Роберт Ланца, Нэнси Кресс
Наблюдатель

Robert Lanza and Nancy Kress

Observer

© 2022 by Robert Lanza and Nancy Kress

© А. Гришин, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Обычный путь науки – построение математической модели – не может привести к ответу на вопрос о том, почему должна существовать Вселенная, которую будет описывать построенная модель. Почему Вселенная идет на все хлопоты существования?

Стивен Хокинг, «Краткая история времени»

Пролог

Идти к старику не желал никто.

Они стояли во дворе подле его спальни, под широким навесом, укрывавшим дорожку. Жилое крыло здания – одно из трех – в форме каре, замыкавшего в себе внутренний дворик, располагалось в западной части огороженного имения с таким расчетом, чтобы встречать лучи восходящего солнца. В столь ранний час воздух еще был свежим и прохладным, а береговой бриз доносил свежий соленый аромат с просторов Карибского моря. Однако все трое слышали жужжание включенного на полную мощность кондиционера из-за двери, за которой спал старик. В числе тех, кого при появлении полиции разбудил дежурный техник, был и Джеймс, руководитель обслуживающего персонала, обутый в шлепанцы и облаченный в роскошный шелковый халат, вызывавший в памяти голливудские фильмы 1940-х годов.

Джулиан уехал с полицейскими на опознание трупа.

Двое сотрудников службы безопасности, которым Джулиан поручил сообщить старику о случившемся, выжидательно смотрели на Джеймса. Тот затянул потуже пояс халата и сказал:

– Не вижу необходимости будить его. Доктор Уоткинс никак не может повлиять на сложившуюся ситуацию. Он стар и болен. Пусть спит.

Безопасники ничего не ответили, лишь переглянулись, обменявшись за миг терабайтами информации: только человек, не занятый непосредственно в проекте, мог подумать, что доктор Уоткинс не захочет как можно скорее узнать о случившемся несчастье. Но Джеймса вдруг осенило:

– Я знаю, что надо сделать! Будите доктора Вейгерта!

Вейгерта тоже не поставили еще в известность, потому что Джулиан строжайше запретил тому разговаривать с полицейскими острова. Молодые безопасники подозревали, что причиной этого была неумеренная открытость и прямота Вейгерта, но вслух это не обсуждали. Однако полиция уже покинула базу. Безопасники дружно кивнули, и Джеймс позвонил Вейгерту.

Тот явился тоже в шлепанцах и халате, но его безнадежно полинявшее махровое облачение выглядело гораздо старше всех троих молодых людей, вместе взятых. Джеймс со стенографической точностью пересказал все, что услышал от полицейских. Вейгерт медленно кивнул и постучал в дверь.

– Что за?.. А, это ты, Джордж. В чем дело?

Вейгерт вошел в спальню – такую же маленькую, чистенькую и безликую, как и остальные комнатки, выходившие во двор, возможно, даже еще более безликую. Уоткинс совершенно не думал об уюте, не пытался придать своей обители сколько-нибудь обжитой вид, никогда не вешал на стены и не ставил на стол или подоконник никаких сувениров. Зайдя внутрь, Вейгерт обнаружил, что жужжал вовсе не кондиционер, а, наоборот, включенный на полную мощность тепловентилятор. В комнате было жарко, как в сауне. Неужели это, по мнению Сэма, было полезным для его здоровья? Вейгерт ничего не мог сказать на этот счет, поскольку был не врачом, а физиком.

– Сэм, произошло несчастье.

Сэмюэл Луис Уоткинс, гений, нобелевский лауреат, включил прикроватную лампу и с усилием сел в постели. Выпиравшие скулы казались острыми, как лезвия, лысина сияла в электрическом свете.

– Какое несчастье? Данные и оборудование не пострадали?

– Они в полном порядке. Несчастье совсем другого рода. Дэвид Уикс погиб, занимаясь дайвингом. Джулиан поехал с полицейскими опознавать тело, но это, несомненно, доктор Уикс. – Вейгерт, знавший Сэма еще с университетских времен, приготовился выслушать неудержимый, как цунами, потокбрани. Ведь именно Сэм советовал Уиксу отказаться от подводного плавания. Нет, не просто советовал, а прямо приказал.

Но цунами не последовало. Лицо Уоткинса вдруг напряглось, взгляд сфокусировался на какой-то ему одному ведомой точке, что говорило о том, что несравненный мозг заработал в полную силу, что в нем рождается, сопоставляется и оценивается масса новых идей. Работа этого мозга и привела их всех сюда, в это уединенное, изолированное от окружающего мира имение на уединенном карибском острове, куда никто из них – а уж Вейгерт точно – не рассчитывал попасть.

Но Уоткинс произнес лишь одно слово:

– Рассказывай.

– Судя по всему, Уикс ночью вышел с территории. Джулиан не успел проверить записи. Полицейские сказали, что тело доктора Уикса обнаружил рано утром какой-то рыбак у кораллового рифа. Грузового пояса на нем не оказалось, а компенсатор плавучести был частично надут, поэтому тело и всплыло. На ластах был написан адрес базы. Полицейские сообщили, что не обнаружили следов насильственной смерти, не похоже, что его ранила акула или человек. Вероятно, у Уикса случился сердечный приступ, от которого он и умер, не успев подняться на поверхность.

– Вот же идиот! – буркнул Уоткинс. – Я же говорил ему… – Он отвернулся и уставился на идеально чистую, отмытую добела крашеную стену.

– Да… – отозвался Вейгерт. Что еще он мог сказать? В открытую дверь внезапно хлынул свет, и сразу повеяло теплом. Солнце показалось над оградой базы.

Уоткинс надолго замолчал. Вейгерт не мог понять по лицу старого друга, о чем тот думает: то ли вспоминает что-то о Дэвиде Уиксе, подключившемся к проекту год назад, то ли о самом проекте, потерявшем одного из ведущих участников, из-за чего под угрозой оказалась вся работа. Найти нейрохирурга, готового проводить весьма необычные операции, требующиеся для этого проекта, будет не так-то легко. А молчание все длилось, и длилось, и длилось, и в конце концов Вейгерт не выдержал:

– Сэм, может быть, я…

– Ты тут вовсе никоим боком… – И, еще немного помолчав: – Джордж, у меня осталось очень мало времени.

Вейгерт, ошарашенный словами Сэма о том, что было известно всем, хотя никто никогда не упоминал об этом в его присутствии, не нашел что на это ответить и, набравшись храбрости, сказал:

– Да, знаю.

– Еще бы ты не знал! Уверен, что об этом знают все, вплоть до последней судомойки из команды Джеймса. Ладно, вызывай Хаггерти.

– Юриста? – Из всех, так или иначе связанных с проектом, только Билл Хаггерти, еще один старый друг Уоткинса, жил не просто не в этом имении-базе, но даже не на острове. Вся связь с ним осуществлялась закодированными сложным шифром сообщениями по электронной почте.

– Да. Передай ему, чтобы приехал сегодня же.

– Но сегодня…

– Сегодня! – И с гримасой на иссохшем от болезни лице Уоткинс добавил: – Наш проект слишком важен для будущего, и такой поворот событий я тоже предусмотрел. У меня имеется план «Б».

1

Тремя месяцами ранее

Каро с трудом вышла из зала заседаний управления больницы, у нее подкашивались ноги. Она заставила себя собраться с силами, высоко вскинула голову и прошествовала мимо врачей, сидевших за длинным столом. Никто из них не вышел вслед за нею, давая ей возможность побыть одной, – это она поняла, но не пожелала оценить их заботу. Эти люди только что уничтожили ее будущее.

Такой же твердой размеренной походкой она шла по коридорам Мемориальной больницы Фэрли, отвечая безразличными кивками на приветствия сотрудников, студента, пары служащих управления больницы. Перед лифтом толпился народ, и она пошла по пожарной лестнице. Там было безлюдно, и тишину нарушал лишь звонкий цокот ее каблуков по железным ступенькам, и от этого становилось немного легче.

Она убеждала себя, что преувеличивает масштаб случившегося. Ведь есть же и другие больницы.

Нет, это заведение недостойно ее талантов.

Не нужно было жаловаться на Пола Беккера.

Нет. Она все сделала правильно.

Не следовало просить Мейзи выступать на слушании.

А вот от этой мысли делалось очень уж больно. Каро считала Мейзи своей подругой. Как только что выяснилось, она много в чем ошибалась.

Что прикажете делать, когда все, чего ты хотела, было уже совсем рядом, стоит только руку протянуть, но вдруг выскальзывает из твоих прекрасно натренированных ловких пальцев?

На площадке первого этажа Каро толкнула тяжелую дверь, прошла мимо уборных, и в вестибюле, на скамейке без спинки (таким образом администрация безуспешно пыталась отучить посетителей задерживаться здесь слишком долго), увидела человека, которого ей сейчас хотелось видеть, пожалуй, меньше всего на свете.

Эллен вскочила с места:

– Каро… Ох… Кажется, тебе там хорошенько досталось!

Сестра читала Каро, как открытую книгу, даже когда никто другой ничего не мог разглядеть, даже когда Каро совершенно не хотела, чтобы ее читали или даже замечали.

– Эллен, я не хочу говорить об этом.

– Конечно, не хочешь. Ты никогда не хочешь говорить о важных вещах. Но надо, потому что, если держать в себе, будет только хуже.

Эллен считала, что копить в себе переживания нельзя ни в коем случае. Она твердо верила в позитивный подход. В то, что все на свете имеет яркую сторону. Этим нельзя было не восхищаться, особенно зная, как складывается жизнь Эллен. Каро искренне и глубоко уважала свою сестру, но сейчас она на мгновение усомнилась в реальности происходящего – настолько странно было, что в беду попала не сестра, а она сама. Ведь вся жизнь – когда они были детьми, подростками и стали взрослыми – проходила по одному сценарию: Эллен попадала в неприятности, а Каро, старшая сестра, ее спасала. Ну, а сегодня, вдобавок ко всему прочему, они еще и поменялись ролями, то есть вселенная перевернулась вверх дном.

– Ты идешь со мною, – констатировала Эллен. – Прямо сейчас. Нет, не говори, что тебе нужно осмотреть пациента или что у тебя совещание или операция, – я знаю, что на сегодня у тебя ничего не запланировано. Ты сама вчера мне это сказала. Сейчас мы сядем в мою машину, которую я припарковала в неположенном месте прямо перед больницей. Станешь отказываться – отнесу тебя на руках. – И добавила совсем другим тоном: – Каро… ты же представляешь, как трудно было договориться, чтобы мне разрешили ждать тебя здесь?

Каро представляла. Она знала также, что у Эллен хватит и физических, и моральных сил исполнить свою угрозу. Эллен с ее телосложением могла бы играть в футбол опорным защитником. Каро же весила 126 фунтов[1].

Эллен никогда не думает о том, что может поставить человека в неловкое положение или досадить ему. Этого ребенка мне уже не перевоспитать.

– Ладно, идем, – смирилась Каро.

В вестибюле было полно народу: медсестра везла на каталке улыбающегося выписавшегося пациента; следом шло все его счастливое семейство. Куда-то спешил с озабоченным видом доктор Триллинг из отделения лучевой диагностики. Двое студентов возвращались из «Старбакса» с кофе в бумажных стаканах. «Здравствуйте, доктор Сомс-Уоткинс», – бросил один из них на ходу и тут же вернулся к прерванному разговору с товарищем. Наверняка обычному разговору: студенты не могли знать о том, что только что с нею произошло. Теоретически этого вообще почти никто не должен знать, потому что слушания по этическим вопросам были закрытыми. Но после четырех лет учебы в медицинском институте, нескольких лет клинической ординатуры[2], совмещенной с исследованиями для будущей аспирантуры, и годовой врачебной практики Каро знала, что в больнице так не бывает. Все тайное здесь обязательно становится явным, и скорее рано, чем поздно.

Под «дворником» на стекле машины белел парковочный талон. Эллен не глядя сунула его в сумочку, сестры сели и доехали до псевдоирландского бара, находившегося в нескольких кварталах от больницы.

– Еще даже не вечер, – напомнила Каро.

– Тебе необходимо выпить.

– Нет.

– Будешь ты еще мне… Ой, ладно, ладно. Возьмем тебе чай со льдом или что-нибудь в этом роде.

В полутемном баре было почти безлюдно. Звучала негромкая кельтская музыка без слов, одна мелодия без паузы переходила в другую. Сестры расположились на жестких деревянных скамейках в одной из кабинок. Эллен, встряхнув давно не стриженной и даже не расчесанной толком копной непослушных черных волос, обратилась к официантке:

– Два чая со льдом, пожалуйста.

Ожидать от Эллен такого смирения было так же невероятно, как от средневекового рыцаря – что тот в разгар битвы отложит свой меч и преклонит колено перед противником. Каро вымученно улыбнулась и тут же поняла, что очень рада тому, что Эллен приволокла ее сюда и она сможет излить душу человеку, которого очень любит и которому доверяет, как никому другому на свете.

– Итак, дисциплинарная комиссия не поверила тебе, – утвердительно сказала Эллен.

– Не захотела поверить. – Эти слова потребовали от Каро нечеловеческих усилий. – А результат тот же самый.

– Но у тебя же был свидетель! Ты сама говорила: еще один доктор, твоя подруга Мейзи, как ее там…

– Не подруга она мне. Теперь я ее и знать не хочу. – После этой короткой фразы боль наконец-то вырвалась наружу, и Каро закрыла лицо руками.

Эллен ласковым движением заставила сестру опустить ладони. Правая рука Каро вцепилась в ее пальцы.

– Сестричка?.. – вопросительно произнесла Эллен.

– Все разбирательство шло на уровне «мое слово против его». А ведь Мейзи там даже не присутствовала. Когда Пол… доктор Беккер потащил меня в спальню, в коридоре никого не было. Я настояла, чтобы Мейзи пригласили на заседание, потому что она видела, что Беккер был совершенно пьян, и мы с нею уходили с этой проклятой вечеринки в числе последних, потому что такси от «Убера» пришлось очень долго ждать. При ней я поднялась наверх за пальто и вернулась расстроенная и с оторванной пуговицей на блузке. Я сразу рассказала Мейзи, что случилось. Она все знала. А на дисциплинарных слушаниях, когда Беккер заявил, что ничего не было, Мейзи подтвердила его слова. Сказала, что ничего не видела и что я ничего ей не говорила.

– Она солгала? – изумилась Эллен, которая никогда не лгала. – Почему?

– Из страха, естественно. Ты даже не представляешь, насколько влиятелен Пол Беккер. Он ведь не только заведующий нейрохирургическим отделением, у него высочайшая репутация во всем мире, и он действительно блестящий хирург, лучший из всех, кого мне доводилось видеть. Звезда! На той неделе я смотрела, как он удалял мультиформную глиобластому в очень тесном операционном поле. Никто другой вообще не смог бы ее иссечь, а уж не задев мозговые ткани… Он…

– Мне плевать, какой он виртуоз. Он поганец, который пытался тебя изнасиловать.

– Вряд ли дело зашло бы так далеко. Просто понадеялся спьяну, что первая подвернувшаяся женщина ему охотно даст. А что он поганец, ты права. – Каро попыталась улыбнуться, но у нее ничего не вышло. – Если бы он меня изнасиловал, по крайней мере можно было бы предъявить результаты экспертизы ДНК.

– Ты все сделала неправильно! Надо было идти в полицию и выдвинуть обвинение!

– И не подумаю. Там все закончилось бы тем же, что и в больнице. Его слова против моих. Но может быть… может быть, больничное начальство теперь к нему присмотрится…

Официантка принесла чай со льдом.

– И еще, пожалуйста, два скотча. Неразбавленных.

Теперь Каро не стала возражать. Дождавшись, пока официантка отойдет, Эллен продолжила, понизив голос:

– Сестричка, а почему ты не злишься? Ты же должна быть в ярости!

– Я в ярости. – Она наклонилась к сестре через стол. – Но не показываю этого, а уж в больнице – особенно. Вряд ли тебе это будет понятно. Я научилась не проявлять эмоции. В операционной это недопустимо. – И это умение сплошь и рядом доказывало свою полезность. Но Каро не собиралась признаваться никому – даже Эллен, – что в операционной она ощущает себя летчиком-истребителем, для которого самообладание превыше всего. Уравновешенность, спокойствие, невозмутимая отстраненность. Но вслух это прозвучит высокопарно и даже смешно. Кроме того, убеждать Эллен контролировать себя и сохранять спокойствие просто бесполезно. И Каро вернулась к своим бедам:

– Это значит, что теперь мне нечего рассчитывать на постоянную работу в Фэрли после сертификации. Меня здесь просто не оставят. А кроме…

– Но ведь ты сама – звезда! Сама же говорила, что твой рейтинг, или как там это называется…

– Да, но…

– А твои исследования! Ты же составила какую-то карту мозгов, и ее даже опубликовали в…

– Послушай меня! Дай мне договорить! Да, я хороший специалист. Очень хороший.

Кэролайн настолько самоуверенна… Я не могу научить этого ребенка скромности.

– В этом и заключается часть проблемы, – продолжала Каро. – Я прекрасно владею и практической хирургией, и исследовательскими методиками и хочу заниматься и тем и другим, поэтому мне имеет смысл работать только в большом медицинском центре, где ведутся клинические исследования новых медицинских разработок. А второй такой больницы в городе нет. И, кажется, во всем штате.

– Понятно… – отозвалась Эллен. Они умолкли и так и сидели в тишине, пока не принесли виски. Эллен отхлебнула сразу половину. – Каро, это несправедливо.

– Да, несправедливо. – Потому-то она была уверена, что все эти доктора, с которыми она работала, у которых училась, которыми восхищалась, не могут не поверить ей. Когда разбор уже подходил к концу, Каро посмотрела на доктора Борелли, единственную женщину в совете, сидевшую рядом с предательницей Мейзи, и Вера Борелли сразу уткнулась взглядом в полированную поверхность большого стола и так и не подняла головы.

Каро оказалась наивной. Нет, дело тут еще серьезнее. Врачи, присутствовавшие на слушании, сталкиваются с вопиющей несправедливостью ежедневно. Например, когда поступает ребенок с лейкемией. Или молодой отец троих детей, у которого доброкачественная менингиома растет не в мягкой мозговой оболочке правой лобной доли, где ее было бы легко удалить, а в стволе мозга, разрушая нервы и парализуя больного. Экспериментальный препарат, благотворно подействовавший на пациентов А, Б и В, по необъяснимой причине убивает Г.

И Каро почему-то считала, что врачи, постоянно сталкивающиеся с несправедливостью мироустройства, постараются хоть немного исправить ее более справедливыми взаимоотношениями в собственном кругу.

Проявление своекорыстия работников больницы говорило о том, что Каро на этот счет заблуждалась. Или, если посмотреть с другой точки зрения, так получилось, потому что она не смогла противопоставить Беккеру, полностью отрицавшему ее обвинение, никаких осязаемых доказательств. Ее слова против его слов.

И тут Каро захлестнуло ощущение краха. Если бы она пораньше ушла с той вечеринки… Если бы она не оставила пальто и свитер наверху. Если бы она последние несколько недель не перешучивалась с Полом Беккером – она-то считала, что это просто переход от официального общения к менее формальному, ведь совсем скоро ей предстояло получить сертификат и стать его полноправным коллегой, а он, судя по всему, просто заигрывал с нею и решил, что она отвечает согласием на его намеки. Если бы хоть что-то из множества вещей повернулось по-другому… Но сейчас, за столом в баре, «если бы» прозвучало лишь однажды, и произнесла эти слова Эллен, изрядно удивив сестру.

– Если бы только он не оказался таким поганцем, – сказала Эллен. – Ведь ты об этом думаешь, верно, сестричка? О том, что в этом безобразии есть и твоя вина, потому что ты считаешь, что обязана всегда и все держать под контролем. А это невозможно.

Каро молчала. Знай Эллен хоть что-нибудь о нейрохирургии, она так не говорила бы. Каро отлично понимала, что не может контролировать очень многое. Неоперабельные повреждения спинного мозга, мультиформные глиобластомы, которые невозможно удалить полностью, аневризмы артерий, разрывающиеся в машине «Скорой помощи» по пути в больницу. Разница между Каро и Эллен состояла в том, что Каро делала все возможное, чтобы подчинить себе и это все, и многое другое, и все неудачи ставила себе в вину. Ну, а Эллен, руководствуясь какой-то невероятной смесью фатализма и дерзкой смелости, принимала жизнь со всеми ее подвохами такой, какая она есть.

– Как там Анжелика? – спросила Каро.

– Как обычно.

У Анжелики постоянно все как обычно, и так будет до тех пор, пока она не станет когда-нибудь никем и перестанет определять жизнь Эллен и своей старшей сестры Кайлы. Кроме них, у Каро не было других родственников, и она сделала бы для них все что угодно – хотя это она думала, что так думает, а теперь вот облажалась по полной программе.

– Мне тебя будет очень не хватать, – сказала Эллен. – Ведь хочешь не хочешь, а тебе придется уехать туда, где найдется хорошая работа. Моя сестричка-косторезка.

Каро рассмеялась, того не желая.

– Слово «косторез» давным-давно никто не употребляет. И значение у него совсем другое.

– Заклинательница черепов. Редактор мозгов. Мозговая шахтерка!

– Где ты взяла такой жаргон?

Эллен загадочно улыбнулась, но тут же посерьезнела:

– Ничего, Каро, я справлюсь. Мне кошмарно будет не хватать тебя, но я справлюсь.

– Я знаю. – Ее сестра справлялась с жизнью лучше, чем, пожалуй, кто угодно другой, оказавшийся в подобном положении. Но если Каро удастся прилично зарабатывать где-нибудь в другом месте, она сможет и дальше помогать Эллен деньгами. Они ей очень нужны. Социальное пособие, которое платят на Анжелику, совсем маленькое, Кайла вырастает из одежек сразу же, как только Эллен приносит их из «Гудвилла», муж Эллен, никчемный хулиган и бездельник, уже год как исчез из виду, и никто, включая полицейского, который должен следить за его поведением, не может получить от него ни слова, не говоря уже о деньгах. Но не меньше, чем деньги, Эллен требовалось общество нормальных взрослых людей, которые могли бы облегчить ее ужасную бытовую рутину, а выдерживать пребывание в одном доме с Анжеликой был способен мало кто, кроме Каро.

– И где ты намерена искать работу? – спросила Эллен.

– Пока не знаю. Надо подумать. До сертификации еще почти месяц.

– Что ж, лично мне надо навестить дамскую комнату.

Оставшись в одиночестве, Каро решительно выбросила из головы пораженческие мысли. В конце концов, она погружалась в подобные мысли каждый раз, когда использовала микроскоп, проходила ножом или лазерным лучом сквозь мягкое серое желе живого мозга. Она все время режет собственными руками воспоминания, восприятие, способность двигаться, говорить и думать. Все это хрупко, как снежинка, и легко растворяется от малейшего движения ножа, от разрыва нерва. Мысли ничего не меняют, меняют только действия. Состоялась вечеринка, состоялось и слушание. И то и другое осталось в невозвратном прошлом, и теперь Каро предстояло идти вперед. В другой город, в другую жизнь, отличную от той, о которой она мечтала. Она будет приезжать как можно чаще, чтобы повидать Эллен и детей. Это у нее получится. Все получится – как получалось всегда. Худшее уже позади.

Элен не стала допивать виски. Каро даже не пригубила из своего стакана. Пока сестра была в туалете, Каро выбралась из кабинки, отыскала официантку и расплатилась за весь заказ, пока это не успела сделать Эллен. Потом залезла в ее сумку, отыскала там парковочный талон и побыстрее сунула его в карман.

2

Насчет того, что худшее осталось позади, она ошиблась. Через два дня, сразу после утреннего обхода, Каро остановил в коридоре Девонн Лейнхарт. Позже, восстанавливая в памяти события, Каро вспомнила, что она, улыбаясь, выходила из палаты Ханны Глик, молодой женщины, которую прооперировала накануне по поводу астроцитомы второй степени правой лобной доли. Доктор Флейшхауэр, куратор Каро по хирургической части, позволил ей от начала до конца провести краниотомию, внимательно наблюдая за ее действиями и одобрительно кивая. На следующий день пациентка уже могла немного шевелить правой ногой, и ее десятилетняя дочка объявила, что, когда вырастет, станет врачом.

Каро жила ради таких моментов.

– Девонн! Как поживаешь?

Девонн взял ее за предплечье:

– Каро, можно тебя на пару слов? Пойдем-ка. Я тебе кое-что покажу.

– Не могу. Мне нужно…

– Тебе нужно сейчас же пойти со мною. Поверь, я серьезно.

Каро пристально посмотрела на него. Она дружила с Девонном, который недавно получил сертификат кардиолога, еще с института. Они вместе вскрывали трупы, вместе учились, жаловались друг другу на всякие казусы, случавшиеся во время интернатуры и ординатуры, – а их случалось немало. Однажды Каро со своим парнем (с которым давно рассталась) совершила с Девонном и его женой Хелен замечательную поездку в горы Блу-Ридж – те выходные они провели без каких-либо лекций, да и деньги нашлись, хоть и впритык. Однажды, когда Анжелике было очень плохо, Девонн помог Каро деньгами – для Эллен.

Сейчас он завел Каро в пустую палату и закрыл дверь. Он был явно озабочен: от глаз по темно-коричневой коже разбежались морщинки.

– Ты за «Твиттером» следишь?

– Нет. Где время взять-то?

– Каро, там пошел большой флешмоб.

Она недоуменно встряхнула головой.

– Флешмоб? По какому поводу?

– Против тебя.

– Не пони…

– В интернете распространилась информация о том, что ты обвинила Беккера в сексуальном домогательстве. И что он все отрицает.

Это не стало для нее совсем уж неожиданностью. Она уже обращала внимание на взгляды, которыми провожали ее сотрудники в коридорах; по большей части на нее смотрели с любопытством, но кое-кто явно злился, а кое-кто, напротив, сочувствовал. Мейзи? Скорее всего она. У лжецов часто возникает потребность подкрепить обман перед собой и окружающими, продолжая выдавать его за правду. К тому же, как сказал Бенджамин Франклин, «три человека способны сохранить тайну, лишь если двое из них – мертвецы». Каро решила просто игнорировать эти взгляды, независимо от вкладываемых в них эмоций. В конце концов, еще несколько месяцев, и она уедет отсюда. Срок ее пребывания здесь, предусмотренный стипендией, подойдет к концу, она получит сертификат и будет работать в другом городе, оставив и Беккера, и Мейзи, и досужие суждения посторонних.

– Девонн…

– Подожди, Каро, послушай. Я… Тебе следует знать, что сплетни о слушании попали в «Твиттер», как это постоянно бывает в наши дни. В первых твитах тебе сочувствовали. Но вскоре подключились другие пользователи – и много. Разговоры о правах женщин вызывают негативную реакцию со стороны различных мужских движений; встречаются и обоснованные претензии, но по большей части волну разгоняют обиженные тролли, утверждающие, что женщины бессовестно обвиняют мужчин в сексуальных домогательствах ради забавы или выгоды. Тролли ухватились за одну из пациенток Беккера, которой он спас жизнь совершенно отчаянной операцией по поводу крайне неудачно расположенной хордомы ската. Пациентка оказалась достаточно осведомленной в медицине, она поняла, насколько опасной была операция и как блестяще Беккер ее выполнил. Она написала об этом в «Фейсбуке»[3], и тролль с ником Мссститттель отыскал запись и подключил группу для раскрутки темы. У него большая организация, занимающаяся шельмованием всех, кого они считают «врагами хороших людей» – это цитата. Они закрутили все это как онлайн-реакцию на MeToo, а теперь и тебя причислили к врагам. Дело тут не в тебе – им все равно, кого мешать с грязью, зато потом другие верят тому, что понаписали эти подлецы, и включаются в травлю. Твиты и посты о тебе ужасны, становятся все злее, и, увы, их набралось уже очень много.

– Сколько? – Каро с трудом выговорила это простое слово.

Девонн тяжело вздохнул:

– Больше сорока тысяч, и их число непрерывно растет.

– Быть того не может!

– К сожалению… Дай я покажу.

– Нет. – Каро категорически не желала смотреть все это, что бы там ни было, при свидетелях.

Друг, видимо, понял ее.

– Ладно. Если тебе нужно будет поговорить об этом или ты захочешь прийти к нам и обсудить эту заваруху с Хелен и со мною…

– Спасибо, Девонн. Ты, главное, скажи, как найти эти твиты.

– Набери: хэштег, Кэролайн, подчеркивание, врач разрушитель. Без пробелов. – Он повернулся и вышел, еще раз оглянувшись на нее в двери.

Каро прикрыла дверь, прошлась по мрачной пустой палате и остановилась около незастеленной кровати. Выключенные мониторы молчали, табло над кроватью смотрелось черным пятном. Она несколько раз сбивалась, набирая текст на телефоне, но вскоре отыскала нужные твиты.

Как же много их оказалось!

Она порочит доктора, спасающего людей! Распять суку!

Уволить ее!

Нельзя позволять ей оперировать людей.

Выпотрошить и сжечь!

Каро С. – У. брешет брешет брешет

Лживые бабы вроде нее портят жизнь хорошим мужикам

Люблю вздорных бабенок – я б ей вдул

Закрой пасть, базар серьезный. Здравоохранение этой страны в полной жопе.

Сам заткнись жопа

Изгнать Кэролайн С-У из АМА[4].

Она же родственница какой-то медицинской шишки. Богатая белая сучка, твое место в канаве

Стерилизовать ее, чтобы эти лживые гены не распространялись

Протестовать против нее!

Да, все на протест!

По этой ссылке @firecarolinesoames-watkins вы можете поддержать петицию «Уволить Кэролайн Сомс-Уоткинс»

Отстойная тема! Мужчины в этой стране лишены прав

Митинг протеста завтра в 8 утра перед Мемориальной больницей Фэрли, Кройден, Западная Вирджиния.

Кто идет?

Буду

MeToo

Ха! Круто!

я

Я живу в Кройдене, и доктор Беккер оперировал мою сестру.

Я приду

буду

буду

Сварить КС-У в масле

Нет, выбрать шесть мужиков поздоровее и пуститьее по кругу

Каро дрожащими руками выключила телефон.

Завтра перед больницей будет митинг протеста против нее. Неужели люди действительно придут? Неужели дело дойдет до насилия? Неужели потребуется вмешательство полиции?

И все из-за нее.

Каро почувствовала, что у нее подгибаются ноги, и резко опустилась на край кровати, держа телефон в руке, как бомбу. Многие злобные твиты повторялись по несколько раз. Открыть свою страничку «Фейсбука», куда она не заходила уже несколько месяцев, она не осмелилась.

С помощью Эллен она смогла восстановить душевное равновесие после слушаний. Но сейчас все складывалось куда серьезнее и страшнее. Если из-за нее у дверей больницы произойдут беспорядки с вмешательством полиции, ее просто не возьмет на работу ни одна больница. И все ее надежды и мечты, все годы изнурительной работы, все долги, которые пришлось набрать после того, как мать лишила ее и Эллен наследства… Без хорошей работы в больнице она просто не сможет выплатить долги. А кто, кроме нее, станет помогать Эллен и ее девочкам? Нейрохирург, в отличие от врачей многих других специальностей, не может практиковать на дому в одиночку, повесив табличку у крыльца.

Все ее планы на будущее…

Она просидела так неизвестно сколько времени, пока дверь не распахнулась и в палату не ворвалась санитарка:

– Что вы здесь… Ах, извините, доктор. Нам нужно готовить палату – сейчас привезем пациента.

– Да, конечно. Сейчас. – Каро не очень понимала, что говорит, но ноги оказались надежнее эмоций – они подняли ее, вывели за дверь и понесли дальше – неведомо куда.

3

Доктору Кэролайн Сомс-Уоткинс

Мы с Вами никогда не встречались. Я брат Вашего деда, то есть Ваш двоюродный дед Сэмюэл Луис Уоткинс. Вы слышали обо мне.

Меня не интересуют родственные взаимоотношения, но узнав однажды, что Вы выбрали медицинскую карьеру, не без интереса наблюдал за Вашим ростом и не пропустил написанную Вами в соавторстве с известным специалистом Рубеном Флейшхауэром статью о нейронной реакции на прямую стимуляцию мозга. Мне известно, что теперь Вы являетесь сертифицированным нейрохирургом. Также мне сообщили, что у Вас могут возникнуть трудности с поисками работы из-за недавней онлайн-кампании, в которой Вы подверглись массовой обструкции распаленной толпы.

У меня есть возможность предложить Вам работу, сочетающую в себе нейрохирургическую практику и научные исследования, в частной клинике, расположенной в Карибском регионе, с заработком, превышающим тот, который Вам предложили бы в любом другом месте. Особо отмечу, что работа имеет определенную специфику, и потому для нее годится не каждый специалист, имеющий должную, по формальным признакам, квалификацию. Если Вы заинтересуетесь этим предложением, мой поверенный Уильям Х. Хаггерти организует для Вас поездку на Каймановы острова, чтобы мы с Вами смогли лично обсудить подробности и убедиться в том, что годимся для совместной работы.

Прошу ответить не позднее двух-трех дней по приведенному ниже адресу электронной почты. Нейрохирург мне нужен срочно.

Искренне Ваш

Сэмюэл Уоткинс.

4

– Что?! – воскликнула Эллен.

– Насколько я понимаю, это предложение работы.

– Правда? Куда? Анжелика! Нет, милая, нет!

В комнате резко запахло калом.

Анжелика, пяти лет от роду, но ростом с двухлетнего ребенка, извивалась на пластиковом пеленальном столике в углу обшарпанной гостиной Эллен. Она размахивала тонкими ручками и ножками, маленькое личико покраснело от ярости. Она не могла ни говорить, ни ходить и выражала неудовольствие единственным доступным ей способом: размашистыми беспорядочными движениями неуправляемых конечностей. Эллен умела крепко держать ее, но сейчас, услышав слова Каро, резко вскинула голову. Анжелика дернулась, и трубка, через которую Эллен откачивала кал из прямой кишки ребенка, выскользнула, пролив желто-коричневую жижу на стол, ноги Анжелики, рубашку и руки Эллен.

Каро тут же прижала тельце Анжелики своими сильными руками.

– Иди, приведи себя в порядок, я все доделаю. Тише, Анжи, успокойся, все хорошо.

Анжелика не желала успокаиваться. Хорошего ничего не было и не могло быть. Анжелика родилась с тяжелыми муковисцидозом и гипоксически-ишемическим повреждением мозга. Эллен ежедневно, по много раз, откачивала неестественно густую слизь из носа, горла и легких ребенка и каловые массы из прямой кишки. Каждый день к ней приходила медсестра из «Медикэйд»[5], но она не могла оставаться надолго. Эллен была полностью занята уходом за Анжеликой, и об устройстве на работу не могло быть и речи. Социальной поддержки не хватало, и денег у нее всегда было в обрез.

Каро нежными движениями очистила Анжелику. Крохотное тельце расслабилось. Глаза Анжелики, такие же светло-карие, как и у Эллен, смотрели на тетю, с которой ей никогда не доведется поговорить, к которой она не подбежит, не обнимет. И все же Каро чувствовала, что Анжелика узнаёт ее. Девочка была способна ощущать ласковое поглаживание, тепло солнечных лучей на коже, удовольствие от сытости и комфорт мягкой пеленки. В этом непоправимо изувеченном мозгу присутствовала личность, и, возможно, эта личность понимала, хоть и смутно, что ее любят.

Эллен вскоре вернулась, переодела дочку, взяла на руки и принялась расхаживать с нею по запущенной комнатушке. Через некоторое время тяжелая голова, которую девочка не в состоянии была поднимать, расслабленно прильнула к плечу матери, и глаза закрылись.

– Ну вот! – полушепотом воскликнула Эллен со своей обычной сияющей улыбкой. – Теперь мы опять можем слышать собственные мысли, так что давай быстренько рассказывай, что тебе предлагают. Хорошее место?

– Не знаю, – честно ответила Каро.

– То есть как это не знаешь? Кто хоть его прислал-то?

Каро вынула письмо из кармана. Не желая дополнительно обременять сестру, у которой более чем хватало собственных проблем, да и (что греха таить) просто от стыда, она не рассказывала сестре об отказах, которые неизменно получала на протяжении последних двух месяцев. Демонстрация против нее была не настолько многолюдной, как ее показывали на фотографиях новостных агентств, но все же протестующие заблокировали главный вход в больницу, и полиции далеко не сразу удалось уговорить их расступиться. Нападки на Каро в «Твиттере», «Фейсбуке» и «Инстаграме» продолжались; судя по всему, враждебный настрой поддерживала какая-то группа, наслаждавшаяся издевательствами над доктором. Каро не делала абсолютно ничего из того, в чем ее сладострастно обвиняли клеветники, не была она и богатой привилегированной гарпией-мужененавистницей, какой ее представили в интернете. Она попыталась объяснить это в интернете, но тем самым лишь подлила масла в огонь. В больницах, конечно, знали, что эти обвинения ложны, но там возобладало мнение, что она попыталась оклеветать одного из самых выдающихся медиков страны. «С сожалением вынуждены поставить Вас в известность…»

– Каро, так откуда это предложение?

– Не «откуда». От кого. От нашего двоюродного деда.

Элен остановилась.

– Ты что? От нобелевского лауреата?

– Его самого.

– И все же откуда он взялся? И где пропадал последние пятнадцать лет? Ты же рассказывала, что он изобрел какое-то лекарство, после чего завязал с исследованиями и вроде как исчез!

– Так оно и было. Но, оказывается, он то ли управляет какой-то частной больницей на Кайманах, то ли еще как-то связан с нею и сейчас хочет, чтобы я летела туда к нему на собеседование по поводу работы нейрохирургом.

– Каро, и ты поедешь?

– Не знаю. И откуда я могу знать? Я прогуглила все, что могла, порылась на сайте АМА, но в «Гугле» об этом заведении нет ни слова, и в АМА тоже о нем не знают, и, судя по всему, оно не штатовское. С Хаггерти, поверенным, я поговорила, но обо всем, кроме зарплаты, он говорил очень уклончиво. Так что я не имею понятия, что к чему, а бросаться очертя голову в неизвестность не очень разумно, верно? – Анжелика беззвучно захныкала, и Эллен снова зашагала по комнате. – У тебя очень усталый вид. Дай Анжелику мне.

Она взяла у матери девочку, и та тяжело обвисла у нее на руках.

– А сколько обещают платить? – спросила Эллен.

Каро ответила.

– Ах ты ж черт! Правда? И ты еще раздумываешь, ехать ли тебе смотреть, что это за больница? Да просто… А это нормальный стартовый заработок для нейрохирурга?

– Нет. Это астрономические цифры. На такие деньги он мог бы нанять человека гораздо опытнее, чем я. А это значит, что есть какой-то подвох. Да он и сам об этом написал.

Эллен задумалась.

– Нет, не может быть, чтобы нобелевский лауреат такую свинью подложил. Он же не станет портить себе репутацию какими-нибудь незаконными делами!

– Не знаю. С другой стороны, за рубежом законным считается многое из того, что запрещено в США. Особенно если есть деньги. Каймановы острова как раз славятся этим. Нет, я не хочу сказать, что не думала об этом предложении. Как раз наоборот, я только о нем и думаю, с тех пор как получила письмо, но…

Входная дверь распахнулась, и в комнату ворвалась заплаканная Кайла.

– Ненавижу! Я их всех ненавижу! – Она, не останавливаясь, бросила школьный рюкзачок на диван, промахнулась и побежала в свою крохотную спальню.

Эллен обняла ее и остановила.

– Деточка, что случилось?

– Пусти!

Каро остановилась с Анжеликой на руках. Обычно восьмилетняя Кайла была спокойной и покладистой девочкой, что очень много значило в жизни семьи, сосредоточенной на Анжелике. Сейчас из ее глаз катились слезы, и она отчаянно дергалась, пытаясь вырваться из материнских объятий. Это ей, естественно, не удалось.

– Кайла, я должна знать, что случилось. Расскажи, что тебя расстроило. Кого ты ненавидишь?

– Их всех! Джесси, и Аву, и Лили! Они говорят… они говорят…

– Что они говорят?

– Они говорят, что не придут ко мне на день рождения и играть ко мне никогда не придут, потому что у нас в доме всегда воняет говном и лекарствами!

Лицо Эллен на мгновение жалко сморщилось, и она крепче прижала к себе плачущую дочку. Каро видела сейчас у сестры то выражение, какое рано или поздно появляется у всех хороших родителей, когда они оказываются не в состоянии оградить детей от несправедливости мироустройства.

Кайла родилась вскоре после того, как Каро поступила в медицинский институт, через несколько месяцев после того, как Эллен, стремясь к самостоятельности, вышла замуж за Эрика. Когда у Эллен начались родовые схватки, Эрик, по своему обыкновению, отправился на гулянку с дружками, и Каро не только отвезла сестру в больницу, но и участвовала в приеме родов, которые прошли необыкновенно быстро и легко для первого раза. Как только Кайла выскользнула в этот мир, Эллен воскликнула: «О, дайте мне! Кто это?»

«Девочка, – ответила Каро, опередив акушерку. – Изумительная девочка».

«Дайте ее мне!»

«Только на минуточку», – строго сказала акушерка, вкладывая младенца ей в руки. А Каро смотрела на мать и дитя и готова была расплакаться. Ее младшая сестра совершила совершенно банальный, но тем не менее чудесный и чрезвычайно радостный поступок, и вот, пожалуйста: появился совершенно новый человек, который только что добавил совершенно новое качество в жизнь не только Эллен, но и Каро. Она теперь не только сестра, будущий врач, но тетя. Тетя Каро.

«Я назову ее Кэролайн».

«Нет, – возразила Каро, не успев даже понять, что вообще говорит. – Не называй ее моим именем. Она… это она! Эллен, ты посмотри, нет, ты только посмотри на нее!»

«В таком случае пусть будет что-то похожее на твое имя. Я так хочу! Кристина. Кэтлин. Нет… Кайла!»

«Кайла, – повторила Каро, прикоснувшись к щечке младенца, покрытой первородной смазкой. – Ну, здравствуй, Кайла».

«Почему мы обе плачем?» – спросила Эллен.

«Не знаю», – ответила Каро, вытирая слезы (да разве можно ей плакать, она же доктор!), а медсестра тем временем забрала Кайлу у матери и унесла купать, взвешивать и оформлять документы.

Каро медленно обвела взглядом маленький съемный домик. Потертый ковер, покрытый пятнами от многочисленных загрязнений, неизбежных при уходе за Анжеликой. Древняя ванная, втиснутая между дверями спален, в одной из которых жила Кайла, а во второй стояли узкая кровать Эллен и кроватка Анжелики.

Эллен что-то тихонько ворковала Кайле, и та понемногу успокоилась.

Так зачем, на самом деле, Каро пришла сегодня к Эллен? Показать письмо от двоюродного деда? Конечно. Или еще и затем, чтобы еще раз увидеть… все это?

Денег никогда нет.

Как и возможности обеспечить уход за Анжеликой.

Страдания и слезы Кайлы.

И астрономическая зарплата.

– Эллен, – сказала Каро. – Я передумала. Ты права. Когда речь идет о такой зарплате, просто глупо было бы не выяснить, что и как. Я лечу на Кайманы.

5

– Нет, – сказал доктор Лайл Ласкин, стоявший у кровати Уоткинса. – Простите, Сэм, но… нет. Пока еще – нет.

Вейгерт напрягся. Говорить Сэмюэлу Уоткинсу «нет» могли только два человека. Ласкин был одним из них, а вот Вейгерт в это число не входил. Согласится ли он с Ласкином? И вообще, почему люди так несговорчивы? Потому-то сам Вейгерт предпочитал иметь дело с цифрами. С алгоритмами можно бороться, не колотя их по головам. И вообще, физика намного спокойнее медицины.

И сейчас Уоткинс поразил его тем, что не обрушился на своего врача, как обычно поступал с теми, кто осмеливался ему возражать. Он лишь коротко спросил:

– Когда?

– Я уже говорил вам, что не могу дать прогноз, – ответил Ласкин.

– В таком случае дайте мне хотя бы порядок величин, – повысил голос Сэм. – Дни? Недели? Месяцы?

– Вы же сами знаете, что и этого сделать я не могу. У вас в мобильнике все результаты ваших анализов, включая последние. Посмотрите их еще раз. Вам…

– Я все это смотрел! Зачем вы мне нужны, если только и можете, что отсылать меня к анализам, которые я уже видел?

– Я могу еще раз сказать вам то, что вы уже знаете, поскольку вы, похоже, меня не слушали. У вас рак поджелудочной железы. Процесс может очень сильно различаться у разных пациентов. А у вас к тому же только что обнаружилась очень непростая вирусная инфекция. Пока вы не вылечитесь от нее и не восстановитесь, о плановой операции не может быть и речи, тем более о неотработанной нейрохирургической операции. Вы…

– Операция отработана, – рискнул вмешаться Вейгерт. В конец концов, факты – упрямая вещь. – На Джулиане.

– Джулиану тридцать пять лет, – ответил Ласкин, – и он крепок, как железобетонная свая. Вы, Сэм, отнюдь не железобетонный. Давайте называть вещи своими именами: вы не перенесете операцию. А вот после того как преодолеете эту инфекцию и восстановитесь после нее – возможно. Да и то не наверняка.

– Вы не можете знать, что я смогу перенести и чего не смогу! Сами только что сказали, что этот вид рака у всех пациентов протекает по-разному. – Сэм говорил все громче, и в его голосе уже угадывались громовые раскаты. Вейгерт хорошо знал их. Скоро грянет буря!

– Я знаю ваше состояние, – ответил Ласкин, и в его голосе громыхнула такая же гроза. – Вы наняли меня в качестве личного онколога, чтобы я информировал вас о вашем состоянии.

– Я нанял вас, чтобы вы поддерживали меня в состоянии, пригодном для операции! Наука никогда еще не давала человечеству столько, сколько обещает этот проект, и если вы думаете, что какой-то жалкий докторишка может остановить его, запрещая мне…

– Вы наняли меня, чтобы я говорил вам правду. Так что извольте слушать или наймите другого жалкого докторишку.

Голос Уоткинса вдруг упал на несколько децибелов.

– Да, Лайл, именно так. Я нанял вас, чтобы вы ничего не скрывали от меня, и вы делаете это неукоснительно. Прошу прощения.

Вейгерт только глазами хлопал. Сколько раз ему случалось видеть эти резкие перемены настроения Сэма (такое случалось в частности и благодаря лекарствам, которые тот принимал), столько изумлялся им. Но Ласкин произнес одно слово, которое было особенно важно для Уоткинса: «правда». Точнее говоря, это слово было особенно важно для них всех. Только из-за него они находились здесь, на этом острове, на этой хорошо охраняемой базе, рядом с этим умирающим гением.

– Допустим, при самом благоприятном повороте событий? – сказал Уоткинс.

– Если вы благополучно выкарабкаетесь из инфекции, то пять-шесть месяцев. То же самое я сказал вам вчера, Сэм. Ничего не изменилось.

Дверная ручка повернулась, и в комнату спиной вперед, толкая дверь своим пышным задом, вошла медсестра Франклин. Она несла поднос с завтраком для Уоткинса. Всякий раз, когда Вейгерт видел ее жидкие рыжеватые волосы, широкое лицо с голубыми глазами, ему на ум приходила одна и та же фраза: «ирландская крестьянка». А ведь он знал, что старшая сестра имела польские корни, никак не связанные с крестьянством. Как-то раз Джулиан попенял Вейгерту за «пристрастие к стереотипам». Вейгерт не стал тогда пытаться объяснить, что иногда стереотипы служат полезной основой для наблюдения. У Вейгерта была в детстве нянька-ирландка, и медсестра Франклин ассоциировалась у него с няней Келли и ее основными крестьянскими качествами: находчивостью, неуступчивостью, язвительной ворчливостью, за которой она прятала симпатию. Он даже немного побаивался Франклин, как когда-то – няню. Сестра Франклин была второй из тех, кто решался говорить Уотсону «нет». Джулиан на это не осмеливался, но Вейгерт не раз замечал, что тот, не вступая в споры с Сэмом, частенько поступает по-своему.

– Ну, доктор Уоткинс, – сказала сестра Франклин, – сейчас вы съедите свой завтрак до крошечки. А не как вчерашний обед.

Уоткинс недовольно посмотрел на медсестру и ее поднос.

– Камилла, у нас важный деловой разговор. Так что унеси. Я буду завтракать позже.

– Нет, сейчас. – Она поставила поднос на тумбочку и выпрямилась, скрестив руки на груди.

– Я сказал: унеси! – яростно сверкнул глазами Уоткинс. – Принесешь, когда мы закончим.

Франклин хорошо умела использовать тактические резервы. Вот и сейчас она оглянулась на Ласкина:

– Доктор?..

– Ешьте, Сэм, – сказал тот. – Наш вопрос мы обсудили. А вам необходимо восстанавливать силы.

– Ох ты ж! Ладно, ладно… Кого еще несет? Почему моя комната вдруг превратилась в Центральный вокзал? Ах, это вы, Эйден. Входите. Лайл, благодарю вас. Камилла, можешь идти.

Врач и медсестра вышли. Вейгерт дернулся было за ними, но услышал:

– Останься.

И он остался.

Эйден Эберхарт закрыл за собой дверь. Вейгерт считал, что Эйден, как и его начальник Джулиан, слишком молод для своей должности, хоть и отдавал себе отчет, что, с его точки зрения, все эти ребятишки, занимающиеся программированием и тому подобным, слишком молоды вообще для чего угодно. Но Джулиану хотя бы тридцать с лишним, тогда как Эйден в свои двадцать четыре выглядел вообще на пятнадцать. Может быть, он действительно слишком молод для того, чтобы возглавлять службу кибербезопасности проекта? Хорошо хоть Джулиан научил всех этих программистов говорить «сэр», обращаясь к Уоткинсу. А то ведь бог знает, до чего они дошли бы, если их не приструнивать. Сэмми? Верховный колдун? Повелитель мертвых? Они же все помешаны на этих злых сказках – компьютерных играх. Вейгерта аж передернуло.

Он как наяву услышал голос Роуз, своей давно умершей жены: «Милый, ты самый настоящий реликт Викторианской эпохи».

– Что вам нужно? – неприветливо обратился Уоткинс к Эйдену.

– Доклад о наблюдении за Кэролайн Сомс-Уоткинс, сэр.

Уоткинс сел повыше. Одеяло сползло, из-под него показалась хрупкая левая нога.

– Хорошо. Валяйте.

– Как вы и предположили, те три недели, которые она просила предоставить ей перед тем, как ехать сюда, она потратила вовсе не на приведение дел в порядок.

– Естественно, – буркнул Уоткинс. – У нее просто нет таких дел. Она хотела разузнать что-нибудь обо мне, и если это не так, я буду разочарован.

– Именно так, сэр. Она наняла хакера, который именует себя Донни Таракан. Настоящее имя – Дональд Ричард Хиблер. Как специалист – не хорош, не плох. Как она на него вышла – не знаю. Этого в ее электронной переписке не было. Вероятно, кто-то сказал ей лично. Но, вступив в контакт, они стали переписываться по почте. Он…

– Вы читаете частную переписку? – робко возмутился Вейгерт.

Эйден и Уоткинс резко повернулись к нему, тут Вейгерт ощущал твердую почву под ногами.

– Сэм, мы же с самого начала договорились, что в этом проекте не будет никаких незаконных действий.

– Я помню, Джордж. Но, кроме этого, ничего незаконного и нет. А это необходимо. Кто же мог предвидеть неожиданную и нелепую смерть Дэвида Уикса?

– Но…

– Никаких «но». Эйден, существует хоть какая-нибудь вероятность, что моя внучатая племянница или этот Таракан узнают, что вы рылись в ее электронной переписке?

– Ни малейшей, – с оскорбленным видом ответил Эйден.

Что ж, подумал Вейгерт, по крайней мере у парня есть профессиональная гордость.

– Можно продолжать?

– Давай, – кивнул Уоткинс.

– Полный доклад я отправил вам в зашифрованном виде, но суть в том, что ее интересовали три момента: лично вы, наша база и наше финансирование. Таракан смог найти о вас только то, что имелось в открытых публикациях. Насчет базы – историю здания и кое-что из заказов на оборудование. Это было неизбежно. И, конечно, виды со стороны на ограду и различные пейзажи острова – то, что любой турист сможет увидеть из автомобиля или вертолета и снять с дрона. Ничего такого, что раскрывало бы хоть что-нибудь.

– А насчет финансирования?

– Он пытался, но ваша многослойная корпорация с подставными фирмами, счета в местном банке и все прочее организованы очень хорошо. Сквозь эти оболочки не пробиться. Таракан ничего не накопал. Готов поручиться, что Кэролайн…

– Доктор Сомс-Уоткинс, – поправил Вейгерт, сам того не желая. Эйден кивнул, но Вейгерт чувствовал, что он ухмыльнулся про себя.

– Простите, доктор Сомс-Уоткинс. Но боюсь, тогда мы можем начать путаться между доктором Уоткинсом и доктором Сомс-Уоткинс.

Эту реплику Уоткинс пропустил мимо ушей и обратил внимание совсем на другое:

– Где она взяла деньги, чтобы нанять этого Таракана? В вашем первом докладе говорилось, что и она, и сестра почти нищенствуют, у нее огромный долг за обучение и других живых родственников нет.

Вейгерт знал эту часть истории внучатой племянницы Уоткинса. Кэролайн Сомс-Уоткинс и ее сестра росли в довольно обеспеченной среде – конечно, не по меркам Сэмюэла Уоткинса, – но совершенно неожиданно выяснилось, что покойные родители оставили их совершенно без денег. Все состояние было завещано какой-то балетной компании. Вейгерт не знал, почему они так решили (и подозревал, что Уоткинс тоже не знает), но ему этот поступок казался чудовищным. Балет! Это, конечно, очень мило, иногда приятно посмотреть представление, но… Скорее всего, причиной стал какой-то ужасный семейный конфликт. Порой Вейгерт даже радовался тому, что у них с Роуз не было детей.

– Кэролайн… то есть доктор Сомс-Уоткинс взяла деньги взаймы у своего друга, кардиолога из больницы Фэрли, доктора Девонна Лейнхарта.

– Отлично, отлично. Значит, у нее еще прибавилось долгов.

– Да, сэр. Все подробности – в моем докладе.

– Отлично. Прекрасная работа, Эберхарт. Можете идти.

Вейгерт не раз замечал, что после похвалы от Уоткинса на щеках Эйдена выступает мимолетный румянец, и тогда этот мальчик нравился ему больше.

– Итак, она приедет, – констатировал Вейгерт, когда Эйден вышел.

– Послезавтра. Хаггерти все уладил, в том числе срочное оформление паспорта. Предыдущий был просрочен.

– А что, если она не захочет здесь остаться?

– Она останется, – уверенно заявил Уоткинс. – В больнице с нею случилась чертовски несправедливая и грязная история, но таков современный мир. Ну, а нам это пошло на пользу. Профессиональные данные у нее великолепные.

Неужели Эйден влез еще и в больничные базы данных? Нет, на такое беззаконие Сэм не пойдет. Хотя Вейгерт порой подозревал, что ради своего проекта Уоткинс пойдет на все.

– Ну, а ты, – услышал он голос Роуз, – разве не пойдешь на все?

– Нет, – ответил Вейгерт. Хотя… почти на все. В конце концов, теория, лежащая в основе этого проекта, принадлежала Вейгерту – до того, как ее прибрали к рукам Сэм и Джулиан с их столь разносторонне направленными гениальностями. Вейгерт не забыл об этом даже после того, как эти двое приспособили его теорию для своих целей. Для своих шансов обрести бессмертие.

Уоткинс откинулся на подушки и закрыл глаза.

– Что, Сэм, сильно болит? Может быть, позвать Франклин?

– О боже, ни в коем случае! Эта женщина мне все равно что заноза в заднице, словно и без нее мало. Болеутоляющее скоро подействует. Поговори со мною, Джордж. О чем-нибудь, что было до… всего этого. Желательно задолго до.

Вейгерт был рад оказать старому другу посильную помощь, пусть даже она была мимолетной.

– Помнишь тот вечер в Оксфорде, когда мы познакомились? Ты только что приехал в колледж и стоял посреди двора с чемоданами, и вид у тебя был совершенно растерянный.

Уоткинс, так и лежавший с закрытыми глазами, улыбнулся, и Вейгерт, приободрившись, продолжил:

– Я проходил мимо, и ты вдруг взревел со страшным американским акцентом: «Как мне найти эту чертову комнату, если тут нигде нет этих чертовых номеров?!»

– Вовсе я не ревел.

– Еще как ревел. Но вместе мы нашли комнату, и ты угостил меня отличным бренди, купленным в дьюти-фри в Хитроу. Я совсем было решил причислить тебя к тем тупым американцам, которые неизвестно зачем покупают себе учебу в Оксфорде, но тут разговор как-то сам собой свернул на молекулярную физику, и я понял, настолько ты толков.

– Не настолько толков, как ты, – вставил Уоткинс.

– Да, – просто согласился Вейгерт, – но все же очень толков. А потом мы забыли о физике и напились до потери пульса.

– Я был не так пьян, как ты, – уточнил Уоткинс. – Ты, Джордж, неважно переносил спиртное. Как и сейчас.

– А ты не мог найти свою комнату в колледже. Да и всего остального. Только небесам известно, что сталось бы с тобою без меня.

– «Дремлющие шпили», чтоб меня, – пробормотал Уоткинс, и Вейгерт увидел, что он засыпает. Но тут дверь распахнулась и в комнату ворвалась медсестра Франклин:

– Доктор! Вы ничего не съели! Все уже совсем остыло! – Уоткинс открыл глаза, хмуро взглянул на нее и ткнул вилкой в яичницу.

– Выйдите!

– Я буду стоять здесь, пока вы не съедите весь свой завтрак. До последней крошки.

Каждый, не исключая Сэма, вынужден кому-то подчиняться.

6

Этого события из самых ранних воспоминаний Каро на самом деле вовсе не было. Все так говорили: папа, мама, няня. Каро несколько лет возмущалась и настаивала: «Это было! Это вправду было!» Со временем она повзрослела и могла бы более внятно пересказать это воспоминание, но к тому времени ей уже не хотелось делиться им с кем-либо, даже с Эллен. Она бы этого не поняла. Никто этого толком не понимал, включая саму Каро.

Но само воспоминание сохраняло прежнюю яркость. Она лежала – сколько ей было лет? шесть? семь? – на одеяле в садике за домом и смотрела на проплывавшие в небе облака. А потом, в один миг, не стало ни облаков, ни самой Каро. Она находилась нигде и везде, вплетенная в то, что позднее стала называть тканью мироздания. Она была облаками, травой, ветерком и муравьем, перебиравшимся через ее руку. Всё было ею, и она была всем.

В конце концов она увидела в случившемся сходство с хорошо документированными «мистическими откровениями» и задумалась, не могло ли это быть эпизодом височной эпилепсии. Но чтобы эта патология проявилась лишь однажды и больше не повторялась? Маловероятно с медицинской точки зрения.

Кроме того, давний случай, как его ни называй – «происшествием», «нейронным штормом», «иллюзией», – и через два десятка лет казался ей таким же реальным, как жужжание костяной пилы, алость свежей крови, творожная текстура обнаженного мозга. Обычно Каро, настороженно относящаяся к необъяснимому, как это свойственно ученым, старалась игнорировать это воспоминание. Однако оно всплыло в ее сознании, когда рейс «Кайман эйрвейз» приближался к острову Кайман-Брак, потому что воспоминание – спустя столько времени! – казалось ей реальнее, чем театрально-синее море внизу, ярко-зеленый остров, чистый белый песок.

Какого черта ее сюда несет?

Но отвечать на этот риторический вопрос ей хотелось еще меньше, чем возвращаться к давнему воспоминанию. То, что Эллен называла «онлайновой дерьмобурей», продолжало бушевать, поддерживаемое какой-то злонамеренной группой интернет-троллей, чьи мотивы она никак не могла постичь. Эллен истолковала события так: «Ты, что называется, «свежее мясо» на фоне надоевших политиков и актрис. К тому же ты доктор, а уж на вас множество дураков зубы точат. Просто не заходи в соцсети. Ничего не читай. Я сообщу тебе, когда эта гадость утихнет».

Но Каро не могла удержаться и не заходить в соцсети, как невозможно удержаться и не чесать зудящий лишай. Хотя то, что происходило с нею, больше походило на действие какой-то бактерии, заживо поедающей плоть.

Интересно, азартно ухмыляющийся подросток, сидевший рядом и углубившийся в свой ноутбук, знает об этой «дерьмобуре»? Может быть, он даже причастен к ней? Садясь на место, он бегло взглянул на нее, решил, очевидно, что соседка слишком стара для него, и погрузился в компьютерную игру, в которой на экране непрерывно что-то красочно взрывалось.

– Мы начинаем снижение перед посадкой в аэропорту имени капитана Чарльза Кирконнелла. Просим выключить электронные приборы, закрыть откидные столики, привести спинки кресел в вертикальное положение и застегнуть привязные ремни.

Парнишка не сделал ничего из этого. Каро прикоснулась к его плечу, он дернулся, словно от испуга, и вынул наушник из уха.

– Что?!

– Объявление. Мы снижаемся. Выключи ноутбук.

– Ах да. Спасибо. – Он улыбнулся неожиданно детской милой и открытой улыбкой.

Каро повернулась к окну. Это было чуть ли не хуже всего: подозрительность. Увидев кого угодно, даже несмышленого мальчишку, случайного соседа в самолете, она невольно задумывалась, не входит ли этот человек в число тех, кто радостно клевещет на нее, оскорбляет ее и всячески стремится разрушить ее жизнь. Такое случалось не только с нею: люди теряли работу и лишались тех, кого считали друзьями, из-за неудачной шутки, какого-то сбоя цифровых технологий, поступка, представленного в преувеличенном извращенном и выведенном на уровень сенсации описании чем-то таким, что не имело никакого отношения к действительности. По сути, то же самое, что и публичное повешение в восемнадцатом веке в качестве развлечения, с той лишь разницей, что теперь жертва на самом деле не умирает, а зрелище можно смотреть снова и снова.

Она жива, но убита как профессионал. Если только на острове Кайман-Брак ей не удастся каким-то образом – но каким? – восстановить свою репутацию.

В аэропорте ее должен был встретить некий Бен Кларби. «Гугл» отыскал ей три дюжины Бенов Кларби, но она не имела понятия, который это из них и какое отношение все эти люди могут иметь к ее двоюродному деду. Впрочем, она почти ничего не знала и о самом Сэмюэле Луисе Уоткинсе, за исключением того, что было общеизвестно.

Уоткинс создал и запатентовал генетически модифицированную бактерию с измененным способом передачи сигнала от биома кишечника к иммунокомпетентным клеткам слизистой оболочки кишечника. В свою очередь эти клетки изменяли сигналы, посылаемые развивающимся клеткам костного мозга, в результате чего создавались клетки иммунной системы, которые быстро и эффективно атаковали аденовирусы. Свое открытие и технологию Уоткинс продал одной фармацевтической компании, сохранив за собой большой процент авторских отчислений, а та разработала лекарство под названием «Ачино», которой на сегодня является самым продаваемым медицинским препаратом в мире. Благодаря «Ачино» бесчисленное множество людей избавилось от чихания, кашля и насморка, а промышленность в результате сэкономила миллиарды долларов, которые упускала из-за потерянного рабочего времени. Научное исследование принесло Уоткинсу Нобелевскую премию по медицине; лечение обычной простуды обеспечило ему настоящее богатство.

Однако все это не объясняло, зачем ему нужен нейрохирург и почему частная больница не ищет специалиста по обычным каналам.

Но в последнее время Каро много чего не понимала. И сейчас она смотрела, как тропический остров внизу становился все больше и больше, пока самолет в конце концов не коснулся земли и не зарулил на стоянку.

* * *

– Доктор Сомс-Уоткинс? Добро пожаловать на Кайман-Брак. Я Бен Кларби. Сюда, пожалуйста.

Он оказался на несколько лет моложе ее и обладал совершенно непримечательной внешностью – из тех людей, мимо которых трижды пройдешь на улице и при четвертой встрече не узнаешь, и весь был каким-то бежевым: загорелая кожа, светло-карие глаза, волосы песочного цвета. Он проводил Каро из здания аэропорта, примыкавшего к единственной взлетно-посадочной полосе, на залитую послеполуденным солнцем площадь, где воздух был настолько горяч и влажен, что трудно было дышать. Бен положил ее чемодан на заднее сиденье открытого джипа и открыл пассажирскую дверцу. Сделал он это довольно неловко, и Каро решила, что ему нечасто приходится это делать.

– Могу я задать вам несколько вопросов? – спросила она, как только машина тронулась с места.

– Конечно. Вы хотите что-то узнать об острове?

– Нет. О больнице. Сколько там коек, какой штат, обслуживаемый регион…

– О, доктор Уоткинс все это вам расскажет.

– Разве вы не там работаете?

– Там. Занимаюсь компьютерной безопасностью. Но о больнице ничего рассказать вам не могу.

Тревога начала вытеснять первое изумление.

– Не можете или не хотите?

Он улыбнулся, но как-то кисло.

– И то и другое. Но доктор Уоткинс и доктор Вейгерт все вам расскажут.

– Кто такой доктор Вейгерт?

– Он вместе с доктором Уоткинсом и Джулианом Деем один из основателей проекта. Вейгерт – физик.

При чем здесь физик?

– Остановите машину!

Он повиновался, чем немного удивил Каро. Она повернулась к нему. Машина еще не съехала с главной дороги, по сторонам которой тянулись пляжные домики, палатки с мороженым, сувенирные магазины.

– Бен Кларби, я сейчас же выйду, если вы не ответите мне на несколько вопросов. Немедленно.

Он, похоже, испугался:

– Доктор, я правда не могу. Права не имею. Пожалуйста… Честное слово, тут нет ничего подозрительного. В больнице проводятся клинические исследования. Вообще-то у нас больше исследовательский центр, чем больница. Физик участвует в них, потому что исследования мозга как-то связаны с квантовыми эффектами. Но я не физик и не медик. Я кибербезопасник. Но если вы не поедете со мной в центр, у меня будут большие неприятности. К тому же наш шеф – ваш дед, верно? Ему-то вы, наверное, доверяете?

Каро всмотрелась в его лицо. Кларби в чем-то лгал, но в чем-то был честен. Паника по поводу возможных неприятностей была искренней, а вот неосведомленность насчет исследований – нет. И все же интересно, чем вызвана ее подозрительность? Беснованием в интернете или сомнениями по поводу того, что происходит здесь и сейчас? Возможно, в большей степени первой причиной. Может быть, опасение угрозы со стороны любого, чье поведение кажется уклончивым, и оправдано, но все равно это смешно. До эпизода с Полом Беккером, слушаний и интернет-нападок она не так легко впадала в панику.

– Простите, мистер Кларби, – сказала она. – Я…

– Называйте меня просто Бен. Все меня так зовут. – И вновь в его интонации и взгляде почти незаметно промелькнуло то же кислое недовольство. Почему?

– Прошу прощения за грубость. Давайте поедем, а вы пока что расскажите мне об острове.

Он принялся рассказывать, перечисляя факты, но в его ровном голосе все равно то и дело угадывалась какая-то странная обида. Ее угроза выйти из машины не на шутку напугала его. Отличный способ знакомства с новыми коллегами.

Бен рассказал, что Кайман-Брак – второй по величине и самый восточный из трех Каймановых островов. Длина у него двенадцать миль, а ширина более мили. Крутые обрывы, опоясанные рифами и мангровыми болотами, выходящими прямо в море, вздымаются над водой на 141 фут. Рек на острове нет, но много ручьев с чистой водой. Христофор Колумб нанес этот остров на карту в 1503 году, а сэр Фрэнсис Дрейк – в 1586-м. В семнадцатом и восемнадцатом веках здесь было гнездо пиратов. Полудрагоценный камень, именуемый кайманитом, не встречается больше нигде, из него делают ювелирные изделия и статуэтки. Кайман на карибском языке означает «крокодил», а Брак – это гэльское «утес». Но Каро все это уже знала из «Гугла».

Просто глядя вокруг, она узнавала даже больше. На западной, спускавшейся до уровня моря оконечности Кайман-Брака находились аэропорт, морские курорты, туристские аттракционы и дома – от лачуг до роскошных особняков. По мере того как они удалялись от побережья, дорога поднималась все выше. Каро уже не видела океана, но обоняла соленый ветер. Вдоль грунтовой дороги, наезженной до твердости камня, росли невысокие деревья неизвестной Каро породы, в которых порхали яркие птицы.

Вдруг Бен резко нажал на тормоз. Каро едва успела упереться в «торпеду».

– Извините, – сказал Бен, – игуаны всегда главные на дороге.

Дорогу не спеша переползала огромная, поразительно уродливая, зеленая, с черными ногами ящерица. Посреди дороги она остановилась, зевнула и двинулась, волоча за собой чешуйчатый хвост, к россыпи камней на обочине, за которыми начинался лес.

– Какого размера они бывают? – спросила Каро.

– Самцы дорастают до двух футов и весят двадцать пять фунтов. Эта порода называется «игуана Сестринских островов», они водятся только здесь и на Малом Каймане. Почти исчезнувший вид, сейчас вроде бы понемногу восстанавливается. На Браке их осталось всего семьдесят пять.

– Они опасны?

– Только для листочков или слив.

– А что это за пестрые птицы?

– Я не обратил внимания, но, вероятно, это попугаи. На острове еще есть и заповедник для попугаев.

Он не стал углубляться в подробности, и Каро умолкла и продолжала смотреть по сторонам, хотя смотреть было, в общем-то, не на что. Пальмы, какие-то другие деревья, приземистые сосны, кокосовый орех, валяющийся прямо посреди дороги. Бен наехал на него колесом. Все меньше и меньше домов, потом джип сделал резкий поворот, еще один и выехал к высоким, уходившим далеко в стороны глухим стенам, увенчанным телекамерами наблюдения. Деревянные ворота, тоже без каких-либо окошек, скорее были бы уместны в средневековом замке.

Что это за больница без окон?

– Я вам уже говорил, что это в первую очередь исследовательский центр, а больница, так сказать, по совместительству, – сказал Бен, угадав ее мысли.

– Вы не сказали мне, каким образом здесь исследуют мозг с применением квантовых эффектов.

– Да, – согласился Бен, – не сказал. – Он набрал код на сотовом телефоне, и массивная створка поползла вверх, как подъемная решетка крепости. – Добро пожаловать на нашу базу.

7

Прежде всего Вейгерту пришло на ум слово «малышка». Внучатая племянница Сэма, худенькая, одетая в мешковатые брючки цвета хаки и белую кофточку, едва доставала ему до плеча и выглядела лет на двадцать, не старше. В следующую секунду он встретился с нею взглядом и понял, что неправ. Взгляд ее титаново-серых глаз был точно таким же, как у Сэмюэля Уоткинса.

– Добро пожаловать, доктор. Я Джордж Вейгерт.

Она протянула ему руку:

– Здравствуйте, доктор Вейгерт. Я Кэролайн Сомс-Уоткинс.

Ее пожатие оказалось крепким. Бен Кларби исчез, взяв с собой ее чемодан, и они с Вейгертом вдвоем стояли под портиком, примыкавшим к воротам и открывавшимся во внутренний двор. Вейгерт, неловко чувствовавший себя со всеми женщинами, за исключением Роуз, ломал голову над тем, что же делать дальше.

Но его избавили от необходимости решать.

– Я хотела бы увидеть своего двоюродного деда, – сказала доктор Сомс-Уоткинс. – Вы не проводите меня?

Ну, вот и нашлось конкретное дело. Но не успел Вейгерт открыть рот, как к ним выскочил Джеймс:

– Доктор Сомс-Уоткинс? Я Джеймс Уорнер, мажордом Исследовательского центра Уоткинса. Добро пожаловать. Надеюсь, вы долетели без приключений? Я распоряжусь, чтобы ваши вещи доставили в вашу комнату и… О, кто-то уже позаботился об этом? Вы голодны? До обеда еще несколько часов, но если вы хотите есть, нетрудно будет моментально организовать для вас какую-нибудь закуску. Или, может быть, желаете что-нибудь выпить?

Доктор Сомс-Уоткинс встретила это словоизвержение с истинным достоинством, Вейгерт сразу начислил несколько очков в ее пользу – за манеры.

– Благодарю вас, сейчас мне ничего не нужно. Доктор Вейгерт собирался отвести меня к деду.

Она не воспользовалась подразумеваемым правом называть Вейгерта по имени и не предложила ему обращаться к ней таким образом. Еще несколько баллов. Вейгерт как-никак на сорок лет старше, да и вообще на базе слишком уж распространилась фамильярность, особенно среди вездесущих компьютерных мальчишек Джулиана. И все же, пока Вейгерт вел девушку через центральный двор Второго крыла, он чувствовал, что в нем нарастает беспокойство. Двор был просторным, здесь росли пальмы, были разбиты цветочные клумбы и стояли скамеечки вроде тех, что возят в машине на пикники, которые не очень-то подходили сюда по стилю. Плохо сочеталось с этим садиком и побеленное и чисто вымытое снаружи и внутри Первое крыло, состоящее из маленьких комнатушек с совсем уж крохотными ванными. Здесь во дворе тоже были разбиты клумбы и стояли складные скамейки и столики. Вейгерту Первое крыло всегда казалось похожим на содержащийся в порядке, но предельно аскетичный американский мотель. Не хватало лишь неоновой вывески.

Комната Уоткинса была первой слева. Вейгерт все сильнее волновался.

Если она не понравится Уоткинсу…

Если Уоткинс не понравится ей…

Если они с Уоткинсом не смогут уговорить ее принять участие в проекте…

Вейгерт положил всю жизнь на это исследование. И очень боялся, что сейчас, на завершающей стадии, оно рухнет.

Он постучал. Дверь открыл адвокат Билл Хаггерти. Сэм все еще боролся с вирусной инфекцией и сегодня чувствовал себя отнюдь не лучшим образом. Он сидел в постели, опираясь на подушки, и выглядел еще более хрупким, чем обычно. Вейгерт почувствовал, что приехавшая молодая женщина удивляется все сильнее.

Хаггерти заговорил первым:

– Доктор Сомс-Уоткинс? Я Уильям Хаггерти, тот самый, который помогал вам организовать поездку сюда.

– Здравствуйте, – ответила она. – Доктор Уоткинс?

Не «дядя Сэм». Впрочем, Вейгерт сразу же сообразил, что такое обращение было бы крайне неудачным.

– Да, – скрипуче бросил Уоткинс и снова умолк. Вейгерт понимал, что это еще одно испытание. Знает ли она?

Она подошла к кровати:

– Рада познакомиться. Каким видом рака вы страдаете?

Хаггерти явно изумился, а Вейгерт был доволен. Прямо и без сантиментов. Сэму это не могло не понравиться.

– Поджелудочной железы. Четвертая степень.

– Прогноз?..

– Неутешительный. Уже скоро. Хотя вы, врачи, никогда ничего не знаете наверняка, так ведь?

– Так. Мы можем лишь руководствоваться статистической вероятностью. Но вы ведь и сами это знаете. Сочувствую.

Отпустившая было тревога вновь вернулась к Вейгерту. Старик и внучатая племянница испытующе смотрели друг на друга. На что Вейгерт надеялся? На более мягкое поведение рядом с больным, на этакую дочернюю заботу, даже на угодливость и попытку получить покровительство? Нет, от этой женщины такого не стоит ждать. По крайней мере сейчас. Конечно, у нее есть основания для настороженности, особенно при том, что ей совершенно не объяснили, зачем она так нужна здесь. На этом настоял Хаггерти.

– Вы хотите знать, зачем приехали сюда, – утвердительно сказал Уоткинс.

– Да, – ответила она. – Очень хочу.

– Но только после того, как она подпишет обязательство о неразглашении, – вмешался Хаггерти. – Бланк у меня подготовлен, он в зале заседаний службы безопасности. Сэм…

Вдруг Уоткинса скорчило от боли. Кровь отлила от лица. Кэролайн шагнула вплотную к кровати, положила пальцы на запястье и проверила пульс.

– Он получает морфин? Почему здесь нет капельницы? Где его врач?

– Я позову Камиллу, – сказал Хаггерти.

Судорога прошла, оставив Уоткинса без сил.

– Такого… еще… никогда… не… было, – с трудом выдавил он.

Дверь распахнулась, и в комнату влетела медсестра Франклин. Она с ходу приложила медицинскую нашлепку Уоткинсу на предплечье и поднесла ко лбу дистанционный термометр.

– Жара нет.

– Это морфин? – спросила доктор Сомс-Уоткинс. – Доктор, позволю себе спросить, почему вы используете пластыри, а не капельницу?

– Я не врач, а всего лишь медсестра. И доктор Уоткинс не любит уколов.

– Могу я поговорить с его врачом?

– Только если доберетесь самолетом или катером до Малого Каймана.

Сомс-Уоткинс широко раскрыла глаза от удивления:

– Здесь нет онколога? В больнице?

– Доктор Сомс-Уоткинс, – вновь вмешался Хаггерти, – ваш родственник очень устал. Прошу вас, пойдемте, вы подпишете обязательство о неразглашении, и потом вам все объяснят.

Глаза на красивом лице – Вейгерт только сейчас заметил, как эта девушка красива, – все так же смотрели на Сэма.

– Доктор Уоткинс…

– Лучше… потом, – слабым голосом пробормотал Уоткинс, не открывая глаз. – Джордж… объяснит.

Она решительно повернулась к Вейгерту.

О нет, только не это! Первыми объяснениями и убеждениями должны были заниматься Сэм и Джулиан. Где, кстати, Джулиан?

– Доктор Сомс-Уоткинс, сначала пойдемте со мною, – повторил Хаггерти.

– Я могу почти все сделать не хуже любого врача, – вызывающе бросила медсестра Франклин, глядя в спину выходящей из комнаты молодой женщины.

* * *

В помещении службы безопасности, где месяц назад полицейские расспрашивали Вейгерта о злосчастном увлечении Дэвида Уикса подводным плаванием, вдоль стен стояло множество компьютеров, экраны камер наблюдения, расположенных и снаружи, и внутри имения, и какие-то закрытые ящики. У экранов дежурили двое операторов; оба разглядывали нового хирурга, но старались делать это незаметно. За этим помещением находилась комната, которую Хаггерти громко назвал залом заседаний – там помещались длинный обшарпанный стол, восемь стульев и на стене длинная полка с кофейниками, чашками и подносом с выпечкой, содержимое которого постоянно пополнялось. В довершение всего прочего, комната была изрядно захламлена сумками с пакетами чипсов, немытыми чашками, тюбиками солнцезащитных кремов и бейсболками, потому что склонные к разгильдяйству подчиненные Джулиана использовали ее не только по прямому назначению, но и прежде всего как кладовку. Вейгерт старался не заходить сюда лишний раз.

Доктор Сомс-Уоткинс внимательно прочитала бланки обязательств (их оказалось не одно, а несколько), чему оба мужчины втайне обрадовались. Хаггерти, со свойственной юристам дотошностью, хотел быть уверенным в том, что она понимает, что подписывает. Вейгерт радовался задержке и надеялся, что Джулиан наконец появится и возьмет дело в свои руки. Вейгерт был готов и даже рассчитывал объяснить ей научную сторону дела, а вот отвечать на более общие вопросы, которых у нее наверняка окажется очень много и каждый будет заковыристее другого – в частности, о том, что ей нужно будет делать на этой базе, – совершенно не желал.

– Ладно, – сказала она, подавая юристу через стол последний лист бумаги. – Я не имею права говорить ничего, никому, ни о чем, никогда, вплоть до тепловой смерти вселенной. Держите. А теперь все же расскажите мне об этом заведении, его назначении и о моей роли.

Хаггерти собрал бумаги в папку.

– На этом я вас покидаю. Приятно было познакомиться, доктор. Уверен, что мы еще не раз увидимся.

Доктор Сомс-Уоткинс улыбнулась ему, но ее внимание уже сосредоточилось на Вейгерте. А он поспешил встать на твердую почву:

– Доктор, что вы понимаете в квантовой физике?

Если этот вопрос и удивил ее, виду она не показала.

– Увы, очень мало. Что касается квантовой физики и мозга… Хирургия осуществляется на гораздо более макроскопическом уровне. Естественно, я знаю, что в таких процессах, как память и возбуждение (и, конечно, не только в них), участвуют ионы кальция и что эти ионы достаточно малы для того, чтобы на них распространялся квантовый феномен.

Лучше, чем ничего, но слабо, слабо!.. Вейгерту пришлось срочно исключить из своей вступительной лекции упоминания двухщелевого опыта, запутанности квантовых состояний, принципа Гейзенберга и еще целого ряда положений, очень важных для понимания его теории. Это может подождать. К тому же доктор Сомс-Уоткинс – нейрохирург. Ей не так уж важно понимать все физические подробности проекта. По крайней мере пока. Сейчас будет достаточно обрисовать проект в общих чертах, причем так, чтобы она убедилась, что ее работа будет частью достойного дела. И он решил кардинально изменить точку обзора и от ионов перейти на уровень вселенной.

– Многие века ученые рассуждали о нашей вселенной, исходя из аксиомы, – начал он, – согласно которой она существует и существовала всегда, независимо от нашего восприятия. Впрочем, попадались и вольнодумцы, куда же без них.

– Например, философ Джордж Беркли, – подхватила она, опять изумив Вейгерта.

– Замечательно! – Именно с Беркли было очень удобно начать. – В таком случае вы знаете…

– Доктор Вейгерт, я все же не понимаю, какое отношение Беркли может иметь к той роли, которая отводится здесь для меня.

– Нет, я… Доктор, умоляю вас, потерпите немного. Все это тесно взаимосвязано и наилучшим образом подводит к вашей роли.

Она кивнула, и Вейгерт, приободрившись, продолжил:

– Беркли указал, что все, что мы знаем об этой вселенной, получено нами посредством чувств. Взять хотя бы понятие «красный». Объективно ничего такого не существует. Если вам на пути попадается пожарная машина, клетки глаз интерпретируют свет, попадающий на сетчатку, как «красный».

– Да, – отозвалась она, и по тону этой короткой реплики было ясно, что она внимательно слушает. Вейгерт торопливо продолжил. Было очень важно выбрать такой уровень подачи информации, чтобы не оскорбить ее излишней простотой, но и не обескуражить сложностью. Вейгерт давно уже пытался выработать такое изложение, но попробуй сделать это, когда речь идет о совершенно революционной теории! Он много лет формулировал ее, потом нужно было растолковать ее Сэму, а потом отыскать и убедить Джулиана. Джулиан долго возился с аппаратурой и программным обеспечением. Но Сэм и Джулиан хотя бы имели математическую подготовку, позволяющую понять теорию. У исполненной скептицизма молодой дамы-нейрохирурга такой подготовки не было.

Он предпринял еще одну попытку:

– Доктор, вы понимаете, что такое суперпозиция квантовой пены?

– А разве это хоть кто-нибудь понимает? – ответила она с неожиданно озорной улыбкой.

Вейгерт против воли рассмеялся. Она все же могла быть милой, когда забывала о постоянной настороженности.

– Еще не до конца, – сказал он. – В этой области ежегодно делают новые открытия. Но суть в том, что «квантовая пена» – основное «содержимое» вселенной, нечто такое, что существует на уровне, предшествующем элементарным частицам, таким, например, как электроны. «Суперпозиция» означает, что квантовая пена – это не вещество и не энергия, а потенциал для возникновения того или этого. Можно сказать, что это облако вероятностей. И это очень важно. Взять хотя бы электрон – как часть атома, например, – у него все равно остается квантово-пенная вероятность того, что он станет частицей или волной энергии. Наука установила это окончательно и бесповоротно.

Но что же определяет направление формирования любого порождения квантовой пены, скажем, того же электрона? То есть чем он станет, веществом или энергией? Мы знаем ответ и на этот вопрос уже более века.

Вероятность воплощается в вещество или энергию лишь в том случае, если она наблюдаема. Это называется коллапсом волновой функции. Иными словами, то, что мы называем реальностью, создает не кто иной, как наблюдатель.

Она на какое-то время задумалась. Вейгерт попытался понять, что значит выражение ее лица, но не смог и продолжил:

– Все, о чем мы только что говорили, и многое из того, о чем не упоминали, приводит к радикальному изменению нашего представления о реальности. Именно такому, которое подразумевал Беркли в восемнадцатом веке, хотя он и не говорил этого прямо: ничего не существует, пока мы этого не наблюдаем. Ничего.

– Ничего? То есть этого стола не существует? И этой комнаты тоже не существует?

– Если я это наблюдаю, оно существует для меня. Это ментальная конструкция, порождение моего сознания.

Она нахмурилась:

– В таком случае все, что вы говорили, лишь метафоры?

– Нет, – возразил другой голос. – Это все буквально.

О, слава небесам, наконец-то появился Джулиан! Вейгерт не слышал, как открылась дверь. Но Джулиан уже стоял в комнате, и доктор Сомс-Уоткинс отреагировала на него точно так же, как все остальные женщины: ее глаза распахнулись, спина выпрямилась, и несколько мгновений она откровенно рассматривала его.

Джулиан – рослый, очень светловолосый, с глазами цвета бирюзы – выглядел живым воплощением американского представления о героях-викингах. Каково-то было ему обладать такой яркой внешностью и неотразимостью в глазах женщин? Вейгерт от души радовался, что ему не суждено было этого узнать. Как он ни старался пропускать мимо ушей неизбежные в столь малочисленном и замкнутом обществе сплетни, ему было известно, что «личная жизнь» Джулиана бестолкова и запутанна. Болтали о бывшей специалистке-нейрорентгенологе, а может быть, анестезиологе?.. И не из-за него ли еще несколько молодых женщин покинули проект?

Доктор Сомс-Уоткинс опустила взгляд. Ее ресницы затрепетали. Это продолжалось всего короткое мгновение, но за это время Вейгерт успел разглядеть ее уязвимость, резко контрастировавшую с холодной уверенностью в себе, которую она старалась демонстрировать. И ему сразу же захотелось защитить ее от хаоса, в который Джулиан, судя по всему, ввергал чуть ли не всех попадавшихся на пути женщин. Она казалась такой молодой…

– Джулиан Дей, – представился он и, сев за стол, протянул руку. – Я руковожу компьютерным обеспечением. А вы – Кэролайн Сомс-Уоткинс, и мы очень рады, что вы решили нас проведать. Добро пожаловать. Сожалею только, что вы лишь сейчас узнали, что этого стола не существовало, пока вы не удостоили его взглядом.

– Я в этом отнюдь не убеждена, – ответила она, и Вейгерт с удовольствием увидел, что она быстро овладела собой. – По-моему, он вполне материален и даже весьма прочен.

– Совершенно верно. По вашему мнению. Равно, как и по моему. И Джордж, уверен, с нами согласен.

– Вы хотите сказать, что когда в этой комнате никого нет, то и стола здесь не существует?

– Я говорю – вернее, физика говорит, – что покуда кто-то не произведет наблюдение, могут существовать любые возможные столы. Точнее – существует нечеткое облако суперпозиционированной квантовой информации, которое могло бы стать всеми возможными столами. Затем Кэролайн Сомс-Уоткинс (а до нее многие другие) входит в комнату, производит наблюдение, и – о чудо! – там стоит стол!

– Джулиан, эта аргументация – на уровне болтовни студентов-второкурсников в свободное время. Основы солипсизма.

– Вовсе нет. Все, о чем, не сомневаюсь, уже рассказал вам Джордж, подкреплено строгой наукой и имеет не только теоретическое, но и все большее экспериментальное обоснование. Джордж и ваш родственник, ну, и я сможем убедить вас в этом, если вы дадите нам немного времени на это. Не желаете чашку кофе?

– Нет, благодарю вас. И не будьте столь уверены в том, что сможете убедить меня.

Джулиан улыбнулся, его зеленовато-голубые глаза сверкнули. Доктор Сомс-Уоткинс повернула голову и уставилась куда-то в сторону. Неужели они уже начали флиртовать друг с другом? Вейгерту это не нравилось. Он поспешил вклиниться в разговор:

– Вы, скорее всего, пытаетесь понять, почему, если стола здесь нет, пока мы его не наблюдаем, мы все видим, в результате, один и тот же предмет?

– Да, – подхватил Джулиан, – почему мы все видим один и тот же стол, с выщербленным углом и уродливым пятном, похожим на Южную Америку? Почему Кэролайн не видит перед собою строгое изделие шекерских столяров[6], а я – итальянскую мраморную консоль?

Рисуется, подумал Джордж. Тем более что о позолоченном мраморном столе женщина, пожалуй, подумает с куда большей вероятностью, чем мужчина… Или Джулиан нарочно переворачивает такие вещи с ног на голову, избегая того, что в наши дни, кажется, именуют стереотипом, и это является элементом его пресловутого обаяния? До чего же это сложно…

Вейгерт вернулся на надежную почву физики:

– Ответ на вопрос Джулиана лежит в области консенсусной или общепринятой реальности, о которой мы сможем поговорить позже.

– Да, это можно отложить, – поддержал Джулиан, – потому что сейчас вас больше всего интересует ваша роль в теории Джорджа.

– Совершенно верно, – согласилась она, и к ней тут же вернулась прежняя озабоченность. Но Вейгерт видел, что она прокручивает в голове все, что только что услышала, подвергает первичному анализу представленный ей совершенно новый взгляд на бытие реальности. Конечно, ей потребуются многочисленные объяснения и доказательства. Он со своей стороны не сомневался, что сможет, располагая временем, развеять все ее сомнения. Как-никак это физика.

Джулиан подошел к столику у стены и взял кофейник.

– Вы как хотите, а лично я люблю кофе. Последний раз спрашиваю: будете? Кэролайн, это следует понимать как согласие? Со сливками и сахаром?

– Называйте меня Каро, – сказала она. – Уговорили. Черный кофе, пожалуйста. Доктор Вейгерт, вы употребили слова «эта вселенная». Дважды. Следует ли из этого, что существуют и другие вселенные и что теория множественных вселенных верна?

– Да, – кивнул Вейгерт, – хотя существуют они не совсем так, как представлял их себе Эверетт, поскольку…

– Замечательно, – перебила она. – Я не возражаю, пусть этих вселенных будет, сколько вам захочется. Мне доводилось слышать о теории множественной вселенной, хоть и о ней мне известно, пожалуй, лишь это название. Но вы так ничего и не сказали мне о том, что исследует этот центр и зачем здесь нужен нейрохирург.

– Но вам нужно столько всего понять, прежде чем… – безнадежно начал Вейгерт.

– Нет, сейчас, – отрезала она, и Вейгерт даже испугался ее тона. После университета с ним так разговаривал разве что Сэм, и то изредка. Наверняка именно эта скрытая сталь позволила ей выдержать долгие годы напряженного труда и стать нейрохирургом. В общем, Вейгерт все это одобрял.

Джулиан поставил перед нею чашку с кофе, сел напротив и одним махом разрушил все планы Вейгерта по неторопливому, методичному изложению его теории.

– Позвольте задать вопрос вам, – сказал Джулиан. – Как вы относитесь к вечной жизни?

8

Каро уставилась на Джулиана, чуть ли не открыв от изумления рот. Неизвестно, чего она ожидала, но явно не этого.

– Ладно, ладно, я очень сильно все огрубляю. Но это сердцевина всего проекта.

– Ничего подобного! – воскликнул Вейгерт. – Джулиан, вы вводите ее в заблуждение!

– Позвольте с вами не согласиться. Именно бессмертие должно привлечь публику к проекту, а публика, в данный момент, в этой комнате, – это и есть Каро. Я сейчас все проясню. Бессмертие, которым мы занимаемся, достигается не магическими эликсирами или генетическими ухищрениями. Наша работа строго научно доказывает, что бессмертие уже существует, потому что действительность совсем не такова, какой ее представляет большинство людей. Джордж, такая формулировка вас больше устроит?

– Да. Нет! Вы пропустили все, что…

– Вы совершенно правы: чтобы убедить человека в чем-то совершенно новом, необходимо рассказать ему все по порядку, от и до. А чтобы объяснить вам, Каро, каким будет ваше место в этих исследованиях, я лучше проведу для вас короткую экскурсию по исследовательскому крылу нашей базы.

Нескольких секунд Каро хватило, чтобы оправиться от потрясения и вновь обрести дар речи. Она поднялась с места:

– Полагаю, на этом можно закончить. С вашего позволения, я хотела бы немедленно вернуться в аэропорт. Если ваш проект построен на использовании нейрохирургии для изменения методов «создания» действительности мозгом, значит, все вы, включая моего двоюродного деда, при всем уважении к его научным заслугам и регалиям, сумасшедшие.

Вейгерт побледнел. Джулиан же тем временем продолжил:

– Определения сумасшествия непрерывно меняется – равно как и оценка возможностей приспособляемости мозга. Уверен, что вы знакомы со всеми новейшими исследованиями в этой области. В вашем предположении есть доля истины, но оно весьма неполно. Вы проделали долгий путь, чтобы добраться сюда. Повремените с отъездом хотя бы до тех пор, пока не увидите своими глазами, чем мы тут занимаемся.

Разве сможет экскурсия опровергнуть мнение, сложившееся у нее после этого разговора? Но внезапный приступ любопытства, того самого любопытства, которое дало первый толчок интересу Каро к занятиям картированием мозга, все же заставил ее кивнуть Джулиану. Небольшая прогулка не повредит. Кроме того, ей было очень нелегко сразу отказаться и от астрономической зарплаты, которая обеспечила бы надежную помощь Эллен, и от возможности получить благоприятные профессиональные рекомендации от нобелевского лауреата, которые могли бы спасти ее карьеру, и вообще от шанса продолжить занятия нейрохирургией.

А если речь идет о чем-то, вроде вошедшей в моду в 1950-х годах лоботомии, превращающей людей в зомби, она, безусловно, откажется.

– Простите, что-то мне совсем не хочется кофе, – сказала она.

– Ничего страшного, – ответил Джулиан. – Идем?

Выходя, Каро оглянулась. Вейгерт мыл чашки из-под кофе в маленькой раковине точными, рассчитанными движениями, будто делал хирургическую операцию.

* * *

Во дворе Джулиан сказал:

– Вы уже видели Первое крыло – там только жилые помещения. Сейчас мы находимся во Втором крыле. Все здесь, кроме службы безопасности, – владения Джеймса. Он…

Каро улыбнулась:

– С Джеймсом я уже знакома. Он сообщил, что носит титул мажордома.

– Ничего иного от него и не следовало ждать. Он не довольствуется обыденным званием управляющего и из своего кабинета, расположенного возле ворот, напротив службы безопасности, царит над всем обслуживающим персоналом, который в основном живет за пределами имения. Остальные помещения, – он указал рукой на двери, выходившие во дворик, – кухня, комната отдыха для обслуживающего персонала, прачечная, кладовые, спортзал, а вот это помещение, с раздвинутой сдвижной стеной, наша трапезная. Завтрак с шести до десяти, ланч с полудня до двух, обед с шести до скольких хотите, но вообще-то кухня никогда не закрывается и поесть можно когда угодно. Попросите, и подчиненные Джеймса доставят все на подносе в вашу комнату. Пища без изысков, но съедобная.

Каро задержала взгляд на безлюдном сейчас помещении с низким потолком, металлическими столами, складными стульями, голыми белыми стенами и раздаточной линией, прикрытой плексигласовым защитным экраном.

– Трапезная?

Джулиан ухмыльнулся:

– Я понимаю, что это звучит до смешного высокопарно. Как и «мажордом». Но Вейгерт и Уоткинс как-никак оба учились в Оксфорде. А Джордж потом там же преподавал и вел исследования. Так что в его терминологии сочетаются нотки ностальгии и надежды.

Каро, естественно, не могла не заметить, что, в отличие от Джулиана, носившего подходящие для тропиков шорты цвета хаки и желтую рубашку-поло, Вейгерт был облачен в отглаженную вискозную сорочку с короткими рукавами, застегнутую на все пуговицы, и даже узкий галстук. Его одеяние выглядело неуместно, как смокинг на пляже. Каро легко представила его себе в профессорской мантии, хотя в Соединенных Штатах их никто не носил уже добрый век, тем более в физических лабораториях.

Джулиан подвел ее к одной из дверей, вставил ключ в замочную скважину, приложил большой палец к пластинке, и лишь после этого она открылась.

– Вот и Третье крыло.

Еще один просторный внутренний двор. Ни пальм, ни садовых скамеек; хотя посередине раскинулась цветочная клумба, ухоженная далеко не так тщательно, как в Первом и Втором крыльях. Определенно, атмосфера здесь была иной – очень деловой. Все двери закрыты, и на каждой биометрическая пластинка для считывания отпечатков пальцев. Отсутствие табличек на дверях говорило о том, что все, имеющие сюда доступ, точно знают, куда идут.

Джулиан так же, в два приема, открыл одну из дверей.

– В этой части находится собственно больница. Мы пройдем через нее, тем более что на сегодня она не используется.

– Не исп…

– Если вы еще немного подождете с вопросами, я отвечу сразу на все чуть позже. Обещаю. – Теплая улыбка, которую Каро попыталась не заметить. Она не собиралась поддаваться на уловки этого сексуально привлекательного психа, который, похоже, считал, что женщины должны воспринимать его как Божий дар.

Лаборатории, рентгеновский кабинет, единственная операционная, послеоперационная, сестринский пост – все как положено, за исключением того, что палат для больных всего четыре и лишь две реанимационных койки. И ни одной живой души.

– А где?..

– В настоящее время почти весь больничный персонал в отпуске. Они вернутся на базу, когда вы начнете оперировать. Прошу вас, Каро, потерпите еще немного. Я хочу показать вам кое-что еще, чтобы легче было объяснять.

Они вышли из «больницы» – хотела бы она работать здесь, а не в Фэрли? – и пошли через двор к другой двери.

– Я введу туда отпечаток вашего пальца после того, как вы твердо решите остаться. Пока что лишь замечу, что именно ради этого корпуса существует вся база.

– Полагаю, она существует лишь потому, что я наблюдаю ее, – ответила Каро.

Он рассмеялся.

– В таком случае наблюдайте внимательно.

Они миновали конференц-зал, который был куда просторнее, чем в службе безопасности, но со столь же непритязательной меблировкой и белой лекторской доской на стене без окон. Второй выход оттуда привел в еще большее помещение, в одном конце которого стояло несколько письменных столов и закрытых лабораторных шкафов. С другой стороны находились два больших компьютерных пульта, между которыми располагалась больничная функциональная кровать, а по сторонам – множество оборудования.

– Неужели у вас есть даже расширенно-функциональный томограф с контрастированием? – недоверчиво спросила Каро.

– Приходилось пользоваться?

– Да.

В Мемориальной больнице Фэрли такого прибора не было, их во всех Соединенных Штатов имелось вряд ли больше десятка. Эти аппараты, изобретенные всего несколько лет назад, давали более четкое и детализированное изображение мозговой деятельности, чем все, существовавшее раньше. Каро и Пол Беккер дважды ездили в больницу Джона Хопкинса и пользовались их прибором для своего картирования мозговой активности. В этих поездках он ни разу не позволил себе ничего «неподобающего» – какое обтекаемое слово для действий, которые сломали всю ее жизнь. С другой стороны, тогда он был трезв.

Кабели от ФМРТ-аппарата уходили в стену, но некоторые вели к другой, большой, сверкающей свежей эмалью и никелем установке.

– А этот бегемот, – сказал Джулиан, – новейшая японская разработка. Она осуществляет визуальную фиксацию зрительных образов. Сначала машину нужно обучить на примере собственного мозга. А потом она с помощью реконструкционного алгоритма оптимизирует, демонстрирует и записывает образный ряд того, о чем вы думаете. Точность и деталировка – невероятные. И чувствительность куда лучше, чем в предыдущих моделях.

– Куда идут эти провода?

– К шифратору. Для полной обработки экспериментальных данных нужны недоступные нам вычислительные мощности. Сэм купил время вычислительного кластера Массачусетского технологического института. Данные мы отправляем туда через спутник.

Каро уставилась на провода, на машину для чтения мыслей, на великолепный томограф. Ее пугала сама мысль о том, сколько денег на это ушло. Ее зарплата в сравнении с этой суммой совсем мелочь. А она до сих пор не знает, что должна делать за эту зарплату.

– Джулиан, если это учреждение проводит клинические исследования мозговых функций, то почему мне все объясняют физик и программист? Что на самом деле исследует этот центр? Почему здесь нет медперсонала и какое отношение все это имеет к «научно доказанному» бессмертию?

Последние слова прозвучали для самой Каро как неудачная шутка. С тем же успехом можно было бы говорить о научном доказательстве призраков, колдовства или, скажем, всеобщей популярности травянчиков[7], о которых вообще-то знают лишь редкие любители.

– Это необычные клинические исследования, – сказал Джулиан. – Более того, такое определение работы весьма неточно. Это исследовательский проект, в котором, разумеется, участвует медицинский персонал. В первую очередь сам Уоткинс. Доктор Лайл Ричард Ласкин, который занимается и нашими пациентами, и Уоткинсом. С ним вы познакомитесь завтра. Рентгенолог, анестезиолог и все сестры, которыми командует Камилла Франклин, скоро вернутся на остров. У нас был нейрохирург, Дэвид Эрнест Уикс, но он, к сожалению, месяц назад погиб, занимаясь подводным плаванием. Есть и еще один нейрохирург, его ассистент, доктор Ральф Иган. Он сейчас здесь, но работает у нас временно; он только что получил сертификацию и вскоре покинет нас, чтобы заняться тем, что ему обещали и к чему он стремился: практикой в крупной больнице Лос-Анджелеса. Так что ассистента для вас мы все еще ищем.

– Но как же вам удалось заманить сюда человека на временную работу?

Джулиан улыбнулся. Он стоял, непринужденно опираясь длинным поджарым телом на мощный компьютерный пульт, и Каро снова ощутила порыв влечения.

– Ральф – мой родственник, но тем не менее настоящий нейрохирург. Мы обеспечиваем нашим пациентам наилучшую медицинскую помощь.

– При том что в действительности они не пациенты, верно? Они не больные, а объекты исследования.

– Совершенно верно. Это добровольцы, стремящиеся внести в науку серьезный вклад, и в работу входит не только новаторское картографирование мозга, но и много чего еще. Уверен, как только вы полностью поймете, что и для чего мы здесь делаем, вы твердо решите остаться.

То же самое говорил ей Вейгерт. И прежде чем Каро успела что-нибудь ответить, физик собственной персоной появился в дверях. На его лице странным образом сочетались усталость и бодрость.

– Доктор Сомс-Уоткинс, ваш дед настоятельно пожелал, чтобы я сопровождал вас во время экскурсии и дополнял пояснения Джулиана. Действительно, без физической базы обрисовать ваши функции будет затруднительно.

Каро кивнула, мимолетно заметив, что на сей раз уже Джулиан определенно встревожился. Она решила, что он опасается, что Вейгерт будет все время воспарять в высокие физические материи, куда она не сможет последовать за ним, и помешает представить исследование во все его полноте.

Однако Вейгерт начал довольно просто:

– Доктор Сомс-Уоткинс, вы сказали, что слышали о теории множественной вселенной.

– Именно что только слышала.

– И то неплохо! Математика говорит нам, что вселенная, в которой мы обретаемся, лишь одна из многих. Каждый раз, когда осуществляется любое наблюдение – человеком, собакой, слоном и так далее, – вселенная обретает возможность создания новых ветвей самой себя, с любыми возможными исходами этих наблюдений.

– Каждый раз?.. И в результате… в результате образуется бесконечное количество возможных вселенных?

– Да! Вы уловили суть! Понимаете ли, волновая функция и декогеренция…

– Не думаю, что Каро стоит сейчас углубляться еще и в волновую функцию, – прервал его Джулиан. – Джордж, вы позволите мне продолжить?

– Конечно, конечно, – согласился Вейгерт, но было понятно, что он продолжает, хоть и про себя, лекцию о волновой функции, декогеренции и какой-нибудь математической эзотерике. Изрезанное глубокими морщинами лицо просияло внутренним светом, и Каро почувствовала, что в душе у нее теплеет. Этот человек любил свое дело с незамутненной, истинной страстью, какую ей не доводилось видеть у большинства коллег-нейрохирургов, для которых хирургия служила ключом к регалиям, деньгам и влиянию на внутрибольничную политику и которые отлично умели без особого напряжения справляться с эмоциональными последствиями неудачных операций. Физика хотя бы не ведет к чьим-то смертям. Как правило.

Джулиан продолжал:

– Как только что указал Джордж, от данной вселенной может ответвляться множество потенциальных вселенных, порождаемых наблюдениями… да хотя бы тех же слонов. Я вижу, вас это несколько сбило с толку. Просто Джордж обожает слонов.

– Замечательные животные, – отозвался Вейгерт. – Умнейшие. Но момент декогеренции…

– Но мы, – вновь перебил его Джулиан, – сосредоточили внимание на вселенных, образованных человеческими наблюдениями. Каждое из них начинается точно так же, как и наши, но затем переходит к своему уникальному развитию, где появляется то, чего не случалось или случалось иначе, чем в том, что мы воспринимаем как «нашу реальность». Исследования, которые мы ведем, продолжаются уже не один год, а уж для Джорджа, сформулировавшего теорию, на которой все основано, не один десяток лет. Мы нашли путь, по которому человеческое сознание может войти в другую ветвь вселенной; фактически – создать ее. Не телесным образом, конечно, – наши материальные «я» остаются здесь. Но сознание выходит в иную ветвь множественной вселенной, меняя алгоритмы, жестко прошитые в мозгу. Те самые алгоритмы, которые интерпретируют информацию, поступающую в мозг от органов чувств. Например, создают «красное».

– Выйти в иную ветвь множественной вселенной?.. – повторила Каро.

– Создать ее и поселиться там. Точно так же, как наш мозг уже создает реальность того самого стола, который мы обсуждали в зале заседаний.

– Но каким же образом? – спросила Каро, уже подозревая, каким будет ответ.

– Благодаря снабженным развитой программой чипам, которые хирургически имплантируются в мозг и связаны с еще более мощным программным обеспечением, выполняемым здесь, в этом компьютере. – Джулиан показал на массивный металлический шкаф, от которого к ложу шли провода.

– Джулиан, доктор Вейгерт! Как вы вообще можете быть уверены, что это способно хоть как-то работать?

– Для этого у нас есть три основания, – ответил Джулиан, пристально глядя на нее. – Во-первых, вычисления Джорджа. Во-вторых, тот факт, что изменения восприятия мозгом действительности происходят постоянно и всем нам хорошо знакомы: например, в сновидениях, в результате употребления наркотиков, действующих на сознание, в лихорадочном бреду. Допустим, мне снится, что я иду босиком по пляжу. Я вижу волны и слышу их плеск, даже ощущаю горячую гальку под ногами. Мы не воспринимаем сны всерьез, потому что они заканчиваются с пробуждением. Но, как говорит Джордж, всё, что мы испытываем, – лишь вихрь квантовой информации в мозгу. Очнувшись от сновидения, мы пребываем все в том же биофизическом процессе. Этот пляж, эти волны, эту гальку создают алгоритмы моего сознания. Эти алгоритмы – орудия, посредством которых мозг собирает все воедино. Жизнь, как нам известно, определяется наблюдателем, и это вроде бы запирает нас в привычной вселенной. Но измените алгоритм, и вы сможете создать иную «реальность».

И в-третьих, я на собственном опыте знаю, как и что делает чип, имплантированный в мозг. Я единственный человек, которому Дэвид Уикс успел при жизни вставить эту микросхему.

– Что он сделал? – изумилась Каро. – Имплантировал вам в мозг компьютерную схему?

– Именно так. Я киборг.

Вы просто псих!

Но произнести эти слова вслух Каро не успела. В разговор вновь вмешался Вейгерт:

– Если вы все-таки позволите мне объяснить, как все это связано в декогеренцией и коллапсированием волновой…

– Потом, Джордж, потом, – остановил его Джулиан. – Пусть лучше Каро сейчас задает вопросы, которые, несомненно, просто раздирают ее.

Но Каро хотела сначала более точно сформулировать свои вопросы и лишь потом задавать их. Что-нибудь вроде «как можно верить в такую чушь?» определенно нельзя было считать подобающей ученому формулировкой. Ей необходимо было разложить по полочкам все, что она услышала сегодня. Сколько она спала за минувшие сутки? Не более трех часов. Она давно привыкла к недосыпу – без этого на врача выучиться просто невозможно, – но нынешняя усталость была другого рода: эмоциональной, интеллектуальной. Ей нужно было не столько отоспаться, сколько подумать в одиночестве. Но, конечно, сон был бы наилучшим предлогом.

– Прошу прощения, – сказала она, – но я очень устала.

– Могу себе представить, – ответил Джулиан. – Два полета, а потом такая масса информации. Позвольте, я провожу вас в вашу комнату.

– Благодарю вас.

Стоило ей ответить, как дверь открылась и появился незнакомый мужчина.

– Джулиан, – сказал он, – снова приехали полицейские. Я сказал им, что доктор Уоткинс болен, но они просят кого-нибудь еще из начальства.

Джулиан поднялся:

– Ну, что делать… Каро, позвольте представить вам Эйдена Эберхарта, моего первого помощника. Доктор Вейгерт проводит вас. Джордж, шестая комната слева. – И он быстро вышел за дверь.

Вейгерт задумчиво посмотрел на нее.

– Все же если бы вы получше разобрались в проблеме декогеренции…

– Доктор Вейгерт, давайте отложим, – сказала Каро. – У меня самой сейчас явная декогеренция.

И Вейгерт в очередной раз удивил ее – он в одну секунду превратился из непомерно эрудированного (и, возможно, заблуждающегося) теоретика в дружелюбного пожилого человека и рассмеялся.

9

– Что нужно полицейским? Что-нибудь еще, связанное со смертью Уикса? – спросил Уотсон у Джулиана, стоявшего возле его кровати. – Я думал, что с этим все закончено.

– Так оно и есть, – подтвердил Джулиан.

Вейгерт стоял возле самой двери. Доктор Ласкин пообещал, что, возможно, уже завтра Сэма можно будет усадить в инвалидное кресло и вывозить наружу. Вейгерт очень на это надеялся. В тесной, невыносимо нагретой комнатушке на него нападала клаустрофобия. Но, с другой стороны, Сэм никогда не обращал особого внимания на условия своей жизни и на то, какое впечатление они производят на других.

– Так что нужно было копам? – снова спросил Уоткинс.

– Две вещи, – ответил Джулиан. – Во-первых, на подъездной дороге к восточным воротам базы кто-то переехал игуану Сестринских островов. По всей вероятности, это был грузовик, подъезжавший к разгрузочной платформе. Как раз сегодня утром была регулярная доставка.

– Безмозглые рептилии, – буркнул Уоткинс. – Хоть бы они скорее вымерли! Мы не можем отвечать за посторонних шоферов. Вы отправили копов к подрядчикам за штрафом?

– Нет, я заплатил сам. Сэм, вы же отлично знаете, что нам нельзя ссориться с местными властями.

– Как вам угодно. – Уоткинс взмахом руки отбросил в сторону и дохлую игуану, и полицию, и подрядчиков, и штрафы. Вейгерту эта рука казалась клочком иссохшей полупрозрачной плоти, растянутой между длинными костями. И хотя цвет лица Уоткинса стал уже не столь мертвенным, кожа на его худом лице все равно была туго натянута от боли. Вейгерт помнил те времена, когда Уоткинс, не напрягаясь, тащил на спине здоровенную связку дров – хоть сухих, хоть свежеспиленных, все равно, – и больше походил на лесоруба, чем на гениального ученого. Однажды, во время пешего похода по Шотландии, он сдвинул огромный валун, заслонявший палеолитический курган, в который он хотел проникнуть. В те дни его ничто не могло остановить.

Роуз как-то сказала: «И теперь его тоже ничто не остановит. Никого из вас ничто не остановит».

– Ну, и чего еще хотели копы?

– Еще один экземпляр наших регистрационных документов.

– Что? С какой это стати? Уже третий экземпляр за каких-то несколько месяцев! Для кого на этот раз? Мы же не просто расставили все точки над «i» в их правилах, а разве что не вырубили их на скрижалях!

– На сей раз у них возникли вопросы к нашему персоналу, – пояснил Джулиан. – В больничном крыле числится меньше медсестер, чем требуют их медицинские правила.

– Мы приехали сюда, на этот остров, – зловеще ровным голосом сказал Уоткинс, – именно по той причине, что здесь практически не существует медицинских установлений. На Большом Каймане лаборатория Вивьен Грант преспокойно возится с клонированием людей! И каким, черт возьми, образом кто-то может знать, одна у нас медсестра, или шесть, или шестьсот? Дайте-ка я прочту эту кляузу. Ее должен был накатать кто-то из здешних обитателей.

– Совершенно верно, – подтвердил Джулиан, – и я, кажется, знаю, кто именно. Сэм, это моя вина. У меня были… отношения с анестезиологом Сарой Дулин; она потом уехала. Отношения эти завершились плохо, и, возможно…

Лицо Уоткинса налилось кровью.

– С доктором Дулин? Как вы могли сотворить такую глупость? Неужели вы не подумали, что она могла…

– Нет, не подумал, – перебил его Джулиан, и, видит бог, теперь он тоже сердился. – Я доверял ей. Я допустил ошибку, о чем сожалею. Но ведь мы все здесь сидим взаперти. Мы с Сарой понравились друг другу, а я, знаете ли, Сэм, вовсе не монах!

Две-три секунды они прожигали друг друга яростными взглядами. Паузу прервал Уоткинс:

– И как, по-вашему, много еще могла разболтать доктор Дулин?

– Наверняка нет. Как только полицейские ушли, я позвонил Биллу Хаггерти, и он безотлагательно поговорит с нею. Она же подписывала обязательство о неразглашении и знает, что, если еще раз позволит себе что-нибудь подобное, мы будем преследовать ее до скончания времен. Она не станет рисковать карьерой. Да, раз уж она решилась ради мести нажаловаться на нас полиции, значит, я серьезно в ней ошибся, но ни то ни другое больше не повторится.

– Да уж, хотелось бы, – буркнул Уоткинс. – Властям совершенно нечего здесь шарить и вынюхивать ни под каким предлогом. Вы сами знаете, что мы находимся в уязвимом положении. И кстати, не вздумайте затевать какие-нибудь «отношения» с моей внучатой племянницей!

– В любом случае это не ваше дело, Сэм, – вспыхнул Джулиан. – К тому же она не из тех женщин, которые стали бы пакостить из мести.

– Мне безразлично, из каких она женщин, лишь бы оперировала. Она уже решила, останется или уедет?

– Нет.

– А вы сами как думаете?

Джулиан замялся с ответом.

– Не могу сказать наверняка. Видите ли, не так-то легко понять, что у вашей Каро на уме. Внешне она очень сдержана, зато в глубине бурлят такие эмоции…

Уоткинс посмотрел на Вейгерта:

– А ты, Джордж, что скажешь?

– Тоже ничего определенного.

– Она очень умна, – добавил Джулиан, – но наши идеи слишком уж радикальны. Даже для такого человека, как Каро с ее профессиональным интересом к картированию мозга.

– Но ведь у нас есть доказательства, – заметил Вейгерт.

– У нас есть также деньги, – сказал Уоткинс, – которые позарез нужны Кэролайн и для того, чтобы расплатиться с долгами, накопленными за время обучения, и чтобы помогать сестре с ее детьми. Денежное вознаграждение – великий мотиватор. Равно как и будущая публикация в соавторстве с нобелевским лауреатом. Не стоит недооценивать корень всех зол.

– Корнем всех зол именовалась любовь к деньгам, а не сами деньги, – негромко сказал Джулиан.

– Это одно и то же, – ответил Уоткинс.

– Вовсе нет, – возразил Джулиан, – но я не намерен обсуждать с вами Священное Писание. А как продвигаются поиски ассистента нейрохирурга, чтобы заменить Ральфа, когда он уедет?

– Я работаю над этим, – сказал Уоткинс.

– Сэм, этим занимаешься ты? – изумленно спросил Вейгерт. – Я думал, что Джулиан… А тебе это по силам?

– Для этого вполне можно использовать ноутбук. К тому же, Джордж, я еще не умер.

Вейгерт имел в виду совсем не то, но за время болезни характер Сэма стал еще хуже, чем прежде, и Вейгерт промолчал.

– Я хотел бы еще раз поговорить с доктором Сомс-Уоткинс, – добавил Уоткинс. – Джулиан, отправьте кого-нибудь за ней.

В комнату без стука ворвалась медсестра Франклин, заставила Сэма принять таблетки и выбежала вон. Вейгерт, который никогда не лежал в больницах, считал, что медицинские сестры не должны быть навязчивыми. Конечно, она не стала бы вести себя так по-хулигански, не будь она превосходной медсестрой. Не будь она так беззаветно предана заботе о Сэме. Не будь она кузиной Сэма, знавшей его с детства.

Кузина, внучатая племянница… И Сэм, и Джулиан, казалось, могли по желанию, как кроликов, извлекать из семейной шляпы родственников, о существовании которых не вспоминали десятки лет. Вейгерт, не имевший никаких родственников, немного завидовал им. С другой стороны, пока жива была Рози, никакая родня ему не требовалась – ведь у него была она.

В двери появился Эйден Эберхарт.

– Ну? – обратился к нему Джулиан.

– Вы послали за доктором Сомс-Уоткинс, но Джеймс не смог ее найти. Я проверил журнал регистрации и поговорил с дежурным лаборантом. Она не выписывалась, но покинула базу полчаса назад.

И исчезла.

10

Каро выделили точно такой же, как и у Уоткинса, номер – светлую, чисто вымытую коробку, где помещались только кровать, тумбочка, комод и письменный стол. Единственное окно выходило во внутренний двор, за двумя дверями располагались ванная и стенной шкаф, который вряд ли устроил бы Каро, если бы она привезла с собой много одежды. От кельи Уоткинса она отличалась тем, что на окно кто-то повесил голубые занавески и застелил кровать веселеньким пледом в желто-голубую клетку. На столе стояла ваза с желтыми цветами. Вероятно, об этом позаботился Джеймс. Надо будет не забыть поблагодарить его.

Распаковывать чемодан Каро не стала, а сразу поставила ноутбук на стол и вошла в поисковую систему «Гугл».

Джордж Вейгерт, семидесяти шести лет, родился в Лондоне, учился в Итоне и Оксфорде, где был первым по физике и математике. Закончив обучение, он остался в знаменитом университете, где вел исследования, результаты которых изложены во множестве статей, опубликованных в респектабельных журналах, отбирающих материал при помощи строгих экспертов-рецензентов. Женился на Роуз Ли Бессборо, дальней родственнице королевской семьи, умершей шестнадцать лет назад. После смерти жены Вейгерт переехал в Соединенные Штаты и, как и Уоткинс, исчез из поля зрения широкой публики.

Джулиан Дей, Эйден Эберхарт, Бен Кларби. О последних двух не было практически никакой информации, за исключением того, что они с высокими результатами закончили, соответственно, Калифорнийский и Массачусетский технологические институты. О Джулиане нашлось гораздо больше: тридцать пять лет, считался вундеркиндом в Кремниевой долине, где составлял программы, о которых Каро никогда не слышала, но специалисты оценивали их очень высоко. Восемь лет назад создал собственную компанию. Пять лет назад продал ее за умопомрачительную сумму и покинул мир высоких технологий.

Дэвид Уикс – сертифицированный нейрохирург. Заметка месячной давности в местной газете сообщила о его гибели в результате несчастного случая во время подводного плавания.

Ральф Иган, Камилла Франклин – оба дипломированные специалисты-медики. Ничего подозрительного о базе Каро не нашла.

Но чего же полиции было нужно от Джулиана?

Она позвонила Эллен:

– Привет, сестричка! Я в полном порядке, но мне необходимо здраво оценить ситуацию.

– Клево! Я же специалистка по «здраво оценить». Как там?

– Остров потрясающий, заведение охраняется строже, чем Пентагон, все замечательно, однако…

– Анжелика! Нет, милая! Прости, дела. Перезвоню тебе, как только смогу. Кайла, поговори с тетей!

Каро отлично понимала, что случилось. Добрую половину ее телефонных разговоров с сестрой приходилось прерывать или завершать на полуслове из-за того, что Анжелике что-то неожиданно требовалось. И с этим ничего нельзя поделать, имея дело с такой преданной и самоотверженной (и такой бедной) матерью, как Эллен, с таким ребенком, как Анжелика.

В телефоне раздался голос Кайлы:

– Привет, тетя Косторезка!

– Кайла! Ты услышала это слово от мамы?

– А от кого же еще, тетя Заклинательница черепов! – Кайла захихикала восхитительным смехом девятилетнего ребенка, и у Каро потеплело на сердце.

– Если я – Заклинательница черепов, то смотри, как бы я не наложила заклятие на твою голову.

– А я бегаю быстрее тебя, тетя Шахтерка серого вещества. – Девочка снова захихикала.

– Может быть, быстрее, а может быть, и нет. Вот увидимся и посоревнуемся.

– Договорились! Догадайся, что сегодня случилось в школе?

– Нет уж, расскажи, пожалуйста.

И Кайла принялась рассказывать длинную запутанную историю. В рассказе упоминались Люси, Морган и Ной, браслет из соломы, который был сплетен то ли правильно, то ли неправильно, и целая туча записок, которые курсировали по классу во время урока математики. Каро скоро отказалась от намерения уследить за развитием сюжета. Она лишь периодически издавала ободряющие междометия, наслаждаясь приподнятым настроением племянницы, которая, казалось, уже оправилась от обиды на одноклассниц, отказавшихся приходить к ней домой играть. Завершился рассказ словами:

– А потом Ной сказал, что ему больше нравится Оливия! Правда, правда, так он и сказал!

– Ух ты! – воскликнула Каро. (А упоминалась ли Оливия во всей этой истории?)

– Да-да! А завтра… Ой, надо заканчивать. Миссис Фостер пришла.

«Что за миссис Фостер?» – подумала Каро. – Дай маме телефон.

– Не могу, она все еще в ванной с Анжи. Пока, я тебя люблю!

– И я тебя люблю, – ответила Каро.

Итак… здраво оценить ситуацию на пару с Эллен не получится. По крайней мере сейчас. Придется думать самостоятельно.

Но не здесь. Эта тесная комнатушка вгоняет в самую натуральную клаустрофобию. Комнатушка, база, обнесенная крепостной стеной, вся ситуация… Она вышла за дверь, пересекла безлюдный двор, миновала ворота и оказалась в центральном крыле. Ни души, только из «трапезной» доносились голоса и лязганье посуды. Запахло пищей. Прошлый раз Каро ела еще в аэропорту Майами – один липкий буррито. Впрочем, она никогда не отличалась особым аппетитом.

Интересно, остановят ее, если она попытается выйти за главные ворота и прогуляться? Сама мысль показалась ей смешной: она же не заключенная в тюрьме. Ворота оказались не заперты, по крайней мере изнутри; молодая женщина, сидевшая в будке дежурного, молча кивнула Каро.

Она оказалась на грунтовой дороге. Солнце спряталось за полупрозрачными облаками, немного пригасившими его медное сияние. По укатанной до каменной твердости почве пробежала маленькая зеленая ящерица. Под лиственную сень уходило несколько утоптанных тропинок, и это сразу говорило о том, что местные обитатели гуляют. Каро выбрала третью тропинку, которая казалась шире остальных. Зелень была свежей, и Каро вспомнила, что на Кайманах октябрь – самый дождливый месяц.

Она увидела желтые цветы, точно такие же, как те, что стояли в ее комнате, и неизвестные ей цветущие кусты. Через пятнадцать минут по шее и ложбинке между грудями потекли струйки пота, но сама она почувствовала себя спокойнее и – да-да! – к ней вернулась рациональность мышления. Почему она так разволновалась? Чтобы участвовать в любых законно проводимых исследованиях, ей вовсе не обязательно соглашаться с физическими теориями, служащими их обоснованием, точно так же, как от нее не требовалось разделять со своими бывшими коллегами в больнице Фэрли их религиозные или политические убеждения. Она выслушает объяснения доктора Вейгерта, оценит законность исследования и возможности обычного картирования мозга, а затем примет решение, оставаться или нет. Она как-никак находится здесь на правах свободного агента[8].

Она свободна настолько, насколько позволяют ей огромные денежные долги и семейные обязательства.

Тропа повернула, и за этим поворотом Каро села на траву под небольшим деревцем, лишь немногим выше ее собственного роста, оперлась спиной на тонкий ствол и оказалась, как в домике, под нависавшими большими темно-зелеными листьями. Отсюда она не видела и не слышала океан, но обоняла его. Посидит пять минут и пойдет обратно. Примет ванну, пообедает, ляжет спать. А решать будет завтра, на свежую голову.

Ее глаза закрылись, открылись, снова устало закрылись.

Еще одна тесная до клаустрофобии комната, полная цветов. Этих цветов слишком много, они одуряюще пахнут. И народу в комнате слишком много; среди присутствующих три женщины. Комната заполняется черной океанской водой, она бурлит, треплет черные одеяния женщин. Грозит утащить их на дно. Только это вовсе не океан, не вода, это ядовитый туман, который ест глаза и обжигает кожу, и этот туман создала сама Каро. Это из-за нее…

И мать говорит…

И Эллен говорит…

И Каро говорит… и говорит… и говорит…

Каро резко очнулась. По тропе тяжело прошествовало что-то крупное.

Она вскочила, коснувшись головой листьев. Интересно, на острове водятся опасные животные? Почему она не посмотрела по сторонам? Если…

Из-за поворота выскочил Бен Кларби.

– Боже, только не это! Доктор, скорее отойдите от девичьей сливы!

Откуда? В теплом воздухе вдруг прорезался едкий запах.

– Вы прикасались к растению? Вижу, что прикасались. Что делать, раздевайтесь. Осторожно. Не прикасайтесь к черным пятнам сока, оставшимся на одежде. Этот сок из листьев – они очень хрупкие. Я его запах чую. Снимайте всю одежду! Осторожно! Побыстрее! – Он поспешно снял с себя рубашку и повернулся спиной.

У Каро ничего не чесалось. Может быть, это какой-то грубый ритуал, которому подвергают новичков? Но на одежде действительно было много черных пятен от сока. Каро стянула через голову тонкую футболку. Сок промочил насквозь и ее, и бретельку бюстгальтера. Она сбросила бюстгальтер и юбку и поспешно надела рубашку Бена, которая доходила ей почти до колен. От рубашки пахло мужским потом и репеллентом от комаров; этот запах смешивался с резким запахом, исходившим от деревца.

– Я прикасалась лицом к листьям, – сказала она.

– Очень, очень зря. Нужно быстрее вернуться обратно. Взгляните на ствол: сок проступает через все трещинки коры, а вы сидели, опираясь на него!

– Откуда я могла знать? Я же не ботаник.

– Да уж! – ехидно и без всякого сочувствия отозвался Бен. – А вы не подумали, что, находясь на новом месте, стоило сказать кому-нибудь, куда вы идете? Пошли!

На дороге, у начала тропы, стоял джип. Прежде чем Каро села, Бен бросил на пассажирское сиденье сложенный кусок брезента.

– И какие возникнут симптомы? – спросила она.

– Завтра у вас начнется страшный зуд, от которого вы будете страдать недели две. Если вы особо чувствительны к этому яду, могут появиться открытые язвы. Как вы переносите яд плюща? Легко, тяжело?

– Никогда не случалось отравиться плющом.

Бен недоверчиво взглянул на нее. Похоже, он считает, что все должны проводить на открытом воздухе массу времени. Каро стало смешно. Всего несколько часов на Каймановых островах, и она уже превратилась из врача в пациентку.

– Какое у этого растения раздражающее вещество? Урушиол?

– Не знаю, какое у него научное имя.

– Оно растворяется в воде?

– Нет. Вообще, на Браке много растений, от которых лучше держаться подальше. Например, кампсис – у него много других названий, вроде «трубчатая лиана» и «жасминный цвет»; абрус молитвенный, маншинелла – Hippomane mancinella – по-настоящему опасен. Им отравился Понсе де Леон. Фрук…

Каро бесцеремонно прервала этот ботанический экскурс на полуслове:

– А каков медицинский протокол на случай контакта с вот этим, моим деревом?

– Протокол один: доставить вас на базу, где вами займется Камилла Франклин.

Медсестра, которой Каро уже успела нагрубить. Чем дальше, тем лучше.

Но Камилла разговаривала с нею очень профессионально:

– Со времени контакта прошло менее двух часов. Очень хорошо! Через кожу кое-что прошло, но не так много, как могло бы. Протрите все тело вот этим. – Она вручила Каро флакон «Текну».

– Поражение общесистемное?

– Может развиться. Кроме «Текну» можно использовать сок лайма, но он помогает значительно хуже.

– У меня ничего не чешется.

– И не будет – около суток. Зависит от того, насколько сильным был контакт и насколько вы восприимчивы к веществу. Надеюсь, глаза вы не трогали? Даже случайно, скажем, вытирая пот со лба?

– Вроде бы нет.

– И то хорошо. Сейчас протритесь как следует. Сложите вашу одежду и рубашку…

– Это рубашка Бена.

– Уже нет. Положите все в этот мешок. Обувь и носки тоже.

Из обуви у Каро имелись на смену только сандалии, мало подходящие для прогулок на природе. Но она сделала все, как велела медсестра. А потом, выйдя из ванной, сказала:

– Камилла, большое вам спасибо, что вы… что вы не ругаете меня за незнание. У меня в программе не было тропической медицины. А вы – великолепны!

Камилла расплылась в улыбке, которая совершенно изменила ее широкое суровое лицо.

– Да не за что, доктор. Я ведь всю жизнь провела на Кайманах и видела множество дерматитов от сока девичьей сливы. А вы же наш нейрохирург, а не дерматолог.

Наш нейрохирург.

* * *

Измученная Каро уснула сразу же, как только ее голова коснулась подушки, и проспала дольше, чем обычно. Утром она долго лежала в постели, чувствуя, как комната нагревается под лучами поднимающегося все выше солнца, и думала о том, что накануне рассказали ей Джулиан и доктор Вейгерт.

Мультивселенная, разветвляющаяся каждый раз, когда наблюдается любое действие, в том числе если наблюдателем является тот самый человек, который это действие совершает. Каждая ветвь представляет собой все возможные результаты случившегося наблюдения, точно так же, как каждое наблюдение электрона может повлечь за собой любой возможный результат. До момента наблюдения электрон был просто неопределенным набором возможностей. Наблюдение «свернуло» его в частицу или волну с определенным положением, и он продолжил свой путь. Так, по мнению Вейгерта и Джулиана, разветвляются отростки вселенной, «создаваемые» компьютерным чипом и человеческим решением.

Сколько раз Каро доводилось выбирать какое-то решение из двух или более вариантов? Она могла зрительно представить себе свою жизнь как бесконечно разветвляющееся дерево, каждая ветвь которого – это доступный для нее путь. Если бы мать не сказала тех ужасных слов на похоронах сына, брата Каро, если бы Каро не пришла в ярость, если бы злоба, столько лет копившаяся в их семье, не выплеснулась в конце концов хаосом? Если бы ее и Эллен не лишили наследства? Если бы она выбрала делом жизни не медицину, а какое-то иное занятие? Если бы Элен вышла замуж не за подонка, или если бы у нее не родилась Анжелика, или если бы она отдала Анжелику в приют для младенцев-инвалидов и пошла работать? Эти и миллионы других решений – «наблюдений», на языке Вейгерта, – открыли бы совсем другие пути в жизни.

Впрочем, все это понятно без зубодробительной квантовой физики. Деревья, пути – эти банальные метафоры знакомы всем и каждому. Но Джулиан и Вейгерт доказывали, что эти пути существуют или могут быть созданы (тут она никак не могла разобраться) в других ветвях множественной вселенной. И что Джулиан уже делал это.

Допустим, электрон может не стать материальным, пока кто-то не пронаблюдает его, но Джулиан-то не электрон. Да и она сама – тоже. Разве что… разве не состоит она из электронов, атомов и молекул? И эти крохотные, несущие электрический заряд частицы в ее мозгу, посредством которых информация передается от нейрона к нейрону, частицы, управляющие всеми ее ощущениями и мыслями… разве они не подвержены квантовым эффектам? Еще как. Это, по крайней мере, общепринятые научные данные. Теория Вейгерта, исходя из того, что она успела вычитать в обнаруженных файлах, имела смысл. Она основывалась на известных экспериментах, и Каро не смогла найти никакого изъяна в просмотренных рассуждениях.

– Я сделана из квантовой пены, которая коллапсировала в Кэролайн Сомс-Уоткинс, – произнесла она вслух.

И тут же возразила себе: нет, я сделана из смятения.

Взяв телефон, Каро позвонила Эллен. Та не ответила. Каро отправила сообщение, а потом и электронное письмо.

Тут она внезапно почувствовала, что очень проголодалась, и отправилась в «трапезную». Время завтрака уже подходило к концу, но одна из работниц кухни, умевшая кое-как объясняться по-английски, подала ей овсянку и кофе. Каро не сомневалась, что им хорошо платят за ежедневную работу на этой научной базе, но была уверена, что никто из этих людей никогда не заходил в Третье крыло. Ей было интересно, кто там наводил порядок, кто ухаживал за единственной клумбой. Представить себе Джулиана, или доктора Вейгерта, или даже Бена Кларби со шваброй и совком для мусора она никак не могла!

Словно подслушав ее мысли, на стул по другую сторону столика опустился Джулиан. Каро напряглась, готовая выслушать выговор или насмешку по поводу вчерашнего происшествия с девичьей сливой, но Джулиан обошелся без этого.

– Доброе утро, – сказал он. – Доктор Ласкин сейчас у Сэма, но потом обязательно осмотрит вас. Вы ведь не трогали глаза руками?

– Нет.

– Отлично! Хорошо выспались?

– Да, благодарю вас. Скажите, нельзя ли найти доктора Вейгерта? Я хотела бы задать ему несколько вопросов насчет множественных вселенных.

– Лучше задайте их мне. Собственно, именно поэтому я напал на вас, прежде чем это сделал бы Джордж, – чтобы спасти вас от ужасного испытания множеством формул и уравнений. А также потому, что, будучи единственным человеком, которому Дэвид Уикс впаял в мозги микросхему, я могу ответить на ваши вопросы по поводу операции.

– Которые я лучше задам доктору Игану, который как-никак нейрохирург.

Джулиан улыбнулся.

– Конечно, конечно. Я вовсе не считаю себя достаточно квалифицированным для того, чтобы рассказывать вам о том, как резать человеческую голову, пусть даже и мою собственную. Но ведь мне точно известно, что вы, Каро, делали подобные операции и вживляли электроды для прямой стимуляции мозга, чтобы контролировать тремор при болезни Паркинсона.

– Я вижу, вы очень тщательно исследовали мою жизнь и работу.

– Если уж я что-то исследую, то всегда делаю это очень тщательно, – ответил он и тут же скорчил смешную гримасу, как будто ужасно устыдился собственной хвастливости.

Каро не смогла удержаться от смеха. Определенно, он обладал недюжинным актерским талантом.

– Вы мне это прекратите, молодой человек! – сказала она тоном строгой учительницы.

Он послушно сложил руки на столе и кротко пропищал:

– Слушаюсь, мэм.

Боже, она ведь флиртует с ним! Но у него такая озорная улыбка, а уж глаза…

Она резко взяла себя в руки.

– У меня есть вопросы насчет вашего импланта – и по части собственно операции, и о вашем субъективном восприятии.

– Субъективное будет проще. Все ощущения, полученные мною в альтернативной ветви мультивселенной, полностью записаны.

– Записаны?! – повторила она.

– Так точно, – подтвердил он, чуть заметно улыбнувшись. – Вчера вы видели в Третьем крыле нашу аппаратуру для визуализации зрительных образов. Она записывает образы, возникающие в мозгу в то время, когда сознание пребывает в альтернативной ветви вселенной.

– Очень хорошо, – сказала Каро, хотя не имела ни малейшего представления о том, как ей следует оценивать еще один узор в и без того очень сложной картине. – Обязательно посмотрю эти записи. Но сначала ответьте мне на другой вопрос. Сколько еще проживет доктор Уоткинс?

– Может быть, четыре месяца, но не больше шести.

Примерно так она и думала.

– Вы давно работаете с ним?

– Проект они начали вдвоем с Джорджем пятнадцать лет назад. Они были закадычными друзьями еще с Оксфорда. А я присоединился спустя несколько лет.

Пятнадцать лет. Что ж, это объясняет исчезновение их обоих – Сэмюэла Уоткинса и Джорджа Вейгерта – из поля зрения широкой публики. А вот определение «закадычные друзья», кажется, не очень подходит для них обоих.

– Хотелось бы – если можно, не откладывая – посмотреть ваши записи.

– Конечно, можно. Мы… О, привет, Ральф. Ты, наверно, еще не знаком со своим новым боссом. Доктор Каро Сомс-Уоткинс, доктор Ральф Иган, ваш ассистент. Правда, временный.

Иган кивнул Каро, шлепнулся на стул и объявил без всяких предисловий:

– Я как раз насчет этого. К сожалению, мне не придется поработать с новым боссом. Из Лос-Анджелеса меня просят выйти на службу в больницу раньше, чем мы договаривались. Один из их хирургов скоропостижно умер от разрыва аневризмы, и они хотят, чтобы я приступил к работе не позднее чем через две недели. Мне ужасно неприятно бросать вас в трудную минуту, ведь доктор Сомс-Уоткинс только что приехала, но если ты позволишь…

Джулиан переключился на новую тему почти сразу:

– Мы как-нибудь обойдемся без тебя. Пересмотрим график операций. Тем более сейчас уже идет собеседование с еще одним хирургом. Поздравляю тебя, Ральф. Дядя Джон будет в восторге. – Поздравления прозвучали вполне искренне.

Иган взахлеб рассказывал о своем новом месте работы. Совсем недавно Каро твердо рассчитывала на что-то подобное, но теперь, увы, об этом нечего было и думать. Она тоже поздравила Игана.

У нее вдруг зачесалась левая щека, и она поскребла ее ногтями.

– Что касается графика операций, – сказал Джулиан, – первой на очереди остается Лоррейн. Может быть, сегодня вечером ты покажешь Каро все, что… ну, что там нужно хирургам для того, чтобы взяться за работу, и завтра вы вдвоем сможете сделать операцию?

– У меня все материалы, которые подготовили мы с Дэвидом, в том числе и анализы и план операции Лоррейн. Я пришлю их вам по электронной почте, и если хотите, мы их сможем вместе изучить. Какое время вас устроит?

События развивались слишком быстро. Каро вовсе не была настроена оперировать завтра. Она даже не решила, останется ли здесь, а чтобы принять решение, ей требовалось больше информации. Но от того, что она ознакомится с материалами Игана, вреда не будет, напротив, они могут помочь ей наконец-то решить, что сказать Джулиану.

– Час дня вас устроит?

– Отлично. Можно встретиться в больничном холле. Прошу меня извинить, но мне нужно еще сделать несколько телефонных звонков. Рад был познакомиться, доктор. – И он поспешно вышел.

– Дядя Джон?.. – вопросительно проговорила Каро.

– Ральф мой двоюродный племянник. Лоррейн, ваша первая пациентка, – моя сестра. Так что о секретности можно не беспокоиться.

– Но почему требуется такая строгая секретность?

Джулиан подался вперед, поставив локти на стол.

– Каро, вся эта затея в целом – переворот в науке. Сама операция не так уж сложна; по крайней мере, так мне говорил Иган. Насколько я понимаю, для нее вовсе не требуются ваши способности. Но дело принципиально новое. В свое время мы протрубим о своих достижениях на весь мир, но на данный момент у нас нет юридической защиты. Мы должны быть крайне осторожными.

– И поэтому вы должны находиться за пределами Соединенных Штатов?

– Совершенно верно, – кивнул Джулиан, и на этот раз его улыбка была не столь располагающей. – Готовы изучить записи?

– Да. – Она встала и пошла за ним, стараясь не замечать неожиданно возникшего зуда в спине.

* * *

В Третьем крыле все выглядело точно так же, как и накануне.

– Вы же знакомы с контрастной ФМРТ, – сказал Джулиан. – И, может быть, уже знаете, что визуализация зрительных образов осуществляется по изображениям контрастной ФМРТ путем декодирования иерархии сложной мозговой активности. Для этого используется метод машинного обучения с включением глубоких нейронных сетей. Затем генераторная сеть усиливает изображения и уточняет их. В итоге получается видеозапись, построенная так же, как старые кинофильмы – из множества быстро сменяющихся изображений. Еще до первого сеанса я тренировал систему ВЗО на распознавание конкретных образов в моем мозгу. Я сто двадцать два часа пролежал на этой койке, – он указал на больничную функциональную кровать, – рассматривая все более сложные изображения. Кошка. Кошка на заборе. Кошка, готовящаяся пройтись по забору. Кошка на земле. Кошка…

– Я поняла, – сказала Каро.

– Когда на выходе ВЗО стало появляться практически то же самое, что было у меня перед глазами, мы перешли к движущимся изображениям – кошка, прыгающая с забора, и тому подобное. Со временем машина научилась распознавать практически все, о чем я думал, пока был подключен к ней.

– То есть читать ваши мысли?

– Да – из зрительных областей мозга, пока я подключен к оборудованию. К сожалению, слуховые зоны такой обработке не поддаются. Лоррейн уже прошла такой же цикл машинного обучения. В базе хранятся ее данные, а также данные еще нескольких человек, которым предстоит имплантирование. Моя команда несколько лет занималась разработкой базового программного обеспечения. В дальнейшем такого продолжительного обучения не потребуется, когда-нибудь можно будет и совсем обойтись без него, потому что в базе уже будет хороший запас. С каждым установленным имплантом машина получает новые знания.

Каро еще раз задержала взгляд на функциональной кровати, стоявшей между аппаратом контрастной ФМРТ и компьютерным пультом. На подушке лежало несколько толстых проводов. На мгновение все это показалось ей чудовищным высокотехнологичным пыточным устройством.

– Догадываюсь, о чем вы могли подумать, – тихо сказал Джулиан. – Это совершенно безболезненно.

– Я знаю, что визуализация не вызывает болевых ощущений.

– Конечно, вы не можете этого не знать. Извините. Вторым этапом подготовки, который занял еще больше времени, было создание программного обеспечения с информацией о той ветви множественной вселенной, которую я должен был создать. Для первого раза данные, которые мы запрограммировали для создания новой ветви мультивселенной, сохраняли ее практически идентичной этой. Мы стараемся делать все как можно проще, пока не увидим, как работают алгоритмы.

Эти данные и все, что разрабатывали позже, закачивались в чип через разъем, вмонтированный мне в череп.

Джулиан наклонился и двумя руками раздвинул густые белокурые волосы. Каро сразу увидела крохотную титановую накладку, прикрывавшую концы проводов, уходивших в глубины мозга.

Джулиан выпрямился.

– А на чипе, который сидит в моем мозгу, хранятся новые алгоритмы обработки информации. На их разработку ушло десять лет. Ну, и в завершение всего Дэвид Уикс имплантировал этот чип мне.

Каро уставилась на него во все глаза. Он так запросто, так непринужденно говорил о том, чего просто не могло быть. Исследования мозга так не проводятся. Мозги так не работают. Несомненно, были ложные предпосылки, неудачные методы, бесконечные пробы и ошибки и столь же бесконечные разочарования.

– Представьте это себе так, – продолжил Джулиан. – Один-единственный наблюдатель, обладающий сознанием, может полностью предопределить квантовое размытие, что приведет к коллапсу волн вероятности в новую ветвь вселенной. И я лично был в той вселенной этим самым наблюдателем. Конечно, не в телесной форме – тело оставалось здесь, а своим сознанием. И я управлял тем, что создал. Я мог изменять эту ветвь мультивселенной по своему желанию, потому что физическая реальность зависит от того, сколько наблюдений сделано и насколько плотно они, так сказать, упакованы. Джордж много чего расскажет вам по этому поводу. Но самое главное в том, что вселенная, в которую я собираюсь войти, реальна, и создало ее мое собственное сознание.

В его голосе прорвалась встревожившая Каро нотка ликования. Он словно бы смотрел на что-то, видимое только ему одному.

– Когда я вернулся – это случилось, когда выключили компьютер, – созданная мною вселенная продолжила существование без меня. Подвергнув ее наблюдению, я породил ее бытие, но после меня в этой вселенной было множество других наблюдателей, которых вызвал к жизни тоже я. Люди, животные, птицы.

– Другими словами, вы считаете, что сделались богом.

– Я не считаю. Я знаю.

Это было уже чересчур.

– Откуда вы знаете, что это не было просто галлюцинацией? По-настоящему мощная галлюцинация, которую вы сочли реальностью? Один прием ЛСД – и вы сэкономили бы миллиарды долларов.

Эти слова не обидели Джулиана. Он рассмеялся.

– Каро, мне почему-то кажется, что вы не из тех людей, которые на собственном опыте знают действие кислоты.

Она действительно не знала. Даже в студенческие годы она очень много занималась и крайне редко принимала участие в вечеринках. Но ведь дело не в этом!

– Джулиан…

– Вы считаете, что это всего лишь мания величия, верно? Или что я, попросту говоря, выдаю желаемое за действительное. Создаю, дескать, вселенные по индивидуальному проекту. Это не так. Мы ведем серьезное исследование того, как на самом деле функционирует реальность. Теория когерентности навсегда перевернет всю науку. Конечно, там еще полным-полно белых пятен. Но мы, по ходу работы, их понемногу устраняем. На сегодня у нас имеются мои записи – первые в истории человечества записи сознания, создающего реальность. Я хотел бы, чтоб вы их посмотрели.

Не дожидаясь ответа, он включил компьютер. Засветился просторный экран.

– Первая часть, как вы сразу поймете, всего лишь обычная видеофиксация.

На экране Джулиан лежал на кровати. Около одного блока мониторов стоял Эйден Эберхарт, а около другого – рослая чернокожая женщина. Чуть поодаль от кровати стояло еще несколько человек. От головы Джулиана тянулись к приборам толстые провода. Каро сразу же пришло в голову сравнение с жертвенным алтарем; впрочем, Вейгерт, переминавшийся с ноги на ногу чуть поодаль от прочих, ничуть не напоминал кровожадного жреца, и уж конечно, ацтекские жертвы не носили джинсов и рубашек-поло от Армани.

Она подумала, что у нее, кажется, начинается легкая истерика.

Вейгерт кивнул, Джулиан поднял большой палец, и с экрана на пару секунд пропало изображение. Вновь появившись, изображение стало далеко не таким четким, хотя вполне распознаваемым, – словно смотришь через марлевую занавеску, колышущуюся под легким ветерком.

Та же самая комната. Джулиан стоит, с его головы не свисают никакие провода. Вейгерт и все остальные исчезли. Джулиан подходит к двери и открывает ее. За дверью оказывается не конференц-зал, уже знакомый Каро, а сразу двор Третьего крыла с навесом вдоль стен окружающих его строений. Все двери закрыты. Клумба посреди двора такая же неприглядная, какой ее успела запомнить Каро, но рядом с нею возвышается большой роскошный фонтан; вода, громко журча, вздымалась над грудой камней, увенчанной мраморными фигурами полуголых людей и вздыбленных коней. Сооружение казалось смутно знакомым, но Каро не могла вспомнить, где же она могла видеть это пышное великолепие.

Джулиан решительно подошел к фонтану и вытянул руку. Вода заструилась по пальцам. Другой рукой он достал из кармана монетку и бросил ее в бассейн.

Римский фонтан Треви. Каро видела его только на фотографиях, побывать в Риме ей не довелось. А Джулиан, возможно, был. Многочисленные детали фонтана виделись очень четко и пребывали в явном соответствии между собой.

Дверь открылась, и появился Вейгерт. Они пожали друг другу руки. Джулиан широко улыбался, а Вейгерт вообще сиял, как маяк над морем. Запись кончилась.

– Ну, что? – произнес Вейгерт, повернувшись к Каро.

– И что? Я все так же не понимаю, почему это не может быть компьютерной визуализацией вашей галлюцинации.

– Нет, – сказал Джулиан, – это не иллюзия. Видите ли, Каро, я не могу неопровержимо доказать вам, что это действительно было. По крайней мере до тех пор, пока импланты не получит некоторое количество людей и можно будет проанализировать ряд результатов. А сейчас я скажу вам нечто такое, что не одобрили бы серьезные ученые вроде Вейгерта или Уоткинса. Я тоже ученый, но вполне могу смириться с тем, что возможны и такие виды восприятия, которые не соответствуют лабораторным критериям эксперимента, но тем не менее являются «реальными». Разве вам самой не случалось испытывать что-нибудь такое, под что никак не удается подвести научную основу, но вы тем не менее точно знаете, что это было?

Она лежит – сколько ей было лет? шесть? семь? – на одеяле в садике за домом и смотрит на проплывающие в небе облака. А потом, в один миг, нет ни облаков, ни самой Каро. Она находится нигде и везде, вплетенная в то, что позднее стала называть тканью мироздания. Она – это облака, трава, ветерок и муравей, перебирающийся через ее руку. Она является всем, и всё является ею.

Джулиан, не сводивший взгляда с ее лица, продолжал:

– Один из общепринятых критериев экспериментальной науки – воспроизводимость. Один и тот же опыт дает один и тот же результат. Это не единственная моя запись ВЗО. Я еще дважды посещал эту ветвь вселенной, и все три записи идентичны. Бывает ли, чтобы наркотические галлюцинации, сны или любые другие «измененные состояния», известные психологии, в точности повторялись через несколько дней?

Спина и лицо Каро снова зачесались. Ее собственное измененное состояние – то, детское, – не повторилось ни разу в жизни. Но ведь оно было.

Что ничего не доказывает.

Кожа чесалась все сильнее.

– Все первые творения ветви мультивселенной, – сказал Джулиан, – будут похожи на это, потому что для этого требуется меньше программировать чип. Но в конечном счете, обладая достаточным объемом информации, доступной сознанию при выходе из этой ветви, носитель импланта может воссоздать прошлое. Войти в предыдущую эпоху своей жизни или даже жизни планеты. Можно было бы воссоздать предыдущее событие и сделать так, чтобы в ветке, которая продолжится после того, как вы ее покинете, оно завершилось иначе, чем здесь. Вы могли бы попасть во вселенную, в которой вам не встретится на пути девичья слива. Подумайте об этом, Каро! Вы можете заново пережить и изменить прошлое. Не только в воображении, но и в осознанной реальности, столь же вещественной, как эта.

Тесная до клаустрофобии комната, полная цветов. Этих цветов слишком много, они одуряюще пахнут. Комната заполняется черной океанской водой, которая бурлит, треплет черные одеяния женщин. Грозит утащить их на дно. Только это вовсе не океан, не вода, это ядовитый туман, который ест глаза и обжигает кожу, и этот туман создала сама Каро. Это из-за нее…

– Бывает и такое прошлое, которое не следовало бы воскрешать, – с излишним напором сказала она.

Он некоторое время смотрел на нее, а потом сказал мягким тоном:

– Это верно. Но вы можете создать прошлое, в котором ваш брат не умер. Это…

– Стоп, – перебила его Каро.

Она не собиралась обсуждать с Джулианом смерть Итана. Даже с Эллен они старательно избегали этой темы, причем так решила Каро, а не Эллен. Но кошмарные похороны и еще более кошмарные последствия вновь и вновь приходили в ее сны, как это случилось, когда она задремала под девичьей сливой.

– Извините, – сказал Джулиан. – Но очень важно, чтобы вы поняли эти основополагающие идеи. Ваш мозг не видит ничего, что было бы «за пределами здесь», потому что «за пределами здесь» нет ничего, кроме облака квантовой информации. Ваш мозг использует жестко прошитый алгоритм, чтобы коллапсировать волновую функцию – не одну, а много, много, много волн, непрерывно, – и таким образом генерирует реальность в вашей собственной голове. Возможных цепочек мозговой активности тоже очень много, но их восприятие ограничивают все те же алгоритмы вашего мозга. Тем не менее они все же существуют как возможности, что сознавали даже средневековые философы: «материя никогда не находится в отрыве от лишенности, поскольку, когда она находится под одной формой, наличествует лишенность другой, и наоборот» (Фома Аквинский, «О началах природы»). Мой мозговой чип изменил алгоритмы, которые обычно лишают меня доступа в бодрствующем состоянии ко всему, за исключением того, что мы считаем «этой реальностью».

– То есть вы хотите сказать, что вы могли не только возвести фонтан Треви во дворике перестроенного имения на Каймановых островах, но и Эйфелеву башню посреди Таймс-сквер? Или вавилонские висячие сады в пригородном супермаркете?

– В таком саркастическом и упрощенном изложении это действительно воспринимается смешно. Но точно так же реагировала публика на квантовую механику, когда ее теория была впервые обнародована. И на теорию эволюции Дарвина. И на бо́льшую часть прочих революций в научном мышлении. И позвольте мне повторить, Каро, что с точки зрения хирургии вживление в мозг электронного чипа ничем не отличается от вашей работы по имплантированию электродов для медицинской стимуляции глубинных зон мозга.

– Ничего общего, – возразила Каро. – Стимуляция – это терапевтическая процедура.

– А это – бесценное исследование, которое перевернет науку. И не только науку, но и весь мир.

– Джулиан, я врач. Я спасаю жизни, а не экспериментирую с ними.

– Сострадательное применение лекарств и методов – тоже всегда эксперимент. Ваш дед умирает.

Она уставилась на него широко раскрытыми глазами.

– Вы называете это сострадательным применением? Но ведь оно, по стандартам Управления по контролю, разрешается только для экспериментальных лекарств и безнадежных пациентов!

– Это исследование – не что иное, как жизнь для Сэма, – ответил Джулиан, осторожно подбирая слова, – и решительный шаг в этом исследовании, пока он еще жив и в разуме, является самым настоящим сострадательным применением.

– Это даже не… Просто не знаю, что на это сказать!

– Лоррейн, нейрорентгенолог, анестезиолог и бригада сестер уже едут сюда. Каро, прошу вас, подумайте о…

– Джулиан, не надо, – произнес другой голос. Они не услышали, как в зал вошел Вейгерт. Он подошел к Каро и умиротворяющим жестом положил ладонь ей на плечо. Она вскинула голову и увидела понимание в глазах старика.

– Дайте ей немного времени, – сказал Вейгерт Джулиану. – Вспомните, сколько времени вам самому потребовалось, чтобы принять все это. А ведь Кэролайн находится здесь менее суток.

– Да, вы правы, – ответил Джулиан. Он явно собирался сказать что-то еще, но тут в комнату ворвалась Камилла Франклин, энергия которой была сравнима разве что с извержением вулкана:

– Ах, вот вы где, доктор Сомс-Уоткинс! Я вас повсюду ищу! Доктору Ласкину надо осмотреть пораженные… О боже, только не чешите! Пойдемте скорее. Доктор Ласкин ждет, а вам срочно необходим лаймовый сок.

– Может быть, у вас найдется…

– Лаймовый сок лучше всего. Ах, доктор, она здесь.

В комнату вошел худой долговязый мужчина. Каро нетерпимо хотелось почесаться. Доктор Ласкин повернул ее голову лицом к свету, умудрившись не прикоснуться к коже.

– Пойдемте куда-нибудь, где я смогу осмотреть вас. Но могу сказать сразу, что Камилла права. Вам необходим лаймовый сок.

– Лайл, самое главное, – сказал Джулиан, – когда Каро сможет оперировать?

Ласкин недовольно посмотрел на него:

– Джулиан, вы сами должны понимать, что оперировать ей нельзя до тех пор, пока мы не убедимся, что у нее не открылись язвы. Самое меньшее, неделю.

– Я же сказала вам, что еще не решила, останусь здесь или уеду, – сказала Каро Джулиану. Она сама толком не понимала, почему так старается убедить окружающих в этом.

– Джулиан, надо дать возможность доктору Ласкину провести осмотр, – сказал Вейгерт. – А вас наверняка ищет Эйден Эберхарт.

Каро посмотрела на Вейгерта, который неуверенно, но все же защищал ее. Его глаза на изрезанном морщинами лице были добрыми. Хотя он так же сильно, как Джулиан и Уоткинс, хотел использовать ее умения для этого проекта, он не пытался давить на нее или подкупать чем-то. Сейчас он впервые назвал ее по имени – Кэролайн.

– Благодарю вас, – сказала она Вейгерту и вышла из комнаты вслед за доктором Ласкином.

11

Ближе к вечеру Вейгерт и Джулиан сидели перед Уоткинсом на садовой скамейке во дворе Первого крыла. Уоткинс спал почти весь день, и Вейгерт решил, что вид у него гораздо лучше, чем утром. Возможно, он начал наконец-то выздоравливать от привязавшейся инфекции. Медсестра Франклин хорошо укутала его в одеяла и привезла в кресле на колесах во двор, где пахло океаном и на траве лежали длинные тени. Вейгерт был рад, что не пришлось опять идти в тесную, невыносимо нагретую спальню, где его неизменно настигала клаустрофобия.

– Рад, что вам стало лучше, Сэм, – сказал Джулиан. – Жаль только, что у нас появилась другая проблема. Вернее, даже две.

Уоткинс поморщился:

– С моей племянницей? Если она уезжает…

– Да, одна из проблем связана с нею. Она не покидает нас, хотя, судя по всему, до сих пор не решила, как ей поступить, хотя, между нами, я уверен, что другого выхода, кроме как остаться здесь, у нее просто нет. Но вчера она вышла погулять в одиночку, села под девичью сливу, и…

Уоткинс выдал длинный ряд ругательств, завершившийся простым словом:

– Сильно?

– Ласкин говорит, что она не сможет оперировать по меньшей мере неделю. Камилла выливает на нее столько лаймового сока, что можно пустить крейсер в плавание, но без этого никак не обойтись. Но ведь это еще не все. Ральфу Игану придется уехать раньше, чем он планировал, чтобы не упустить досрочно открывшуюся вакансию в лос-анджелесской больнице. Он пробудет здесь всего две недели. То есть уедет почти сразу же после того, как Ласкин разрешит Каро работать.

– А не сможет она оперировать в одиночку? – спросил Вейгерт.

– Без ассистента? Нет. Джордж, пусть даже это не очень сложная операция, но все же на мозге. Она не пойдет на это, и правильно сделает. Нам необходимо пересмотреть график операций.

Вейгерт принялся загибать пальцы. Первой по плану шла сестра Джулиана, потом Эйден и еще один из помощников Джулиана и лишь потом сам Вейгерт.

– Нам обоим по семьдесят шесть лет, – уныло сказал на этот счет Сэм. – Вдруг в наших старческих мозгах обнаружится что-то такое, чего не показывает МРТ. Пусть Кэролайн сначала набьет руку на ком-нибудь покрепче.

– Я уже сообщил Лоррейн, чтобы она перенесла вылет, и, вероятно, успею попросить об этом большинство медсестер, но Барбара и Молли уже летят в Майами, так что им придется некоторое время прохлаждаться тут, на базе, вместе с нами. Проклятье! Ведь остается еще одна проблема – кто будет ассистировать Каро? Родственников-хирургов у меня больше нет.

– У меня, возможно, есть еще один нейрохирург, который согласился бы приехать сюда.

Джулиан насторожился:

– У вас? И кто же это? Почему вы считаете, что он согласится, и почему мы должны ему доверять?

– Я уже веду с ним предварительные переговоры. А конкретно отвечу позже, когда все узнаю наверняка.

Сумерки понемногу сгущались, под навесом галереи зажглись лампы. Сэм поднял руку, чтобы покрепче обернуть плечи одеялом, и Вейгерт увидел, что она трясется.

– Что еще?

Джулиан начал рассказывать о каких-то делах. Вейгерт не слушал его. Он вспоминал Сэма таким, каким тот был когда-то и каким мог бы стать, хотя бы ненадолго, в других ветвях вселенной.

– Пора возвращаться в дом, доктор, – сказала сестра Франклин. Вейгерт не слышал, как она подошла.

Сэм не стал спорить. Когда его кресло уже покатилось к комнате, он оглянулся и проскрипел:

– Я передумал. Посмотрите насчет этого хирурга в интернете. И скажите ваше мнение. – Последовала пауза, во время которой Сэм собирался с силами, а сильные, обнаженные до плеч руки сестры Франклин толкали кресло с его почти невесомым телом по стриженой траве. – Его зовут Тревор Мартин Абруццо.

* * *

– По крайней мере, Джордж, у вас будет много времени, чтобы просветить Каро по поводу своей теории, – сказал Джулиан. – Но, боюсь, не сегодня. Зуд просто измучил ее.

– Я подберу ей материалы для чтения, – с надеждой сказал Вейгерт и добавил: – Бедная девочка.

– Не сказал бы, что она такая уж девочка. А вы, Джордж, решили взять ее под крыло?

Вейгерт промолчал. Это уже была та степень фамильярности, которую он не одобрял. Он и с Уоткинсом подружился в те давние времена, не в последнюю очередь из-за того, что Сэму не было присуще распространенное у американцев бесцеремонное любопытство к чувствам и мыслям окружающих.

– Не волнуйся, мой милый, – сказала Роуз у него в голове. – Но, по правде говоря, она действительно не девочка.

Вернувшись к себе в комнату, Вейгерт нашел в «Гугле» доктора Абруццо. Полезная штука этот самый «Гугл». Если бы он существовал в то время, когда они с Сэмом были студентами, насколько меньше можно было бы сидеть в Бодлианской библиотеке.

Упоминаний Абруццо оказалось на удивление много. Вейгерт читал их некоторое время, а потом сделал нечто такое, чего не позволял себе с тех давних пор, когда они с Роуз держали собак – кинг-чарльз-спаниэлей: он негромко, протяжно свистнул.

12

Каро еще раз позвонила Эллен. Сестра опять не ответила – очень странно для этого времени суток. Неужели Эллен умчалась с Анжеликой в «Неотложную помощь»? Такое случалось довольно часто, а других причин, по которым Эллен могла бы отсутствовать дома, в голову не приходило. В магазины она ходила крайне редко. Няньки или сиделки обходились очень дорого, и поэтому Эллен заказывала продукты с доставкой, а Каро каждый месяц оплачивала купленную еду, обычно добывая деньги сложными манипуляциями с множеством кредитных карт.

Камилла снабдила ее лаймовым соком, которым нужно было как можно чаще обтираться, а Лайл Ласкин выдал стероидные препараты и снотворное. Каро знала, что большинство транквилизаторов действуют на нее очень сильно, но приняла четверть таблетки, и хоть и крепко спала всю минувшую ночь, впала в продолжительную прерывистую дремоту. Проснулась она, когда за окном уже стемнело. Зуд возобновился. Недовольно морщась, она рассматривала свое отражение в зеркале. Кожа вокруг одного глаза покраснела и воспалилась, но сам глаз, кажется, был здоров. Каро намазала соком все зудящие места и изогнулась, стараясь дотянуться до спины, когда в дверь кто-то постучал. Она приоткрыла дверь на дюйм. Джулиан.

– Уходите, – потребовала Каро. – Я похожа на прокаженного. Избитого до синяков прокаженного.

– Вы отлично выглядите, – ответил Джулиан, который, конечно же, не мог видеть ее сквозь дверь. – Я принес вам кое-что почитать.

Она приоткрыла дверь еще на пару дюймов. Джулиан держал в руках высокую стопку ярких канцелярских папок – голубая, красная, зеленая, желтая, фиолетовая, – которая походила на внезапно открывшуюся коробку разноцветных мелков для детского творчества.

– Если все это по физике, то я отказываюсь.

– Как раз по вашей специальности. В основном. Еще я принес вам лекарство от зуда.

Каро стремительно оделась и впустила его. Джулиан внимательно осмотрел ее лицо.

– Не так уж плохо. Я после знакомства с девичьей сливой выглядел куда хуже.

– Врете, – сказала Каро.

– Вру, – легко согласился он. – Но насчет этих папок – чистая правда. В голубой – материалы по теории Джорджа в таком подробном изложении, что, наверное, понять это сможет только математик или физик, хотя, как я понимаю, он подготовил специально для вас нечто вроде резюме. В красной – все схемы и описание хода операции по установке мне импланта. Тоже в мельчайших и скучнейших деталях. Зеленая папка – это мои зрительные впечатления; там вас могут заинтересовать хотя бы возможности картографирования. В желтой папке – медицинская и психологическая подготовка пациента номер два, моей сестры Лоррейн. В фиолетовой – формы информированного согласия, договоры о неразглашении и все прочие юридические документы, защищающие всех экспериментаторов, включая вас, от любых судебных исков со стороны кого бы то ни было, где бы то ни было и когда бы то ни было. Подозреваю, что вы впредь защищены от всего на свете, вплоть до штрафов за неправильную парковку. Мы с Джорджем готовы ответить на любые ваши вопросы, хотя сомневаюсь, что вы станете их задавать, пока будете похожи на пирата, потерявшего наглазную повязку. Вы хорошо видите?

– В общем, да. Но где ваше лекарство? Ни Камилла, ни доктор Ласкин не обещали мне ничего сверх того, что уже выдали.

– Это не их, а мое лекарство. – Джулиан положил стопку папок на стол и вынул из кармана серебряную, с кожаной отделкой, фляжку. – Односолодовое виски «Ардбег» двадцатитрехлетней выдержки. Как вы наверняка знаете, виски относится к числу центральных депрессантов нервной системы.

– Сейчас мне категорически нельзя принимать алкоголь.

– Какое пуританство! Ладно, виски подождет. В таком случае позвольте предложить вам кое-что другое: извинение. Утром я повел себя очень нетактично. Мне не следовало упоминать вашего брата. Прошу простить меня за это.

Каро кивнула, не зная, что и сказать. Вероятно, она слишком резко отреагировала на его реплику. Смерть Итана, естественно, обсуждали в СМИ, а вот ее губительные для семьи последствия – нет. Но об этой части истории Джулиан не упоминал, да и не мог ничего о ней знать. Или мог?

– Давайте оставим виски на другой день, – сказала она. – А сейчас я полистаю бумаги, которые вы мне принесли.

– Отличная идея. Не хотите пообедать? Я попрошу Джеймса принести вам еду.

– Благодарю вас.

Как только он ушел, Каро решила еще раз попробовать связаться с Эллен, но телефон сам зазвонил у нее в руке.

– Эллен! Я весь день пытаюсь до тебя… Что? Эллен, ты плачешь, я ничего не могу разобрать. Успокойся. Что-то с Анжеликой?

– Нет! С Кайлой!

Кайла! По спине Каро пробежали ледяные мурашки.

– Что случилось с Кайлой?

– Ее забрали!

– Кто? – По мере того как Эллен кричала все громче и надрывнее, голос Каро становился еще спокойнее, но спокойствие это поддерживалось только мощным усилием воли. – Кто ее забрал?

– Служба детской опеки! Они забрали ее у меня! Она пропала!

– Стоп! Расскажи все по порядку. С самого начала.

Элен издала странный сдавленный звук, пытаясь овладеть собой. Каро стиснула телефон с такой силой, что у нее побелели костяшки пальцев.

– Кайле, наверно, в школе стало плохо. У нас было очень тяжелое утро… из-за Анжелики… ты же знаешь, как с ней бывает…

Каро знала.

– Дальше.

– Кайла все твердила, что задержится из школы, а у Анжелики начались судороги, а потом рвота, и в конце концов я накричала на Кайлу. А в школе учительница спросила ее, что случилось, а Кайла, судя по всему, расплакалась и сказала, что дома ужасно, пахнет дерьмом, и мама не накормила ее завтраком, и сестру вырвало прямо ей на рюкзак. А потом ко мне явилась Служба опеки! Через два дня слушания, а пока Кайлу сунули в какую-то приемную семью и сказали, что это «для ее же безопасности»! Как будто я когда-нибудь… Я весь день пыталась добиться помощи от патронажной службы или от Общества юридической помощи или хоть от кого-нибудь, но все говорят, что у них завал и им не до меня… О, Каро, я же так стараюсь быть хорошей матерью! У меня просто не получается делать все одновременно!

– Ты замечательная мать! Послушай, Эллен, я во всем разберусь. А ты сиди тихо, пока я тебе не позвоню.

– А что ты можешь сделать? Я не собираюсь взваливать это на тебя. У тебя достаточно своих забот. Та интернетовская говнобуря насчет доктора Беккера еще не улеглась…

– Эллен, просто сиди тихо! Анжелика спит?

– Да.

– Я позвоню тебе, но, может быть, не вечером или ночью, а завтра утром. Идет? Самое главное – ничего не предпринимай, пока мы с тобой не поговорим. Мы со всем разберемся.

– Ладно, – ответила Эллен.

– Постарайся тоже поспать, пока Анжелика спит, – сказала Каро, зная, насколько хрупок сон у ее несчастной племянницы. – И жди моего звонка. – Ее пальцы так тряслись, что она не сразу попала на значок окончания разговора.

Кайлу увезли куда-то в приемную семью, от матери, от ее привычной спальни и школы… Она напугана? Наверняка. Каро понимала, что Служба опеки и попечительства действительно помогает детям, пострадавшим от насилия или неисполнения родителями своих обязанностей, но ведь с Кайлой не случилось ни того, ни другого. Эллен готова была жизнь отдать за каждую из своих дочерей. В определенной степени уже отдавала.

Каро тоже была готова на все ради Кайлы. Она не думала, что у нее самой когда-нибудь будет ребенок: слишком сильно она была предана нейрохирургии, слишком устала от «романтических» отношений, слишком глубоко сидела в долгах, слишком быстро старела. Но Кайлу она делила с Эллен в первую очередь потому, что почти все силы и энергия Эллен уходили на Анжелику. Кайла, с ее милым хихиканьем, мгновенными вспышками эмоций и готовностью обниматься…

Каро открыла дверь. Быстротечный тропический закат уже миновал, в слабо освещенном половиной луны дворе господствовала бархатная тропическая ночь и не было ни души. Из всех обитателей базы она знала, как найти одного лишь Джеймса, и потому вернулась в комнату и нажала кнопку переговорного устройства:

– Джеймс, простите, что беспокою вас, но мне необходимо поговорить с доктором Вейгертом. Прямо сейчас.

– Не беспокойтесь, сейчас сделаем. Вам, кстати, должны были выдать список сотовых телефонов. Сейчас я позвоню доктору Вейгерту, а потом пришлю вам список.

Каро медленно, глубоко дышала и усиленно думала. В полосе тусклого света, падавшего из ее двери, пролетел белый мотылек. Невидимые цветы заполняли воздух сладким ароматом. Прямо под ногой мелькнуло что-то маленькое, и Каро отшатнулась. Через порог шмыгнула ящерица. На другой стороне двора, по диагонали, открылась дверь, и Каро узнала высокую сутулую фигуру доктора Вейгерта. Он торопливо зашагал к ней прямо по траве.

– Кэролайн?

– Кое-что случилось. Мне нужна ваша помощь.

– Конечно. Чем смогу… А в чем дело?

– Это даже не помощь и не услуга, это скорее… деловое сотрудничество.

Он посмотрел ей в лицо и мягко сказал:

– Может быть, лучше войти в комнату?

– Там ящерица…

Вейгерт вошел внутрь, появился уже через несколько секунд с ящерицей в руке и отпустил ее в темноту.

– Эти маленькие зеленые существа совершенно безвредны, но я вполне понимаю, что после знакомства с девичьей сливой вы с недоверием относитесь и к местной фауне. Но все же давайте теперь войдем и вы расскажете мне о том, что вас так тревожит.

К этому времени она успела собраться с мыслями.

– Все вы – мой дед, вы сами и Джулиан, словом, исследовательская корпорация – выплатили мне авансом небольшую часть жалования. Мне хотелось бы узнать, не может ли корпорация увеличить мой аванс. Сильно увеличить.

– Вам неожиданно потребовалось много денег? – вопросительно произнес он.

– Да. Для моей сестры. Ей необходим адвокат. Я… Она…

– Кэролайн, нет никакой необходимости рассказывать мне все подробности. Достаточно будет сути.

Но она рассказала ему все, об Анжелике и Кайле, о героизме и душевной теплоте Эллен, об учительнице Кайлы, о Службе опеки. Вейгерт все это время стоял, глядя через открытую дверь в темный двор, а Каро, рассказывая, думала, почему она обратилась к нему, а не к Джулиану или Уоткинсу. У нее не было никакого расчета, только слепой безрассудный инстинкт.

– Мне хотелось бы знать, можно ли рассчитывать, что, если я все же не стану работать здесь хирургом, эти деньги будут считаться ссудой, которую я буду возвращать под пять процентов по согласованному графику.

– В этом нет необходимости, – ответил Вейгерт. – Эту ссуду я дам вам лично.

– Вы? Но…

– Если вы возьмете деньги у корпорации, вам обязательно придется остаться здесь для отработки этого долга. Наверняка Джулиан дал бы вам аванс только при этом условии. Но я хотел бы, чтоб вы приняли участие в проекте по своей собственной воле – не потому, что убедились (допустим) в правоте моей теории, а потому, что желаете непредвзято убедиться в ее возможностях. Я совершенно уверен, что если вы встанете на такую позицию, то поймете и примете то, что мы здесь делаем. Но, Кэролайн, я дам вам денег, даже если вы завтра уедете. Вы с сестрой незаслуженно пострадали, а я уже неплохо понимаю, что вы собой представляете, и уверен, что вы вернете долг, когда сможете, сколько бы времени на это ни ушло.

Каро не нашлась что на это ответить.

– Я могу перевести деньги через банк с моего личного счета на ваш. Ни Джулиану, ни Сэму совершенно не нужно знать об этом. Вы просто найдите юриста, скажите, сколько будет стоить его работа, и мы с вами составим простенький договор на этот счет.

Каро подалась к нему. Вейгерт отступил на полшага, и она остановилась. Он не из тех людей, которым могут доставить удовольствие обильные излияния благодарности.

– Спасибо вам, доктор Вейгерт. Я даже передать словами не могу, как…

– Буду рад оказать вам содействие, Кэролайн. – Он вышел и закрыл за собой дверь, преграждая путь миниатюрным драконам, рыскающим во мраке.

13

На следующее утро зуд у Каро только усилился. Она исправно употребляла выданные ей противозудные препараты, мазалась лаймовым соком, но ее все равно терзало неотвязное желание почесаться. Она преодолевала его – ей менее всего хотелось заполучить гноящиеся язвы, – но для этого требовались неимоверные усилия. Зуд не давал ей сосредоточиться. Разноцветные папки на столе казались ей трясиной, вступив в которую она непременно утонет.

Ее душевное состояние несколько улучшило голосовое сообщение, поступившее от Эллен: «Твои деньги пришли на мой счет. Знакомые нашли мне юриста по вопросам опеки, я увижусь с нею в полдень. Она сказала по телефону, что уверена, что Кайла скоро вернется домой! Черт возьми, какая ты хорошая! Спасибо, спасибо, спасибо!» Каро попыталась позвонить Эллен, но та не отвечала. Она написала Эллен письмо по электронной почте, да так и застыла перед ноутбуком, вдруг погрузившись в воспоминания.

Они с Эллен, еще маленькие, – в роскошной игровой комнате, которую мать набивала игрушками, вместо того чтобы самой заниматься с дочками. А те к большей части этих игрушек даже не прикасались. Они предпочитали собственное воображение; две девочки исполняли сотни ролей: Эллен принцесса, а Каро дракон, Эллен акула, а Каро купальщица. Они были ковбоями, на чьих коров нападали волки, путешественниками, пробиравшимися через кишащие змеями джунгли, рыцарями, сражавшимися самодельными мечами, пока кто-то из них не испускал театральный вопль и не растягивался навзничь на полу. Нападения драконов, акул, волков, змей, рыцарские сражения… Дети могут восторженно изображать самые кровопролитные сцены. Или же их кровожадность была чем-то уникальным? Каро не могла припомнить, чтобы в подобные игры играла Кайла. Впрочем, ей редко доводилось видеть племянницу в обществе других детей.

Тут до Каро наконец-то дошло, что она проголодалась. В столовой Джулиан сидел за столиком с двумя женщинами и, увидев Каро, пригласил ее подойти.

– Каро, очень кстати! Эти дамы жаждут познакомиться с вами. Их самолет задержался в Майами из-за непогоды, и они только что прибыли. Доктор Кэролайн Сомс-Уоткинс, нейрохирург. Доктор Барбара Мьюмо, нейрорентгенолог. Доктор Молли Льюис, анестезиолог. Прошу меня извинить – мне нужно в службу безопасности, а вы пока знакомьтесь. Каро, я уже рассказал им о вашей вчерашней схватке с местной флорой. – И он удалился, одарив всех сияющей улыбкой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

57 кг.

Вернуться

2

Ординатура (в США) – последипломная больничная подготовка врачей, предусматривающая специализацию в течение одного года интерном и в течение 3–5 лет ординатором.

Вернуться

3

Facebook/Instagram – проект Meta Platforms Inc., деятельность которой в России запрещена.

Вернуться

4

АМА – Американская медицинская ассоциация.

Вернуться

5

«Медикэйд» – государственная программа бесплатной или льготной медицинской помощи малоимущим и членам их семей в США; осуществляется на основе компенсации затрат на лечение.

Вернуться

6

Шекеры – ветвь квакерской секты, называвшая себя «Церковь Царствия Божьего на Земле». Помимо всего прочего, была известна изготовлением простой на вид, но очень хорошо сделанной удобной мебели.

Вернуться

7

Травянчики, или питомцы чиа – направление домашнего цветоводства, возникшего в 90-х гг. В терракотовые горшки в форме животных или людей высаживаются семена чиа, травянистого растения, родственного шалфею. Всходы растения выглядят как мех или волосы.

Вернуться

8

Свободный агент (в профессиональном спорте) – статус командного игрока, чей контракт с командой истек и который имеет право заключить контракт с другой командой.

Вернуться