Игорь Ковров
В плену у сакуры

Пролог Машины подобно трудолюбивым насекомым неустанно сновали вдоль Университетского проспекта в своем обычном темпе. Они не особо реагировали на предупредительные сигналы светофоров и пытающихся сэкономить пару-тройку минут вечно спешащих пешеходов. Последние то и дело бросались под колеса очертя голову. Кроны деревьев, некогда украшавшие сочной зеленью этот проспект, теперь постепенно покрывались золотистым налетом и мало-помалу расставались с ней. Шутка ли: первый месяц осени по своему обыкновению подкрался незаметно и успел вступить в свои законные права. Снова в школу? Возможно, именно эта шальная мысль занимала умы миллионов родителей при подготовке своих чад к первым звонкам. Она поначалу вызывала в юных душах священный трепет, но по мере взросления детей каждое их поколение медленно и неумолимо начинало относиться к обучению в школе, как к неприятной обязанности; вроде регулярной проверки у стоматолога. Чем больше свободы получает взрослеющий ребенок, тем круче и внезапнее меняются его приоритеты, жизненные цели и общее мировоззрение. Хмурому рыжему парню с потрепанной кожаной сумкой на ремне, медленно шагающему по сухому истрескавшемуся асфальту в направлении станции метро "Университет", сегодняшний день казался началом настоящей взрослой жизни. Жизни без набивших оскомину формальностей, жизни после десяти лет добровольного рабства за школьной партой. Позади остались тягучие дни, скомканные из-за нервной подготовки к государственным экзаменам. Он все выдержал и добился результата подобно бегуну на длинные изнуряющие дистанции, хотя с одним из выпускников во время сдачи произошло нечто невообразимое, и тот сдал школьному учителю незаполненный бланк. Теперь успешная сдача ЕГЭ – "трех веселых букв", так называемых в узких кругах старшеклассников, стали для новоиспеченного студента предметом искренней гордости; наподобие памятного знака, которыми обычно награждают солдат, отличившихся в ходе успешно проведенных боевых операций. Глава 1. Ночной кошмар Сладковатый аромат паприки, смешанный с запахами зелени, специй и морепродуктов витал в воздухе, наполняя всё вокруг. Весь этот чудный невесомый букет доносился из кухни и просто не мог не раздражать обоняние заснувшего за столом в неудобной позе юноши. Веснушчатый нос с тихим шумом вдохнул в себя насыщенный столь аппетитными запахами воздух, после чего раздался громогласный чих. Слегка помятое от долгого лежания на деревянной поверхности стола лицо медленно задёргалось, морща гладкую желтоватую кожу. Юноша проснулся и с трудом разлепил свои блестящие карие глаза: уж очень крепко ему спалось… Спалось до тех пор, пока его не разбудил пьянящий аромат спагетти с морепродуктами, доносившийся из дверного проёма, ведущего в кухню. Так сильно могло пахнуть только его горячо любимое с детства блюдо. Постепенно приходя в себя, юноша встал из-за письменного стола и на отёкших от долгого сидения ногах поплёлся в ванную комнату приводить себя в порядок. Через минуту в покрытом слабыми трещинами зеркале появилось отражение веснушчатого лица, принадлежащего парню лет восемнадцати. Этот парень флегматично включил кран и принялся умываться холодной водой, чтобы окончательно стряхнуть с себя остатки сна. По мере того, как обычная пластмассовая расчёска безуспешно пыталась распрямить стоящие торчком огненно-рыжие волосы, в сознании парня проносились воспоминания о вчерашнем дне, теперь уже навсегда канувшем в небытие. Электронные часы, мирно стоявшие на стеклянной полке под треснутым зеркалом, показывали одиннадцать часов и семь минут утра. Сколько же он спал? Воспоминания о прошедшей ночи давали о себе знать в виде довольно чувствительной головной боли. Вчера вечером он сидел допоздна, выполняя домашнее задание, и даже не успел заметить, как его гибкое сознание погрузилось в глубокий сон. Не то, чтобы так часто случалось, нет: обычно Конев долго ворочался в своей мягкой постели в безуспешных попытках уснуть. Ему мешали разного рода мысли, которые роились в его рыжей голове и вызывали невротические симптомы. Кое-как приведя себя в надлежащий вид, рыжеволосый парень игриво подмигнул своему отражению в зеркале и направился на кухню. Точнее, его острый нос сам привёл своего обладателя, следуя тому бесподобному аромату, который источала лежащая на столе тарелка спагетти с морепродуктами. Неподалёку от неё находился маленький листок бумаги, на котором бисерным почерком было выведено: «Приятного аппетита, Павел! Вернусь нескоро. Твой отец». Прочитав записку и в очередной раз вдохнув ноздрями чудный аромат любимого блюда, Конев смог лишь порадоваться тому простому факту, что ему удалось выспаться. Пока тарелка с горячим завтраком медленно опустошалась, в сознании парня снова и снова восстанавливались яркие сцены минувшего сновидения. Вчера ночью Коневу приснилось не что иное, как таинственный и манящий лик незнакомой ему девушки. На протяжении всего долгого сна он всматривался в узкий разрез чёрных глаз и пытался прочесть по губам скрытое послание, которое, возможно, было адресовано лишь ему одному… Одновременно она казалась ему такой близкой и безнадёжно далёкой, но от этого ничуть не менее желанной. В финале, уже под утро, Конев изо всех сил пытался сократить расстояние от её лица до своего, чтобы почувствовать сладость поцелуя. Но нет же! Он тянулся к ней, но каждая его попытка заканчивалась ничем, поскольку её лицо не приближалось ни на сантиметр. Вся трагедия заключалась в том, что в странном мире сна прекрасную незнакомку и на всех порах летящего к ней Павла разделяло количество километров, превышающее общую протяжённость экватора Земли. К счастью, воспоминания этого кошмара вовремя прервались тонким запахом спагетти с морепродуктами, половину порции которых уже успел съесть проголодавшийся Конев. Глава 2. Она Темнота – друг молодежи, в темноте не видно рожи. Что бы там ни значили подобные студенческие поговорки, именно сейчас этот расхожий тезис обретал свой истинный смысл. Внутренний мир общежития всем своим видом напоминал детскую страшилку про события "в черной-черной комнате". Перебои с подачей электроэнергии случались время от времени, и все разномастные жители этого неприметного здания у станции метро "Академическая" уже успели к ним привыкнуть. Как давно привыкли к давке в столичном метро, многочасовому ожиданию врача в 202-й поликлинике и строгому лимиту на собственные денежные средства. Свет потух именно в тот неловкий момент, когда она взяла в руки махровое полотенце и принялась беспорядочно тереть свои черные, мокрые после душа волосы. Зеркальное отражение ее бледного тела со следом от послеоперационного шрама в районе груди в одночасье погрузилось во тьму. Незамедлительно раздался громкий стук в дверь ванной, сопровождающийся жалким дребезжанием: видавшая виды щеколда никогда не являлась надежным замком. – Досиделась! Опять пробки полетели… А других кто подумает? – полные раздражения фразы, произнесенные на ее родном языке, обжигали ей уши. От безысходности она накрыла влажную голову полотенцем и присела на холодный край давно не чищеной ванной. Как можно жить в огромном городе, населенном миллионами чужих людей, если даже те немногие соотечественники, что позволяют услышать родную речь, нередко доводят до ручки? После нескольких минут тишины, нарушаемой лишь гулким биением тяжелых капель воды о дно ванны, забрезжила единственная лампа накаливания. Внезапное возобновление подачи электроэнергии ослепило ее. Через несколько мгновений она оправилась от ряби в глазах и, похлопав тонкими ресницами, принялась рассматривать себя любимую в потёртом зеркале. "А что, я – очень даже ничего…" – думалось ей. – "Может быть, в этой стране все привыкли к светлым волосам и голубому цвету глаз, вот и не обращают на меня внимание. Зато у себя дома, в Токио, я была бы первой красавицей…"

В этот момент дверь ванной стала скрипеть с таким резким надрывом, что при других обстоятельствах давно должна была треснуть и перестать быть естественной преградой между душевой и другими комнатами. Соседкам Сакуры тоже не терпелось принять душ, сбросив весь накопленный за день негатив, за что и страдала несчастная дверь. Впопыхах завернувшись в полотенце и прихватив с собой электрический фен – благо их комната не была обделена розетками – она открыла щеколду и выпорхнула прочь из душевой. Недовольные тирады ровесниц, учащихся с ней в одной академической группе, Сакура решила пропустить мимо ушей: каждой девушке следует и просто необходимо следить за своей красотой, а это дело не требует спешки. Впрочем, в её родной стране вообще спешить не принято. Тяжёлые испытания, лежавшие на её хрупких плечах, остались позади. Получив новый опыт, вчерашняя старшеклассница Сакура Накамура стала сильнее. Она стала Избранной – одной из немногих счастливиц, выбранной двумя лучшими образовательными учреждениями России и Японии для проведения обмена. И этот крест ей нужно будет нести до самого диплома о получении высшего биологического образования. После нескольких изнуряющих лет изучения русского языка Сакура продолжала думать на японском, и в особо трудные дни именно этот тривиальное обстоятельство помогало сохранить ей свой рассудок по приезде в дикую Россию. Теперь, когда мягкая, напоминающая о далёком доме, пятнистая пижама нежно обволакивала её кожу, а её чистые волосы оттенка древесного угля лежали на пуховой подушке, самое время было забыть про грядущее начало первого в жизни учебного года в Университете и заснуть. "Вершина Фудзи всё так же беззаботно купается в облаках, пока здешние деревья теряют листья" – промурлыкала она про себя и отправилась в Царство Снов. Глава 3. След его прошлого Не сказать, что Павел был красавцем: в бесплатный довесок к его огненно рыжей шевелюре прилагалась россыпь ярких веснушек. Именно за них в его детстве мама любя называла сыночка Конопушкой. Многие друзья родителей сравнивали маленького Павлика с героем Фёдора Стукова из советского фильма про Тома Сойера. И было за что сравнивать: юный проказник постоянно убегал из дома и ненавидел читать книги. В школьные годы Павлу пришлось здорово потрудиться, чтобы не нахватать "троек" за первый же год обучения. Из всей программы ему нравилось изучать лишь природоведение и хореографию. Выработав к пятому классу стойкую привычку сидеть от звонка до звонка, Конев спокойно проводил учебные дни и успевал дружить со многими девочками в классе – благо их было в разы больше, чем представителей сильного пола.

В седьмом классе он стал полноправным гражданином России, и теперь вся тяжесть возможного наказания за любое правонарушение могла нежданно-негаданно свалиться на его рыжую голову. Далее шли неспокойные годы пубертатного периода: юные девчачьи глаза, волосы и другие привлекательные части тела так сильно волновали Павла, что тот спал и видел свой первый поцелуй со всеми девочками своего "8 В" класса.

Два года спустя уже сами девушки стали проявлять к нему интерес и позволяли себя приглашать на свидания. Большая часть из них так и не приходила к назначенному времени, позволив рыжему горе-донжуану усвоить несколько важных жизненных уроков. Последней возможностью исполнить свои желания перед взрослой жизнью был выпускной вечер. На теплоходе музыка играла, а он опять стоял на берегу. Опоздав на отправление теплохода по Москве-реке из-за неотложных семейных обстоятельств, Павел отложил все свои прихоти, тайные мечты, желания и грёзы насчёт заветного слияния своих губ с мягким девичьим ротиком до сдачи Единого Государственного Экзамена и поступления в ВУЗ. Не сказать, что сдача экзаменов была для него трудной задачей: Конев всегда по-мужски ставил перед собой цель, а потом с разным успехом пытался её добиться. Выходило согласно уровню его знаний, помноженных на усердную подготовку. Сравнивать себя с другими наш герой не мог и не хотел: уж слишком уникальным казался ему самому собственный жизненный путь. В конечном итоге получив бюджетное место на факультете биологии Московского Государственного Университета им. М.В. Ломоносова, он настроил себя на каторгу в ближайшие пять лет своей короткой жизни. Образование не являлось для Павла самоцелью, скорее он ещё не познал всех радостей студенческой жизни, а потому думал, что учение свет – и ничего кроме учения под своей ближайшей перспективой не предполагал. Большая биологическая аудитория походила на античный амфитеатр, заполненный чуть более, чем наполовину. Угол обзора от самого высокого яруса до деревянного стола, находящегося непосредственно вблизи кафедры, за которой должен был располагаться лектор, позволял студенту ощутить себя во всепоглощающем открытом пространстве. Видавшие виды стены Университета, казалось ему, хранили энергию взаимодействия мудрого преподавателя с аудиторией, а деревянные скрипучие сидения помнили всех присутствующих в этом огромном зале. Именно такие непередаваемые, мистические и вызывающие безмолвное, почти религиозное благоговение, ощущения испытывал новоявленный первокурсник в течение первых минут ожидания самой первой лекции. Незаметно для всех студентов потёртая дверь тихонько отворилась, и в зал вошёл преподаватель. Его появление не вызвало у потенциальных слушателей практически никакого эффекта: разве что самые болтливые из них перешли на едва слышимый шёпот.