Хафиз Сайфуллаев
Обними меня

Благодарю дочерей, Нану Ледневу и Нигину Сайфуллаеву за помощь в издании книги

Ведущая логистическая компания Таджикистана.

Спасибо за финансовую поддержку издания книги

Иллюстрации: Semen Moldaver

© Сайфуллаев Х. А., 2024

Предисловие

«Я ИЩУ СЛОВО…», ИЛИ ПОСТИЖЕНИЕ МИРА. Почти полвека назад мы учились вместе с Хафизом Сайфуллаевым в Литературном институте. В семинаре Г.Я. Бакланова. Потом прошла целая жизнь – труды и дни, с семейными бурями, с политическими катаклизмами, радостями, потерями, и – да здравствует интернет! вот он, однокурсник, и его книга рассказов «Обними меня». Рассказы небольшие – от 2 страниц до 16. Очень разные, как будто писали их не то, чтобы разные люди… нет, стиль у них один, стиль Сайфуллаева… но люди с очень непохожим опытом жизни. А это действительно так – вот рассказы-зарисовки совсем юного человека, с широко раскрытыми глазами, ошеломленными несовершенством мира; вот этот же человек уже взрослый, семейный, испытавший нежданное предательство; в другом рассказе – жуткая память гражданской войны 90-х; здесь явно подлинная, кем-то поведанная история времен Великой Отечественной; а вот знакомая картина: муки творчества писателя в поисках «единственного слова»… Объединяет всё это многообразие герой-автор – даже когда рассказ ведется от третьего лица, мы чувствуем, что для него – главное, ради чего, собственно, стоит жить и умирать. «Тайна». Невозможно передать свет этого крохотного рассказа, его чувственную силу. «Мне три года… А в густ. Я сижу в арыке голышом и жду, когда мама выйдет из летней пристройки. В руках у нее будет большой плетеный поднос с еще сырыми лепешками. Она будет печь хлеб. Тандыр, стоящий под навесом, чуть подрагивает от жара, что заперт в нем. Таинство огня и земли прикрыто невзрачным листом оцинкованной жести». Хлеб, огонь, вода – первоосновы жизни, но главная во всём этом – мама. Она слышит голос огня, она «успокаивает» лепешки, она умеет светиться. «О том, что мама умеет светиться, знаем только мы, мама и я» – это и есть тайна любви, связывающая этих двоих. Эти золотые искры любви остаются с мальчиком навсегда и определяют его путь по жизни. В каждой женщине он ищет свою маму-красавицу. Прекрасная библиотекарша в рассказе «Клякса» – «безумно красивая, почти как моя мама». В «Гранатовой елке» он вспоминает двоюродную сестру: «А какая же ты красивая была тогда! В тусклом свете одинокой лампочки, ты нагнулась над гранатом, и я видел твой белоснежный лоб, перечеркнутый беспокойным локоном, девичьи, широкие брови вразлет, прямой, без изъяна нос, алые губы… Боже, как же ты была красива! Ты, видимо, заметила мое пристальное внимание и, отвлекшись, просто поцеловала меня в лоб. Я этот поцелуй твой, сестра моя, пронесу через всю жизнь, как самый искренний знак кровного родства». В рассказе «День вопросов» мальчик, фельдшер-практикант, не может смириться с невероятным – ударили женщину. Он «вырос в семье, где матерей боготворят, сестер любят, дочерей обожают». Он негодует и бежит, чтобы высказать тирану-обидчику всё, что о нём думает, хотя тиран – судя по всему, очень крупный начальник, но останавливает его не это, а другое, еще более невероятное: «Я просунул голову в альков. Она была в его объятиях. Они стояли у дивана, и женщина гладила его по спине, а он, склонившись, что-то говорил ей на ухо». Так происходит постижение мира – болезненное, порой разрушительное, но неизбежное. То, что скучно называют «традиционными ценностями», для Хафиза – живая любовь: сестра, мама, дети. Вот мотогонщик Серёга из одноименного рассказа, наломавший немало дров в своей жизни, вдруг решает изменить её, потому что увидел фотографию своей дочки, узнал, что она пойдет в школу, и желает непременно отвести ее в первый класс. Вот герой из рассказа «Муха» едет среди ночи к занемогшей матери, а по дороге отдаёт последний бензин незнакомому водителю, потому что «разглядел в окне его машины лица двух детишек». Иначе поступить невозможно. Маленькая девочка в заглавном рассказе «Обними меня» – детдомовская, она не знает в своём убогом прошлом никакой любви, а писатель, герой рассказа, назвался ее дедушкой и «вспоминает»: «Ты родилась очень красивой. И все приходили на тебя смотреть. Такая ты была, как солнышко. Тебя все очень любили, носили на руках и обнимали. А я всё время брал тебя на руки и подкидывал кверху, потом подхватывал». И мы верим, что девочка исцелится от смертельной болезни – еще одно свидетельство того, что «всё движется любовью». А для писателя есть еще один тайный двигатель – Слово. Истории Хафиза Сайфуллаева убеждают, потому что написаны человеком, чувствующим слово и знающим его цену. Вот он приоткрывает творческий процесс в рассказе «Обними меня»: Может, так начать: «Солнце зрелым персиком выглянуло из-за гор»? Необычно. Или нет? Почему не абрикосом, не яблоком, не хурмой? Ну, хурмой – это на закате. Запомнить! А персик с пушком как раз как солнце на заре. Хотя кто-то уже писал так. Пожалуй, не персик». Или, может, так: ««Попугай лаял в окно на прохожих». Хорошее начало. Но… Но не сюда. Для другого рассказа». Мне нравится, что солнце-хурма – это действительно оранжевый цвет закатного солнца и что лающий попугай не отвергается, а приберегается для другого рассказа. И понимаешь, что все словесные удачи, так радующие душу читателя, не случайны, а добывались кропотливым, внимательным трудом. А удач много!.. «Далёкой бензопилой в плаче заходится внук», из-под точильного камня брызжет «тонкий колос белых искр», мужчина готовится к свиданию: «на журнальном столике у дивана был устроен натюрморт в стиле «я старался». А вот как исчерпывающе описывается политическая обстановка в рассказе «Родинка», когда герой оказывается на бурлящей революционными подвигами «Площади Мучеников»: «Площадь во весь голос декларировала идеи всеобщей свободы и равенства… Площадь была организована. Был «народ» – их привозили с ближайших и не очень окрестностей, убеждая примкнуть – кого словом, кого вороненным стволом. Были «бойцы» – обычно крепкие молодые ребята, знающие оружие и дисциплину еще по армии; у этих, через лоб, были белые повязки и грозно сверкающие глаза. Людей надо было кормить, а потому были и «обозники»: их задача – запас продуктов и готовка. С автоматом это решалось без лишней волокиты… Были «люди-символы» – люди на слуху, чьи убеждения в унисон перекликались с протестными настроениями… Были «идеологи и ораторы» – эти формировали в сознании людей на площади правильность предлагаемого им пути. Конечно, были и «провокаторы – агенты влияния». Эти точечно воздействовали на толпу, поддерживая площадь в постоянном гневном напряжении на праведном пути поиска всеобщей справедливости». Удивительно точный и саркастический портрет «эпохи перемен». «Родинка» – трагический рассказ о трагическом времени, которому автор был свидетель. Наверное, этот опыт переживания помог ему в создании историй о давно прошедших, не менее трагических событиях – «Наперсток», «Тихое дело». Хотя вообще-то автор находится на солнечной стороне. Герой его рассказов – человек стойкий, философски относящийся к мрачным нелепостям жизни и находящий если не юмор, то утешение в драматических ситуациях. Ну, и юмористические рассказы поблескивают в этом сборнике – смешной, даже несколько фельетонно-бытовой «Катя» и очаровательная, на страничку, зарисовка из киношной жизни «Лицедеи». Я уверена, как и многие читатели книги «Обними меня», с удовольствием откликнусь на призыв автора. Обнимаю тебя, Хафиз! И желаю новых книг и объятий.

Карина ЗУРАБОВА, член Союза писателей России

Обними меня

Не делай того, что осуждает твоя совесть.

Марк Аврелий

Надо найти те самые слова, которые определят дух рассказа. Монитор в своей девственной чистоте уже бесстыдно взывает к творческому соитию. Клавиатура в раздражении мигает красной точкой.

Я ищу слова! Пауза затягивается. Кажется, ещё немного, и эти черные квадратики с буквами сами будут приседать в торопливом книксене, набирая текст.

За стеной пререкаются жена с дочерью. Возраст, когда они уже подруги. Слова с обеих сторон звучат хлёстко, без обиняков. Уже причина ссоры забыта. Энергия черпается из старых обид: «Что?! Что я видела за эти сорок пять лет?!» – жена. И дочь: «Я не хочу жить, как ты!».

Я пытаюсь придумать фразу, которая привяжет читателя к моему рассказу. Она должна быть простой в своем изложении, понятной. При этом с глубинным смыслом. Что-то такое, похожее на «Вечер и старость шли, держась за руки».

Потом на срыве голоса звучит: «Не ори на мать!» с одной стороны и «Я не ору!» в крике же – с другой. Слова повторяются раз пять-шесть. Это какая-то традиция… Ссора сходит на нет. На стене со стороны криков висят фотографии моих предков. Они безучастны к шуму. Хотя нет. Бабушка в черно-белом недоумении: «О, Всевышний! Неужели это мои?». Я вопрошаю к ней взглядом, но она лишь тепло и жалеючи смотрит на меня. Не советует ничего. Молчит. Бабушка… Я уже совсем взрослый, но как мне вас не хватает. Я открываю вкладку на мониторе с еще одним незаконченным рассказам.

* * *

«На колхозной площади Майсара, не сходя с коня, дослушала последние сводки с фронта. Конь в нетерпении прядал ушами и косил взглядом на обожаемую хозяйку. Та еще раз взглянула на чёрную тарелку уже молчащего громкоговорителя. Потом ударила пятками изящных красных сапожек в бока жеребца и тот, сначала чуть присев на задние ноги, рванул с места.

У хауза, отражающего зелень плакучих ив и линзу глубокого синего неба, на топчане лежал Махсум-почо. Нет, скорее возлежал. О человеке с таким внутренним весом, осенённого крылами древнего и богатого, благородного и просвещённого рода, когда-то владельца многих земель в округе, нельзя сказать «лежал». Возлежал.

Он дремал, когда что-то его встревожило. Вздрогнув короткими кустистыми бровями, он открыл глаза. Потом губы его тронула улыбка. Оторвавшись от подушки, он присел, подогнув одну ногу под себя. Вторая нога была в подшитой штанине и, будучи культёй, кротко лежала на узком ватном одеяле. Он притянул протез, похожий на грубо изготовленный, прямой «рог изобилия», к себе. Прислушался. «Это она! Солнце моё, свет души моей!».

По дороге среди хлопковых полей к нему во весь опор скакала Майсара, дочка младшая. За ней спиралью тянулась тонкая пыль.

Махсум-почо всё ещё любовался ею и улыбался, когда Майсара, чуть осадив угольного отлива коня, перевела его на нетерпеливый шаг. Похлопывая друга ладошкой по шее и обойдя кругом хауз, она легко спрыгнула. Дочь с почтением склонила голову перед отцом. Тот бережно прикоснулся губами ко лбу дочери.

– Душа моя, что ж вы скачете так быстро? Я переживаю.

– Отец! Скоро война закончится! Братья мои вернутся!

– Слушала сводку, душа моя? Да, уже совсем скоро. Сохрани Всевышний наших детей.

На мгновение сдвинув свои брови, Махсум-почо продолжил:

– Ты председателя не видела? Что там с хлопком?

– Видела, отец. Он у правления колхоза был. Сказал, что проведает вас.

Майсара оглянулась на дорогу, по которой только что прискакала.

– Да вон же он, спешит к нам, – Майсара весело расхохоталась.

Председатель на пегой лошадке неторопливо двигался в их сторону.

– Не смейся, душа моя. Он тяжело контуженный. И осколков в нем… Ему нельзя быстро.

Майсара прикрыла рот ладошкой, но глаза всё ещё смеялись».

* * *

Монитор ждал хоть какого-то движения. Он уже несколько раз с укоризной гас. Может так начать: «Солнце зрелым персиком выглянуло из-за гор»? Необычно. Или нет? Почему не абрикосом, не яблоком, не хурмой? Ну, хурмой, это на закате. Запомнить! А персик с пушком как раз как солнце на заре. Хотя кто-то уже писал так. Пожалуй, не персик.

За стеной громыхала посуда – жена. Настольная лампа мигнула – это дочь включила утюг.

Далёкой бензопилой в плаче заходится внук – зубы режутся. Невестка затягивает бесполезную при такой боли колыбельную. Не для ребёнка. Скорее для свекрови, мол, на страже.

Хорошее начало нужно, интригующее. Я тронул клавишу.

* * *

«Собака облаяла его с некоторой деликатностью, беззлобно. Городок манил душевным теплом».

Ну-у, с натяжкой… Откуда он приехал? Что за автовокзал? Или это маленький аэропорт? Почему именно его облаяла?..

Жена и дочь хохочут на кухне. Их развеселила причудливо разварившаяся в кастрюле сарделька.

Там, дальше в рассказе будет: «Его били двое. Он лежал на земле, весь собравшись в комок, закрыв голову руками. Всё время напрягал ту часть тела, по которой, как он полагал, придётся удар. Никак не мог отгадать. Били как раз по местам, где удар не ожидался. Больно было всегда». Да, но это потом. Не забыть записать. А начальная фраза? А может, слово? «Осень»… Или «Утро»?

Нет, же! Вяло. Никак.

И вот это: «Его душа стала мёрзнуть. От одиночества. Слишком много вокруг было людей «.

– Кушать будете? – в дверях появилась жена.

– Что? – я слышал вопрос, но взял себе время, чтобы вернуться в мир.

– Есть будете?

– А что?

– Вчерашний плов. Или сардельки, если хотите?

– Нет, не буду. Попозже, если.

Дверь закрылась.

Вот, кстати, тоже! Это когда он от неё уходить будет. «Утренний ветерок сплёл запахи, исходившие из окон, в тугую косу: тут и горячее молоко с ржаной лепёшкой, и яичница с помидорами, и сырные сосиски. И запах укропа. Укропа и базилика».

Начало всегда важно. Первые слова. Именно они определяют настроение, музыку рассказа. И эти слова надо найти.

«Попугай лаял в окно на прохожих». Хорошее начало. Где-то игривое, парадоксальное в своей мысли. Но… Но не сюда. Для другого рассказа. Здесь что-то другое. Здесь взрослый человек лет сорока пяти прожил этот срок, так ни к чему не прижившись. Умный, начитанный и размышляющий. Размышляющий на столько, что приходит к мысли, что пресловутая цель в жизни и не нужна. «Цель порабощает» так он думает. И живёт, ни к кому и ни к чему не привязываясь. Физмат и филфак не будут им покорены. Не в силу лености мысли, а ввиду понимания никчёмности университетских знаний. Потом будет работать «на дубляже» на киностудии, спасателем на речке, компаньоном в кооперативе по выпуску лестниц и стремянок, поживёт у состоятельного человека – «на подхвате», со многими женщинами – «просто так». И умрёт он на Красном проспекте в Новосибирске, – замёрзнет на автобусной скамейке с улыбкой на устах.

Он многим принёс радость в жизнь своим умом и необременительностью. Он жил без цели, но у него было предназначение. Он был нужен миру для некоей гармонии.

А может, и не умрёт. В моих же руках? Мне не раз говорили, что много боли в моих рассказах.

Но первая фраза…

Пожалуй, вот: «Он широко улыбнулся, и не ответить ему тем же было нельзя».

– Ну, что? Где там вчерашний плов?

* * *

Монитор сиял. Клавиши послушно приседали.

«Собака облаяла Марка с некоторой деликатностью, беззлобно. Городок манил провинциальным теплом. Он закурил после недолгого перелёта. Потом подхватил спортивную сумку и пошел к автобусной остановке.

Сквер у аэропорта украшал АН-2 на косом постаменте. По задумке архитектора, «кукурузник» должен был стремиться в небо, оправдывая свое назначение. На его винте, как на ветке, непрерывно пререкаясь между собой, рядком сидели индийские скворцы. Вид самолета никак не был куда-то устремлённым. Устал он. Невероятно устал и никуда уже лететь не хотел. Пыльные стекла кабины говорили об отрешённости аппарата. Есть такое и в людях, когда уже никуда и ничего. Только размышлять.

Со скамейки поднялся круглолицый мужчина в тюбетейке и в спортивке:

– Брат! В город? Гостиница, ресторан? Может, женщину?.. – тоже как-то обыденно. Не агрессивно. Таксист видел, что приезжий «бесперспективный», но спросил. Ибо так надо.

– Нет, спасибо. Автобусы там? – Марк кивнул в конец сквера.

– Не дождётесь. Только маршрутки…

Марк неторопливо пошел дальше. «Где-то я читал, что здесь вкусные лепёшки и виноград», – подумал он, когда его обогнала чуть полноватая и при этом изящная женщина в белых кроссовках и курточке, накинутой на плечи. Марк прибавил шаг и догнал ее.

– Здравствуйте! Я приезжий. Есть тут где остановиться?

– Здравствуйте, – не глядя на него, ответила она».

Вот тут нужен хороший диалог, где всё должно вместиться. Её имя. Как вписать? Он не должен быть настойчивым. Познакомятся. Как? Потом он будет жить у неё. И еще, надо как-то рассказать, ну, чуть раньше, почему она одна? Почему примет его?

От вчерашнего плова разгорелась изжога. Отвлекало.

* * *

«Он догнал её и, встретившись взглядом, поздоровался. Потом широко улыбнулся ей и не ответить ему тем же было нельзя.

– Здравствуйте, – улыбнулась она, прищурив глаза, – Приезжий? Ну да, видно приезжий. Тут только приезжие. Их мало. И провожающие. Этих больше. Я, вот, мужа в Россию…, – в такт шагам сказала она. – Анна меня зовут.

– Марк…

– Вас в детстве Маркуша звали?

– Аврелием. Родители – историки.

– А меня Анчоусом, – рассмеялась Анна, – хотя родители не кулинары, – у станков стояли.

– Пустите переночевать, милая Анчоус? Я вам дров наколю.

– У меня квартира. И печка электрическая. Промахнулись вы, Аврелий.

– Тогда я вам лучин настрогаю.

– Лучин? Зачем?

– Я вам стихи буду читать. При свете лучин.

– Так вы поэт?!

– Ну, не то, чтобы прям поэт-поэт…

– Сможете сейчас что-то прочитать? Без лучин.

– Ну…

Она идет вперёд уныло,
а жизнь течет всё мимо, мимо…

– Да, Аврелий! Вы наверняка поэт духом. Но не словом.

– Не надо так строго, – Марк прижал умоляюще руку к груди.

– Ладно. Пойдёмте, – сказала Анна и ускорила шаг».

* * *

Дверь в мою комнату открылась. Зашла жена.

– Нам бы про свадьбу поговорить…

В этот момент заглянула в комнату и дочь.

– Папа, мы поедем бургеров поесть. Вы с нами?

– Вы молодые и красивые, весёлые. Что мне делать среди вас? Возраст – всегда грусть и печаль.

– Пап, это да или нет? – без тепла.

– Идите. У мамы ко мне разговор.

Дверь закрылась. Жена села в кресло и откинулась. По виду разговор долгий.

* * *

Я сидел в парке на скамейке. В оранжевом пламени осени я в своей чёрной куртке выглядел еще не занявшимся угольком. Разложив ноутбук, я уставился в монитор – искал Слово. Отвлёк меня от бесполезных терзаний кот, незаметно подсевший рядом. Был он сер, в белых пятнах и какой-то прозрачный. Зыбкий, что ли… Или зрение?

– Что, друг, в рассказ хочешь?

Кот двинул ушами.

– Ну, запрыгивай…

Я шёл за котом. Тот был уверен, что я иду за ним, не оборачивался. Странно, что его никто не видел. Мало того, люди шагали сквозь него. При этом иногда к его лапе прилипал опавший листок, и он брезгливо стряхивал его.

– Девушка, вы сейчас на кота наступили.

– Какой кот?! Вы сумасшедший?

Наверное. Сумасшествие надо было довести до конца, до осознания и принятия. Хотя, кто признается? Признается. Если себе.

Я шёл по больничному коридору. Кот впереди меня. На моём пути встал человек в халате. Это был доктор из моего детства, – вылитый Айболит, – колпак, очки, бородка, через шею стетоскоп.

– Вы к кому?

Я было растерялся, но, увидев кота, входящего в открытую дверь, ткнул пальцем в ту сторону:

– Туда.

– «Айболит» обернулся:

– А-а. Вы из «опеки»… Понимаю. Мы вам писали подробный анамнез.

«Айболит» взял меня под руку и повёл к палате, куда зашёл кот:

– Да, она на исходе. Двенадцать лет девочке. Организм истощён донельзя. Мы и «химию» перестали делать. Со дня на день, прости меня Всевышний.

– А-а…

– Делаем всё, что в наших силах. Вы поймите, не всесильны мы. Тем более она к нам поступила из детдома, уже слабенькая. Они же, как снежинки, все тают и тают…Мы весь японский грант практически на одну её потратили. Вы заходите, я сейчас приду…

Палата была небольшая, но светлая. В широком и узком оскале кондиционера развевался полуметровый кусок бинта. На кровати лежала девочка в голубенькой ночнушке. В ногах, свернувшись, сидел кот. Руки и ноги девочки были раскинуты. Точно, как снежинка. Я пододвинул стул на стальных ножках к кровати и подсел к девочке.

– Ну, здравствуй, – я глянул на табличку у неё над головой, – Мехри.

– Здравствуйте… Вы кто? – она слабо улыбнулась, но на огромных глазах это никак не отразилось.

– Я твой дедушка.

– Я вас не видела никогда.

– Ты и не могла видеть. Я жил в другом городе. Теперь, вот, здесь…

– А ты мне привёз что-нибудь?

Я стал рыться в рюкзаке. Помнил, что там должен быть шоколадный батончик. Нашёл!

– Вот, это тебе.

Мехри с трудом протянула руку и взяв сладость, прижала к груди.

– Давай я разверну. Съешь его.

– Нет. Это подарок. Я его сохраню.

– Я к тебе каждый день буду приходить. Не переживай.

Вдруг Мехри неожиданно сказала:

– Дедушка… Обними меня.

Я вскочил, торопливо скинул куртку и обнял ее. Я слышал стук её сердца.

Через некоторое время я оторвался от Мехри и сел на стул. Глаза её были закрыты. В тревоге я стал шарить глазами по стенам в поисках «тревожной кнопки». Тут только опять заметил кота. Тот поднялся с места, выгнул спину, устремив хвост к потолку. Потом уселся на задние лапы и внимательно посмотрел на меня.

– Не волнуйся. Она спит, – раздалось у меня в голове.

Я стал оглядываться по сторонам.

– Да, это я с тобой говорю. Я звучу в твоей голове. И, нет, ты не сумасшедший.

Я потряс головой и растёр щеки ладонями.

– Что ж ты в парке со мной не заговорил? – неуверенно вслух сказал я коту.

– Ты же и так понимал меня. Чего говорить? Ты не переживай. Она теперь долго будет спать. В первый раз за долгое время. Ты её отогрел… А она тебя.

– А ты, ты откуда взялся? Почему я?

– Я рядом с рождения твоего. Просто ты не видел. Да я и не нужен был тебе вьявь. А так у всех творческих людей есть какие-то животные. У, по-настоящему творческих. Мы оберегаем вашу психику… Нет, мы ваша муза.

– Муза? Кот?

– Что не так? Это вы придумали, что муза обязательно дева с роскошными волосами и призывными персями. А на самом деле это может быть и паук, и корова, и птица какая. Кому как повезёт. Не вы выбираете. Хотя, если мы у вас есть, значит, уже повезло…

– А что же ты мне не поможешь?

– Ты про слово? – прервал меня кот, – Оно придет. Скоро совсем. Поэтому я и явился тебе на глаза.

В это время в палату вошел «Айболит».

– Кошка… Она уже сто лет в нашем отделении. Она безобидная. Брысь! – махнул рукой доктор.

Кот спрыгнул с кровати и неторопливо пошел к двери. «Ещё увидимся», – прозвучало у меня в голове.

– Она спит. Они сейчас все спят. У них «мертвый час»… Такое ужасное выражение! У них уже биологические часы так работают.

– Да, ужасное выражение. Кто-то неудачно Слово применил. Я завтра еще приду. Можно?

* * *

«– Маркуша…

Анна сидела на табуретке за столом в маленькой кухоньке и чистила картошку. Простыня, в которую она была завернута, сползала. Правой рукой она поправляла ткань и снова бралась за нож.

– Маркуша, слышишь меня?

– Да, Анча, вот он я…

В дверях, опершись плечом о косяк, стоял Марк. Босиком, в трусах и ветхой, когда-то бывшей жёлтой футболке.

– Я подала на развод.

Марк вопросительно поднял брови.

– …и это не с тобой связано, – добавила она.

Анна ждала от Марка другой реакции. Ну, хотя бы, проявления радости. Ей вдруг показалось, что ему безразлично, во что выльется её решение. А навязываться ему со своей любовью она не хотела.

– Не с тобой…, – повторила она и сосредоточилась на чистке картофеля.

Марк подошел к ней, обнял со спины и поцеловал в макушку.

– Я с тобой, Анча.

Анна отложила картофелину и нож, потом закрыла лицо руками и стала беззвучно рыдать.

Марк сел напротив и с обречённым вздохом произнёс:

– Только не слёзы, Анчоус. Ты же знаешь, я не выношу слёз. Ты хочешь, чтобы мы поженились? Ну, давай поженимся. Хотя, ты знаешь, как твой брат к этому относится.

– «Ну»?! – Анна оторвала ладони от лица.

– Что? Что не так? Ну, не «ну». Просто, давай поженимся.

– Ты уже сказал «ну». И не брату жить моей жизнью. Ты не знаешь, что такое быть много лет с нелюбимым человеком. А это тягостное терпение на грани ненависти. Зачем такое?!

– Поэтому у вас двое детей?

– Ты злой. Ты бываешь очень злым. И сыновья прекрасно учатся в военном училище. Тебе это известно.

Их разговор прервал звон домашнего телефона. Анна подошла к аппарату и подняла трубку.

– Да… Да, Боря, это я… Да, здесь… Зачем? Зачем, я говорю?! Нет, он не выйдет. Нет! И не жди!

Анна бросила трубку».

* * *

Я ищу Слово. Но Слово ли надо искать? Оно ли так важно? Мне не дает покоя девочка-снежинка. Ей Слово не нужно. Ей бы тепло. Я уже не раз бывал в больнице, таскал апельсины и соки. Потом мы оба пристрастились к сказкам: я читал их Мехри. В глазах её уже отражались все сказочные драмы, либо слезой, либо лучами радости в углах век. Доктор говорит, что всё-таки лечение помогает. Девочка идёт на поправку.

Снежинке тепло продлевает жизнь. Я потом много думал об этом противоречии. Скорее это не снежинки. Просто замерзшие души. И… И я запутался. Понял лишь то, что Слово существует. То, которое будит человека. И оно вдруг проявляется в контексте предложения, рассказа. Оно вдруг проявляется, и тот, к кому оно обращено, откладывает книгу на время и, уставившись в никуда, начинает думать о себе, о своём.

И я, тот, кто это Слово ищет, отодвигаю клавиатуру и смотрю на бабушкину фотографию. Это она, лихая наездница, беспечная любимица всей округи, вырастит четверых детей своей внезапно умершей сестры. Выйдя замуж, родит сама четверых и поставит всех на ноги.

Эту фотографию я сделал случайно. Мне подарили «Смену», и я щёлкал затвором во всё вокруг. Бабушка тоже оторвалась от шитья и с теплом взглянула на меня. Теперь я всё время смотрю на эту карточку на стене.

* * *

«Майсара уговорила отца и председателя колхоза самой отвезти отчёты по сбору хлопка в город. «Когда еще раис успеет? А остальные все в поле». Сейчас же она уже возвращалась домой вдоль сая, глубокого, с отвесными стенами и широким устьем ущелья, промытого весенними водами. Дом был близко, как раз по ту сторону ущелья. Майсара отметила, что солнце уже обжигает верхушки тополей и вот-вот окунётся в их серебристую зелень. Надо было спешить. Благо отец не знает, что она выбрала именно этот короткий путь через сай напротив их земель. Здесь, в ручье, она часто купала своего коня. Никто не мешал. А место это имело нехорошую славу. И баранов здесь при перегоне волки задирали, и коровы ноги ломали среди гладких валунов. Она повернула в сторону еле заметной тропы, круто уходившей вниз. Конь её ничуть не устал и играл под ней, но на тропе почти присел на задние ноги и, то переступая, то скользя, понёс откинувшуюся к крупу Майсару вниз. Уже выбравшись на неровное плато устья, всадница выпрямилась и огляделась. Конь фыркал и мотал головой. Майсара тоже насторожилась. Посмотрев влево, она заметила двух всадников. Те, подгоняя своих лошадей и объезжая валуны, двигались в её сторону. Майсара встала на стременах во весь рост и, приставив ладонь ко лбу, всмотрелась. «Не наши!». Она ударила каблуками в бока коня.

Незнакомые всадники разделились. Теперь один скакал за Майсарой. Второй же направил лошадь наперерез в надежде преградить путь всаднице.

Не было испуга у Майсары. Её это скорее разозлило и даже раззадорило. Она остановила коня. Снова поднялась на стременах и не спеша перевязала свой красный платок через лоб крепким узлом на затылке. Только потом, взяв в руки плеть, висевшую доселе на запястье, свистнула ею в воздухе. Для её коня этого было достаточно. Галька и крупные камни разлетались из-под копыт веером. На песчаных косах конь оставлял глубокие следы, обрамленные искристым кварцем. Конь знал, куда скакать. Не раз уже с Майсарой они поднимались чуть ли не по отвесной стене, зная все выступы и площадки, где у копыт была надёжная опора.

Майсара оглянулась на всадника, мчавшегося наперерез. На мгновение ей показалось знакомым это заросшее лицо с надвинутой на глаза фуражкой. Лишь на мгновение.

– Йяху-у-у-у, – прокричала Майсара, подгоняя коня.

В эхо её крика врезался лающий звук револьверного выстрела. Мелкий осколок камня, выбитый пулей, царапнул ее по лицу. Через минуту, уже успокаивая, Майсара хлопала ладошкой по шее своего скакуна. Выбравшись наверх, она повернула коня в сторону обрыва и посмотрела вниз на двух всадников, что беспомощно крутились у стены.

– Что!? – крикнула она им, – Не можете?! Чтоб вы сдохли, бандиты проклятые! Вот я всё отцу скажу! Конец вам! Я все отцу расскажу! Я Майсара! Вы знаете кто я!? Тряситесь теперь от страха!

Майсара повернула коня и во весь опор через поля поскакала в сторону дома. Ещё два беспомощных выстрела прозвучали со дна сая».

* * *

Вечер. Ноутбук меня ненавидит. Чувствую. И понимаю его. Он живёт, пока я работаю. А я это делаю медленно. То есть в голове какая-то работа идёт. Но, вот той, единственной команды, что поднимет руку и пальцем наберёт то самое Слово – нет. Мне и эту раскладушку с монитором тоже жалко. Не повезло. И, кот! Куда-то пропал кот. А ведь обещал, мол, оно придёт, то самое Слово. Или не было кота?..

В комнату вошла жена.

– Вы бы вышли в столовую, чай там готов, сладости. А я пока пройдусь пылесосом здесь.

– Слушай… А ты кота здесь не видела?

Жена с тревогой посмотрела на меня.

– Извини, мне показалось, что кот мяукал.

– О, Всевышний! Это внук ваш плачет. Плачет, а не мяукает. У него зубы режутся. Вы даже не знаете, что в доме нашем творится…

– Знаю я, знаю, дорогая. Я просто работой занят.

– Работой? Простите меня, то самое Слово ищете? Я об этом слышу с тех пор, как чиста и непорочна ступила в этот дом. Так сколько можно искать?

Жена села в кресло за моей спиной. Мне пришлось развернуться.

– Я вот что хотела сказать. На работе слышала, что директор наш к юбилею хочет книжку издать. Про нашу школу. Может, предложить? Или сами сходите к нему. Он вас очень уважает.

Я слушал жену и понимал, что это скрытый упрёк. Понимал и то, что она радеет за семью, за благополучие наше, достаток. Но…

– Нет. Такое я писать не буду. Даже за хорошие деньги. Не гоже мне, писателю, заниматься «халтурой».

– Гоже – не гоже, – дерзко передразнила жена, – На ваш гонорар от последнего рассказа мы смогли купить упаковку памперсов. Вот ваше «гоже».

– Ну, да, – обречённо согласился я, – Нет спроса сейчас на писательский труд.

– Вот-вот. А я о чём? Я не говорю не пишите. Пишите! И Слово свое ищите. Я же филологический заканчивала. Понимаю вас прекрасно. А параллельно можно и «халтурой», как вы говорите, заниматься. На жизнь. Вот, муж моей подруги…

Я прикрыл глаза. Жена говорила. И, кажется, кот заурчал. От монитора шло тепло…

* * *

«Анна стояла у входной двери.

– Ты не выйдешь!

– Пусти, Анча, все равно надо поставить точку.

– Я сама поставлю точку. Я поговорю с братом.

– Пусти… Ну, что я всё время бегаю от него да прячусь. Постыдно это.

– Ничего не постыдно! Он убьёт тебя. Ты же знаешь, он спецназовец. У них у всех головы поехавшие…

– Пусти! – Марк оттолкнул Анну от двери и вышел. Перескакивая через ступеньки, он выбрался во двор.

Навстречу ему подошли двое мужчин в камуфляже. Один из них, светловолосый Борис, был братом Анны. Второй, смуглый крепыш, скрестив руки на груди, стоял чуть позади.

Потирая ладонью кулак, Борис угрожающе спросил Марка:

– Я же просил тебя отвалить от Аньки? Тебе что не понятно?

– Да я и не приваливался, – ответил спокойно Марк, – Мы любим друг друга, живём вместе.

– Она замужем! Как ты меня понял? Замужем! И живёте вы в квартире моих родителей. Как понял?! – Борис вплотную приблизил лицо к лицу Марка.

– Она разводится.

– И ты обзаведёшься халявной квартирой?! Я правильно понял? – Борис ткнул лбом в голову Марка.

– Да ясно, хата ему нужна, – добавил смуглый, – Потом продаст её и сольётся.

– Марк, я же тебя сломаю! – Уже крикнул Борис.

– Что это тебе даст? – опять спокойно сказал Марк и тут же, охнув, скрючился от резкого удара в живот.

Били его вдвоём. Он лежал на земле, весь собравшись в комок, закрыв голову руками. Всё время напрягал ту часть тела, по которой, как он полагал, придётся удар. Никак не мог отгадать. Били как раз по местам, где удар не ожидался. Били со знанием. Больно было всегда. «И эти ботинки армейские, жёсткие».

Прозвучал резкий и оглушающий выстрел. Борис и его приятель отскочили от Марка.

В дверях подъезда с охотничьим ружьём наперевес стояла Анна. На шее висел патронташ. Марк стал осторожно вытягивать ноги. Он увидел её сквозь пальцы.

– Любого… Любого, кто ещё хоть раз дотронется до Аврелия, пристрелю.

При слове «Аврелий» смуглый вопросительно посмотрел на Бориса. Анна указала ружьём на Марка и повторила:

– Кто его тронет – убью! Борис, ты меня знаешь. Убирайтесь вон! – Анна направила стволы в сторону брата.

– Дура! – грязно ругаясь, Борис стал пятиться от сестры. Смуглый последовал за ним.

Анна склонилась над Марком, не отводя ружья от мужчин».

* * *

Слова…Слова… Я их нахожу. И сам не понимаю, почему Марк становится таким неприкаянным? Почему образ его таким становится. И мне не понятно, я веду рассказ, или это Марк уже живёт той жизнью, которая изначально повела его с моих первых Слов? И я, уже я подчиняюсь этой истории. Хотя мне всегда казалось, что я властитель их жизней и говорят они теми словами, что я им вкладываю в уста. Или я, пишущий, раб своих образов? Раб своих Слов?

* * *

«Майсара держала коня за уздцы одной рукой, и прикрывала ладонью царапину на лице. Отец легко подогнул переднюю ногу коня и стал разглядывать подошву копыта. Он заметил, что подкова крутой дугой отливала серебром от ударов галечника. Потом он достал из ножен, что висели на поясном платке, нож чёрного металла с лезвием в две пяди. Он укоризненно глянул на дочь. Та стояла, склонив голову. Махсум-почо концом ножа выщелкнул камешек из стрелки копыта и отпустил ногу коня.

– Душа моя, вы уж не скачите по камням. Два дня назад ты в сай спускалась, люди говорят. Помни, радость моя, у коня четыре ноги, но и он спотыкается. А так, твой соперник – только ветер. И… Никогда и ничего не бойся.

Махсум-почо подошел к топчану и, ловко скинув протез, сел на узкое одеяло. Майсара закинула узду на обрубленный черенок ивы, зачерпнула в алюминиевый ковш воды и подбежала к отцу. Тот протянул руки.

В это время к ним неспешно приблизились два всадника в мундирах. Один – председатель в выцветшей гимнастерке и второй, неизвестный, в новой и красивой форме.

– Добро пожаловать! – Махсум-почо опёрся руками об одеяло, как бы проявляя уважение к гостям желанием приветствовать их стоя. Это был лишь знак традиционного этикета. Он был старше их, и вставать было совсем не обязательно.

– Сидите-сидите, – всадники спрыгнули с коней и передали поводья Майсаре.

Поприветствовав друг друга, они уселись на топчане.

– Какая на вас форма красивая, – заметил Махсум-почо, обращаясь к гостю, когда тот бережно положил фуражку с ярко-бирюзовым околышем.

– Так это ещё в сорок третьем нам всем форму поменяли. Вот и до нас дошла. Теперь вот с погонами.

– Это новый участковый. Бахромов. А того помните, сына Кривого Аслиддина? Тот на пенсию…

– Чей сын будете? – традиционно спросил Махсум-почо.

– Абдулло-пахлавона я сын, да пусть его место будет в раю.

– Как же? Знавал я вашего отца. Достойный человек был. Лет пятнадцать назад вместе киргизов-басмачей гоняли. В раю его место. Истинный пахлавон-богатырь. И вы по его стопам пошли? Похвально.

– Простите, Махсум-почо, уж лучше бы я к вам на праздник пришел, но, увы, по делу.

– Что привело тебя ко мне, сын мой? Чем тебе старик помочь может?

Участковый раскрыл дерматиновый планшет и, вглядываясь в некий листок бумаги, стал говорить:

– Двадцать седьмого сентября 1944 года в сужении сая Боймирзо детьми из числа местного населения были обнаружены два трупа, – участковый поднял голову и добавил: – Они были без голов. Совсем без голов… А по телам никто их опознать не может.

Махсум-почо не торопился с ответом. Он сдвинул свои кустистые брови и задумался. Потом вздохнув, сказал:

– Упаси нас Всевышний от напастей. Что же это творится? Дезертиры? Я обязательно поспрашиваю у наших людей, кто и что слышал.

– Простите меня, Махсум-почо. Да пусть оводы растерзают мой язык. Я должен спросить.

– Да, сын мой?

– А дочь ваша? Мне сказали, она иногда коня там в ручье купает. Может, видела что?

Махсум-почо в упор посмотрел на участкового:

– Дочь моя, свет души моей, девочка домашняя. Что она может знать?

– Простите. Простите ради Всевышнего. Конечно! Конечно! Откуда ей знать? Благословите нас, Махсум-почо. Дел много…

Участковый поспешил к лошади. Председатель чуть замешкался и, как бы помогая старику отстегнуть протез, тихо спросил:

– А с наганом что делать?

– Туда же…»

* * *

Мне заплатили за рассказ. По случаю прикупил мяса.

Уже сидя всей семьей за блюдом плова, я всё же не чувствовал победы интеллекта над пищей. И с памперсами, которые упомянула моя жена, эти чувства не возникали. Хотя я уловил некую логическую связь между поеданием плова и конвертиками использованных памперсов. Может, где-то я и использую это наблюдение.

Жена, каждый раз, протягивая ложку к блюду, как бы ненавязчиво подбадривала меня, что всё будет хорошо, и что будет «ох, как много заказов» и что все вместе поедем и в Дубай, и в Турцию.

Я прикрыл глаза.

Я сам… Душа моя стала мерзнуть. Слишком много вокруг было людей – семья, улица, город.

Быстрее, быстрее к Мехри, к моей снежинке. С ней тепло.

* * *

Я выпросил у доктора прогулку с Мехри.

Осенняя аллея ботанического сада была безлюдна. Мехри, укутанная в ярко жёлтое, под стать времени года, тёплое одеяло, сидела в коляске, которую я толкал перед собой. Кот сидел на коленях у Мехри. Пытался было я объезжать острова опавшей листвы, чтобы не нарушать их причудливую красоту, но бесполезно. Листья всё же налипали на колеса и кружились венками.

– Дедушка, а расскажи мне опять, как я маленькая была.

– Опять?

– Ну, де-е-душка…

– Хорошо. Слушай. Ты родилась очень красивой. И все приходили на тебя смотреть. Такая ты была, как солнышко. Тебя все очень любили, носили на руках и обнимали.

А я всё время брал тебя на руки и подкидывал к верху, потом подхватывал.

– А я смеялась. Я смеялась! Я знаю. Ты рассказывал. – Мехри оборачивалась и смотрела на меня своими большими и смеющимися глазами.

– Да! Ты помнишь? Ты была хохотушка. И когда ты смеялась, вокруг всё расцветало.

– А я же сейчас смеялась, а ничто не расцвело.

Я повернул на цветочную аллею.

– Вот видишь, они услышали, как ты сейчас хохотала, и расцвели.

– Правда-правда?

Мехри смотрела на распустившиеся хризантемы и пионы и улыбалась. Потом вдруг спросила у меня:

– Дедушка, а ты кем работаешь? Дворником?

– Почему дворником? – я улыбался.

– Они хорошие. И у нас в детдоме тоже один старик работал. Дворником был. Он всех, у кого мамы или папы находились, вёл к директору. На тебя похож. Только ты без бороды.

– Я писатель, солнышко моё. Пишу рассказы.

– А-а… Ты сказки пишешь, я знаю. Ты мне их читал.

– Нет, солнышко. Это не мои сказки. Но я тебе напишу. Обещаю.

– А сейчас ты сможешь рассказать сказку? Прям для меня-для меня.

До сих пор спавший на коленях у Мехри кот поднял голову и с сомнением посмотрел на меня своими желтыми глазами.

– Слушай… Однажды во дворе в песочнице встретились мальчик и девочка. Они быстро подружились.

– Дедушка, а как их звали?

– Девочку звали Анна. А мальчика звали Марк.

– Дедушка, я их уже люблю.

– Я тоже их люблю.

* * *

«Утренний ветерок сплел запахи, исходившие из окон жилых кварталов в тугую косу: тут и горячее молоко с ржаной лепешкой, и яичница с помидорами, и сырные сосиски. И запах укропа. Укропа и базилика. Запахи никак не настраивали на путешествия. Но влюбленные уже решились. Анна и Марк шли по аллее мимо самолета АН-2 что был установлен на косом постаменте с отбитой памятной табличкой. На его винте, как на ветке, рядком сидели индийские скворцы и непрерывно пререкались между собой. Самолет же устал и никуда лететь не хотел. Вид его был отрешённым. Есть такое и в людях.

Анна и Марк летели в Новосибирск через столицу. Руки их были заняты туго набитыми дорожными сумками. Местный пёс, флегматично подлаивая, сопровождал их.

Марк обернулся к нему:

– Что, друг, тоже хочешь в Новосибирск?

Пёс остановился и посмотрел в глаза Марка:

«Ты улетишь без меня, Марк. Но там, в далеком городе, я тебе встречусь. Я буду рядом с тобой и согрею, когда ты будешь лежать в стужу на скамейке автобусной остановки. Я буду как раз тогда, когда уже на твоём лице перестанут таять снежинки. А тут и Анна подоспеет. Пиши, Марк! Пиши свои стихи».»

Тайна

Мне три года. Я сижу в прохладном арыке голышом. Вода с легким усилием обходит мою грудь. Короткая трава вдоль арыка озябла в корнях и тянет свои стебли к редким лучам солнца. Часть двора прикрывает орешник, для всего что под ним кажущийся небосводом. Редкие солнечные лучи, потревоженные легким касанием ветерка, размываются, потом с дрожью и волнением застывают в неверном покое.

Август. Я сижу в арыке голышом и жду, когда мама выйдет из летней пристройки. В руках у нее будет большой плетеный поднос с еще сырыми лепешками. Она будет печь хлеб. Тандыр, стоящий под навесом, чуть подрагивает от жара, что заперт в нем. Таинство огня и земли прикрыто невзрачным листом оцинкованной жести.

Сквозь мелкую рябь воды, обтекающей мое тело, я вижу и свой корешок, превратившийся в темное пятнышко. Потом из-под воды пытаюсь подкрасться ладонью к водомерке, снующей по поверхности. Еще ни разу не поймал, но раз за разом сжимаю руку в кулак и подношу к глазам, в надежде увидеть ее поближе. Сквозь воду разглядываю дно арыка, стелющуюся редкую траву, несомую невидимой силой, стайки песчинок, вдруг срывающиеся с места и быстрым веером ускользающие, исчезающие.

На гребне дувала горлица стыдливо отворачивается от уверенно наскакивающего на нее самца, распушившего на груди перья. Неведомо ему, что она ищет корм для двух неоперившихся, еще в зеленоватом пуху, птенцов. Хлопнув на прощание крыльями перед незадачливым ухажером, горлица, стремительно облетев топчан, устремляется прочь. Топчан крыт шифером, но потолок обит циновкой из камыша, и солнечный жар не может пробраться дальше, где на курпаче дремлет моя прабабушка. Лицо ее в покое. Глубокие морщины говорят о том, что уже долго она живет. Рядом на пестром, сложенном вчетверо дастархане, стоят большой красный термос, перевернутая вверх дном пиала и тарелка с куском обветренной, смуглой лепешки. У изголовья прабабушки, за топчаном, на веревке висит тугим козьим выменем полотняная наволочка с кислым молоком. Капли влаги просачиваются сквозь ткань и стекают к концу душистого конуса, чтобы сорваться доброй, полновесной каплей. Именно этот звук редкой капели и убаюкивает прабабушку.

Хлопает дверь. Это мама. Это мама. Мне хочется все время повторять эту фразу. Это мама. Она в ситцевом платье и в туго обтягивающем ее стан камзоле. Так никто ее и не смог отучить от этого камзола. И в холод, и в жару она в нем. Выросла в горном кишлаке с киргизами, оттуда и эта привычка. Мама идет к тандыру. Она быстро оглядывает двор и, встретившись со мной глазами, широко улыбается, окликает меня:

– Душа моя, ты не замерз?

Я тоже ей улыбаюсь. Мама начинает светиться. Тени вокруг нее пропадают. Она всегда начинает светиться, когда разговаривает со мной, а иногда и просто так, когда сидит и молчит, думает о чем-то, или быстрым, легким шагом пересекает двор. От нее идет видимый свет, с мелкой золотой пылью и искорками, которые не оставляют следа. О том, что мама умеет светиться знаем только мы, мама и я. Мы никому не говорим про это. Никто и не видит ее света. А мы молчим, не говорим.

Мама кладет поднос на стол у тандыра и сдергивает легкое покрывала с лепешек. В своей бледной, стыдливой наготе тесто чуть вздрагивает от неожиданности. Мама успокаивает их. Не словами, нет. Она разговаривает со всем беззвучно. Как-то так, что и я не слышу. Но я понимаю, что она разговаривает. Об этом тоже знаем только мы, мама и я. Уже тандыр готов закричать, как мама быстрым движением убирает жестянку рукавицей. Тандыр облегченно выдыхает жаром и осыпается редкими искрами. Мама поправляет горящие угли короткой кочергой, потом усаживается на лавку и, глядя на меня, снова улыбается. Она сидит на лавке, вытянув носочки и сжав коленями ладошки. Потом ярко засветившись, отчего даже бледные лепешки зарделись, раскинула руки, приглашая меня в свои объятия. Я выскочил из воды и, оставляя на земле мокрые следы, побежал к матери. Надо было спешить. Это не надолго. На чуть-чуть. Маме надо печь лепешки.

Самое лучшее в жизни, это дышать маме в шею. Особенно, когда она обнимет так, что ты весь в ее объятиях. И осыпает твою голову поцелуями. И гладит тебе плечо и спину. И говорит что-то прямо в ухо. Тихо и нежно. И от ее слов пахнет то горной мятой, то базиликом. И вся она пахнет… Я научился вызывать этот запах. Надо взять горячий от солнца камешек и подержать его в сжатой ладони. Потом, когда камешек станет влажным, поднести к губам. Это запах мамы. Моей мамы. Я дышу в шею маме, и она тихо говорит мне, что любит меня. Потом спрашивает, люблю ли я ее. Я не могу ей ответить. Только крепче обнимаю. Я хочу сказать, как я люблю ее, но задыхаюсь. Что-то между горлом и грудью распухает во мне и не дает говорить. Я задыхаюсь. Мама отстраняет меня, улыбается и целует меня в глаза:

– Ну, что ты? Вот я. Я с тобой.

Свет от мамы не слепит мне глаза.

Она сажает меня на лавку. Теперь она будет говорить не со мной. Она печет лепешки.

Я смотрю, как она надевает рукавицу и взяв подушечку, укладывает на нее первую лепешку. Голой ладонью она ласково проводит по боку тандыра. Это она будит печь от дремы. Потом макает ладонь в чашу с водой и быстро проводит по бледной спинке хлебца. Дальше она почти по грудь ныряет в зев печи и мгновенно возвращается уже за второй лепешкой. И так, раз за разом. Это похоже на танец. А иногда, мама еще и подпевает себе. Мне нравится смотреть, как она это грациозно делает. Танцует. Щеки у не становятся пунцовыми. Выбившиеся, из-под по-киргизски завязанного на затылке платка, волосы прилипают клицу. А один кудрявый локон и вовсе начинает игриво мешать маме. Мама сдувает его на бок краем губ. Локон же возвращается вновь на глаза. Так они и веселятся. Пока мама не отправляет последнюю, самую маленькую лепешку-кульчу в печь. Закрывает жар жестяным листом. Потом она садится рядом со мной. Заправляет непослушный локон в платок и, выдохнув мятой, смотрит на меня сбоку, улыбается. Я не вижу, что она улыбается. И что смотрит, не вижу. Но мама начинает опять светиться. Я же чувствую, что мне тепло с ее стороны. И золотая пыль в воздухе. Мы сидим и молчим. Нам так тоже хорошо.

Но вот тандыр подал знак маме, и мама встала. Я спрыгнул с лавки и побежал к арыку. После того, как согрелся, не очень хочется лезть в арык, но я бултыхнулся в него. Сейчас будет самое главное. Я смотрел на маму и улыбался. Сердце стало биться быстрее. Мама не обращала на меня внимания. Она доставала из тандыра румяные лепешки и укладывала их на поднос. Вот и последняя, маленькая кульча еле уместилась сбоку своих старших сестер. А мама не смотрит на меня. Это она притворяется. Я же вижу, что вокруг нее пропали тени. И я притворяюсь, что ничего не замечаю. Мама сбрызгивает пылающие лепешки водой, успокаивает их. Потом бережно накрывает их, как невест, легким покрывалом. Взяв в обе руки поднос, она идет вдоль арыка, как вдруг, прямо из-под руки мамы соскальзывает кульча и плюхается в воду. Мама испуганно смотрит на меня и кричит мне, чтобы я поймал лепешку-малышку:

– Держи! Быстрей! Уплывет же!

Я раскидываю руки и стараюсь угадать направление, по которому кульча пойдет ко мне. Сердце бешено стучит. Кульча бьется о берега арыка, ее пытаются задержать корни травы, но она вертится, уворачивается и стремится к середине арыка. И, вот, она уже рядом. Я хватаю беглянку и поднимаю ее радостно над головой, улыбаюсь. Мама ослепительно светится:

– Это она сама к тебе убежала, – оправдывается мама и, осыпая искорками все вокруг себя, несет хлеб к топчану, дабы получить одобрение бабушки и протянуть первый ломоть хлеба старшей.

Я впиваюсь в кульчу зубами, и сначала втягиваю впитавшуюся в горячий хлеб воду, а потом прокусив все еще хрустящую корочку, начинаю есть. Глаза мои закрыты. Я слышу только себя. И вижу свет сквозь веки. Это свет от мамы.

Раннее утро. Я кладу телефонную трубку и как-то каменею. Я знал, что это случится когда-то. Но не ожидал. Не сегодня. Да, никогда! Какое сердце смирится?

Увидев маму, как-то строго лежавшую в постели, я подсел к ней и взял ее остывшую ладонь в свои руки. Подбородок мамы был подвязан. «Все, – подумал я, – мама умерла». Я смотрел на маму и пытался как-то запомнить ее лицо. Не к месту всплывало ее молодое лицо, ее смех. Так и сидел, пока не поправил подушку под ее головой. Под ней лежал сложенный бархатный камзол. Тот. Тот, который я любил.

Я не смог сдержать рыданий и склонился над мамой, обнял ее. И тут вдруг я услышал ее голос: – Ты же любишь меня?

Я почувствовал запах базилика. Я слышал ее голос. Я крепче обнял ее и хотел крикнуть «Да, конечно! Только не уходи!». Но я стал задыхаться. Я не мог ничего сказать. Горло опять перекрыло. А потом вокруг разлился свет, золотистый, с искорками. Я лежал на груди у матери и слышал ее ласковый голос: – Ну, что ты? Что ты? Я с тобой. Я всегда буду с тобой.

Я опять стал дышать. Свет матери лился в мою грудь.

Никто этого не видел. Об этом знаем только мы, мама и я.

Муха

Не знаю, с чем это связанно. Есть звонки, которые внутренне тревожат. Звонил городской, служебный. Я сидел, откинувшись в кресле, руки за голову. Скосил глаза на аппарат на столе. Муха рывками бегала, как дачница на грядках по трубке цвета слоновой кости. На звонок никак не реагировала. Однозначно, глухая. Телефон звонил требовательно. Я уже был в напряжении. Мне кажется, я напрягся еще за секунду до того, как телефон ожил.

– Алло… Издательство…

В трубке назвали мою фамилию, имя и отчество. Так обычно диктуют. Называют, глядя в некую запись. Не на память.

– Да, это я

В трубке представились:

– Подполковник… Безопасность…

Где-то я читал, что человек думает в восемьдесят раз быстрее, чем говорит.

«Что? Что могло случиться? – думал я. Недавно печатали «Толкование Корана». Автор, он же и заказчик, забрал весь брак, мол, он сам уничтожит по каким-то своим особым канонам. Не сдаст, как мы, в макулатуру. Способ оказался донельзя прост: скинул всё ночью в речку. Листы с арабской вязью мелкой рябью покрыли берега реки чуть ли не на километр. Бдительные жители сообщили «куда следует» о «листовках». Вылавливали макулатуру дня три. Автор был оштрафован. И к нам, вроде, претензий не было. А может?.. Недавно опубликовали брошюру с примерами частушек. Ну, да… Мат присутствовал. Но это фольклор времен Великой Отечественной. Тогда матюги в адрес фашистов всячески поощрялись. Правда, мне звонил встревоженный идеолог из областной администрации.

– Что это вы такое печатаете, товарищ?

– Это устное народное творчество. Фольклор.

– Мат?

– А как иначе к фашистам относиться?

Аргумент был несокрушимый».

Рука, держащая трубку, вспотела.

– Да, я вас слушаю, – обратился я к офицеру.

– У вас есть оружие?

– В смысле? – растерянно ответил я.

– Огнестрельное оружие…

«Господи! Да, же!»:

– Да, у меня есть огнестрельное оружие.

Я давно заметил, что люди, в моменты волнения, вызванные неожиданным вопросом, отвечают словами, составляющими этот самый вопрос. Значит, волновался и я. Хотя, казалось бы… Все документы у меня в порядке. Но, признаюсь, с детства у меня был страх к людям в форме. Меня пугали, что «вот сейчас тебя заберет дядя-милиционер». Как-то даже было, что мама, волоча меня, малого и упирающегося, громко сказала эту пугалку. Благо, казалось ей, милиционер стоял рядом. Тот не преминул подыграть маме-красавице и, нагнувшись ко мне, протянул руки: «А ну-ка я заберу тебя, непослушного!». Напрудил я тогда в штаны от страха. А мама отчитывала растерянного милиционера.

– «Вертикалка», двенадцатый калибр, и «горизонтал-ка» – шестнадцатый, – уточнил я в трубку.

– Я вас прошу, зайдите к нам с документами на оружие. Завтра в десять. Сейчас уже поздно.

«Я вас прошу?!»

– Да, конечно.

Я осторожно положил трубку на аппарат. Вернулась и муха к своим невидимым грядкам, раздраженная моим внезапным вторжением в ее жизнь.

– Вадим Семеныч! – крикнул я в открытую дверь кабинета.

– Да, – отозвалось, – бегу! Сейчас абзац закончу.

Семеныч незаменим. Есть такие люди. Работал он корректором текстов на русском языке в нашем небольшом издательстве. Кстати, он меня и научил всем специальным знакам при корректорской работе с текстом. Кроме того, был он завхозом и ведал профсоюзом. Умел достать «всё», решить любые проблемы и, самое главное, всегда мог поддержать словом, взвешенной мыслью. Ценил я его безмерно. Ну и дружили мы, конечно, часто сиживали семьями.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.