плод, и замерла.

Вслед за портретом Дали на экране телевизора одна за другой появились три его картины. На каждой из них Марусино лицо, – как оно вместе с усами было на фотосессии Артуром Казбековичем в разных ракурсах запечатлено, но только теперь воплощенное в живописном варианте, – очень явно прочитывалось. На одной картине ее усатое лицо вместо часов растекалось по седлу, на другой – заменяло собой призрачный лик Вольтера, а на третьей – вместо профиля Галы вырастало из гигантской головы, сдобренной саранчой и муравьями, романтично стремясь к центру мужского эго.[5]

– И вот что удивительно: написаны эти женские лики виртуозно, – комментировал шокирующие новости директор испанского музея, – как будто рукой самого великого маэстро. Остается открытым вопрос, каким же образом удалось вандалам-виртуозам проникнуть в музей ночью, нейтрализовать сигнализацию и, не привлекая внимания охранников, за столь короткое время…

Не досмотрев репортаж, Маруся телевизор выключила.

Тщательно пережевывая, в отрешенной задумчивости доела она яблоко, а после, достав из книжного шкафа толстый альбом Дали, весь вечер провела за рассматриванием репродукций, толком не осознавая, для чего этим занимается. Иначе говоря, смотрела Маруся в книгу, а видела три пальца в известной комбинации.

Ночью Маруся совсем не спала, а утром, чуть свет, ворвалась она в студию Артура Казбековича.

– Немедленно меня расфотографируйте! – не соизволив даже поздороваться с едва проснувшимся и встрепанным со сна фотографом, с порога заявила она.

– Как это, Марусенька?! – выпучил Артур Казбекович глаза так, что цейсовские окуляры мгновенно сползли на самый кончик его носа.

– А как хотите, так и делайте! – повелела Маруся. – Только я с тем образом, который для Вашей выставки планировался, быть связанной более не желаю!

И Маруся с решительным видом уселась на стул возле фотографического экрана.

– Но если бы я знал, Марусенька, о чем Вы просите! – воскликнул Артур Казбекович. – Не было такого рода жалоб в моей практике! Что случилось-то?! Вы мне хотя бы объясните!

Не говоря ни слова, подошла Маруся к компьютеру, зашла в интернет, открыла новости и навела курсор на нужный заголовок.

– Вот Вам мое объяснение!

Протерев запотевшие от волнения цейсовские линзы, Артур Казбекович открыл указанную ссылку и принялся внимательно читать текст и разглядывать картинки.

– Ха! – истерически хохотнул он, изучая вандальские изображения. – Дядько-то поискал! Пятёрошник!

Маруся, предоставив другу возможность до конца переварить увиденное, молча выжидала.

Отвернувшись от компьютера, Артур Казбекович посерьезнел, снял свои чудо-очки, вновь протер их извлеченной из кармана рубашки специальной салфеточкой и, внезапно уйдя в себя, как будто вспоминая что-то очень важное, но неуловимое, стал скатывать салфетку трубочкой.

– Да ведь это фейк, Марусенька! – после долгого молчания, наконец изрек он. – Дурят людям головы в международном масштабе! Зачем же им такие мошеннические пиар-акции? Очереди в музей Дали и без того не иссякают. Уважаемые люди в уважаемой стране и такой ерундой занимаются! На весь мир позорятся.

– Вы не поняли, Артур Казбекович, – покачала головой Маруся. – Невнимательно новости читали. Не в одном музее, но в разных сегодняшней ночью одно и то же приключилось. Три музея – три картины, улавливаете?

Будто и не расслышав важного Марусиного комментария, Артур Казбекович снова нацепил цейсовскую оптику на нос и, изменившись в лице так, словно то, что никак не вспоминалось, озарением пришло в его голову, развернул свой стул к компьютеру.

– Подождите-ка, Маруся! Что-то я в толк не возьму, – заговорил он взбудоражено, поцокивая ногтем по монитору своего макинтоша, – откуда там, на картинах Ваше лицо?! Дядько-то этот вандальный, что же, Вас там изобразил? Да еще с такими же усами, с какими я Вас фотографировал?! Собственно, это и есть мое фотографическое художество, переведенное в живопись! Когда же он успел?! Ведь немногим более суток прошло с тех пор, как я эти Ваши портреты сделал! И каким же образом?.. Минуточку! В разных, говорите, музеях?!

– Две страны, три города, – утвердительно кивнула Маруся.

Дужки цейсовской оптики дрогнули, и все ее совершенные составляющие снова на кончик носа Артура Казбековича под воздействием его ошарашенно вытаращенных глаз переместились.

– А Вы на свой сайт мои новые портреты, случаем, не выкладывали? – в надежде хоть каким-то боком прицепить сию историю к реальности, задала глупый вопрос Маруся.

– Что я, сумасшедший что ли, выставку свою новую спойлерить?!

– Ну так вот что я Вам скажу, Артур Казбекович. Каким бы странным Вам это ни показалось… – сделав паузу, вздохнула Маруся. – Дядько этот вандальный, как Вы изволили выразиться, сегодня ночью явился мне во сне. И был это не кто иной, как сам почитаемый Вами маэстро Сальвадор Дали. Обещал он мстить. Мне – за мою искусствоведческую беспринципность, а Вам – за нарушение авторских прав.

– ???!!!!! – глазами выразил усиленный цейсовской оптикой ужас Артур Казбекович.

– Усы, – провела пальцем над своей верхней губой Маруся. – Вы посмели нацепить на фотомодель его усы. Беззастенчиво стибрили всемирно известный бренд.

– Так ведь я творчески использовал! Я переработал!! Я интерпретировал!!!

– Судя по всему, мэтра Дали это не устраивает, – указала Маруся на экран макинтошного монитора, где в трех вариантах красовались изображения ее лица с усами Дали, мастерски вписанные в знаменитые картины. – Так что надо бы нам с Вами совместными усилиями из этой сюрреалистической истории срочно выпутываться.

Артур Казбекович взял в руки первую попавшуюся бумажку и стал скатывать ее в тонкую трубочку. Так он делает всегда, когда над чем-нибудь серьезным размышляет. Впрочем, так он делает всегда. Но особенно усердно, когда какое-нибудь дело обмозговывает. Там, где он сидел, размышляя, непременно остается множество трубочек разной длины и плотности, – из бумажных салфеток, конфетной фольги, свечного воска и всех возможных подручных материалов, бывших для Артура Казбековича в доступности. Оттого, наверное, и развиты так высоко его интеллект и творческие способности. Потому как медиками доказано, что подушечки пальцев напрямую связаны с мозговой деятельностью.

Однако я отвлекся.

Итак, задача была поставлена. Но ни Маруся, ни Артур Казбекович не знали, с чего ее решение начать и с какого конца к ней подступиться.

– Удивительное рядом, Марусенька, – предъявив Марусе скрученную бумажную трубочку, наконец взволнованно сказал Артур Казбекович. – Просто немногие это замечают. Я, например, точно знаю, что с некоторых пор наделены Вы неординарными способностями.

– Откуда? – чуть ли не подскочила на стуле Маруся. – Ничего такого…

– Даже не пытайтесь отпираться, – мягко остановил ее Артур Казбекович. – Вы всё время забываете, – у меня ведь высококачественная цейсовская оптика, – он дотронулся до своих очков. – К тому же, я владею новейшей, высокочувствительной, цейсовской же, фотографической аппаратурой. Может быть, чего-то я и не вижу, но многое из того, что невооруженному глазу недоступно, улавливаю. К тому же интуиция моя, с годами крепнущая, ничуть не хуже Вашей, я бы сказал, волшебной, работает. Подозреваю, что именно моя оптика ее и обострила. А поэтому, – продолжил он, не дав Марусе возразить ни слова, – пока нас с Вами не повязали, давайте-ка совместными усилиями поищем выход.

С этими словами усадил Артур Казбекович Марусю в ту позу, в какой ее вчера фотографировал, и стал настраивать камеру.

– Усы! – тыча пальцем себе под нос, напомнила Маруся Артуру Казбековичу, и, отыскав нужные, он приклеил их над Марусиной верхней губой и снова вернулся к камере.

– Что ж, Маруся, – сказал он твердо. – Будем действовать сообща, согласно моей и Вашей интуиции. Включайте же ее на полную катушку! Я свою уже включил.

Артур Казбекович поймал Марусю в объектив, и на минуту тишина зависла в студии. Маруся понимала, что в таких, отданных на откуп интуиции, делах, главное – не задумываться, но действовать спонтанно, по велению души при отключенном разуме.

– Отрекаюсь от этого образа, – торжественно произнесла Маруся первое, что ей, буквально минуя разум, на язык пришло. – А особенно – от незаконно заимствованных усов!

– Согласен, – коротко кивнул за камерой Артур Казбекович.

Стоило им это произнести, как свет в студии погас, и через всё помещение пронеслась молния, – прямо от Марусиного лица до камеры и далее по периметру комнаты. Что-то в камере щелкнуло и вспыхнуло, а вслед за этим по студии прокатился раскат грома.

– Ахха-ха-ха-хааа! – перекрывая гром, разнесся по студии гомерический хохот. Маруся его сразу узнала. Точно такой же слышала она во сне минувшей ночью.

Через мгновение в студии стало светло и тихо.

Не говоря ни слова, пытаясь унять внутреннюю дрожь, ног под собой не чуя, словно в полусне подошла Маруся к Артуру Казбековичу, который, уставившись в одну точку, скручивал в трубочку листовку с информацией о предстоящей выставке, поправила на его носу цейсовские окуляры и вышла за дверь.

А вечером, вполне успокоившись после короткой релаксирующей дремы, пригласила Маруся Артура Казбековича в гости, дабы вместе с ним посмотреть новости. Расположились они на диване и стали ждать. И ожидания их были вознаграждены. Первым пунктом, как срочную, передали новость из Мадрида.

Эксперты утверждали, что картина Дали, испорченная накануне неизвестным вандалом-художником, чудесным образом восстановлена. Портрет неизвестной дамы с нее исчез, а сама картина выглядит так, будто к ней никто и никогда с целью порчи не прикасался. Вслед за этой новостью такие же срочные депеши были доставлены в студию из Флориды и Нью-Йорка.

– Похоже мы с Вами, Маруся, под моим чутким руководством, с проблемой справились, – промокнул Артур Казбекович свой драгоценный лоб салфеткой и тут же ловко скатал ее в тонкую трубочку. – Только вот что же мне теперь с другими моими замыслами, предназначенными для этой выставки, делать прикажете?

– А Вы спросите разрешения у маэстро.

– Как это?

– Интуиция подскажет, – подмигнула Артуру Казбековичу Маруся. – Часто то, что сложным представляется, на деле решается проще простого. Вспомните, каким незамысловатым образом мы с Вами картины в трех музеях мира расколдовали.

– А это правда было? – вдруг засомневался Артур Казбекович. – Не приснилась мне вся эта более чем сюрреалистическая история?

– Ну, тогда мы с Вами в этом сне до сих пор совместно пребываем. Как думаете, он в руку? – рассмеялась Маруся.

Артур Казбекович допоздна у Маруси задержался. Разговаривали они тем вечером вовсе даже не о чрезвычайном происшествии в мире искусства, а обо всяких житейских пустяках. И только множество мелких трубочек, скрученных из салфеток, киношных билетов, магазинных чеков, конфетных оберток и даже цветочных лепестков, подбираемых Марусей в разных местах ее квартиры, выдавало присутствие в Артуре Казбековиче подсознательного напряжения.

На следующий день Артур Казбекович сообщил Марусе о том, что все файлы серии ее портретов с усами Дали чудесным образом из его макинтоша самоликвидировались. И что на творческую переработку образов разрешение от маэстро, как он полагает, получено.

– Приходите ко мне в студию, Марусенька, – с ноткой таинственности в голосе сказал Артур Казбекович. – Хочу услышать Ваше мнение насчет моего предположения.

Следующим же вечером явилась Маруся в студию.

– Гляньте-ка сюда, Маруся, – загадочно улыбаясь, указал Артур Казбекович на белую тумбочку, уставленную пластиковыми мини-копиями образов Дали. – Да не стесняйтесь, поближе наклонитесь и хорошенько вглядывайтесь.

Присмотрелась Маруся к скульптурным миниатюрам, любовно сваянным ловкими тренированными пальцами Артура Казбековича, и ахнула. Все они радостно пританцовывали и доброжелательно подмигивали. И хотя в большинстве случаев распознать, где там голова, а где другие части тела, возможности не было (не говоря уже о присутствии лиц в том или ином образе), одобряющие подмигивания читались явно и наличествовали без сомнения. Маруся никогда не смогла бы объяснить, с помощью чего скульптурки выражали то, что она улавливала, однако их позитивная расположенность была неоспорима.

– Что скажете?

– Скажу, что смущена тем фактом, что Вас это ничуть не удивляет, – улыбнулась Маруся.

– Ну не то чтобы ничуть… – снял очки и повертел их в руках Артур Казбекович. – Ведь без этих цейсовских окуляров я никаких фантасмагорических изменений на тумбочке решительно не распознаю. А вот Ваш невооруженный глаз, как оказалось, способен узреть невидимое. Тут-то Вы и попались, Марусенька! Я так и знал.

И не успела Маруся что-либо возразить, как Артур Казбекович перебил ее вопросом.

– Не находите ли Вы, что сие представление выражает полное и безоговорочное согласие самого Маэстро на мои творческие эксперименты с его бессмертными образами?

– Похоже, что так, Артур Казбекович, – подмигнула другу Маруся. – Рискните!

И Артур Казбекович рискнул.

Как ни странно, сильного резонанса скандальные музейные происшествия не вызвали. Общественность на тему магического вандализма погудела, предположения повысказывала, ученых повыслушивала, и со временем успокоилась.

Среди прочих гипотез, за возникновением которых я, по заданию Маруси, внимательно следил, говорилось об апробировании новейших технологий, применяющихся в разведке. И о магических обрядах неизвестных сект, произведших сей изобразительный эффект. И о вторжении инопланетного разума, намекающего на свою безнаказанность путем реализации необъяснимого. И о трюкачестве в духе новомодных фокусников. Но было и попадание в десяточку – какой-то шутник высказался в пользу розыгрыша, устроенного самим маэстро Дали с того света. Впрочем, шутник тот даже не подозревал, насколько удалось ему приблизиться к истине.

Ну так что ж, – поговорили и забыли. Такова природа человеческая – диковинное и непознанное, в большинстве своем, люди из памяти вычеркивают.

Что же касается выставки Артура Казбековича, наполненная заново придуманными образами, она прошла успешно. Тем более что взбудораженный недавними новостями московский люд поглощал всё, что связано с Сальвадором Дали, с удвоенным интересом.

Доложу Вам, Любезные Мои Читатели, по секрету, что пластиковые фигурки на белой тумбочке в студии Артура Казбековича с тех пор периодически оживают. Но видят это только Маруся, наделенная волшебными способностями да сам хозяин студии, вооруженный цейсовской оптикой и экстраординарным творческим потенциалом. Но оба они об этом никому не рассказывают.

Спросите, каким же образом тогда ваш покорный слуга об этом информирован? А мне по должности положено – писательской. Заслужил.

Придется вам в это поверить.

В следующей рассказке Маруся сдабривает кулинарный рецепт простейшей инновацией, в результате чего популярное блюдо становится пищевым энергетиком

Марусина Масленица

Однажды воскресным мартовским утром проснулась Маруся от чудесного сна. Приснилось ей, будто заглянул к ней в комнату солнечный лучик, и, разбудив ее легким теплым касанием, призвал расшторить окна. Глянула Маруся – а за окном небо синее-пресинее, и солнце яркое-преяркое, и всё вокруг от солнечного света сияет и переливается. Рассмеялась Маруся во сне от радости и от собственного смеха пробудилась. Сие чудесное пробуждение напомнило ей о том, что сегодня последний день Масленицы, и самое время печь блины.

В распрекрасном настроении раскрыла Маруся шторы. Тут-то улыбка ее, сном порожденная, с лица и сошла. Потому как за окном обнаружила Маруся угрюмое, низкооблачное утро.

– Тоже мне – Масленица! – огорчилась Маруся. – Как же я в такую погоду солнечные блинчики печь буду?!

Села Маруся на кухонный стул и впала в задумчивость. Подперев подбородок и уставившись в одну точку, а именно – в крошечный голубеющий просвет в монохромном небе, думала она обо всем и ни о чем, как это бывает в минуты праздной рассеянности. Вдруг в мыслях своих Маруся встрепенулась и, ведомая волшебной интуицией, стала осознанно расшевеливать голубеющий просвет взглядом. Не прошло и минуты, как просвет увеличился, и показалась в нем небесная синь. А еще через минуту в просвет выглянуло солнце, запустив свой лучик в кухонное оконце.

Подошла Маруся к окну и протянула руки навстречу лучу.

– Останься! – с улыбкой попросила она.

В тот же миг сильным порывом ветра распахнуло форточку. Не успела Маруся ахнуть, как небо расчистилось, и всю Марусину кухню залило солнечным светом.

– Вот теперь самое время! – сказала довольная Маруся, достала блинную сковороду и стала тесто разводить.

Перед тем как испечь очередной блин, совмещала Маруся сковородку с солнечным лучом, а после, приговаривая неизвестно откуда на язык пришедшее «блинчик пекись, солнце к солнцу притянись», превращала порцию теста в маленькое румяное солнышко.

– Колдуешь, мамочка? – появилась на кухне Марусина Дочка, разбуженная блинными ароматами. – Смотри-ка, блинчики-то у тебя сегодня все как на подбор, – ровные, румяные, тонкие и, несомненно, вкуснейшие! Словно самим солнышком сотворенные!

– Без солнышка здесь не обошлось, – подмигнула Маруся Дочке. – Завари-ка, дочь моя, чаю.

После завтрака Дочка отправилась с друзьями тусоваться, а Марусе тоже прогуляться по солнечной погоде захотелось.

Позвонила она Алёне Николаевне и позвала ее и гостившего у нее Тараса Антоныча на масленичную ярмарку, что имела место быть на Кузнецком мосту. А оставшиеся после завтрака блинчики Маруся тщательно упаковала и с собой захватила.

– И это всё, Марусенька? – разочарованно скривилась Алёна Николаевна, когда маленькая компания, выйдя из метро, оказалась на улице. – И это Вы ярмаркойназываете?!

Здесь, недалеко от метро, под баян неровным голосом заспевала «Валенки» ряженая в платок и сарафан кума, да рядом кум с самоваром и баранками за умеренное пожертвование угощал гостей чаем.

– Я в недоумении, – пожала плечами Маруся. – Не такого масштаба я ожидала. Говорили, гуляние здесь планируется.

– Поздновато, девоньки, собрались, – попенял Тарас Антоныч. – Впрочем, Кузнецкий мост этим переулком не заканчивается. Поспешайте-ка за мной!

И Тарас Антоныч, взяв подруг за руки, с видом знатока повел их за собой.

Завернули они за угол и ахнули. От увиденного дух у всех троих захватило.

Вот она ярмарка-то масленичная, русская, широкая! Вся старинная улица флажками всех цветов радуги украшена, выстроившиеся ровными рядами теремки с блинами и напитками гостей ожидают, а возле теремков – через каждые десять шагов – затейники разнообразными старорусскими игрищами прохожих развлекают. Тут тебе и заколачивание гвоздей молотом, и «городки» традиционные, и бои мешками на бревне, и прыжки групповые через длиннющую и толстую веревочную скакалку. Вот забава!

У Алёны Николаевны при виде скакалки глаза загорелись.

– Подержите-ка, Тарас Антоныч, сумочку, а я пойду попрыгаю.

– Много ли Вы на своих футуристических каблучищах напрыгаете? – попытались остановить ее Маруся с Тарасом Антонычем. – Как бы Вам шею не свернуть!

Но Алёна Николаевна их не слышала и, крикнув крутящим скакалку мужикам в кафтанах «влетаю!», попыталась пристроиться к группе скачущих. Пару прыжков она, повизгивая, сделала. А на третьем запуталась и весь скачущий ряд расстроила. Тарас Антоныч едва успел Алёну Николаевну подхватить.

– Ууух! Хороша затея! – не пала духом Алёна Николаевна. – Может, гвозди позабивать попробуем?!

– Сделайте-ка, дорогая моя, передышку, – посоветовал Тарас Антоныч, – пойдемте лучше медовухи отведаем да двинем по направлению к музыке.

Испили друзья слабоалкогольного напитка и направились к сцене, откуда доносились залихватские песнопения.

Камерный оркестрик вместе с фольклорно разнаряженным хором веселил народ как будто не по службе, но по велению души. Музицировали артисты с таким азартом и мажорным настроением, что казалось, случись сейчас апокалипсис и померкни солнце, они своими песнями тьму тьмущую развеют и светило без труда обратно на небо водрузят.

Каждый, кто к этой сцене подходил, праздничной улыбкой озарялся. И Маруся с друзьями исключением не стали.

«Ах вы, сени, мои сени, сени новые мои…» – грянул разудалый хор, и Марусины ноги сами в пляс пошли. Встрянула она между Алёной Николаевной и Тарасом Антонычем, взяла их под руки и стала к танцу сподвигать.

– Нее, Марусенька, я на сухую плясать не могу, – заныл Тарас Антоныч.

– Правда, Марусенька, надо бы сперва остограмиться, – поддакнула ему Алёна Николаевна.

– Так ведь мы только что медовухи дернули! – напомнила друзьям Маруся.

– Та шо мне с этой вашей медовухи? – на малоросский манер заартачился Тарас Антоныч. – Разве что усы, как говорится, сбрызнуть. А толку ни на грамм!

– Да ну вас, – надулась было Маруся.

И тут же призадумалась, почему же у нее, особы к публичным выступлениям не расположенной, ноги сами в пляс идут?

«А что если это мои солнечные блинчики свое дело делают? Надо бы проверить».

– Не пора ли перекусить, друзья мои? – предложила Маруся и достала из сумки контейнер.

– Фи, Марусенька! Вы что же, из дома блины сюда тащили?! – подивилась Алёна Николаевна. – Тут же на каждом шагу блинная палатка! К чему такие жертвы?!

– Те блины, что на каждом шагу, – ответила Маруся, – по сравнению с моими, доморощенными, вовсе даже не блины, а грубая подделка! Вы домашних блинов отведайте, а потом судите, стоило ли мне их сюда через всю Москву тащить. У меня вот и салфеточки имеются, для особо привередливых.

Тарас Антоныч, не испытывая ни малейших сомнений и с большим удовольствием за Марусины блины принялся. Алёна Николаевна, с минуту поколебавшись, вслед за бойфрендом к домашним блинам тоже приложилась. А как приложилась, так и оторваться не смогла. Все до единого блинчики в пять минут были съедены.

– «Сени» давай! – повернувшись к музыкантам, неожиданно для самого себя гаркнул обычно сдержанный Тарас Антоныч.

– Давай «Сени»! – громко поддержала его Алёна Николаевна.

Еще несколько голосов за «Сени» высказались, и оркестрик вместе с хором с энтузиазмом взялись бисовую волю публики исполнять.

Алёна Николаевна с Марусей сцепили локти кренделем и закружились в танце. А Тарас Антоныч, сделав короткий выход с удалыми прихлопами, пошел вокруг них вприсядку. И так они отплясывали, что заслужили бурные аплодисменты многочисленных зрителей.

Наплясавшись и раскланявшись, сами своей танцевальной расторопностью ошеломленные, бодрые и разгоряченные, чувствовали они себя заново родившимися.

– Что за блины у Вас, Марусенька, такие – наркотические? – вопрошала Алёна Николаевна. – Не по-детски, надо сказать, с них вштыривает!

– А они у меня солнечные, – улыбнулась Маруся. – То бишь солнцем напитанные и солнцу посвященные.

– O sole, o sole mio!.. – пропел разрумянившийся от танца Тарас Антоныч.

– Пеки блиныыыы, блины пекииии! – подхватили Маруся и Алёна Николаевна популярный неаполитанский мотив.

Их заздравное, посвященное солнцу пение, было прервано оркестром, загромыхавшим «Зиму в избушке».

Под знакомую каждому песню развеселился московский народ – и стар и млад затеяли в «ручеек» играть.

Маруся с друзьями тоже в стороне не остались. А вслед за ними новые участники в «ручеек» всё вливались и вливались. Не прошло и пяти минут, как заполонил масленичный «ручей» большую часть исторической московской улицы. И ежели бы пришлось оказаться на празднике представителям Книги Рекордов Гиннеса, не преминули бы они сей «ручеек» в свой бесконечный список занести.

А знаете, Любезный Мой Читатель, хорошо, что Гиннесом на московской Масленице и не пахло. Ну ее, эту маниакальную потребность устанавливать рекорды и их документировать. Потому как, думается мне, что негоже подвергать такие массовые экспромты документальной фиксации. То, что на душевном подъеме, но не записи ради делается, пусть в душе каждого участника и останется. Лишь тогда обретет оно силу радости, в массовой и индивидуальной памяти закрепится и во времени не потеряется.

Вернемся, однако, к Марусиной масленице.

Как бы ни мечталось Марусе ясную, праздничную масленичную погоду хотя бы на денек продлить, не в Марусиной это было компетенции. К вечеру московское небо затянуло облаками, а на следующее утро снег пошел. Пасмурная погода в Москве несколько дней простояла.

На третий день позвонила Марусе Алёна Николаевна.

– Что за чудеса, Марусенька! На улице снег, слякотно и серо, а у меня на душе так радостно, словно оприходовало ее множество солнечных зайчиков! А в помощь им из грядущей весны соловьи с их переливчатыми напевами командированы. И что самое странное, – Тарас Антоныч то же самое чувствует! Такого за ним, меланхоликом по убеждению, в пасмурную погоду никогда не водилось. Есть у меня подозрение, что так побочный эффект от Ваших солнечных блинчиков проявляется! Признавайтесь-ка, подруга, как Вы их выпекаете и что в блинное тесто добавляете?!

– Солнечной энергии я в них добавила, – не ломаясь, честно призналась Маруся. – Только и всего.

– Вы мне, Марусенька, сказочки-то не рассказывайте! Лучше прямо скажите подруге, какую такую траву в блинчики подмешиваете?

Ну что поделаешь с Алёной Николаевной! Пришлось Марусе включить фантазию.

– Ну хорошо, Алёна Николаевна. Раз уж Вы настаиваете… Добавьте в тесто хмель, зверобой и шишки можжевеловые, – вот и вся недолга! Потрудитесь только растереть сушеную траву в ступке мелко-мелко, а иначе она в блинах похрустывать будет. Да не переборщите! Щепоточки травяной смеси вполне достаточно, – еле удерживаясь в рамках серьезности, импровизировала Маруся. – Да за настроением своим следите! Только в добром расположении духа блины-то стряпайте! В противном случае травка не подействует.

После этого разговора на несколько дней затихорилась Алёна Николаевна. Не было от нее никаких известий. И только на пятый день позвонила она Марусе.

– Ничегошеньки у меня, Марусенька, с блинами не получается! – сокрушалась подруга. – Тесто, знаете ли, прежде всего, никак не выходит. Какая уж там трава! Не мастерица я готовить! Будем к Вам в гости на Ваши увеселительные блинчики с Тарасом Антонычем напрашиваться.

– Заметано, Алёна Николаевна, – согласилась Маруся. – Вот только солнечные дни для похода на блинчики выбирайте, тогда с гарантией могу Вам обещать хорошее постблинчиковое настроение.

– Снова Вы, Марусенька, за свое… Травки веселящей побольше запасите, только и делов…

И как Маруся подругу потом ни убеждала, что пошутила она про траву, Алёна Николаевна так ей и не поверила.

Странно, однако, люди устроены, – склонны усложнять простое и понятное. Ведь, казалось бы, чего проще: поверить в то, что солнечная энергия, с хлебом насущным смешанная, человека теплом и радостью одаривает и силы ему придает. Так ведь нет – в веселящую травяную смесь поверить легче, чем в более естественное, вероятное и законами природы объяснимое.

Вы, Любезнейший Читатель, наверное, спросите, верю ли я в солнечные блинчики? А я отвечу: конечно, верю! Потому как лакомился ими в гостях у Маруси после обретенного ею солнечного ноу-хау не раз. Бывало, вместе с Алёной Николаевной и Тарасом Антонычем.

– Ууух как вштыривает! – неизменно комментирует Марусины блины Алёна Николаевна.

И то правда, энергией Марусины блинчики так заряжают, что несколько суток кряду спать не хочется.

Лично я не видел, как Маруся над блинами этими колдует. Однако было замечено, что приглашает она гостей на блины исключительно в выходные дни, отмеченные солнечными утренними часами.

Хотите – верьте, хотите – нет.

Из следующей рассказки вы узнаете, почему Маруся не любит следить за временем и что бывает, когда относишься к классической литературе без должного почтения

Как Маруся время останавливала

Говорят, счастливые часов не наблюдают. Если верить этому утверждению, получается, что Маруся, до недавнего времени, являлась наисчастливейшей персоной на Земле. А если не на Земле, то уж в Москве-то – совершенно точно. Ибо не встречал я в столице ни единого дома, где бы часы отсутствовали столь явно и категорически. Хотя бы в одной из комнат любой московской квартиры вы их непременно обнаружите. Уж Вы мне поверьте!

В Марусином же жилище обнаружить часов ни в одном помещении еще неделю назад было нельзя. При этом и на руке Маруся со времен первого своего судьбоносного взлета над Москвой (читай «Маруся и Ее Большая Любовь», сезон 1) часов не носила. Не наблюдала, выходит, она часов, полагаясь на свое хорошо развитое чувство времени, а, в особо важных случаях – на мобильный телефон.

Но вот неделю назад, попивая традиционный воскресный кофе (читай «Маруся и чашка кофе», сезон 3) на своей распрекрасной кухне, вдруг поняла Маруся, что кухонная стена – та, у которой стоит ее расчудесный стол, покрытый элегантной льняной скатертью, неприятно пустует и что надо бы эту пустоту каким-то образом заполнить.

С этой целью порылась Маруся на антресолях, извлекла оттуда пару премилых акварелей, прогулялась до багетной мастерской, и уже к вечеру пустая кухонная стена буквально заиграла красками.

И все равно чего-то на этой стене Марусе не хватало. А чего, Маруся никак понять не могла.

Позвонила она тогда своей подруге Алёне Николаевне и поделилась с ней своей проблемой.

– Ха! – сказала в ответ Алёна Николаевна. – Вы даже не представляете, Марусенька, насколько по адресу обратились! Уж я-то точно знаю, чего Вашей кухне, равно как и всему вашему дому, не хватает. Ждите меня завтра в гости. И считайте, что проблема Ваша решена.

Назавтра явилась Алёна Николаевна к Марусе с небольшой плоской коробкой.

– Смелее, Марусенька! Открывайте! – говорит интригующе.

Открыв коробку, не сумела Маруся скрыть своего разочарования.

Потому что в коробке той были, как нетрудно догадаться, часы. А часы Маруся, как Вы, Любезнейший Читатель, уже поняли, с некоторых пор в любом их виде недолюбливала.

– Что с Вами, Марусенька?! – огорчилась Алёна Николаевна. – Или я не угадала?

– Ну не то чтобы не угадали… – отвела глаза в сторону Маруся.

Алёна Николаевна совсем расстроилась.

– Пройдемте на кухню, Алёна Николаевна. Посмотрим на стену, о которой я Вам давеча говорила, – обреченно проговорила Маруся. – Часы Ваши туда примерим.

– Ну вот же! – указывая на полупустую стену, воскликнула Алёна Николаевна. – Именно эту стену я себе и представляла, когда для Вас часы в магазине выбирала. А рамочки-то у картинок, смотрите-ка, точь-в-точь с обрамлением часов совпадают! Глядите-ка, как мы с Вами телепатически сработали!

– Тут Вы правы, Алёна Николаевна, – без радости в голосе согласилась Маруся. – Сработали телепатически.

– Ну вот что, Маруся… – окончательно обиделась Алёна Николаевна. – Я с такой любовью для Вас этот подарок выбирала! Так угодить Вам хотела! Вот, к примеру, догадалась я, что при Вашей интровертности и, как следствие, склонности к созерцательности, не выносите Вы громкого тиканья. А потому выбирала часы предельно тихие, без единого намека на звуковую назойливость часового механизма. Вы хотя бы вид сделали, что они Вам нравятся! А уйду я – да хоть на помойку их выкидывайте!

Но Марусе уже совсем не надо было притворяться.

– Это правда, Алёна Николаевна? – спросила она, значительно повеселев, но всё еще недоверчиво разглядывая часы со всех сторон. – Они действительно негромко тикают?

– Не издают ни звука! – подтвердила всё еще сердитая подруга. – Да вот Вам батарейка! Вставляйте же ее скорее и слушайте!

Часы и правда оказались идеальны: стрелки двигались, но тиканьем свое движение не обозначали.

– Спасибо Вам, Алёна Николаевна! – расчувствовалась Маруся. – Вы действительно меня неплохо знаете.

– Неплохо! – деланно надувшись, передразнила Алёна Николаевна. – Скажете тоже. Да лучше меня Вас никто не знает!

И уселись подруги обмывать чаем бесшумные часы, которые тут же были водружены на стену рядом с акварельными пейзажами.

Первые два дня после преподнесения подарка Маруся на часы нарадоваться не могла: стену декорируют, время точное показывают и ритма своего не навязывают.

Однако на третий день случилось так, что вечером, засидевшись за ужином с бокалом вина и задумавшись (под настроение, при свече) о бренности всего сущего, вдруг уловила Маруся ухом престранный звук, похожий на журчание лесного ручейка. «Холодильник что ли такое странное гудение издает?» – предположила Маруся, но, подойдя к холодильнику, обнаружила, что он как раз-таки находится в режиме передышки. Проверила тогда Маруся, плотно ли закрыт водопроводный кран. И здесь никакой утечки не было. Снова прислушалась Маруся и вернулась к обеденному столу. Села она на свое место и еще явственнее звук ручейка услышала. Подняла тогда Маруся глаза и досадливо поморщилась: журчащий звук исходил от часов, подаренных Алёной Николаевной.

Маруся ухо к часам приложила – так и есть: не тикают, но журчат, как ручеек. И показалось Марусе, что секундная стрелка, которой она раньше не замечала, как бешеная по кругу бегает.

Стрелка бежит, ручеек журчит, время утекает.

С тех пор подарок подруги радовать Марусю перестал. На часы она теперь косо поглядывала. А снять их со стены рука не поднималась. Тем более что смотрелись часы на кухонной стене премило, да и привыкла уже Маруся по ним ориентироваться.

В суете буднего утра или в хлопотах забитого кухонными делами вечера, под радио и гудение холодильника Маруся журчания настенных часов не замечала. Но в моменты покоя и тишины этот звук не просто действовал ей на нервы, но неприятно подергивал некую ранее незыблемую струну ее внутренней гармонии.

И вот однажды пришел к Марусе в гости уже известный вам Артур Казбекович (читай рассказку «Маруся-фотомодель», сезон 8).

– Вот это дело, Марусенька, – указал он на стену, возле которой они пристроились пить чай. – Мне всегда казалось, что эта стена пустует. А пустовать бы ей не надо. Теперь здесь всё как нужно, – все плюсы сплюсованы, а минусы сминусованы. Особенно мне здесь нравятся часы. А еще больше нравится мне то, что они беззвучные и громкими своими тиками и таками не докучают.

– Так-то оно так, – вздохнула Маруся. – Только вот не совсем уж они и беззвучные. Прислушайтесь, Артур Казбекович.

Выключила Маруся радио, аккомпанировавшее задушевной беседе тихими мелодиями, и воцарилась на кухне тишина.

– Уж лучше бы они тикали. Тики-таки размеренные как-то привычнее. А с этими часами секунды будто многоструйным ручейком утекают. Слышите?

– Теперь слышу, – задумчиво покивал Артур Казбекович.

Маруся подлила ему чаю.

– Вот и я слышу. Не всегда, но в тишине это особенно явственно обнаруживается. И тогда возникает у меня желание сей процесс ежели не приостановить, то проконтролировать.

– То есть взять в свои руки власть над временем?

– Ну, для этого у меня пороху не хватит, – рассмеялась Маруся. – И полномочий таких я ни в коем случае не имею. Но что если попробовать повлиять на одно единственное мгновение? Хотя бы чуточку этот ручеек притормозить! Ведь столько еще в этой жизни не познано, столько не раскрыто! Столько в ней увлекательного и разнообразно радостного! Вот, как сейчас, например, – благостно мне оттого, что мы с Вами здесь, на моей кухне, под хорошую музыку беседуем, за окном – закат вечерний, в оптимистичные тона весной окрашенный. Так и хочется сказать: «Остановись, мгновенье!..»

– Стоп, Марусенька! Ни в коем случае! – приложил к устам палец Артур Казбекович.

– Что ни в коем случае?! – удивилась Маруся.

– Ни в коем случае фразу эту не продолжайте. Вам с Вашими волшебными способностями делать этого никак нельзя!

– Что же в ней такого опасного?! – изумилась Маруся. – Она же у всех на устах! Откровенно-то говоря, уже оскомину набила!

– Да, – покивал Артур Казбекович. – Но мало кто знает, что эта фраза в себе, согласно первоисточнику, заключает.

– Первоисточнику? – изумленно переспросила Маруся.

– Вот о чем я и говорю, Марусенька, – печально ухмыльнулся Артур Казбекович и, неспешно протерев свои цейсовские окуляры специальной мягкой тряпочкой, принялся скручивать ее в плотную трубочку. – «Фауст» это, Марусенька. «Фауст», сотворенный когда-то Гёте.

– Ой, – сконфузилась Маруся. – Я не читала.

– Я бы мог сейчас преисполниться снобистской снисходительности и, осуждая Ваше литературное невежество, по своему обыкновению, с долей иронии назвать Вас «пятёрошницей», но и сам-то я сие великое произведение не то чтобы читал, – в свою очередь смутился Артур Казбекович. – Однако было время, осилить попытался. Тоже удивлен был до крайности тому, что этот всем известный, прошу прощения у великого автора, слоган в «Фаусте» присутствует.

Он располовинил бумажную салфетку и принялся скручивать новую трубочку.

– Так вот, контекст цитаты драматичен. Доктор Фауст, да будет Вам известно, просит Мефистофеля прервать его земное существование, когда ему, Фаусту, в момент достижения наивысшего счастья, уже и желать будет нечего. А обозначить вершину своего блаженства он намеревается именно этой фразой. Теперь понимаете, Марусенька, отчего я встревожился?

Тут бы Марусе внять предупреждению Артура Казбековича. Но к тому моменту, когда Артур Казбекович свою поучающую речь завершил, в Марусе проснулся тот самый гномик, который периодически пробуждает в ней дух авантюризма, а следовательно, подбивает на риск, напрочь лишая осторожности (читай «Маруся и Алые паруса», сезон 3).

– Пфф, – фыркнула она. – По-моему, Вы, Артур Казбекович, перестраховываетесь. Вот же, сами убедитесь!

И, вскинув руку к часам, Маруся с выражением продекламировала:

– Остановись, мгновенье! Ты…

Артур Казбекович вскочил на ноги и, с несвойственной ему фамильярностью, дотянувшись через стол до Маруси, зажал ей рот рукой, прервав ее декламацию на полуслове.

Простим ему, однако, этот грубый жест, ибо не сделай он этого, неизвестно чем бы то весеннее чаепитие закончилось. Потому как, процитировав всего три слова, застыла Маруся в оцепенении. То есть буквально застыла. Не образно. Нехорошее, по сути не по-белому магическое качество ее оцепенелости Артур Казбекович распознал сразу. Кинулся он было к телефону скорую помощь вызывать, да вовремя сообразил, что доктора с их традиционными мероприятиями тут ничем не помогут.

Да и дойти до телефона, и особенно обратно оказалось не так-то просто. Воздух на Марусиной кухне настолько уплотнился, что Артур Казбекович, с трудом продираясь сквозь невидимую вязкую субстанцию, до Маруси едва добрался. Как ему самому удалось остаться нетронутым новыми, иномерными законами пространства и времени, вторгшимися в Марусину кухню, так загадкой и осталось. Предположим, что знанием своим он себя обезопасил: предупрежден, значит вооружен.

– Марусенька! – склонившись к Марусиному уху, позвал так громко, насколько уплотненный воздух позволял, Артур Казбекович. – Маруся!

Но на звук его голоса Маруся никак не реагировала.

Осмотрел ее Артур Казбекович со всех сторон и, преодолевая дрожь, охватившую всё его, в общем-то, вполне отважное существо, попытался Марусину руку, направленную на часы, опустить. Да где там! Воздух плотный, а рука словно каменная. Стрелки часов, на которые указывала рукой Маруся (как автоматически зафиксировал профессионально жадный до деталей глаз Артура Казбековича) не двигались. Но это сейчас волновало Артура Казбековича менее всего.

– Черт знает что такое, – кипятился он. – Что же мне теперь с Марусей делать? Целовать её как принцессу в сказке или за водой, мёртвой и живой, бежать? Чушь какая-то! Какие тут сказки?! Тут жестокая реальность, и даже цейсовская оптика не в помощь. Однако… – вдруг осенило Артура Казбековича.

Снял он свои окуляры, повертел их задумчиво в руках и нацепил Марусе на нос.

Воздух вокруг Маруси чуть дрогнул и вязкость его как будто бы уменьшилась. Но Маруся по-прежнему оставалась в ипостаси статуи, и глаза ее сквозь окуляры остекленело таращились.

А Артур Казбекович, лишившись своего главного волшебного оружия, по-настоящему запаниковал и, подчинившись паническому порыву, забрал у Маруси очки обратно.

Водрузив их на законное место, Артур Казбекович обнаружил, что очки его как будто сильно запотели. И только вознамерился он привычно их протереть и уже достал из кармана специальную супермягкую тряпочку, как дошло до него, что окуляры что-то ему протранслировать пытаются.

Надел он их обратно и видит: Маруся, живая и невредимая, и в правом, и в левом окулярах, то бишь в двух экземплярах демонстрируемая, оживленно жестикулирует. Присмотрелся Артур Казбекович повнимательнее, а Маруся ему указательным пальцем (нет, ну что вы! не у виска) прямо перед глазами (согласитесь, куда уж ближе!) против часовой стрелки накручивает. Да так интенсивно, что глаза Артура Казбековича сначала по кругу вслед за Марусиным пальцем побежали, а потом в кучку собрались. Инстинктивно он отшатнулся, не сразу сообразив, что от собственных цейсовских окуляров, ежели они на его носу восседают, сколько ни отшатывайся, никак не отшатнешься. Призыв Марусин, однако, был расшифрован Артуром Казбековичем, верно.

Снял он бесполезные в смысле обострения зрения, на данный момент, очки, и, напрягая все свои силы, с трудом прокладывая своей руке дорогу в загустевшем пространстве, дотянулся до часов и передвинул замершую минутную стрелку назад на одно деление.

Снова вязкий воздух на Марусиной кухне чуть дрогнул и как будто стал легче и податливее. Однако Марусина оцепенелость ничуть своих позиций не сдала.

– Чё за дичь! – просипел Артур Казбекович севшим с перепугу голосом. – Нужно что-то предпринять!

Надел он свои волшебные окуляры, и, снова узрев там Марусю, подвижную и невредимую, обрадовался.

– Стрелку я назад передвинул, Марусенька, – отчитался Артур Казбекович. – Но Вы-то в реальности по-прежнему как статуя выглядите! Теперь-то что мне делать прикажете? Я в совершенной растерянности!

Тогда Маруся, в двух экземплярах спроецированная в окуляры Артура Казбековича и ими оживленная, пытаясь расслабиться и дать выход своей волшебной интуиции, прикрыла глаза. Было видно, как она несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула. А открыв глаза, очертила пальцами в воздухе квадрат. А затем изобразила волны. А потом губами очень выразительно артикулировала несколько раз какое-то слово. Артур Казбекович изо всех сил приглядывался. Но тщетно. До тех пор, пока Маруся указательными же пальцами, приставив их к макушке, не изобразила рожки. И тогда слово, произносимое Марусей, до него дошло.

– Ах «Фауст», говорите! Постойте-ка! Дайте нагреться моей замороженной стрессовой ситуацией интуиции.

Марусины двойники в окулярах терпеливо выжидали. Наконец Артур Казбекович, хмуря свой драгоценный лоб, неуверенно произнёс:

– Хотите сказать, мне «Фауста» надо процитировать?

Изображения Марусины в его окулярах одобрительно закивали и снова изобразили волны указательными пальцами.

– Письменно?

Обе Маруси в окулярах снова закивали и настойчиво стали повторять волнообразное, направленное справа налево действие пальцами.

Артур Казбекович опять приглядывался и морщил лоб, пока обе Маруси не постучали пальцем по виску.

– А! В обратную сторону?! Задом, что ли, наперёд?! Так сказать, в пику Вашему опрометчивому высказыванию?

Обе Маруси в окулярах облегчённо вздохнули и закивали.

А Артур Казбекович снял очки, нашел в ящике кухонного стола карандаш и, близоруко щурясь, морща лоб, преодолевая сопротивление сгущённого воздуха, стал выводить на салфетке буквы.

И вот что у него получилось:

!онсаркерп ыТ!еьневонгм, ьсивонатсО

– А теперь-то что, Марусенька?! – снова облагородив свой нос волшебной оптикой, взволнованно спросил Артур Казбекович.

Маруси в окулярах собрали пальцы в щепоть и стали демонстрировать скручивающие движения.

– А, ну это мне понятно, – уверенно сказал Артур Казбекович, скинул очки, быстро скрутил салфетку с оборотными словами в плотную трубочку и снова надел очки.

– Ну?!

Маруся – та, что в двух окулярных экземплярах – указательный палец подняла, а потом его к середине своего лба приставила.

– А, понял! – воскликнул Артур Казбекович. – Это, типа, волшебная палочка?!

Окулярные Маруси глаза закатили, а потом на Артура Казбековича иронически воззрились.

– Ну а что тогда?

Окулярные Маруси, строго глядя на Артура Казбековича, трижды потыкали себе в лоб пальцем, а потом указали на Артура Казбековича крупным планом того же пальца.

Артур Казбекович снова попытался отшатнуться, снова в этом не преуспел и, в растерянности сняв очки, всё же спонтанно совершил интуитивно правильное действие. А именно – приложил к Марусиному лбу свёрнутую в трубочку салфетку с требуемой надписью.

В тот же миг масса плотного кухонного воздуха всколыхнулась, Маруся вместе с ней вздрогнула, глаза ее, подёрнутые пеленой, прояснились, и рука, указующая на часы, опустилась, Маруся полной грудью вздохнула и сильно закашлялась.

Артур Казбекович, всклокоченный, с красными глазами, от радости онемел и в растерянности замер. Покуда не сообразил, что Маруся отчаянными жестами просит его постучать ей по спине.

– Уффф, – прокашлявшись, выдохнула Маруся и, без церемоний выхватив из руки Артура Казбековича скрученную в трубочку салфетку, спешно коснулась ею часов. Секундная стрелка дрогнула, сместилась вправо и рванула в том же направлении.

– Вы, Артур Казбекович, никак Гарри Поттера начитались? – наконец придя в себя и с умилением разглядывая плотную салфеточную трубочку, сказала Маруся. – волшебная, блин, говорите, блин, палочка?!

Артур Казбекович как-то странно усмехнулся, а потом присел на стул, согнулся пополам и, уткнувшись своим драгоценным лбом себе в колени, как будто бы расплакался.

– Артур Казбекович, а Артур Казбекович, – в испуге потрясла Маруся друга за плечо.

Артур Казбекович поднял на ее зов голову. Он смеялся. Истерически, подвывая и смехом своим захлёбываясь. Маруся, на секунду шокированная нехарактерным для друга поведением, в следующее же мгновение его посттравматической веселостью заразилась и ну давай хохотать. Да так, что весёлые солнечные зайчики, которыми обычно Марусин смех заряжен (читай «Маруся и еврофил», сезон 4 и «Маруся и помидоры с чесноком», сезон 5) противоестественную загустелость пространства Марусиной кухни окончательно рассеяли.

– Ну вот что, Марусенька. Чаю нам с Вами сегодня, полагаю, будет недостаточно, – переводя дух после приступа смеха и протирая очки, а заодно и свой драгоценный, вспотевший от истерики лоб специальной тряпочкой, сказал Артур Казбекович. И надел пальто.

А через четверть часа он уже разливал по бокалам игристое.

– На улице и в магазине, – с некоторым удивлением констатировал Артур Казбекович, – вроде бы всё по-прежнему… Что ж, будем надеяться, что Ваш невольный эксперимент никак не исказил реальность и по причине своей мимолетности остался ею незамеченным. С новым Вас рождением, Марусенька!

Бокалы празднично звякнули.

– Эх, хорошо!.. – отпив, зажмурилась от щекочущих пузырьков Маруся. – Снова выкрутились мы с Вами с помощью наших обострённых интуиций, – подытожила она. – Честь им и хвала!

– А то! – подмигнул Марусе Артур Казбекович, снял свои очки и поднял их высоко вверх. – И вот этому воистину волшебному предмету честь и хвала, Марусенька! Согласны?

– Воистину! – подтвердила Маруся. – Хотя, будучи окаменевшей, проекции свои в целых двух Ваших окулярах воспроизводить, поверьте, было непросто.

– Хм, я даже, заметьте, не интересуюсь, как Вам это удалось.

– Сама не знаю – с улыбкой пожала плечами Маруся.

– Однако же, вернёмся к тосту, – посерьёзнел Артур Казбекович. – Полагаю, Маруся, Вам следует сказать что-нибудь такое, что не оставит сомнений в Вашей лояльности к повседневному течению времени.

В ответ Маруся подняла бокал к часам, отчего Артур Казбекович вздрогнул.

– Да не пугайтесь Вы так, друг мой, – сказала Маруся. – Ловите момент и пейте свое шампанское! За это вот самое мгновенье! – она подняла бокал как можно выше, и в нем заиграло вечернее солнце. – Мгновенье, ты прекрасно! Как и каждое предыдущее, и любое последующее! А это значит, что останавливать мгновения нет никакого смысла.

Ну что сказать, Любезный Мой Читатель… Я с Марусей, в общем и целом, пожалуй, соглашусь. Пытаться время останавливать никому (даже многоопытным волшебникам) не посоветую. Однако тот, в чьей жизни случилось хотя бы одно мгновение, которое хотелось зафиксировать, считайте, что рожден счастливчиком. Ведь каждое счастливое событие, ежели мы его обидами на жизнь вкупе с регулярными унынием и угрюмостью задавить не умудряемся, с нами навсегда остается. И не только в нашей памяти, но и там и тогда, где ему произойти пришлось. Сигналит оно нам оттуда (не из прошлого, но существующего в иной реальности параллельного настоящего) во всю свою позитивную мощь, щедро питая нас своими воистину золотыми флюидами, – только воспользуйся и по неверию не отрекись.

Опуская научные подробности теории относительности, предлагаю Вам, Любезный Мой Читатель, сейчас просто поверить мне на слово.

А впрочем… хотите – верьте, хотите – нет.

Из следующей рассказки вы узнаете кое-что о неуместных переименованиях, вызывающих в Марусе активнейший протест, и о чудесном исцелении, к которому Маруся ненамеренно оказывается причастной

Маруся и чужое имя

Случилось это энное количество времени назад.

Точные даты называть, Любезный Мой Читатель, я даже для Вас воздержусь. Потому как Маруся этого пугается.

Сколько раз уже бывало: я ей, к примеру, говорю: «…цать лет тому назад мы с тобой, Маруся, познакомились».

При таких словах Маруся с шутливым изумлением глаза на меня таращит и, недослушавши, к чему я летоисчислительное вступление сделал, с места вскакивает и – бегом к большому зеркалу.

А через минуту кричит мне из прихожей:

– Врешь ты всё! Я тогда еще не родилась!

И, успокоенная и краски своему лицу вернувшая, возвращается в гостиную.

– Ну, или я – вампир. Скажи, что нет!

И хохочет своим звонким смехом, сдобренным солнечными зайчиками.

Однако после, несмотря на кажущуюся исчерпанность Марусиного внутреннего конфликта, весь вечер приходится мне вытаскивать подругу из престранной задумчивости увлекательными разговорами. И тогда понимаю я, что снова, поддавшись своей страсти к хроникальным уточнениям, накосячил.

Так вот. Энное количество времени тому назад, по возвращении из отпуска, проведенного у моря в Турции, явилась Маруся в гости к Тимуру Валерьевичу.

В те, лучшие для него времена кормила она его по утрам яичницей, мыла после завтрака тарелки и с удовольствием выслушивала сочиненные им баллады. Что же касается другой, наиболее личной, области тогдашних Марусиных с Тимуром Валерьевичем отношений, то об обоюдо-жарких ночах и таких же утренних пробуждениях Вы, Любезный Мой Читатель, так же как и я, в пределах разумного, были информированы выше (читай «Маруся и ее Большая Любовь», сезон 1 и «Маруся и ванильно-клубничный коктейль», сезон 7).

Тимур Валерьевич, для начала после долгой разлуки крепко Марусю расцеловав, еще на пороге принялся пристально ее рассматривать. От макушки до пят и обратно, останавливаясь глазами на местах наиболее выразительных, то бишь, подозреваю, буквально на каждой клеточке Марусиного существа. Потому как Маруся – вся выразительная, и невыразительных мест в ней не найти, как ни пытайтесь.

Маруся, к периодическим странностям Тимура Валерьевича привычная, на минуту все же растерялась.

– Что это Вы меня с таким пристрастием изучаете? – обратилась она к Тимуру Валерьевичу. – Будто я из параллельного мира в Вашей прихожей материализовалась?

Не будем забывать, что в те времена Маруся летать еще не умела, и о том, что будут ей даны такого рода неординарные способности, даже и помыслить не могла.

Тимур Валерьевич, артистично подперев кулаком свой подбородок и прищурившись так, словно всерьез над Марусиным вопросом задумался, коротко вздохнул и прокашлялся в кулак.

– Скажите, Наташа, – не то чтобы невпопад, но совершенно в стиле театра абсурда, наконец, ответил он, – как Вам турецкие мужчины показались? С чувством ли и с толком ли они за Вами, Наташенька, ухаживали?

Маруся, которая уже босоножки с каблучками скинула и по-домашнему сунула ноги в тапки, приподнявшись на цыпочки, приложила ладонь ко лбу Тимура Валерьевича.

– Вы или бредите, Тимур Валерьевич… Или… – не обнаружив жара, повысила тон Маруся, – без меня тут крутили романы с посторонними женщинами, и в результате память Ваша амурная чужими именами перегружена?! Какая я Вам Наташа?!! Марусей меня величают, ежели Вы за пару недель забыть изволили. Пойду-ка я лучше восвояси, дабы таким оскорбительным для моей ранимой натуры речам с Вашей стороны не подвергаться.

И, скинув тапки, Маруся спешно облачилась в свои окаблученные босоножки.

Тимур Валерьевич, однако, из босоножек Марусю сию же минуту, взявши на руки, извлек и на диван, как она ногами ни дрыгала, перенес.

– Все равно теперь у Вас не останусь, – забившись в угол дивана, надулась Маруся. – Пускай Вам Ваши Наташи яичницу жарят. И баллады пусть они же выслушивают.

На глаза Марусины навернулись слезы.

Тимур Валерьевич же, напротив, расцвел, словно пион в июньский день, и присел у Марусиных ног на корточки.

– Выходит, Марусенька, местные турецкие жители за Вами не ухаживали? Не вызывали Вы у них, получается, острого сексуального интереса.

– Как это не ухаживали? – встрепенулась Маруся. – Очень даже ухаживали! Вернее…

Тут Маруся вдруг замолкла, призадумавшись. Стала она анализировать, в каком режиме общалась с местным населением мужеского пола. И поняла, что, выходя в люди, напускала на себя неприступность и добавляла во взгляд строгости. Притом и в душе своей, и перед внутренним взором она всегда держала образ Тимура Валерьевича, а уши ее ничего, кроме внутренней музыки в стиле его баллад не улавливали и улавливать не хотели. И стоило только Марусе учуять чье-то едва родившееся намерение за ней поухаживать, как закрома ее памяти спешно насыщали каждую крупиночку Марусиного сознания образом Тимура Валерьевича. И тогда Маруся, несмотря на свою всегдашнюю природную приветливость, в своей защитной реакции настолько недосягаемо-холодной делалась, что в пору было опасаться локального понижения градуса на приходованном ею в тот момент квадратном метре приморской территории.

Я же от себя добавлю, что в период своей Большой Любви Маруся и для московских мужчин, и для любых других до того недоступной стала, что я ей частенько (на всякий случай) напоминал: «У тебя, Марусенька, на лбу крупными светящимися буквами «занято» написано».

И вот теперь, вжавшись в угол дивана и углубившись в размышления, испугав при этом Тимура Валерьевича своей необыкновенной серьезностью, пришедшей на смену приступу сердитости, Маруся эти мои периодические замечания припомнила.

– Ну, либо Вы к турецким комплиментам глухи оставались, – будто прочитав Марусины мысли, извинительно поглаживая Марусю по коленке, прервал ее задумчивость Тимур Валерьевич.

Маруся на него исподлобья вопросительно глянула.

– Всем известно, что русских женщин турки «Наташами» называют, – пояснил Тимур Валерьевич. – Коли Вы, Марусенька, после путешествия в Турцию на это имя не откликаетесь, значит Вы с турками на отдыхе не хороводились и на их ухаживания не реагировали. Что меня безмерно радует.

Здесь обязан я сделать небольшое отступление, дабы довести до вашего сведения, что Тимур Валерьевич Марусю буквально с первых месяцев их судьбоносного знакомства ревновал. Не агрессивно, но как бы между прочим, с деланным равнодушием сообщал он Марусе о том, что сдается ему, что стоит только от нее отвернуться, как к ней уже очередь из поклонников выстраивается. Грязно намекая при этом на то, что Маруся совсем не прочь всю эту вожделеющую очередь оприходовать. Для Маруси такие намеки были тем более обидны, что никакого другого мужчины, кроме Тимура Валерьевича в качестве своего возлюбленного во времена своей Большой Любви она и представить себе не могла.

Спросите, что заставляло Тимура Валерьевича сомневаться в Марусиной верности? Да кто ж его знает? Может быть, более скорое, чем приличия и потребность мужчины поухаживать за дамой требуют, Марусино падение в его объятия. А может быть, Марусина темпераментность, разбуженная в ней не столько самим Тимуром Валерьевичем, сколько Марусиной к нему Большой Любовью. Однако не исключено, что сии сомнения были порождены давнишней раной, так и не зарубцевавшейся в чувствительной душе Тимура Валерьевича со времен первого любовного предательства его малоопытной юности. Не нам с Вами, Любезнейший Читатель, об этом судить. Как, впрочем, и обо всём, что с Марусей и смежными персонажами в моих рассказках происходило, происходит и будет происходить.

Завершив, наконец, пояснительное отступление, вернемся в квартиру Тимура Валерьевича, к разговору о мифических турецких «наташах».

– Ни разу и ни от кого я о такой особенности именования соотечественниц не слыхала, – фыркнула Маруся. – И не смейте меня более такого рода проверкам подвергать. А иначе…

– Хорошо, Наташенька, – свредничал Тимур Валерьевич и, не успев увернуться от Марусиного подзатыльника, громко ойкнул.

Весь последующий вечер пришлось Тимуру Валерьевичу, во избежание профилактически-воспитательного рукоприкладства, всякий раз, к Марусе обращаясь, трижды называть ее по имени.

– Марусенька-Марусенька-Марусенька, – говорил Тимур Валерьевич, – налейте-ка мне, пожалуйста чаю.

Или:

– Марусенька-Марусенька-Марусенька, будьте добры, расправьте-ка постель.

Или:

– Марусенька-Марусенька-Марусенька, сделайте-ка мне, пожалуйста…

Впрочем, подробности сейчас совсем необязательны.

Если же Вам, Любезнейший Читатель, по причине Вашей читательской пытливости, необходимо-таки фразу закончить, покумекайте над ней самостоятельно. Полагаю, на месте многоточия может оказаться как свежевыжатый сок, так и гоголь-моголь, как массаж, так и компрессы на глаза. Всё, что Вашей разгоряченной фантазии будет угодно!

А я, с Вашего позволения, перенесясь из замечательного Марусиного прошлого в ее же прекрасное настоящее, рассказ продолжу.

Этот оставшийся в прошлом инцидент с провокационной путаницей имен забылся бы Марусей напрочь и никогда более не вспоминался бы. Если бы не поехала она недавно в Турцию и не получила бы порцию впечатлений, активировавших сии воспоминания.

Прибыв в любимый свой отель, получила Маруся номер с видом на море, искупалась и в преотличнейшем состоянии духа отправилась на традиционную встречу с отельным гидом.

Гид по имени Эльшан, делового вида турок средних лет, разглядев в Марусиных документах дату ее рождения, изумленно хрюкнул и наставил на четырехзначную цифру палец, очевидно собираясь прокомментировать несовпадение даты с Марусиным внешним видом. Но, встретившись глазами с предвидевшей бессмысленный комплиментарный треп Марусей, сдержался.

– Присаживайтесь, – указал он Марусе на место рядом с собой. – Наташа, если не ошибаюсь?

– Марья Васильевна! – громче, чем следовало, назвалась Маруся. – Маруся! Мое имя Маруся.

– Я слышу, слышу, – сильно вздрогнув и отчего-то побледнев, удивился гид Марусиной горячности. – В чужой документ посмотрел, извиняюсь.

Тут бы Марусе расслабиться, но от этой оговорки она не на шутку загрузилась. А через минуту, проясняя причину ее озабоченности, замаячила на задворках Марусиной памяти давнишняя провокация Тимура Валерьевича.

«Так вот в чем дело! – успокоилась Маруся. – Да ну его, это далекое прошлое! Не позволю ему вмешиваться в мой сегодняшний, тем более, отпускной день».

И Маруся без труда расслабилась.

Тем временем, гид Эльшан, поглаживая то блестящую лысину, то живот, норовивший прорвать пуговичный ряд с трудом застегнутой форменной рубашки, успевая, тем не менее, перебирать рекламные плакаты, рекомендовал разнообразные экскурсии.

– Так, это что у нас? – задавался он риторическим вопросом. – А это у нас Эфес и Памукале, – отвечал он сам себе и себе же улыбался.

– Так, а это что у нас? – снова спрашивал он. – А это у нас Аквапарк. Кто поедет в Аквапарк?

Туристы деликатно пожимали плечами.

– А вот это что у нас? – воззрился гид на красочный рекламный буклет, будто в первый раз его увидел. – А это у нас… – он обвел интригующим взглядом всех присутствующих. – Это у нас шопинг. За шубами кто поедет?

Не встретив должного энтузиазма, гид Эльшан погладил себя по лысине и недовольно засопел.

– Уважаемые туристы! – начал он пафосно. – Я не призываю Вас не верить людям. Я призываю Вас соблюдать простую осторожность. Вот недавно был тут у нас случай: две девушки-туристки зашли в магазин. Их со всеми почестями встретили, напоили каким-то чаем. Они в отель вернулись и понять не могут, каким же образом всякого ненужного барахла накупили?

– Обычное для шопоголиков дело, – заметил молодой очкарик ученообразной наружности. – Чай-то тут причем?

– Ну а вот еще был случай, – не обратив внимания на комментарий, продолжил гид. – Познакомились туристы с местными жителями. Подружились. Да до того подружились, что адресами обмениваться стали. Вернулись туристы домой, в Москву, а квартира их обчищена, – ни денег, ни кота, ни телевизора.

– Ну вы уж как-то зачернили всё… – снова заворчал очкастый турист.

Гид Эльшан развел руками и поднял их вверх, будто собрался в плен сдаваться.

– А это у нас, молодой человек, что? – подчеркнуто выразительно спросил он, и, качая головой, опустил руки в беспомощном жесте. – А это у нас жизнь.

– Однако сегодня у вас есть я, – спешно нацепил гид маску профессиональной веселости. – И я готов оградить вас от случайностей, – он открыл ноутбук и приготовился вести запись на экскурсии. – Итак?..

Разом загудев, собрание погрузилось в обсуждение предстоящих развлечений. А гид Эльшан, воспользовавшись паузой, подвинулся ближе к блаженствующей в отпускной рассеянности Марусе.

– Поедете за шубами, Наташа? – прикоснулся он к Марусиной руке.

Маруся как от ожога дернулась.

– Меня зовут Маруся, – снова громче, чем следовало, сказала она. – И за шубами я не поеду. Я на экскурсию на яхте запишусь.

– Очень хорошо, Наташенька! – будто не слыша Марусиного замечания, нарочито преувеличенно обрадовался гид Эльшан. – А не хотите ли сегодня вечером выпить со мной чаю? Я хотел бы с Вами кое-что обсудить.

– Чаю?! – недобро рассмеялась Маруся. – После Ваших хоррор-баек чаю мне что-то не хочется. Тем более что Вы Наташу приглашаете, а меня Марусей зовут.

Признав ошибку, гид Эльшан театрально схватился за голову, а Маруся пригорюнилась: «Быть может прав был Тимур Валерьевич в том, что тогда, энное количество лет назад, я у турок успехом не пользовалась? А теперь, выходит, привлекательнее для них стала? Может быть, играют роль обретенные мною с тех пор колдовские способности? Но тогда получается, что они против воли моей срабатывают! Не по нраву мне такие выкрутасы».

Подумала – и забыла. И несколько дней потом об этом не вспоминала.

Каждый день отдыха добавлял Марусе молодости. И только, на волне отпускной приподнятости, замерцала она в промежутке ниже тридцати пяти, как настроение ее было подпорчено, – за обедом в снек-баре, прямо за своей спиной услышала она настойчивое повторение имени Наташа.

«Не ко мне ли это снова обращаются? – с растущим раздражением подумала Маруся. – Или у меня навязчивые слуховые галлюцинации? Ведь известно: то, чему усиленно сопротивляешься, так и лезет к тебе, так и лезет…»

Оборачиваться на чужое имя Маруся воздержалась. Однако вечером, с целью выяснить раз и навсегда, случайно отельный гид ее Наташей называл или же будит она в турках идиотское желание именовать ее фамильярно-нарицательно, решила Маруся прогуляться по городу.

На улице мужчины, как турки, так и туристы, на Марусю поглядывали с интересом, но ожидаемое имя в ее адрес не звучало.

«То была чистой воды случайность, – успокоила себя Маруся. – Наверняка у гида есть знакомая, на меня похожая. Вот и путался он, привычке потакая».

С такими мыслями завернула она в кондитерскую лавку, чтобы купить лукум.

В лавке встретил Марусю продавец лет двадцати пяти. Обслужил он Марусю по первому разряду и на прощание одарил ее всяческими сувенирными мелочами.

– Это за что? – смутилась Маруся.

– Просто так. А вернее потому, что Вы мне нравитесь, – отвечал продавец. – Приходите еще, я хотел бы с Вами подольше пообщаться. Знаете, как обычно люди разговаривают: бла-бла-бла, бла-бла-бла… Ни пауз, ни акцентов. А Вас приятно слушать, потому что Вы всегда в нужном месте точку ставите.

Благосклонно приняв неожиданно затейливые похвалы, Маруся улыбнулась.

– Не могу не отметить, – продолжил ободренный Марусиной улыбкой продавец, – для своего возраста Вы классно выглядите!

«Для какого такого возраста, маленький паршивец?!» – мысленно возмутилась Маруся, но благодушие ее и после такого продавцового ляпа не покинуло.

Нагруженная свежим душистым лукумом и ничуть не расстроенная корявым комплиментом, распрощавшись с продавцом, Маруся двинулась к выходу. И уже с облегчением приготовилась она сделать вывод о том, что нежеланное чужое имя как не касалось ее раньше, так больше никогда и не коснется, как вдруг продавец нагнал ее у самого выхода.

– Мы с Вами так хорошо беседовали, а имени Вашего я так и не узнал, – сказал он, поблескивая черными глазами. – Я – Камиль.

И только Маруся рот открыла, чтобы взаимно представиться, как продавец Камиль, будто опасаясь услышать нечто, противное его ожиданиям, приложил одну руку ко лбу, другой останавливая Марусину речь.

– А Вас… дайте угадаю… Наверное, Наташа! – радостно вскинул он обе руки в победном жесте.

Маруся чуть пакеты из рук не выронила.

– Маруся, – сказала она тихо, мигом растеряв все свои накопленные за неделю курортные силы. – Меня зовут Ма-ру-ся!

Продавец Камиль растерянно закивал.

– Повторите по слогам, – ровным тихим голосом попросила Маруся. – Ма-ру-ся! И никаких Наташ! Слышите?! Ма-ру-ся!

И, дабы не дать выхода закипающей злости, Маруся спешно направилась к выходу.

– Что в имени твоем? – донеслось до нее, когда она уже одной ногой на улице стояла.

«Мерещится что ли?» – вздрогнула Маруся и на выходе притормозила.

– То, что зовем мы розой, и под другим названьем сохранила б сладкий аромат… – уловил Марусин слух продолжение декламации.

До крайности удивленная, она обернулась.

А продавец Камиль подскочил к ней, приложив руку к сердцу.

– «Что в имени тебе моем? Оно умрет как шум печальный…». А это уже про меня, Маруся. Поскольку знаю я, что наша встреча будет Вами сегодня же забыта.

– Навряд ли, – все еще хмурясь, искренне пообещала Маруся. – Такого уникума нескоро забудешь. Откуда у Вас сии литературные познания?

– Вы не смотрите что я продавцом работаю. Я и английскому, и русскому не по верхам обучался. Всего Шекспира на английском и в русских переводах прочитал, «Войну и мир» – в оригинале, и Пушкина штудировал.

– Раз уж Вы такой образованный, – окончательно оттаяла Маруся, – скажите мне на милость, правда ли, что турки всех русских женщин именуют Наташами?

– Как Вам сказать, Маруся, – замялся продавец Камиль, но под Марусиным испытующим взглядом сдался. – Правда. Это чистая правда.

– Но почему?! – с возмущением воскликнула Маруся. – Что это за фигня, позвольте поинтересоваться?! Что за обезличивание?!

– Но что же здесь плохого? – сделал попытку заступиться за соотечественников продавец Камиль. – Вспомните Наташу Ростову! Какой прелестный образ! Жену великого Пушкина тоже Наташей звали! Помните? «…передо мной явилась ты, как мимолетное виденье…»

– Ладно-ладно, – примирительно согласилась Маруся. – На том и остановимся. Кстати, стихи, которые Вы только что цитировали, извольте знать, посвящены девушке по имени Анна. А про жену свою, Наташу, Александр Сергеич писал: «Творец тебя мне ниспослал. Тебя, моя Мадонна, чистейшей прелести чистейший образец…». Невнимательно Вы, молодой человек, Пушкина штудировали.

«Зелень неотесанная!» – беззлобно хмыкнула про себя Маруся, помахав продавцу на прощание.

Придя в отель, связалась она в скайпе с Алёной Николаевной, чтобы рассказать ей о своих околоименных проблемах.

– Ну Вы, Марусенька, даете! Элементарных вещей не знаете! – рассмеялась Алёна Николаевна. – Наташами, да будет Вам известно, турки легкодоступных женщин называют. Такова неприятная голая правда. Такое имя испоганили!

– Что же, выходит, я теперь на легкодоступную смахиваю?! – возмутилась Маруся.

– Ни в коем случае, Марусенька! Всё это – провокации. Проверочки в стиле Вашего незабвенного Тимура Валерьевича. Будьте осторожнее!

На следующий день в отеле Маруся встретила гида Эльшана.

Он еще рта не раскрыл после ответного Марусиного «здрасьте», как Маруся упреждающе сдвинула брови.

– Эээээ, Маруся? Не ошибся?

– Не ошиблись, – облегченно вздохнула Маруся и брови расправила.

– Красивое у Вас имя.

– Мне тоже нравится, – улыбнулась в ответ Маруся.

– Вы, Маруся, не обижайтесь, но мое любимое русское имя – совсем другое.

– Какое же? – полюбопытствовала Маруся.

– Наташа, – как-то по-особенному ласково, лелея каждый звук, произнес гид Эльшан. – Лучше этого имени быть не может! Жену мою так зовут. Прекраснее женщины в жизни не встречал! Кстати, жену русского поэта Пушкина так же звали? Не ошибаюсь?

– Так же, – с удовольствием подтвердила Маруся и подумала о том, что «прелести чистейший образец» таковой для нее навсегда останется, что бы про нее биографы не понаписали. – Многих выдающихся и просто красивых и хороших русских женщин так звали и зовут. Имя у Вашей жены – замечательное!

– Спасибо, Маруся, – с поклоном улыбнулся гид Эльшан. – Разрешите же мне все-таки напоить Вас чаем. Здесь, в отеле, не стоит опасаться оболванивания. Я Вам – вкусный турецкий чай, а Вы мне про себя и про имя свое расскажете.

Нетрудно догадаться, что на сей раз Маруся приглашение приняла. За чаем выслушала она трогательный рассказ гида о его женитьбе на прекрасной русской девушке Наташе, о счастливой семье и детях. А когда Маруся собралась прощаться, гид Эльшан ее остановил:

– Всё думал, рассказать Вам или воздержаться, – опустив глаза и поглаживая лысину, сказал он. А Маруся подалась вперед, выражая готовность выслушать откровения. – Однажды был я безумно влюблен в одну прехорошенькую русскую девушку. Ее, как и Вас, Марусей звали. Я на ней чуть было не женился. Стервой она оказалась редкостной, к тому же гулякой и обманщицей. Имя это я с тех пор не просто невзлюбил, но всякое его упоминание неизменно вызывало у меня аллергическую реакцию в виде зуда и высыпания на лысине, – гид поводил ладонью над проблемным местом. – И, к сожалению, прошу прощения, не только там.

Он замотал головой, словно пытаясь вытряхнуть из памяти конфузные воспоминания. А успокоившись, продолжил.

– Потому я чрезвычайно удивился, когда Вашими устами сказанное, имя это организм мой никак не потревожило. Что называется, отделался легким испугом. Прямо какое-то, скажу я Вам, волшебство! Выходит, Вы меня исцелили! С тех пор имя «Маруся» у меня неизменно с Вами ассоциируется. Не возражаете?

Как могла Маруся возражать?! Получалось, что данные ей однажды неординарные способности, хоть и неведомым ей образом, но совершенно правильно сработали. А значит, пенять на их бесконтрольность ей не следовало. Полагаю, ее волшебная интуиция над ними контроль имела. О других, менее доступных моему пониманию, силах судить, извиняйте, не берусь.

Вернувшись домой из отпуска, написала Маруся свое имя на чистом бумажном листе красиво-прекрасиво, по вдохновению сердечками, цветочными лепестками и цветными ленточками его обклеила и в кружевной конверт вложила. Порой извлекает она этот листочек из конверта и производит ритуал любования собственным именем.

Скажете, что за причуда такая? А вы попробуйте имя свое на листке красиво написать и им полюбоваться. Ощущения сей процесс рождает необыкновенные! Во всяком случае, так Маруся утверждает.

Честно-то признаться, я и сам попробовал. Мне понравилось.

Хотите – верьте, хотите – нет.

Из следующей рассказки вы узнаете, зачем Марусе понадобилась новая кулинарная книга

Маруся как женщина за гранью нервного срыва

Скажете, выдумал я всю эту историю ради внесения в повествование пущей остроты и нагнетания коллизионных противоречий? Не поверите, мне с первого же слова, с самой первой строчки, то бишь с заголовка? Вот поэтому и завернул я такое странное название и употребил в нем слово «как», чтобы не шокировать Вас, Любезный Мой Читатель, сразу и наповал. Потому что предвижу Ваше праведное возмущение тем, что волшебницы (пусть даже они, как наша Маруся, совсем немножко волшебницы) до нервного срыва доводить себя не имеют права. А коли уж пришлось Марусе на этой грани оказаться, выправлять себя она обязана в кратчайшие сроки. А иначе зачем же ей даны ее неординарные умения? И какие тогда у нас, простых маглов, надежды на лучшее, ежели даже волшебники позволяют себе разнюниваться?!

Однако не спешите с выводами, Любезные Мои Читатели! Соблаговолите же прочесть эту рассказку от начала и до конца. А после судите, – где правда, где ложь, и имеет ли Маруся право называться хотя бы «немножко волшебницей».

Не вдаваясь в излишние подробности, доложу вам, что подкосили нашу Марусю неприятности на работе. Не настолько крупные, чтобы покидать насиженное место немедленно, но достаточно серьезные, чтобы задуматься о поиске новой работы.

Полсезона уж минуло с тех пор, как, волею пренеприятнейших обстоятельств, часть сотрудников дружного коллектива вареньевой фирмы сократили. И, мало того, что лишилась Маруся весомой доли привычного позитивнейшего общения, так еще и обязанностей у нее в разы прибавилось. А кошелек при этом толще не становился.

– Нестабильное теперича, как грится, времечко, – каждодневно ворчал Директор «Того Самого Карлсона». – Премий даже и не ждите. И зарплату будем задерживать, уж, как грится, не обессудьте. Сам вот старые ботинки донашиваю, полгода как не обновлял. Да бес с ними, с ботинками! Автомобиль уже год как не менян! М-да… Не вареньевое нынче время. Не до сладкого, шо называется, нашему народу … Кстати, Марусенька, придется Вам сегодня задержаться часиков до десяти, – облизывая ложку с черничным вареньем, добавлял он. – Машину отгрузить, постоянного клиента, шо называется, уважить. А то ведь, не ровен час, от услуг наших откажется! Время-то невареньевое, сами понимаете…

Так, изо дня в день нагружало начальство Марусю разнообразными дополнительными обязанностями. От несоответствия количества этих дел и денежной массы, по разным причинам сокращающейся, нарастало в Марусе напряжение, которое однажды и привело ее к грани, за которой начинается нервный срыв.

Только Вы, Любезнейший Читатель, не подумайте, что Маруся никак не пыталась накопленный негатив нейтрализовать. Самым верным средством выхода из кризиса всегда считала она свое традиционное погружение в «колодезную депрессию» (читай «Как Маруся с невеселым днем справлялась», сезон 5), после выхода из которой она неизменно чувствовала себя обновленной и помолодевшей. Так вот, – однажды субботним утром, когда Маруся, достав из потаенного угла кухонного шкафчика большой пакет с жареными семечками, уже готова была высыпать его в специальную «колодезную» миску, дабы начать ритуал погружения в нужное «колодезное» состояние, раздался телефонный звонок.

– Я даже не спрашиваю, Марусенька, сможете ли Вы сегодня выйти на работу, – зевая в трубку, забубнил Марусин Директор, – потому как практически у дверей нашего офиса уже стоят неугомонные заказчики. Не признают, заразы, выходных! Разбудили меня, шо называется, ни свет ни заря. Черт знает что такое!

Делать нечего – повздыхала Маруся, оделась, наспех причесалась и без всякого рабочего настроения поехала в офис.

А вернувшись с работы вконец измотанная, обнаружила она, что раковина в ванной засорилась, а средства от засоров дома не имеется. Нашла Маруся отвертку и решила устранить засор сантехнически грамотно: то бишь путем разбора и прочистки пластиковых подраковинных сооружений. Разобрать-то она их разобрала, прочистить – прочистила, а когда обратно устанавливать принялась, навыков у нее не хватило. Да и откуда, скажите, у хрупкой, гуманитарно образованной женщины, сантехнические навыки? Волшебство же применять в таком неромантичном деле Марусе даже в голову не пришло. Да и вряд ли получилось бы у нее тем вечером извлечь из себя волшебные способности.

В сердцах отшвырнула Маруся отвертку, некрасиво ругнула пластиковые трубы, выскочила из ванной, бросилась на диван и расплакалась.

Да так она плакала, что не только диван вместе с Марусей содрогался, но и пол в гостиной ходуном ходил.

Как нарочно, в разгар этих беспрецедентных Марусиных рыданий позвонила ей Алёна Николаевна. Звонила она так настойчиво, что трубку не поднять Маруся не могла.

– Что за голос у Вас, Марусенька?! – ужаснулась Алёна Николаевна. – Словно Вы с того света со мной разговариваете?.. А! Догадалась я! Настиг Вас очередной приступ «колодезной депрессии»!

– В том-то и дело, Алёна Николаевна, что даже в «колодезную депрессию» у меня сегодня утром погрузиться не получилось, – отвечала Маруся. – А на новую попытку нет ни сил, ни времени.

И Маруся не смогла сдержать слез, нахлынувших новой волной.

– Еду к Вам без промедления! – решительно заявила Алёна Николаевна. – Держитесь!

Когда Маруся на пороге собственной квартиры пред очи обеспокоенной подруги предстала, Алёна Николаевна на мгновение решила, что ошиблась дверью.

Бледная, осунувшаяся, ссутулившаяся, с красными отекшими глазами и распухшим носом, Маруся и сама едва ли себя узнала бы, посмотрись она тогда в зеркало.

Увидав подругу в состоянии, в склонности к которому Маруся никогда ранее замечена не была, Алёна Николаевна так расстроилась, что сама чуть было прямо на пороге не разрыдалась. Однако, взяв себя в руки, приобняла она Марусю и повела ее на кухню.

– Ну-ка, Марусенька, просветите меня, где здесь у Вас хранится валерьяночка?

Получив спасительный пузырек, Алёна Николаевна Марусю на стул усадила, налила в стакан воды, накапала туда успокоительного и залпом приготовленное зелье выпила. А потом, опомнившись, операцию повторила и Марусю напоила.

– Ну-с, теперь выкладывайте, что же такое могло случиться, чтобы Вас, подруженька моя, так расколбасило?

– У-у-уу, – выла Маруся, на которую валерьянка никак не действовала, – у-у-ууу… Не желаю больше аки лошадь ломовая вкалывать! Хочу разделять семейную ответственность! Хочу замуууж!

– И всё, Марусенька? И это всё, чего Вы от жизни хотите?! – не поверила своим ушам Алёна Николаевна.

– Нет! Не всё! – сказала Маруся таким тоном, словно собирается выдать наиглавнейшую свою тайну. – Я хочу варить мужу кашу! Вкусную-превкусную кашу! Понимаете, Алёна Николаевна?! Кашу!! Вкусную-превкусную! По утрам! А по выходным – борщ или щи! Вкусные-превкусные!

– Еще скажите, что по вечерам мужчина этот будет наслаждаться изысканнейшим ужином Вашего же приготовления! – скривила губы Алёна Николаевна. – Не жирно ли, Марусенька?

– Вовсе даже не жирно, – всхлипывая и промокая слезы скомканной салфеткой, возразила Маруся. – Я так по роли жены истосковалась, что готова исполнять ее утром, днем и вечером!

– Та роль, которую Вы так красочно описываете, больше смахивает на роль домашнего повара, а вовсе не жены! – резонно заключила Алёна Николаевна.

– Я же условно описываю! – возмутилась Маруся. – Иносказательно и метафорически!

– Вы с такими иносказательно-метафорическими описаниями-то поосторожнее! – предупредила Алёна Николаевна. – Мужик-то нынче всё буквально воспринимает. Тем более там, где дело еды касается. Тут уж лучше не экспериментировать и словами не бросаться!

– А может я и правда готовить безостановочно согласна, для хорошего-то мужа! – с вызовом заявила Маруся. – Ну… если только обеды иногда пропущу или ужины. Существуют же, на худой-то конец, рестораны и быстрая доставка.

– Вот видите, Марусенька, уже оговорочки начинаются! – сделала замечание Алёна Николаевна. – А как реальность подступит, не привыкши-то, взвоете!

– Это я сейчас взвою! Хочу плечо мужское рядом чувствовать, защиты хочу, заботы! – с жаром говорила Маруся. – Взаимности хочу, понимаете?! Я ему – кашу утречком, он мне – плед и чай на дачную веранду. Я ему – рубашки глаженые, он мне – чтение книги вечером. Он мне – массаж спины, а я ему – кашу утречком. Кашу утречком, понимаете? Кашу утречком!

И Маруся снова зарыдала, да еще пуще прежнего.

– Ох-хо-хооо, – обняла Марусю за плечи Алёна Николаевна, которая в таком истерическом состоянии подругу видела впервые и немало, в глубине души своей, была напугана. – Если бы это было всё Ваше желание, я бы Вас, Марусенька, поздравила.

– С-с-с ч-ч-чем? – глотая слезы и вздрагивая всем телом, спросила Маруся. – С-с-с чем поздравили бы?

– С простотой его исполнения, знаете ли! – с улыбкой доброго доктора утерла ладошкой Марусины слезы Алёна Николаевна.

– Это еще почему? – с недоверием отстранилась от подруги Маруся.

– Так ведь мужчин-то свободных, Ваших руки и сердца за последние годы добивавшихся, в Москве и области – пруд пруди!

Алёна Николаевна оправила юбку и встала перед Марусей в позу заправского оратора.

– Давайте-ка, Марусенька, по порядку, применяя метод ключевых слов, как психологи советуют, разберемся. Итак… Хотите варить кашу? Да пожалуйста! Хотите варить кашу мужчине? Ноу проблем! Хотите варить кашу любимому и единственному мужчине? Вот тут-то мы с Вами и споткнулись. Да, Марусенька?

– Да, – не имея более сил на рыдания, смахивая последнюю слезу, обреченно согласилась Маруся.

– И что же нам в такой ситуации делать полагается? А, Марусенька? Варианта, по-моему, два. Либо пассивно ожидать, что наверно неправильно, либо активизироваться в поиске.

– Так ведь знаете же Вы, Алёна Николаевна, что пробовала я уже активизироваться, – апатично отвечала Маруся. – И Сайт Вполне Приличных знакомств использовала, и на работе, и в книжном магазине, и даже на улице, бывало, знакомилась… А тот единственный, которому кашу варить захочется, так и не обнаружился.

– Выходит, не все еще методы, Марусенька, были вами испробованы. Покумекайте-ка на досуге, каким еще образом можно попытаться мечту осуществить. Ваша интуиция Вам непременно подсказку выдаст! – уверила Алёна Николаевна. – Ну, а пока, поскольку слезы Ваши иссякли, попрошу-ка я Вас дать мне мастер-класс по кашеварению. А то Тарас Антоныч, с которым я все чаще в одной постели просыпаюсь, требует с меня плотного завтрака, – тут Алёна Николаевна словно юная гимназистка, застуканная за просмотром порносайта, вспыхнула и опустила глаза. – А я ведь, сами знаете, мюслями поутру перекушу – и довольнехонька.

– Ах вот оно что! – слабо улыбаясь, закивала Маруся. – Тарас Антоныч желают остепениться… Пойдемте-ка, Алёна Николаевна, учиться готовить семейные завтраки.

– Ну вот, Маруся, совсем другое дело! – стараясь скрыть нехарактерное для нее смущение, обрадовалась Алёна Николаевна. – А то я уж, было, за Ваше душевное благополучие не на шутку опасаться начала.

Так, в радости за подругу, и растворилась Марусина истерика. И не посмела более хандра к такой обрадованной Марусе заявиться.

А на следующий день, немного поразмыслив, взяла Маруся лист бумаги и написала на нем крупными буквами:

Объявление

Сварю любимому мужу вкусную кашу

И на окно, лицевой стороной к улице, объяву эту пришпандорила.

Как раз тем ясным воскресным днем заглянул я к Марусе в гости.

– Это что еще за прикол? – удивился я, без труда прочитав с изнанки текст, насквозь просвеченный солнцем. – Уж не ожидаешь ли ты, Маруся, принца на дивнокрылом белоснежном Пегасе? Восьмой ведь все-таки этаж! Кто же здесь твое сообщение прочитать умудрится?!

Маруся глаза закатила и захохотала.

– О, нееет! Две летающие особи в одной семье – это уж слишком! Этим объявлением я посыл в окружающий мир сделала. То бишь запрос во вселенную запустила.

– А вот этот детский рисуночек здесь причем? – указывая на радужный цветок, усиленный солнечным светом, спросил я.

– Семицветик-то? А для умножения позитивности послания! – снова рассмеялась Маруся.

И только она это сказала, как на рисованный цветок села большая яркая бабочка.

– Видишь? – сказала Маруся шепотом, словно боясь спугнуть бабочку. – Подобное притягивает подобное!

Будто в ответ, бабочка крыльями нам помахала.

– Ранняя какая-то бабочка! – заметил я. – Март только-только к своей середине близится.

– Это для нас она ранняя, а для нее самой – в самый раз! – философски заметила Маруся. – Всему свое время.

В тот же миг из Марусиной прихожей какое-то странное шелестение послышалось. Выглянули мы с Марусей из гостиной, но ничего особенного не заметили.

Однако, прищурившись и кивнув в знак того, что подозрения оправданы, подошла Маруся к комоду, взяла в руки свой любимый шарфик с разноцветными мотыльками и, шутливо погрозив ему, в платяном шкафу его закрыла.

– Весна… – мечтательно улыбаясь, пожала плечами Маруся. – Рановато, говоришь, для бабочек?

Четвертью часа позже стали мы с Марусей располагаться на кухне для испития чая. Только я собрался занять привычное место, как обнаружил, что оно уже занято – на стуле лежала толстенная кулинарная книга под названием «Всё о кашах».

Знать, всерьез взялась Маруся за воплощение своей мечты в реальность.

– Вчера купила! – освобождая стул от кулинарного талмуда, похвасталась Маруся. – Теперь вот совершенствуюсь в кашеварении! Дабы к нужному моменту быть во всеоружии. Хочешь, сварю тебе вкусную кашу?

– Да я, вроде бы, Марусенька, статусом для этого не вышел! – рассмеялся я. – А вообще, ты смотри, с такими предложениями поосторожнее!

– Ты же знаешь: за столько лет поцеловаться не сподобились – нечего и начинать, – с улыбкой осадила Маруся мое разгулявшееся воображение. – К тому же, выйди ты из своей роли и перейди в другое качество, кто же тогда такие замечательнейшие, вполне откровенные и немножко волшебные истории про меня писать станет?

Твоя правда, Марусенька.

Из роли в роль в сложившихся с давних пор отношениях ох как опасно переходить бывает! Сколько раз со мной такая хрень случалась: кажется, там, за ограничительным барьером, бездна праздничных дней таится! А рушится барьер – и обнаруживаются за ним ничем не примечательные будни.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Могу я?..

Вернуться

2

Не пытайтесь повторить

Вернуться

3

«Карл Цейс» – фирма, выпускающая разного рода высококачественную оптику – от очков до цифровых камер

Вернуться

4

Дэвид Боуи – британский, американский певец, актер, Дордж Харриссон – один из легендарных «Битлов», Дэвид Бирн – основатель и солист популярной рок-группы «Talking Heads»

Вернуться

5

Имеются в виду картины Дали «Постоянство памяти», «Невидимый бюст Вольтера» и «Великий мастурбатор»

Вернуться