Андрей Митрофанович Ренников
Под теми же звездами

© А. Г. Власенко, М. Г. Талалай, составление, научная редакция, предисловие, 2024

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2024

Предисловие

Андрей Митрофанович Ренников (настоящая фамилия Селитренников) родился 14 ноября ст. ст. 1882 г. в Кутаиси в семье присяжного поверенного. Детство провел в Батуми, затем в Тифлисе, где учился в Первой классической гимназии. Занимался музыкой, участвовал в гимназическом симфоническом оркестре в качестве одной из первых скрипок. После гимназии поступил в Новороссийский университет (Одесса), где окончил физико-математический и историко-филологический факультеты, получив Золотую медаль за сочинение о работах немецкого философа Вильгельма Вундта. Во время революционных волнений и временного закрытия университета в 1905–1906 гг. несколько месяцев жил в Кишиневе, сотрудничал в газете «Бессарабская жизнь». По окончании учебы был оставлен при Новороссийском университете по кафедре философии. Совмещал преподавательскую деятельность в университете и местной частной мужской гимназии с журналистской в газете «Одесский листок».

В 1912 г. Ренников написал роман «Сеятели вечного», открывающий настоящий сборник. Он так вспоминал об этом своем творческом опыте:

Восстановить в полном величии отживший русский роман и было моей скромной задачей.

Составил я план на 36 глав; набросал чертеж квартиры, в которой жил мой герой, чтобы тот не путался – где его спальня, где кабинет, где выход на парадную лестницу, – и приступил к делу. Особого стиля изложения я так и не выбрал, решив писать естественно, как выходит. Ведь у Достоевского, например, стиль тоже не особенно важный, а между тем, как все его читают и как увлекаются!

Однако, чем дальше подвигался я в своей работе, тем больше всяких трудностей встречал на пути. Прежде всего, нужно всё время помнить, как зовут каждого из многочисленных действующих лиц по фамилии и по имени-отчеству. Это и автору неловко, и читателю неприятно, когда одна и та же дама утром называется Верой Петровной, а вечером Екатериной Ивановной. Кроме того, иногда от небрежности автора тот или иной герой меняет свой рост или цвет волос на разных страницах.

Понятно, чтобы избежать этого, лучше всего поступить так, как делал, кажется, Александр Дюма-отец: вылепить из глины отдельные фигурки действующих лиц, раскрасить и расставлять по мере надобности на письменном столе. Но как их лепить или кому заказать?

Затем возникло и другое затруднение, чисто стилистического характера. Сначала, давая диалоги, я писал так: «Хорошо, – улыбнулась она». «И неужели вы ему поверили? – расхохотался он». «Да, я ему никогда не доверяла, – села она на диван…»

Но, к счастью, в период своего творчества прочел я случайно где-то строгий отзыв Толстого о новых русских писателях. Толстой говорил: «Хорошо пишут теперь! Например: "Я согласна, – дрыгнула она ногой"».

Поняв, что Толстой, действительно прав, стал я спешно переделывать свои диалоги и ставить везде «проговорил он» или «сказала она». Но какая это работа! Ведь в русском языке очень немного подходящих для данной цели глаголов: сказал, проговорил, произнес, спросил, ответил, заметил, прибавил, согласился… Есть еще – «молвил» или «изрек». Но никто сейчас не употребляет этих архаических слов.

И, наконец, – образы или метафоры. В прежние времена писателю легко сходили с рук такие выражения, как «мраморные плечи», «жгучие взгляды», «коралловые губки», «лицо – кровь с молоком». А теперь за такие вещи авторов презирают. Для плеч и губ нужен другой материал. Сравнения должны быть новые, незаезженные, которых никто не употреблял до сих пор. Но хорошо требовать. А как найти?

Целый год сидел я над романом и провел это время точно в забытьи. Чтобы показать окружающим, что Аполлон призвал меня к священной жертве, придал я своей внешности соответственный вид. Не стригся ежиком, как раньше, а запустил длинные волосы и зачесывал их назад. И лицу придавал выражение загадочной томности, необходимой для непрерывного общения с музой.

Впрочем, я и на самом деле тогда значительно побледнел и похудел.

– Что с вами? – участливо спрашивали меня знакомые. – Не катар ли желудка?

– О, нет. Пишу роман… – небрежно отвечал я.

Наконец, работа выполнена. Озаглавил я рукопись словами «Сеятели Вечного»; в подзаголовке написал «сатирический роман», чтобы читатели сразу знали, в чем дело; и на свой счет издал книгу у Вольфа в Петербурге. В Одессе печатать не хотел, так как на провинциальные издания у нас смотрели с пренебрежением.

Получив от Вольфа часть экземпляров, стал я их рассылать во все стороны для отзыва. Разослал массу; в столичные газеты и журналы, по провинции, отдельным выдающимся писателям, публицистам, литературным критикам…[1]

Роман прочитал известный публицист М. О. Меньшиков, и пригласил Ренникова в Петербург, где тот стал сотрудником и редактором отдела «Внутренние новости» газеты «Новое время», издаваемой А. С. Сувориным, а позднее его сыном – М. А. Сувориным. Теперь Ренников регулярно печатал в газете рассказы и очерки, а также так называемые «маленькие фельетоны» (в этой рубрике публиковались многие известные авторы, например, В. В. Розанов, В. П. Крымов). Одновременно работал главным редактором еженедельного литературно-художественного и сатирического журнала «Лукоморье» (СПб., 1914–1916), издателем которого также являлся М. А. Суворин. Периодически печатался в «Вечернем времени», издававшемся Б. А. Сувориным. В октябре 1917 г., после закрытия «Нового времени», публиковался в пришедшей ей на замену газете «Утро», выходившей, впрочем, очень недолго, поскольку типография вскоре была захвачена большевиками.

В дореволюционные годы Ренников написал также сатирические романы «Тихая заводь» и «Разденься, человек»; очерки «Самостийные украинцы», «Золото Рейна» и «В стране чудес: правда о прибалтийских немцах»; сборники рассказов «Спириты» и «Лунная дорога».

Автор быстро стал известен всей читающей России, но поскольку он работал в газете «Новое время», отличавшейся правыми взглядами, его замалчивала либеральная пресса, как в предреволюционной России, так и впоследствии за рубежом.

Преосвященный Никон (Рклицкий), архиепископ Русской Православной Церкви заграницей, вспоминал:

Это был талантливый писатель, высокообразованный человек, подлинный русский патриот, верный сын Православной Церкви… Андрей Митрофанович имел душу, стремившуюся к добру, к красоте, к истине. Он был очень скромен в своей личной жизни, никогда не принадлежал к так называемой «литературной богеме», которой тогда в России были богаты русские газеты, особенно так называемого «прогрессивного» направления[2].

Через месяц после захвата власти большевиками Ренников, увидев в одной из газет в списке врагов народа свое имя, воспользовался тем, что был упомянут псевдоним (Ренников), а не настоящая фамилия (Селитренников), успел оформить документы на выезд и покинул Петроград:

Уехал я, слава Богу, благополучно. Смотрел в окно на мелькавшие огни пригорода, на мутное зарево над покинутой столицей; радовался, что избег опасности, грустил о тех прекрасных годах, когда не было еще жалкого Петрограда, а был блистательный Санкт-Петербург.

И не догадывался я, что сегодня в последний раз вижу всё это. В последний раз проезжал по любимому Троицкому мосту, по ставшему таким родным Невскому проспекту[3].

В 1918 г. он жил в Батуми, где издавал газету «Наш край». Затем переехал в Екатеринодар (с 1920 г. Краснодар). Был сотрудником Отдела пропаганды при правительстве Вооруженных сил Юга России (ОСВАГ). Вместе с группой сотрудников петербургских газет «Новое время» и «Вечернее время» работал в Ростове-на-Дону редактором газеты «Заря России», а также публиковал «маленькие фельетоны» в газете «Вечернее время» Б. А. Суворина (1919). В марте 1920 г. он выехал из Новороссийска через Варну в Белград, где одно время работал секретарем русского уполномоченного при Югославском правительстве С. Н. Палеолога, а затем помогал М. А. Суворину в организации и издании газеты «Новое время», которая выходила в 1921–1930 гг.

В 1922 г. вышла первая пьеса Ренникова, «Тамо далеко», посвященная жизни русских эмигрантов в Белграде. В 1925 г. в Софии были изданы пьеса «Галлиполи» и комедия «Беженцы всех стран». Пьеса «Борис и Глеб» увидела свет в 1934 г. в Харбине. В эти годы он печатался также в газетах «Новое время», «Вечернее время», «Заря» и др. Одновременно в Белграде вышли фантастический роман «Диктатор мира» (1925), а также первые два романа трилогии о жизни русских эмигрантов, объединенные общими персонажами: «Души живые» (1925) и «За тридевять земель» (1926).

В 1926 г. писатель переехал в Париж, став постоянным сотрудником газеты «Возрождение», где по 1940 г. регулярно выступал в рубрике «Маленький фельетон», печатал рассказы и очерки о жизни русских эмигрантов, отрывки из новых произведений. Печатался также в парижской газете «Русский инвалид». В 1929 г. в Париже вышел сборник его рассказов «Незваные варяги», в 1930 – завершающий роман трилогии о русских беженцах «Жизнь играет», а в 1931 – сборник пьес «Комедии». В 1937 г. появился детективный роман «Зеленые дьяволы». Помимо литературной деятельности в Париже Ренников устраивал творческие вечера, участвовал в благотворительных вечерах и литературных концертах.

Во время Второй мировой войны и после нее Андрей Митрофанович жил на юге Франции, сначала в Каннах, а затем в Ницце. В 1941 г. в журнале «Часовой» (Брюссель) в № 260 от 25 марта было опубликовано обращение, в котором писатель сообщал, что служил больше года помощником садовника и мечтал открыть скромную по размерам русскую газету. Но дальше благих желаний дело не пошло, так как было совершенно невозможно найти издателя. Поскольку русские, не имея в неоккупированной (южной) Франции русского печатного слова, совершенно изголодались в этом отношении, и чтобы хоть в какой-нибудь мере их удовлетворить, Андрей Митрофанович задумал организовать в Каннах «Устную газету» и обратился через журнал с просьбой к редакциям русских газет и журналов высылать ему номера их изданий. Увы, это начинание не увенчалось успехом.

Позднее Ренников печатался в газетах «Парижский вестник» (Париж), «Россия» (Нью-Йорк), «Православная Русь» (Джорданвилль, США) и «Русская мысль» (Париж), и в журнале «Возрождение» (Париж). В 1952 г. вышел роман «Кавказская рапсодия». Его пьесы были очень популярны и ставились на сценах русских театров в Сербии, Болгарии, Франции, Германии, Швейцарии, Финляндии, США, Китае, Австралии.

В 1953 г. в Ницце и других городах Европы русская эмиграция торжественно отметила 50-летний юбилей литературной деятельности Ренникова. Во Франции, Англии, США и других странах прошли специальные собрания; многие театры русской эмиграции поставили его пьесы.

Митрополит Анастасий (Грибановский), первоиерарх РЦПЗ, в переписке с писателем утверждал, что в его произведениях находит много созвучного своим собственным мыслям:

Если дар слова, вообще, так возвеличивает человека над всеми земными тварями, то талант художественного слова, не мерою отпущенного Вами от природы, с юности, является сугубою милостию Божиею, которою отличил Вас Творец. В течение полувека Вы, как добрый и верный раб Божий, неустанно умножаете этот драгоценный талант, рассматривая Ваше литературное призвание, как служение Богу и ближним. Вы неоднократно в Ваших писаниях затрагиваете религиозные темы, возводя многих Ваших читателей от земного к небесному, от временного к вечному.

В переживаемые нами дни, когда переоцениваются все ценности, и земля колеблется иногда под нашими ногами, Вы стояли непоколебимо на камне нашего православного и национального исповедания, утверждая на пути истины сомневающихся и колеблющихся.

Обозревая ныне мысленно Ваш пятидесятилетний труд на поприще писателя, поднятие на благо Родины, Церкви и на «благое просвещение» русского общества, я от всей души призываю на Вас благословение Божие и свидетельствую Вам свое глубочайшее почтение, с коим остаюсь Вашим искренним доброжелателем[4].

В последние годы Ренникову пришлось многое пережить: смерть жены, потом сестры и племянницы. Пристанищем для него тогда стал дом русских инвалидов в Ницце, где он жил очень скромно, работая вплоть до кончины. В те годы были написаны пьесы «Перелетные птицы» и «Бурелом», с успехом шедшие в эмигрантских театрах по всему миру, опубликованы книги «Минувшие дни» (1954) и «Моторизованная культура» (1956) – обе в издательстве газеты «Россия», а также подготовлен «Дневник будущего человека», оставшийся неопубликованным. Он «писал много и с увлечением, находя в работе удовлетворение в своей грустной одинокой жизни. Бывало целыми днями стучал он на своей машинке, имея всё новые и новые планы и идеи»[5].

Как свидетельствуют архивные материалы (в частности Бахметевского архива в Нью-Йорке), Ренников до последних дней вел обширную переписку: отвечал на письма почитателей и издателей, просивших новых статей, давал разрешения на постановки своих пьес, оговаривал издания книг, высказывал свое мнение о произведениях других авторов и просто обсуждал новости и самые разные вопросы с друзьями и знакомыми.

Умер писатель 23 ноября 1957 г. в Ницце в госпитале «Пастер», после продолжительной болезни, так и не дождавшись предписанной ему операции, и был похоронен на местном кладбище Кокад.

К сожалению, в настоящее время писатель мало известен отечественному читателю, поскольку из его обширного наследия на родине опубликовано немногое: переизданы в 2013 г. романы «Разденься, человек!» и «Зеленые дьяволы» в издательстве «Престиж Бук», а в 2016 г. в электронном варианте появились роман «Диктатор мира» и небольшая выборка рассказов из сборника «Незваные варяги» под названием «Вокруг света» (изд. Salamandra). В 2018 г. мы постарались частично восполнить этот пробел: был издан сборник «Потому и сидим» (СПб.: Алетейя), в который вошли избранные «маленькие фельетоны», рассказы и очерки, посвященные повседневной жизни русской эмиграции в различных странах в 20-50-х годах ХХ века. В следующую книгу, «Было всё, будет всё», вышедшую в 2020 году также в издательстве «Алетейя», вошли воспоминания писателя, а также нравственно-философские работы, написанные в различные периоды его жизни в эмиграции. Вошедшие в этот сборник произведения органично показывают развитие автора как личности, сочетающей редкий уровень культуры, многогранность профессионального образования, уникальный талант рассказчика и богатейший житейский опыт. Честно, не скрывая собственных ошибок и прегрешений, и с неизменным чувством юмора Ренников раскрывает эволюцию мировоззрения от светского, кадетского к охранительному и монархическому, осознание роли Бога и причинно-следственных связей в развитии науки, философии, политики и пр. Третий сборник, «Души живые», вышедший в издательстве «Росток» (СПб.), включил в себя самые крупные художественные произведения писателя – его уникальную трилогию романов о жизни русской эмиграции, рассеянной по всему свету.

Для настоящего сборника мы подготовили ранние художественные произведения Ренникова – его первый, сатирический роман «Сеятели вечного», иронический роман «Тихая заводь», а также два сборника рассказов: «Спириты» и «Лунная дорога». Эти произведения описывают жизнь в дореволюционной России, используя и автобиографические зарисовки, а также показывают становление Ренникова как мастера художественного слова, его формирование как творческой личности. Впрочем, лучше всего о себе и о своем формировании личности и художника, с присущим ему изящным чувством юмора, написал он сам, когда его попросили сообщить для юбилейной статьи в парижском журнале «Возрождение» краткие автобиографические сведения:

Своим предложением сообщить Вам кое-какие данные о моей прошлой деятельности Вы ставите меня в очень затруднительное положение. Прежде всего, я не уверен, была ли у меня вообще какая-нибудь деятельность. Во всяком случае я ясно помню, что в Петербурге, когда я работал в «Новом Времени», служившая у нас горничная – на вопрос любопытных соседей по дому: – «чем ваш барин занимается», – твердо ответила: – «Наш барин ничем не занимается. Он только пишет».

Ну, вот. А затем должен сказать, что я никогда в жизни не писал ни мемуаров, ни «Исповедей», а потому не имею никакого опыта для того, чтобы «Исповедь» вышла искренней. Мне, например, страшно трудно путем самоуничижения возвеличить свою личность, как это мастерски делал Л. Толстой; или обрисовать блеск своих талантов, не хваля себя, а понося за бездарность других, как это делают в своих воспоминаниях некоторые наши бывшие министры или академики.

Скажу о себе кратко только следующее: что я считаю себя в выборе всех профессий, за которые брался, полным неудачником, каковым остаюсь и до последнего времени.

В самом деле. В раннем детстве мечтал я сделаться великим музыкантом, для чего усиленно играл на скрипке и занимался теорией музыки. Но из меня в этой области не вышло ничего, так как я не последовал русской музыкальной традиции: не поступил во флот, как это догадался сделать в свое время Н. А. Римский-Корсаков, не занялся химией, как А. П. Бородин, и не стал профессором фортификации, как Цезарь Кюи.

Бросив музыку, я решил писать детские сказки, на подобие «Кота Мурлыки». Писал их с любовью, со вдохновением. Но из сказок тоже не вышло ничего: автор «Кота Мурлыки» Н. П. Вагнер был профессором зоологии и открыл педогенезис, а я зоологией не занимался и педогенезиса не открыл.

Тогда, смекнув в чем дело, решил я взять быка за рога: намереваясь вместо сказок приняться за серьезную изящную литературу, стал я увлекаться математикой и астрономией, вполне справедливо считая, что, достигнув впоследствии поста директора Пулковской обсерватории и открыв несколько астероидов, я сразу займу одно из первых мест в мировой беллетристике.

Но в моих планах оказался какой-то просчет. Окончив университетский курс, поступил я в обсерваторию, выверял уровни, работал с микрометрическими винтами приборов, сверял хронометры-тринадцатибойщики, а беллетристика моя не двигалась, особенно в области юмора и сатиры. И вот, однажды, читая Чехова, я неожиданно сообразил, в чем дело: чтобы быть юмористом, нужно заниматься вовсе не астрономией, а медициной, судя по карьере Чехова. Ничто так не развивает юмористического отношения к людям, как анатомический театр, фармакология, диагностика и терапия.

Я немедленно бросил астрономию, поступил снова в университет, но, чтобы не вполне подражать Чехову, выбрал себе специальностью философию и остался при университете, лелея мысль, что теперь то как следует продвинусь на верхи литературы, напишу что-нибудь крупное, вроде «Войны и мира», или не напишу ничего крупного, но все-таки сделаюсь академиком.

Прошло некоторое время… Моя «Война и мир» не появлялась. Вместо этого события, Россия всколыхнулась гражданской войной, советским миром… И я побежал, куда все.

Только за границей, подводя итоги крушению своих честолюбивых замыслов, я сообразил, наконец, почему не заменил собою Толстого и даже не попал в академики. Я, оказывается, переучился на двух факультетах. Ведь Толстой не окончил университета, а я кончил. Бунин не окончил гимназии, а я кончил. Нужно было принимать какие-то спешные меры, чтобы забыть лишнее… И я стал усиленно писать в газетах и заниматься политикой, ибо ничто так хорошо не очищает голову от серьезных сведений, как политическая деятельность.

Что же сказать в заключение? Мечты своей написать «Войну и мир» я, конечно, не оставил. Что выйдет, не знаю. Но до сих пор, стремясь к вершинам искусства, стараюсь я применять испытанные обходные пути. Во флот мне, правда, поступать поздно; идти в профессора химии и зоологии, или изучать фортификацию – тоже. Зато сколько других боковых лазеек за последнее время прощупал я. Крестословицы составлял, башмаки из рафии шил, плюшевые игрушки делал, курятники на фермах чистил, огороды разводил, ночным сторожем был, шить на швейной машинке научился…

Что же? Неужели же я никогда не попаду в точку? Обидно!

И вот единственным утешением в таком случае останется мне Державин. Как известно, старик Державин, заметив всех нас, кому не везет, с утешением сказал: «Река времен в своем движеньи уносит все дела людей и топит в пропасти забвенья народы, царства и царей. А если, – успокоительно продолжает старик, – если что и остается от звуков лиры и трубы, то вечности жерлом пожрется и общей не уйдет судьбы».

Ну, а тогда всё равно. Помнят ли тебя после смерти сорок дней, сорок лет, четыреста, или четыре тысячи.

Люди вообще народ забывчивый. Особенно – читатели.

Преданный Вам А. Ренников.

P.S. Когда будете печатать эту мою «Исповедь» («Confessions»), сообщите публике, что я не хотел обнародовать изложенных в ней интимных мыслей, но что между нами по этому поводу произошел жестокий спор, и Вы победили.

Это обычно вызывает усиленный интерес к написанному»[6].

Мы с радостью представляем новую книгу читателям, и надеемся, что мы сможем и далее радовать поклонников творчества Андрея Митрофановича Ренникова изданием его обширного, многогранного и талантливого наследия.

Андрей Власенко, США

Михаил Талалай, Италия

Сеятели вечного
Сатирический роман

I

Редактор ежедневной газеты «Набат» Петр Степанович Веснушкин сидел в своем кабинете за письменным столом и усиленно думал. Работа почему-то не клеилась. Напрасно он грыз конец остановившейся на месте ручки: упрямое перо не подвигалось вперед. Не помогал редактору и сифон с сельтерской водой, к которому иногда с большой пользой прибегал он для углубления и приведения своих мыслей в порядок. Очевидно творческой работе Веснушкина мешала июльская жара; иначе почтенный редактор быстро бы ответил в начатой статье на все нападки конкурирующей газеты, обвинявшей его в неблаговидных фактах по постройке отделения государственного банка; в этих фактах, по наглому уверению газеты «Свежие Известия», Петр Степанович был замешан в бытность свою подрядчиком, когда литературный талант его еще дремал и изредка только давал себя чувствовать в составлении фантастических счетов по покупке цемента, балок и кровельного железа. Обвинения «Свежих Известий» были тем более жалки и неосновательны, что редактор этой газеты – Илья Борисович Каценельсон сам был лет пять тому назад уличен ревизией в поставке гнилой обуви в интендантский вещевой склад; после этой скандальной истории вместо Каценельсона местное интендантское управление обратилось к более опытному, еще не запятнанному ревизией, маклеру, а Каценельсон, за неимением средств к существованию, принужден был открыть газету прогрессивного направления. Таким образом опровергнуть обвинения Каценельсона было нетрудно, и Петр Степанович, конечно, к обеду мог бы найти аргументы, всецело оправдывающие его перед читателями от возведенных обвинений. Но в тот момент, когда после свежего стакана сельтерской воды Веснушкин почувствовал, что в него влилась желанная струя вдохновения, в дверь постучали, и в кабинет заглянула голова секретаря редакции.

– Что вам? – недовольно спросил Петр Степанович, делая вид, что его ручка только что оторвалась от бумаги.

Секретарь вошел н, слегка покраснев, неловко приблизился к столу.

– Вас спрашивает какой-то господин, Петр Степанович, – проговорил он, – не то актер, не то борец из цирка, трудно сказать. А затем… Затем у меня к вам по частному делу есть просьба. Портной опять требует денег, Петр Степанович!

Последние слова секретарь редакции произнес уныло, с отчаянием. Редактор немного покраснел.

– Ах, Господи, Господи!.. Опять денег? – воскликнул жалобно он. – И для чего вам, скажите пожалуйста, деньги? Неужели вы не можете подождать сверх срока недельку, две? Неужели, господа, в вас никакой жалости нет? А?

– Да я, Петр Степанович, ничего. Вот портной только пришел, требует… Десять рублей.

– Десять рублей! Вот, вы посмотрите сюда в мои книги: вы видите, какой ужасный расход? Ведь вы, кажется, секретарь! Вы, кажется, знаете, что у меня тысяча векселей. Мне к пятнадцатому июля нужно пять тысяч уплатить за одну бумагу! Вот вам книга… вот, смотрите: «Попову за бумагу 5162 рубля». Шутка ли сказать? А вы пристаете с какими-то десятью рублями!

– Но… но вы вчера получили, кажется, Петр Степанович. Помните, за казенное объявление… двести рублей. Может быть…

Секретарь путался и краснел всё больше и больше. Веснушкин же по привычке начинал входить в свою роль.

– Что? Двести рублей? – патетически воскликнул он. – Господь с вами! А по вчерашнему векселю за краску кто уплатил? Вы? Вот, если не верите, я вам покажу портмоне… где это оно…

Петр Степанович запустил руку сначала в один внутренний карман пиджака, нащупал там новый кошелек с деньгами, осторожно выпустил его, затем переложил руку в другой карман с другой стороны пиджака, вытащил оттуда старое потертое портмоне и сказал со вздохом:

– Вот вам, Никита Иванович. Смотрите: всего семьдесят пять копеек. Да еще фальшивый двугривенный. Вот что мне осталось от вчерашних двухсот рублей! Ах ты, Господи… как всё это мне тяжело! Прямо хоть закрывай газету, прямо хоть закрывай. И в своей же редакционной семье вместо поддержки, вместо участия – встречаешь одно недоверие, одно холодное официальное отношение… Будто наше дело не идейное дело, а какой-то департамент с какими-то чиновниками. – А еще молодежь! Еще молодые идейные работники! Неужели я, старик, должен учить вас этому?

Никита Иванович покраснел еще больше, как-то безнадежно махнул рукой, и произнес:

– Ну, не будем об этом говорить, Петр Степанович. А как с этим самым артистом или борцом, что ли… Пригласить его?

– Хорошо, пригласите. А насчет жалования я посмотрю; может быть завтра получим за новый типографский заказ, тогда я уплачу вам и товарищам за полмесяца. Передайте, кстати, им об этом.

Никита Иванович кивнул головой и вышел из кабинета. Он уже два раза слышал упоминание об ожидаемом типографском заказе. А между тем в приемной ждет портной, которому нужно опять отказывать и объяснять…

Никита Иванович глубоко вздохнул и отправился приглашать к редактору незнакомого посетителя. Тот сидел, развалившись на стуле, курил сигару и с достоинством кивнул головой секретарю на приглашение отправиться к редактору в кабинет.

Петр Степанович принял незнакомца любезно и попросил сесть.

– Благодарю, – с достоинством ответил вошедший. – Позвольте представиться: Кедрович, Михаил Львович. Наверно, слышали?

Веснушкин поднапряг память, поморщил лоб, и наконец смущенно заметил:

– Простите, но что – то не помню. Знаете, у меня память, вообще, не того…

Посетитель добродушно рассмеялся.

– О, не думайте, пожалуйста, что я обидчив и так самолюбив, – проговорил он, – где там упомнить фамилии всех выдающихся столичных журналистов. Не угодно ли? – предложил он портсигар Веснушкину, – рекомендую вам мои сигары: один знакомый адмирал каждый год с Цейлона привозит. Удивительный сорт.

– Благодарю, но я не курю… – почтительно пробормотал Веснушкин, – знаете, раньше курил, да бросил. Вредно, говорят, для здоровья.

Гость добродушно рассмеялся.

– Что вы! – воскликнул он, – это мнение о табаке, Петр Степанович, превратно, совершенно превратно! У меня, знаете, в Сухуме, на Кавказе, есть табачная плантация. Ну, небольшая, правда, в 14 десятин, но все-таки тысчонок десять ежегодно я с нее получаю. Так, знаете, как табаковод, я, конечно, интересовался всесторонне табаком и даже, будучи два года заграницей, опрашивал знаменитых врачей о действии табака на организм. И представьте: и профессор Эрлих, и знаменитый Дуайен, например, мне прямо сказали, что это всеобщий предрассудок: табак вовсе не вреден, а скорее полезен, так как способствует дезинтеграции вещества и репродукции ассимиляции.

Веснушкин с удивлением поглядел на посетителя. – Как он научно выражается!.. И как умно! Вот, наверно, человек, который чрезвычайно полезен для всякой газеты!.. – думал Веснушкин, внимательно разглядывая Кедровича. – Правда, он, кажется, и любит прихвастнуть немного, но это для газеты совсем невредно… И почему, в самом деле, такие дельные и серьезные люди систематически не работают в ежедневной печати, а вместо них большей частью в газеты попадают какие-то бедняки студенты со своими несбыточными идеями, студенты, которых нужно всё время сдерживать, чтобы не попасть под 129 статью за ниспровержение существующего строя путем газетных статей?

Редактор вздохнул, предупредительно придвинул гостю пепельницу и заметил:

– Да, знаете, много есть таких вопросов, по которым существуют различные мнения. Вот хотя бы возьмем нашу литературу. Или вообще искусство. Ну, как тут быть? Кто прав: декадентыи или их противники? Бывает часто, что приносит мне рукопись декадент, пустишь это ее нижним фельетоном, не разберешь, что автор там понаписал. А через некоторое время противник тоже несет статью. Ну, конечно, где там разобраться: напечатаешь и это. А читатели недовольны: нет, говорят, у вас определенного взгляда на искусство. Как будто я должен быть художником, что ли? Нет, знаете, откровенно говоря, тяжело теперь издавать газету. Читатель капризен, изменчив, требователен, а чего он требует – не разберешь. На что хороший материал убийства или пожары – так, представьте, и те не интересуют: прямо какой-то дикий век настал, честное слово!

– О да, Петр Степанович, – ответил Кедрович, – публика – это сфинкс, как сказал Гоголь. Ее нужно разгадать и это – половина успеха. Я, вот, в Петербурге редактировал некоторое время газету «Петербургский Курьер». Так я знаю, например, как зорко нужно следить за читателем. Читатель, так сказать, должен у нас быть всегда на ладони. О, если бы не петербургская администрация, то я сейчас стоял бы во главе крупнейшего столичного органа в качестве издателя. Могу смело сказать, что русскую читающую публику я отлично знаю.

Веснушкин с интересом придвинул к столу свое кресло.

– Ах, если бы я тоже хорошо знал эту публику! – страстно воскликнул он. – Я бы готов был иначе повести газету! Поверите ли: я уже шестой год подыскиваю себе направление, но ни на одном не могу остановиться. Простите, – вдруг переменил он тон, вставая с места, – я пошлю швейцара за сельтерской водой. – Петр Степанович нажал копку звонка и продолжал: – а вы почему собственно жалуетесь на петербургскую администрацию? Можно полюбопытствовать?

Гость горько улыбнулся, придав слегка презрительное выражение своему лицу.

– Охотно скажу вам, Петр Степанович, – ответил он, – меня, видите ли, выслали из Петербурга на три года без права въезда обратно.

– Неужели? Как это ужасно! – Петр Степанович сделал сочувственное выражение лица и затем повернулся к двери, которую приоткрыл пришедший на звонок швейцар. – Василий, принеси-ка сифон сельтерской, холодной только! Вот, разменяй три рубля. Ну-с, виноват… – обратился Веснушкин к гостю, пряча свое новое портмоне в карман, – вы говорили, кажется, насчет высылки из Петербурга? Так это, наверно, расстроило все ваши планы? Не так ли?

– Совершенно. Два года уже я путешествую. Был один год в своем имении в Крыму, затем…

– На Кавказе, кажется, – поспешил поправить собеседника Веснушкин.

– На Кавказе? Вы это про плантацию? Нет, там я не живу, туда так только – заезжаю иногда. А в Крыму у меня дача. Между Алуштой и Феодосией. Так сначала жил я там, затем путешествовал по Европе. И, знаете, страшно скучно без работы: мы, литераторы, как пьяницы: без чернил, как без алкоголя, наш организм не может долго прожить.

– Это верно, совершенно верно. Вот тоже и я…

Веснушкин поглядел осторожно на свой начатый ответ Каценельсону и быстро прикрыл пустую страницу газетным листом. Затем он осторожно спросил:

– А вас почему это выслали? По политической причине, наверное?

– Ну, да, конечно. Видите ли, петербургский градоначальник про меня несколько раз докладывал премьеру, что пока я нахожусь в Петербурге, до тех пор он не ручается за спокойствие столицы. Очевидно, мое хлесткое перо пришлось им не по вкусу. Хо-хо! Про меня еще покойный Плеве говорил: «его деятельность – это бесконечный горящий бикфордов шнур. Нужно его обрезать!» И, вот, только Столыпину удалось совершить то, чего не решался сделать Плеве: он, как видите, действительно обрезал шнур моей деятельности.

– Подумайте, – чуть улыбаясь пробормотал Веснушкин.

– Да. Но это и понятно: теперь под меня подкопались, так как прежние мои связи значительно ослабели. С тех пор, как мой дядя – сенатор Глушинский умер, мне стало очень тяжело держаться против натиска министерства внутренних дел. И теперь еще целый год, – тут петербургский литератор снова горько улыбнулся, – еще целый год я должен влачить свое существование в провинции. Если бы вы знали, как это тяжело нам, петербургским журналистам!

– Может быть вы бы занялись здесь литературным трудом? – неожиданно вырвалось у Веснушкина. – Ведь опытные работники нам очень и очень нужны… – Веснушкин произнес последние слова уже с некоторой заминкой, так как понял, что подобное предложение с его стороны является промахом в издательском смысле. Поэтому, чтобы петербургский литератор не запросил много в случае предложения своего труда, он оживленно добавил:

– Хотя вы знаете, с другой стороны, у нас сейчас такая масса платных сотрудников, просто ужас! И каждый день приходят новые, просятся: отбою нет.

Кедрович сочувственно кивнул головой.

– Ах, и не говорите, – махнул он рукой, – где нет этих курьезных типов? У нас в Петербурге от них прямо-таки не отвяжешься. Поверите ли, даже бывшие провинциальные редакторы и издатели – и те чуть ли не на репортерские места просятся.

Веснушкин смутился, так как этим ответом его самолюбие было немного задето. Однако, Кедрович сделал вид, что не заметил этого, и продолжал:

– Я, видите ли, на ваше предложение о сотрудничестве могу ответить так. Много писать я не обещаю, так как сейчас издательство альманахов «Земля и Небо» заказало мне к будущему году роман листов в 20 печатных. Поэтому я вообще занят по горло. Ну, а иногда, раза три в неделю, я могу давать, пожалуй, по фельетону. Иногда и к воскресным номерам приготовлю нижний критический фельетон о современной литературе. Каждый же день не просите: право не могу, уверяю вас.

Веснушкин немного оторопел.

– Как можно!.. – ответил испуганно он, – я вас, Боже сохрани, не принуждаю. Раз вы заняты романом, то разве можно так утруждать себя? Даже три раза в неделю и то, по-моему, много для занятого человека.

– О, нет, нет, не беспокойтесь. Я, нужно вам сказать, чертовски продуктивен. Бывало по три статьи пишу в день, да еще корреспонденции в «Figaro» посылаю: меня работой не испугаешь: я люблю работать. Вот только… – тут петербургский гость лукаво улыбнулся, – вот только я не знаю, сойдемся ли мы насчет гонорара? Здесь, ведь, в провинции оплата литературного труда прямо до курьезного мала. Мне говорили даже, будто бы у вас в газетах бывают случаи, когда платят меньше десяти копеек за строчку. Правда ли это?

Веснушкин заерзал на кресле.

– Конечно, – ответил немного обидчиво он. – У нас даже вообще десять копеек никто не получает. Репортерам мы платим три копейки, а то и две иногда: что же касается передовиков и фельетонистов, то пять копеек – это максимальная цена для них.

– Не может быть? – с изумлением проговорил Кедрович, приподнимаясь на стуле, – ах, как это странно! Ну, что же, для курьеза, пожалуй, я возьму с вас по восемь копеек за строчку. А потом, пожалуй, сговоримся и о месячном окладе.

– Восемь копеек? Нет, простите… – заикаясь начал Веснушкин, – у нас бедная газета, мы не можем… Пять копеек я еще, пожалуй, согласен, но восемь, – нет восемь не могу, не могу.

– Ах, как это всё стильно! – добродушно рассмеялся гость, откидываясь на спинку стула, и самодовольно прищуриваясь, – это прелестно!

Мне, Кедровичу, – и вдруг пять копеек. Хо-хо! А знаете, что? – тут петербуржец с загадочной улыбкой приподнялся на кресле, – знаете, что? Для курьеза – я согласен! Мне даже просто интересно присмотреться к тому, как идет работа в провинции. Я согласен. Ха-ха-ха! Вот будет смеяться Леонид Андреев, когда узнает из моего письма, что я здесь получаю по пять копеек! Только одно условие, Петр Степанович: мы всегда берем аванс, прежде, чем представим рукопись. Я бы вас просил дать мне хоть сто рублей сейчас.

Веснушкин подпрыгнул и снова присел с растерянным видом. Этого он не ожидал. Уже 10 лет он работал в качестве редактора-издателя, но никогда ему не приходилось встречать литераторов с такими широкими замашками. Однако, Петр Степанович не решался отказать сразу; он по привычке сделал грустное лицо, полез в карман пиджака, достал оттуда старое портмоне и со вздохом заметил:

– Вот вам кошелек провинциального издателя. Дай Бог, чтобы вы там нашли два рубля свободных. А вы, вдруг – сто! Да я бы был счастлив, если бы у меня самого сейчас нашлось сто рублей.

– Разве уж так мало там, в кошельке? – проговорил гость, приподнимаясь на стуле, и стараясь заглянуть внутрь.

– Не то что мало, прямо-таки ничего нет! Вот смотрите: 75 копеек, да еще фальшивый двугривенный.

Петр Степанович протянул кошелек к лицу петербуржца. Но это, очевидно, мало убедило гостя, так как тот весело прищурился и лукаво заметил:

– А мне казалось, Петр Степанович, что у вас портмоне-то не зеленое, а коричневое. И совсем не такое старое? А? Как вы думаете? Хо-хо?

– Почему вам так кажется? – оторопел Веснушкин.

– А, вот, несколько минут тому назад вы доставали деньги. Когда посылали швейцара. Так я видел, что кошелек то был коричневый. А? Как по-в а ше м у?

– Бог с вами! Зеленый, а не коричневый! – с жаром воскликнул Веснушкпн.

– А вы поищите… Не в левом, а в правом карманчике. Вот там, с той стороны. Ей-Богу, там есть другое… Новенькое. Хо-хо! Ну? Ну? Там, там, справа!

– Ничего нет! – обидчиво воскликнул Веснушкин, водя рукой по воздуху под полами пиджака.

– Есть… хо-хо-хо! Это прелестно! Это так стильно! Хо-хо-хо!

Кедрович откинулся на спинку кресла и весело хохотал. Веснушкин смущенно улыбнулся.

– Право же… – начал он снова.

– Не говорите! Ах не говорите! Хо-хо-хо! Это мне страшно нравится! Х о-хо-хо!

– Хе-хе… – не удержался сам Веснушкин. – Хе-хе… Вы, сразу видно, не провинциал. Для вас наши способы, очевидно, не годятся. Но в таком случае я вам прямо скажу: авансов я не даю. Вот вы будьте любезны написать что-нибудь, тогда я уплачу вам 15-го июля, когда произвожу расчет… И на другие условия я не согласен.

– Ну, хорошо, пусть будет по-вашему, – небрежно процедил Кедрович, утомленно вытягиваясь в кресле. – Я, конечно, просил аванса не ради самих денег, а по преимуществу из принципа. Но, как говорит испанская пословица, «коме эста уэсте», или другими словами – в чужой монастырь со своим уставом не суйся. Я согласен. А вам на какую тему дать фельетон: на городскую или на политическую?

– Ах, ради Бога, только не на политическую! – испугался Веснушкин. – Я уже два раза из-за этих студентов-сотрудников был оштрафован по 300 рублей в течение трех лет. Возьмите что-нибудь местное. Вот хотя бы… – Веснушкин бросил тревожный взгляд на свою начатую статью против Каценельсона и продолжал:

– Вот возьмитесь, например, разделать нашего конкурента, редактора «Свежих Известий», который сегодня очернил меня в своей статье. Вот вам номер их поганой газеты, а вот здесь отчеркнутое красным карандашом, – его статья… Видите: под заглавием «Мошенники на свободе». Это он про меня. А что касается оправдательного материала, то я вам сейчас расскажу всё подробно, чтобы…

– О, не беспокойтесь, дорогой, я напишу без материала, – весело прервал Веснушкина Кедрович. – Я без материала всё сделаю. Дайте мне только бумаги, отдельный стол и чернила. Я живо отвечу этому каналье!

Веснушкин радостно потер руки.

– Я буду очень рад, – проговорил он. – Кстати, может быть, вы хотите познакомиться с нашей редакцией? Пойдемте со мною к сотрудникам, а я, между прочим, покажу комнатку, где вам никто не будет мешать писать. Пожалуйте за мной.

Веснушкин передал Кедровичу необходимый для опровержения номер «Свежих Известий» и отправился. Кедрович шел за ним небрежной походкой, снисходительно разглядывая по дороге дешевые обои конторы и коридора, через которые его вел издатель. Наконец, последний ввел нового сотрудника в большую светлую комнату, где стояло три больших стола, покрытых клеенкой. Это и была главная редакционная комната. Еще не все сотрудники были в сборе, и только за одним столом сидел какой-то старичок, который вырезывал большими ножницами из газет различные заметки, смазывал их клейстером из стоявшей на столе баночки и наклеивал на длинный серый лист бумаги. Против старичка за другим столом сидело два молодых человека – один в студенческой тужурке, другой в черной косоворотке с огромной рыжей шевелюрой. Веснушкин подошел к этим двум столам, показал рукой на стоявшего около него в небрежной позе Кедровича и сказал:

– Господа, познакомьтесь. Вы, наверно, слыхали: г. Кедрович из Петербурга. Писал в «Петербургском Курьере». Так, кажется?

Кедрович насмешливо улыбнулся, пожал руки сотрудникам и заметил:

– Не только писал, но и редактировал, Петр Степанович; вы меня не обижайте! И писал не только в «Петербургском Курьере», но и в «Вечере», и в «Утре», и в «Столичном Эхе».

Они сели – сначала Веснушкин, потом Кедрович.

– Вы как подписывались в «Вечере»? – строго спросил нового коллегу рыжий сотрудник, писавший в газете передовицы.

Кедрович с достоинством заложил ногу за ногу, затянулся сигарой и ответил:

– Я? Я обыкновенно подписывался инициалами «М. К.» – то есть Михаил Кедрович. За эти статьи главным образом меня и выслали из Петербурга. Градоначальник постарался.

Сидевшие за столом почтительно поглядели на нового коллегу. Мрачный передовик с шевелюрой несколько смягчился и более дружелюбным тоном спросил:

– Вы, наверно, эсдек? Не правда ли?

Кедрович снова затянулся сигарой, осторожно вынул ее изо рта и, глядя на пепел, серьезно сказал:

– Как бы вам ответить? Я, видите ли, не могу считать себя строгим приверженцем какой-либо партии. По-моему, партийная дисциплина суживает горизонты, делает человека односторонним, если хотите. Я, конечно, сочувствую эсдекам, но я не причисляю себя к ним. Нужно, кроме того, очень твердо стоять на всех пунктах программы и знать их, чтобы считать себя партийным работником.

– О, конечно, – с достоинством ответил передовик, причем на его лице проскользнуло удовлетворенное чувство. – Быть строгим эсдеком, да еще меньшевиком – эта задача труднейшая, какие только существуют в Европе. Для этого нужна огромная подготовка и зрелость ума и чувства.

– Ну, вот, Лев Ильич опять завел свое! – с усмешкой проговорил сосед передовика – долговязый студент в тужурке с белым воротничком и в манжетах: на его обязанности лежали вырезки известий из различных газет.

Студент захихикал, но сейчас же умолк.

Передовик – Лев Ильич – презрительно посмотрел на него, вздохнул и снисходительно проговорил, обращаясь к Кедровичу:

– Мне было бы интересно, как-нибудь потолковать с вами, коллега, о программной тактике большевиков. Я уверен, что вы, как умный человек, решительно их осудите.

Веснушкин, молча стоявший до сих пор у стола старичка Алексея Ивановича и сердито осматривавший клеенку, потянул нового сотрудника за рукав.

– Дорогой мой, – проговорил нетерпеливо он, – идем в соседнюю комнату, я покажу вам стол, за которым вы можете писать свою статью. Идем, потом наговоритесь с ними: они вас заговорят, вы только посидите с этим народом!

Веснушкин пренебрежительно махнул рукой в сторону своих старых сотрудников и повел Кедровича в соседнюю комнату. Здесь он приготовил для нового сотрудника чернильницу, бумагу, ручку, усадил его за стол и попросил по окончании статьи зайти в кабинет прочитать ответ Каце-нельсону совместно. Кедрович живо принялся за работу, а Веснушкин осторожно прикрыл за собою дверь и направился к себе в кабинет. По дороге, однако, он остановился у стола, за которым сидел заведующий редакцией, пощупал клеенку с краю стола и сердито произнес:

– Алексей Иванович, вы это опять?

Он ткнул пальцем в клеенку, по которой проходила какая-то ровная черта.

Старик покраснел.

– Где? – спросил он, – я право не знаю…

– А кто же знает? Я уже тысячу раз говорил вам, – повысил голос Веснушкин, – чтобы вы не делали вырезки перочинным ножом: вы видите, опять клеенку разрезали. Это возмутительно, наконец!

Старичок, заикаясь, начал что-то бормотать, а передовик Лев Ильич уже покраснел, приготовляясь сцепиться с издателем; но тот уже был в другом конце комнаты, направляясь к прилавку конторы, за которым сидела кассирша.

– Ну, как объявления? – спросил пытливо Веснушкин.

– На сто двадцать рублей с лишним.

– Ага. Смотрите, сегодня сотрудникам не выдавать ничего: денег нет, слышите?

– Слышу. Я, вот, только секретарю, Никите Ивановичу, выдала сейчас, а больше никому не даю.

Веснушкин вспылил.

– Как? Почему секретарю? Как вы смели дать?

Кассирша удивленно поглядела на издателя.

– Он сказал, что вы согласились выдать двадцать рублей в счет истекшего жалованья.

– Ничего подобного… Ничего я не говорил! Ах ты, Господи! Опять провел меня! Послушайте, Вера Николаевна, я раз навсегда вас просил, и сегодня опять прошу: без моего личного разрешения не выдавать никому ни копейки. Ах, канальи! В гроб они меня сведут, эти сотрудники!

Веснушкин, кряхтя и отдуваясь, направился в свой кабинет и там в ожидании статьи Кедровича стал вскрывать корреспонденцию на имя редакции. Здесь, главным образом, были письма от читателей, в которых некоторые просили поменьше писать о политике и заняться исключительно вопросами благоустройства города, а некоторые – требовали проявления гражданских чувств и возможно более частых указаний правительству на невыполненные обещания, которые были сделаны им уже много лет назад. В числе редакционной корреспонденции были и рукописи поэтов, воспевавших красоты истекшего времени года, были и серьезные статьи по вопросам об обновлении нового строя, о даровании всем народностям России полных гражданских прав, об изгнании евреев из пределов государства, о вреде импрессионизма, об освежающем благодетельном влиянии декадентства в литературе на психику читающего общества; были, наконец, письма благодарственные за обличение владельца колбасного магазина в продаже недоброкачественной свинины, были и письма ругательные по адресу фельетониста, задевшего какого-то общественного деятеля и метко назвавшего его «сладострастным павианом, пожирающим своих собственных детей».

После прочтения всей подобной корреспонденции, в числе которой по постоянному недосмотру оказывались вскрытыми и все письма, адресованные лично сотрудникам, Веснушкин впадал на некоторое время в состояние тупого оцепенения. Политиканы, обыватели, гражданский долг, муниципальные вопросы, импрессионисты, декаденты, стихи, жертвы фельетониста, поклонники газеты, вдовы с письмами в редакцию – всё это проходило такой хаотической картиной перед глазами редактора, что он бросал до поры до времени всё полученное в правый ящик письменного стола, и только рукописи, помеченные условиями о построчной плате, твердой рукой кидал в корзину, не прочитывая: на этот предмет у Веснушкина сложились строго определенные критико-литературные взгляды.

Через полчаса явился радостный и сияющий самоудовлетворением Кедрович. Он держал в руке несколько узких полосок исписанной бумаги и по дороге просматривал нумерацию страниц.

– Ну, что? – оживленно спросил Веснушкин, приподнимаясь в кресле, – написали?

Кедрович хитро улыбнулся и сел против редактора в кресло.

– Отщелкал, – проговорил самодовольно он. – Тут у меня всё есть: и его прошлое, и нынешние связи с женщинами и намеки на некоторые шантажи. Тут он весь, как на ладони.

Веснушкин радостно подпрыгнул, но затем, что-то вспомнив, тревожно спросил:

– А вы… вы откуда имеете эти сведения? Вам кто-нибудь рассказывал всё это? А?

Кедрович добродушно рассмеялся.

– Что вы! – заметил он беспечно, – кроме сведений о гнилой обуви, мне никто ничего об нем не сообщал. Это я всё сам. Может быть прочитать вам вслух?

– Пожалуйста, пожалуйста. Только все-таки: как это вы «сами»? Странные вы какие-то петербургские литераторы, удивительно странные! Всё «сам»… Хе-хе! Ну, читайте, послушаем.

Веснушкин развалился поудобнее в кресле, а Кедрович, положив несколько ненужных листков на стол, начал:

«Бандит печати.

Вчера г. Каценельсон сделал новый выпад против нашей газеты и нашего почтенного редактора-издателя г. Веснушкина.

Выпад не из удачных, нужно сознаться.

В самом деле:

Кто такой сам Каценельсон?

Литератор?

Журналист?

Поэт?

Философ?

О, я не могу сказать этого. Разве маклерство и литература одно и то же? Разве функция журналиста состоит в том, чтобы поставлять в интендантство гнилые солдатские сапоги? Или, разве поэтом может считаться всякий, кто воспевает на столбцах своей газеты начальство, а философом – тот, кто по невежеству задумывается над тем, сколько составит дважды два? Правда, г. Каценельсон немного причастен к литературе. Он способен перевоплощаться как истый художник, и этой положительной черты у него нельзя отнять. Ибо как можно тогда объяснить тот факт, что во время движения Каценельсон проникся ярким демократическим духом, стоял за восьмичасовой рабочий день, домогался Демократической республики, жаждал переворота, – а теперь, в дни реакции, ищет порядка, законности, трудолюбия рабочих, для облегчения участи которых не настало еще время; как объяснить, кроме этого, те поразительные факты перевоплощения, когда не только в простых статьях, но даже в официальных бумагах, даже в простых подписях векселей и обязательств он легко изменяет свой почерк, становится другим, перевоплощается в жену, родственника, когда приходит судебный пристав описывать его имущество? Да, эта черта – черта художника, и что Каценельсон именно такой художник – мы знали давно, с основания его газеты. Но кроме подобной черты перевоплощения, наш противник всегда отличался также поэтическим даром и философским складом ума. Мы умолчим, конечно, о той страсти нашего противника к шансонетным певичкам, которая известна особенно хорошо лакеям, прислуживающим в отдельных кабинетах наших увеселительных заведений. Мы не будем врываться в семейные дела нашего врага указанием на то, куда обыкновенно отправляется он после ночной разметки номера. Это нас не касается, это и недостойно серьезной полемики. Но что только поэт может быть на старости лет кипучим, жизнеспособным юношей, что только поэт может искать быстрой смены всё новых и новых ощущений, – это находится вне всякого сомнения для каждого из нас. И если бывают случаи, что супруга какого-нибудь редактора застает ночью в редакционном кабинете своего мужа прекрасных соперниц и бьет их на месте первым попавшимся твердым предметом, то это такие интимные и частные факты, что мы не будем их касаться в статье исключительно принципиального и идейного характера, если бы даже это и случилось с нашим заядлым врагом. Но мы должны сознаться в одном: наша печать падает всё больше и больше, благодаря тому, что в нее входит новый, чуждый по существу печатному слову, элемент; этот элемент врывается в печать грязной мутной зловонной струей и пачкает всё, в соприкосновение с чем приходит. Эта желтая печать, – о которой кричат уже все газеты, эта желтая журналистика грозит разлиться по всей поверхности нашей русской равнины, если общество не примет вовремя мер: а этими мерами может служить только одно верное средство: отвернуться от таких низких темных личностей, как Каценельсон, и прекратить чтение их гнусных газет: тогда они умрут быстрой и естественной смертью, которую заслужили своими делами.

Берегитесь же Каценельсонов!

Михаил Кедрович.

Когда Кедрович дочитывал последние строчки, Веснушкин несколько раз приподнимался в кресле, причем на лице его расплывалась блаженная улыбка. Целительный бальзам вливался в его душу по мере того, как Кедрович читал свою смелую и яркую характеристику Каце-нельсона. И когда автор произнес заключительные слова, торжественно опустив руку с листком к себе на колени, Веснушкин не выдержал и воскликнул:

– Ах, как хорошо! Превосходно! Теперь он, каналья, будет нас знать… Позвольте вас поблагодарить, дорогой мой! Прекрасно, прекрасно написано! – Веснушкин протянул Кедровичу руку, которую тот пожал с достоинством, слегка приподнявшись на стуле.

– Сколько здесь строчек? – спросил, садясь на свое место, Веснушкин, с любовью придвигая к себе листки рукописи; – вы приблизительно знаете?

– Да, конечно. Здесь ваших строк будет 90. Только, Петр Степанович, простите меня, я хочу вас предупредить: все первые статьи во всех органах печати, где я сотрудничаю, я даю по двойной цене. Поэтому за данную статью мне будет следовать по 10 копеек за строчку, не менее.

Веснушкин немного изменился в лице, но затем заметил:

– Хорошо, за первую статью я согласен… Хе-хе… Это вы его ловко, мошенника, насчет векселей-то с подписью продернули! Вы, наверно, что-нибудь слыхали по этому поводу раньше, а?

Кедрович улыбнулся.

– О, нет. Это я так, от себя. Ведь я же здесь в вашем городе пока никого не знаю.

Веснушкин встревожился.

– Ну, а если он меня за клевету к суду притянет? – испуганно спросил он.

– Что вы, – хладнокровно ответил Кедрович, – разве я мальчишка, студент какой-нибудь, чтобы допускать подобные наивности? Вы будьте добры, прочтите внимательно еще раз статью: вы увидите, что там ничего такого, к чему можно придраться, нет.

– Хе-хе! – засмеялся Веснушкин, – если так, то это очень недурно… И насчет жены. И твердого предмета. Это вы тоже всё выдумали?

– Всё, – твердо ответил Кедрович.

– Ха-ха-ха! – закатился Веснушкин.

– Хо-хо, – ответил Кедрович.

– И шансонетные певички? И поэтические способности? И это ваше? Ха-ха-ха! – заливался Веснушкин.

– И это мое, хо-хо-хо! – ответил Кедрович.

Затем оба – и издатель, и новый сотрудник – потолковали насчет страницы, на которой пустить статью, поговорили о дальнейшем сотрудничестве, и Кедрович ушел к себе в гостиницу, удовлетворенный собою и всем тем, что удалось ему сделать за сегодняшний день.

II

В квартиру богатой княгини Шаталовой к 8 часам вечера стали собираться приглашенные гости. Устроитель недавно организованного «Общества любителей психологии», маленький, худенький преподаватель одной из казенных гимназий, с золотым пенсне на носу, застегнутый на все пуговицы форменного сюртука, бегал по зале, давал какие-то распоряжения прислуге, суетился, выскакивал из залы в гостиную, где с несколькими гостями расположилась сама княгиня, что-то говорил ей, ласково наклонив на бок голову, отбегал и снова возвращался, обращая на себя общее внимание. Тут же в гостиной находились и две взрослые дочери княгини, обе приблизившиеся к тому тревожному возрасту, когда мужчины, задумчиво поглаживая бороды, стараются показать девушке, что они исключительно заняты своими делами и ни о чем другом не успевают и думать. Обе барышни сидели в уголке с каким-то бородатым студентом и внимательно слушали его пространный рассказ о том, как труден медицинский факультет и как тяжело сдавать все зачеты вовремя, чтобы не остаться на том же курсе на второй год. Между тем, в передней часто раздавались звонки, и вслед за ними в зале появлялись военные, учителя и чиновники разных ведомств, из залы гости проходили в гостиную, отыскивали там княгиню, прикладывались к ее ручке и затем здоровались с дочками, которые, мило улыбаясь, старались изобразить восхитительные ямочки на своих блеклых щечках.

– Петр Леонидович! – томно проговорила княгиня, подзывая к себе устроителя «Общества любителей психологии», – Петр Леонидович, будьте добры… а…

Она не старалась доканчивать своего приглашения, так как, благодаря знатному происхождению, ей не нужно было затрачивать на беседу с лицами ниже ее слишком много дыхания. Петр Леонидович в одно мгновение очутился перед хозяйкой дома, приятно изогнувши и наклонивши свой корпус вперед.

– Я к вашим услугам, княгиня, – проговорил он, поправляя покосившееся пенсне, – чем могу служить?

– Петр Леонидович, – с расстановкой и делая частые глубокие вздохи, заговорила княгиня, – а… скажите пожалуйста… а… многие из приглашенных уже явились?

– О, да, княгиня, почти все, – торопливо ответил Петр Леонидович, склоняя по обыкновению голову на бок, – здесь полковник Сачульский, штабс-капитан Николаев, затем доктор-психиатр Якушкин, помните ваше сиятельство просили меня еще в прошлое заседание послать билет ему. Он очень известный, очень известный ученый. Затем преподаватели философской пропедевтики приглашены: Башкин, Весновский. Весновского вы, княгиня, наверно, помните: он недавно в зале Народного дома читал доклад сравнительной психологии домашних и диких животных. Затем я с вашего разрешения пригласил нескольких университетских молодых ученых. Один из них Никитин, приват-доцент историко – филологического факультета при кафедре философии: был заграницей, очень знающий человек. А другой, его товарищ – астроном Коренев, тоже приват-доцент; окончил университет с золотой медалью, и, хотя заграницу не был командирован, но тоже очень умный: в будущем году он, кажется, защищает свою диссертацию.

– А… – протяжно произнесла Шаталова, кивнув головой и давая Петру Леонидовичу понять, что больше говорить ненужно. – Только… причем он тут, если он астроном? – вдруг вспомнила княгиня. – Ведь, наше общество все-таки психологическое! Ведь, астрономия, как я помню, а… ничего общего с психологией не имеет?

Петр Леонидович оживился.

– Это совершенно справедливо, княгиня, – поспешно заявил он. – Но ведь целью нашего общества, как я ее понимаю, вовсе не является организация специалистов, а как раз наоборот, соединение воедино любителей, интересующихся психологией, просто как предметом не своей специальности. Ведь у нас есть и военные, и судейские: но всех их объединяет любовь к исследованию глубин человеческого духа, все они, так сказать, хотят путем нашего общества познать сущность души и расширить умственный кругозор, пополнив свою специальность психологическими познаниями. Вот, например, военным психология нужна для уяснения психологии солдата, затем…

– Да, да, я слышала это от вас, – прикрыв рот рукой, прервала собеседника княгиня, – я это прекрасно понимаю. Да в сущности против астрономов я ничего не имею. Наоборот, я даже, если хотите, люблю астрономию, а… это очень интересная наука. Например, каналы на Марсе и тому подобное: всё это очень и очень занимательно, если только это всё правда, что пишут. А, кстати, где ваш астроном? Вы мне его представляли?

Петр Леонидович оглянулся.

– Как же, княгиня, представлял; конечно, представлял! Вот как раз он, около дверей залы, разговаривает с курсисткой – Ниной Алексеевной. Вы помните Нину Алексеевну? Она дочь заведующего редакцией «Набата» – Алексея Ивановича Зорина. Тоже очень талантливая курсистка филологичка, интересуется психологией и педагогикой.

– Помню, да, да… – протянула княгиня. – Ну, что же, пусть и астроном присутствует, я согласна; только начните, пожалуйста, скорее, а то к одиннадцати часам я распорядилась подавать ужин.

Петр Леонидович молча поклонился и побежал в зал. Он подходил, семеня ножками, то к одному, то к другому из присутствовавших и бросал каждому из них по несколько фраз. Затем при помощи горничных он стал устанавливать около стен кресла и приглашал публику усаживаться. Все как-то неловко подходили, стараясь забраться в наиболее отдаленные углы, причем многие удачно забивались в сторону, уютно устраиваясь за корзинами с цветами. Петр Леонидович один только чувствовал себя легко и свободно; правда, солидная сосредоточенность не покидала ни на минуту его лица; но это, конечно, было понятно: слишком уж почетна и ответственна была та роль организатора «Общества любителей психологии», роль, которою облекла его меценатка-княгиня, знавшая Петра Леонидовича уже давно и всецело доверявшая ему: он репетировал ее барышень по истории, географии, физике, математике, русскому и Закону Божьему, по каковым предметам обе княжны были особенно слабы в течение всего гимназического курса.

Посреди залы поставлен был ломберный стол, на котором разложили несколько листов писчей бумаги и карандаши. Недалеко от стола сидела, слегка выдвинувшись вперед, сама Шаталова, а вблизи нее суетился Петр Леонидович.

– Ну, что же, откроем заседание? – предложила наконец нетерпеливо княгиня, видя, что Петр Леонидович суетится уже напрасно и не может успокоиться около стола, то беспричинно передвигая бумагу, то рассматривая поочередно на свет очиненные карандаши.

– С удовольствием… – ответил торопливо Петр Леонидович, поднимая руку и проводя ею по своим волосам, обстриженным под ежика, – можно и начать. Я, господа, – обратился он к присутствовавшим, – хочу вам сказать всего несколько слов по поводу образования нашего кружка, для которого любезная хозяйка дома, княгиня Полина Михайловна, гостеприимно предложила раз в неделю свое помещение. Да, господа, так прежде выбора председателя и секретаря я думал бы указать вам на те причины и цели, которые руководили организаторами «Общества любителей психологии». Уже Аристотель, господа, интересовался психологией, как наукой о душе, и с его легкой руки наука эта быстро стала развиваться. Мы можем назвать многих философов, которых вопрос о психической жизни интересовал так же, как и всех нас, присутствующих здесь. Этими философами были: стоики, эпикурейцы, скептики, неоплатоники, отцы церкви. Затем Декарт, Спиноза, Лейбниц, Локк, Юм, Кант, тот самый великий Кант, который, как известно, написал «Критику чистого разума»; потом были Фихте, Гегель, Шеллинг, Шопенгауэр, Гартманн… Все эти философы, повторяю, очень интересовались психологией. И, конечно, это течение, обнаружившееся в интересе к психологии, господа, не могло не проникнуть в Россию. В России тоже давно уже заинтересовались психологией, и вот известный русский ученый Челпанов, с которым я однажды ехал на одном пароходе из Ялты в Севастополь, этот самый Челпанов написал «учебник психологии» для изучения в гимназиях, который я и рекомендовал бы присутствующим в качестве основного капитального руководства по интересующему нас предмету. Существование подобных руководств ясно указывает нам на то, что в русском обществе назрела уже потребность в обстоятельном изучении психологии, как науки. Ведь, Достоевский, господа, тоже был великий психолог, но, к сожалению, в его время не было хороших учебников, а потому в своих психологических анализах он не дал всего того, что мог бы дать при другом состоянии русской науки. И теперь, господа, мы собрались вместе, чтобы напиться живой воды у психологического источника. Но нам недостает в настоящее время многого – и прежде всего председателя, товарища председателя и секретаря. Поэтому, милостивые государыни и государи, я предложил бы прежде всего избрать упомянутых трех лиц для того, чтобы наши заседания приняли более систематический и серьезный характер.

Петр Леонидович окончил, слегка наклонил голову вперед и сел. Послышалось несколько жидких аплодисментов; кто-то в углу громко кашлянул, кто-то чихнул, а сидевшая около Петра Леонидовича княгиня, подождав, пока все успокоятся, проговорила:

– Господа, я очень рада, что все вы, люди с научными интересами, согласились собираться под моим кровом. Я давно мечтала о научном любительском кружке у себя дома, тем более, а… что две мои дочери уже окончили гимназию и вполне подготовлены к участию в научных спорах. В прошлый раз, при открытии кружка, я говорила об этом подробнее, но теперь скажу, что… что всякий интеллигентный воспитанный человек, даже студент, если он на хорошем счету у своего начальства, всякий, имеющий ученую степень следователя, прокурора, профессора или преподавателя – все будут нашими желанными гостями. Я решила устроить у себя именно психологический кружок потому, что я очень люблю психологию. Я, правда, скажу откровенно, в психологии ничего ровно не понимаю, но она мне нравится больше всех других наук. В особенности она мне показалась достойной внимания после того, как несколько лет тому назад в наш город приезжал один спирит и показывал всякие чудеса в городском театре. Я повторяю: я сама ничего не понимаю, сознаюсь, по очень люблю психологию и хотела бы сделать для нее всё, что могу.

– Браво, браво! – воскликнул Петр Леонидович, хлопая в ладоши, и поглядывая на публику радостным взглядом, приглашая всех к проявлению подобного одобрения. Однако, на тираду княгини отозвалось всего два-три хлопка, да и то со стороны тех из присутствующих, которые сидели вблизи дверей в столовую и видели своими глазами, как две горничные, вместе с одной из княжон, хлопотливо накрывали длинный стол к ужину.

После слов княгини Петр Леонидович предложил выбрать председателя, и так как большая часть присутствовавших знала только его одного из всех приглашенных, то выяснилось вскоре, что председателем был выбран не кто иной, как он сам. Что же касается секретаря, то по предложению одного из преподавателей, на это место согласились выбрать кого-нибудь по указанию самого председателя. И Петр Леонидович охотно согласился на это, взяв себе в секретари одного студента филолога, который занимался в университете с особенным старанием, выписывал журнал «Вопросы философии и психологии» и даже писал сочинение на золотую медаль, но не подал его, так как не успел выучить в один год немецкого языка, необходимого для пользования иностранными источниками. Когда секретарь занял свое место за столом, председатель громогласно объявил, что предметом сегодняшнего заседания будет служить доклад одного из преподавателей гимназии на тему: «О загробной жизни и ее возможных формах». Заявив это, председатель торжественно сел, а к столу неловкой походкой подошел сильно смущенный автор доклада. Он положил свою рукопись на стол, уткнулся в нее носом и стал читать. Чтение оказалось скорее нудным, чем интересным; докладчик сначала сделал обзор представлений о загробной жизни у дикарей: из этого обзора выяснилось, что представления дикарей характеризуют лиц с малой философской подготовкой и низким уровнем научных знаний. Затем докладчик коснулся взглядов самых крупных исторических философов, причем здесь опять-таки выяснилось, что у всех философов загробное толкование души трактовалось различно, не поддаваясь ни при каких условиях точному экспериментальному исследованию. В заключение автор доклада постарался доказать, что бессмертия, а вместе с тем и загробной жизни, или совсем нет, или что бессмертие есть; в случае, если оно есть, оно возможно или в виде переселения душ, или в виде растворения индивидуальной души в общем мировом духе; лично автор склонялся к последнему взгляду, но считал, что и другие предположения нисколько не хуже и заслуживают полного внимания и тщательного обсуждения.

Когда докладчик окончил и вытер вспотевший от чрезвычайной трудности проблемы лоб, председатель поглядел внимательно вокруг и спросил:

– Может кто-нибудь из присутствующих желает высказаться по поводу доклада?

Сначала все промолчали. Затем сразу заговорило несколько:

– Я бы хотел…

– Позвольте мне…

– Я насчет микроорганизмов…

Тогда Петр Леонидович позвонил в маленький кабинетный колокольчик, встал и строго заявил:

– Господа, прошу соблюдать очередь. Полковник, вы, кажется, хотели сказать первым?

Полковник, сидевший около княгини, встал, откашлялся в руку и, забряцав шпорами, пробормотал:

– Да, я хотел. Но это ничего. Хм. Хо… Да-с. – Он крякнул и важно сел, горделиво поглядывая по сторонам.

Петр Леонидович кивнул ему любезно головой и обратился к пожилому изысканно одетому господину в штатском костюме:

– Яков Владимирович, будьте любезны, ваша очередь.

Эти слова председатель произнес почтительно, так как Яков Владимирович пользовался среди горожан репутацией ученого социолога, печатавшего на французском языке в Париже свои труды на свой собственный счет. Яков Владимирович был большой философ, по не избрал себе академической карьеры по той причине, что ему в наследство достался огромный кирпичный завод, которым он должен был заведовать сам. Сочетать же кирпичи с систематической ученой деятельностью Яков Владимирович не мог, и только во время осенних поездок в Париж за новыми костюмами пополнял между прочим свои обширные познания чтением новых книг по любимому предмету; он вырезывал из них наиболее интересные места, изменял и соединял в целый новый труд под именем Якова Владимировича Старикова. Яков Владимирович с достоинством кивнул головой в ответ на предложение председателя, встал, покрутил в руках свое золотое пенсне, откашлялся легким «кхе-кхе» и, подняв высоко голову, небрежно заметил:

– Я не буду касаться основных положений автора. Их, конечно, можно очень и очень оспаривать. Да. Я в философии вообще придерживаюсь той же формулы терпимости, что и в вопросе о свободе торговли с социально-экономической точки зрения. Laissez faire, laissez passer[7], – вот мой лозунг во всем. Но бывают случаи, господа, когда я не могу соглашаться с противником в виду вопиющего противоречия его теоретического положения с реальной действительностью. Господин докладчик сказал как-то в середине доклада, что теория переселения душ, которая поддерживалась таким авторитетом, как Платон, имеет многие преимущества перед другими. Но позвольте, господа, Платон серьезный философ, это правда; но все-таки, ведь, допуская переселение душ, мы должны ео ipso[8]допустить возможность переселения наших душ и в каких-нибудь микробов, в холерных вибрионов, в чумных бацилл. Не говорят ли, однако, вам ваши сердца, господа, что это бессмыслица, что это чистейший nonsens? Вдруг моя душа – и переселяется в тело вибриона? Как можно примириться с этим? Я не только не допускаю этого, но не допускаю, чтобы вообще было возможно моей душе переселиться даже в крупное животное, как например какого-нибудь леопарда или жагуара. Для чего тогда я изучал социальные науки? Для чего я расширял свой кирпичный завод, писал ученые труды? Для того только, чтобы потом, после смерти, бегать по лесам простым жагуаром, рыскать в погоне за каким-нибудь куском мутона, или гоняться за зайцами?

Нет, извините, господа, что бы ни говорил докладчик, а я никак не могу примириться с этим!

Яков Владимирович сделал торжественный жест рукой, строго посмотрел на докладчика и сел.

– Ах, как это интересно! – вдруг воскликнула восторженно младшая княжна.

– Не увлекайся, Nadine! – с нежной улыбкой проговорила княгиня; – Петр Леонидович, – обратилась она к председателю, – вы мне разрешите сказать всего два слова?

– Пожалуйста, княгиня… сделайте одолжение, – заикаясь ответил председатель, смущаясь оттого, что раньше княгини выразили желание говорить другие, – мы можем с удовольствием выслушать вас и не в очередь… как хозяйку дома.

– Да я и не буду много говорить, господа, – протянула княгиня, – у меня явилась только одна мысль, которую я хотела бы здесь высказать. Видите ли, я согласна с Яковом Владимировичем, что мы, люди, не можем переселяться обратно в тела зверей, так как это было бы в высшей степени обидно всем нам. Мне кажется, наоборот, что все мы за наши заслуги переселяемся постепенно из существ низших в существа высшие: из кошек в собак, из собак в лошадей, из лошадей в обезьян, а уж из обезьян в людей. Конечно, я не могу ручаться здесь за точность моих слов: возможно, что из собак души переходят, например, не в лошадей, а в коров, а потом уже в лошадок. Словом, вопрос о точном переселении душ, конечно, я не берусь разрешить, так как для этого существуют специалисты ученые, которым и книги в руки. Но я все-таки давно уже обсуждала следующий вопрос: почему, например, существуют люди богатые и люди бедные? Почему существуют горничные, которые должны делать черную работу, и существуем мы, барыни, лишенные необходимости работать? Вот, например, я – обладаю всем: слава Богу, у меня есть имения, дома, я пользуюсь уважением, сама получила образование, говорю по-французски, по-немецки и немного по-английски. И родовитостью меня Бог не обидел. А в то же время кругом встречаешь страшно нуждающихся лиц, несчастных, без роду без племени, не только не говорящих по-французски, но даже не знающих французской азбуки. Почему так? И мое искреннее убеждение, господа, заключается в том, что всё это результат переселения душ: каждая душа человека проходит через все общественные положения, если она того заслужила. Сначала она поселяется в теле какого-нибудь извозчика или сапожника; затем, если этот извозчик не пьяница, и вел себя хорошо, его душа во втором своем рождении поселяется уже в теле какого-нибудь мелкого торговца, бакалейного или галантерейного – всё равно. Это уже шаг вперед: торговцу живется в общем гораздо лучше, чем извозчику, который часто всю ночь мокнет на улице под проливным дождем. Ну, и так далее, и так далее, пока душа не доходит наконец до графов, князей и царей. Я, например, никогда не горюю, когда вижу бедного человека: ведь, наверно, и я когда-то была в его ужасном состоянии. Но, вот, благодаря моим прошлым заслугам, очевидно я и достигла того, что родилась княгиней. Может быть я в научном смысле, господа, и неправа, или противоречу взглядам ученых… Но я много по этому поводу думала раньше, да и возраст мой что-нибудь да значит во взглядах на жизнь!

Слова княгини вызвали всеобщее оживление. Многие наклонялись друг в другу и что-то шептали на ухо. Некоторые развеселились. Присутствовавшие дамы – жена артиллерийского полковника и дочь одного генерала, подруга старшей княжны, – саркастически улыбались, очевидно, обиженные тем, что по теории княгини они находились на гораздо более низкой ступени, чем обе княжны; однако, их лица становились веселее и спокойнее, по мере того, как взор их обходил всех присутствующих: действительно, им жаль было глядеть на преподавателей, курсисток и студентов, не достигших в своем переселении душ даже вообще какого-нибудь сносного положения в обществе. Между тем докладчик встал, желая возразить хозяйке дома по поводу ее мыслей.

– Хорошо, – сказал он, – предположим, что ваши слова, княгиня, справедливы; в таком случае, куда идут души людей, достигших высшего пункта земного величия? Куда, например, делись души вообще всех царей?

– А планеты? – обратился к докладчику один из преподавателей, – ведь, наши души могут переселяться и на другие планеты.

– Совершенно верно, – согласился Петр Леонидович, – это соображение очень хорошо подтверждает теорию княгини.

– Конечно, – с достоинством ответила хозяйка, – я, конечно, не так подготовлена научно, чтобы защищаться, а… но мое женское чутье подсказывает мне, что я права. Да вот, кстати, среди нас есть, кажется, астроном… Мы и попросим его сказать нам, как они, астрономы, смотрят:

есть ли жители на их звездах, или нет. Петр Леонидович… может быть вы будете любезны предложить вопрос?

Петр Леонидович поспешно кивнул головой и обратился к сидевшему рядом с курсисткой Зориной приват-доценту Кореневу:

– Николай Андреевич… Может быть Вы скажете нам несколько слов о том, как смотрит ваша наука на населенность других планет? Это было бы очень интересно знать собранию. Неправда ли, господа? – обратился Петр Леонидович к остальным гостям.

– Да, да, конечно… – раздалось несколько нерешительных голосов. Между тем, княгиня поглядела на свои часики и прошептала что-то на ухо старшей дочери, которая тотчас же вышла. Коренев смущенно встал со своего стула и, слегка покраснев, сказал:

– На этот вопрос, господа, очень трудно ответить. Есть различные мнения… – Он запнулся.

– Ну что же вы? – вполголоса заметила сидевшая рядом с Кореневым Зорина, – продолжайте!

Коренев собрался с духом и заговорил:

– Во всяком случае нет ничего невероятного в том… предположениии или в предположении того, что там, то есть на некоторых планетах, действительно находятся живые существа.

Коренев сел.

– Вот Марс, например, обитаем, – сказал кто-то из-за корзинки с цветами.

– Да, Марс по своим условиям из всех планет нашей системы более всего походит на землю, – встал снова Коренев, – можно подозревать существование жизни и на Венере… она окружена даже более густой атмосферой, чем земля. Но, кроме того, что у нас есть Марс и Венера, эти, так сказать, непосредственные соседи земли, кроме этого можно считать, что не только солнце окружено планетами, а и звезды. Например, в Персее есть одна переменная звезда… под названием Алголь, – причем один компонент этой звезды темный, а другой светящийся, как наше солнце. Вот, на темном компоненте этой звезды, кто знает, может быть, также есть жизнь… А вообще число планет у разных звезд можно предполагать бесконечно великим. И возможность жизни также… Да, это, по-моему, если только…

Коренев пробормотал последние слова про себя, покраснел и сел на место.

Нина Алексеевна Зорина наклонилась к нему и с улыбкой прошептала:

– Чего вы так стесняетесь? Ей-Богу, не стоит. Коренев криво усмехнулся и шепотом ответил:

– Да я не привык выступать, Нина Алексеевна. А в особенности перед такими идиотами, как эти.

– Скажите пожалуйста, monsieur, – обратилась к Кореневу жена полковника генерального штаба, играя лорнетом на золотой цепочке, – а нет ли жизни, например, на планете Сириус? Всегда, когда я смотрю на Сириус, мне так и кажется, что на нем должна быть жизнь. Он такой яркий, такой искристый… Я часто им любуюсь летними вечерами.

Коренев встал и, усмехаясь, ответил:

– Извините, madame, вы ошибаетесь. Во-первых, Сириус не планета, а звезда. А во-вторых, вы его не можете видеть летними вечерами: он не виден по вечерам летом.

Дама с лорнетом покраснела.

– Как странно, – обидчиво ответила она, растерянно глядя по сторонам, как бы ища помощи, – я ведь не ученая астрономка какая-нибудь, чтобы разбираться в таких пустяках. Для меня это неважно, как звать звезду: Сириус или Алкоголь какой-нибудь, – добавила она язвительно.

– Алголь, а не Алкоголь, – поправил, не вставая с места, Коренев.

– Хм! – громко кашлянул муж дамы – полковник, заерзав на месте.

– Алголь, ха-ха! – саркастически воскликнула полковница. – Как это существенно. Нет, какой он невежа, Саша! – удивленно прошептала она, обращаясь к своему мужу.

– Оставь его, – отвечал громко полковник, стараясь быть услышанным всеми, – охота связываться Бог знает с кем. Сиди спокойно.

Коренев густо покраснел. Между тем княгиня поспешно встала и громко проговорила:

– Господа, предлагаю вам сделать перерыв и отдохнуть. Прошу в столовую поужинать. Милости просим.

Она обратилась к дамам, подходя к каждой из них отдельно. Все неловко поднимались с мест, некоторые шептались между собой и подходили к хозяйке, желая проститься.

Первым подошел Коренев. Он сухо поклонился и сказал:

– Очень вам благодарен, madame, за доставленное удовольствие. Простите, мне нужно идти.

В голосе его зазвучала насмешливая нотка. Княгиня с удивлением посмотрела на него и слегка ответила на поклон. Ее сильно обидело подобное обращение: «madame» вместо «княгиня».

Вслед за Кореневым стали прощаться Нина Алексеевна и приват-доцент Никитин.

– Куда же вы? – спросила удивленная княгиня.

– Мне нужно быть дома к одиннадцати часам, княгиня, – проговорила, слегка краснея, Нина Алексеевна, – у меня братишка нездоров, а отец дежурит в редакции.

– А мне нужно еще приготовиться к завтрашней лекции, – пробормотал, подходя после Нины Алексеевны, Никитин.

– Очень жаль, – протянула княгиня. – Ну, что же делать… Приходите, господа, на следующее заседание в четверг. Буду очень рада.

Пока Коренев и Никитин одевались с Ниной Алексеевной в передней, гости уже наполнили столовую и рассаживались за столом, блиставшим серебром и хрусталем. В столовой стало шумно, оживленно. Через час, когда уже были съедены закуски, поданы горячие блюда и несколько сортов вина исследовано любителями, все стали чувствовать себя гораздо более непринужденно, чем в зале во время заседания.

– Господа, – встал, отодвинув стул, один из преподавателей, держа в руке бокал, – позвольте выпить за здоровье милой хозяйки дома, ура!

– Оо…о! – раздался в столовой гул одобрения; все стали чокаться с княгиней, а полковница, имевшая с Кореневым столкновение из-за Сириуса, выждав пока все усядутся, заговорила:

– Дорогая Полина Михайловна! Я откровенно скажу, что ваша мысль учредить научно-популярный психологический кружок прямо гениальна. Я давно не проводила так полезно время, как сегодня: все эти теории о переселении душ, о духах и привидениях так увлекательны, так интересны! Я очень рада, что познакомилась с психологией: это прекрасная наука, могу смело сказать. Благодарю вас, дорогая Полина Михайловна, за себя и всех присутствующих!

Новый гул голосов покрыл слова полковницы, а жена одного из судейских заметила:

– Я вполне и во всем согласна с Александрой Васильевной. Одного только я боюсь: чтобы не было у нас излишней сухости в заседаниях. Мне кажется, можно было бы программу кружка несколько расширить и устроить кроме занятий психологией и спиритизмом еще какое-нибудь отделение: музыкальное, что ли.

– А что же, это идея, – сказал полковник, наливая себе красного, – это идея. Музыкально-вокальное психологическое общество. Недурно, очень недурно!

– Об этом стоит подумать, – заметила снисходительно княгиня, – занятия музыкой действительно явятся естественным отдыхом после серьезной строго научной части заседания. Петр Леонидович, что вы об этом думаете?

Петр Леонидович, откусивший в это время большой кусок сочной груши, заерзал на месте, поспешно вытащил оставшийся кусок назад, сделал три крупных глотка, и, вытирая салфеткой подбородок, по которому струился грушевый сок, проговорил:

– Конечно, конечно… Это отличная мысль. Отдых необходим. Вообще мы программу можем изменять. Я думаю даже, что мы не ограничимся только психологией: мы можем читать доклады и по истории литературы, которая безусловно имеет отношение к психологии. Да и социология тоже очень важная наука. Вот, например, Конт, Спенсер. Или Гиддингс. Нужно сказать, многие ученые занимались социологией. И мы вообще не будем стесняться с программой: ведь в сущности, программа для нас, а не мы для программы.

Последние слова Петр Леонидович пробормотал уже не особенно внятно, так как его мало кто слушал из опасения перед тем, что он по привычке начнет перечислять всех мыслителей, интересовавшихся социологией. Беседа за столом разбилась на группы, и одни говорили о театре, другие о пользе популяризации науки, третьи об искусстве вообще, а один преподаватель пропедевтики настолько увлекся своей соседкой, хорошенькой дочкой прокурора окружного суда, что громко говорил ей, заглушая других:

– Вообще я вам должен сознаться, Вера Николаевна, что наше чувственное познание вовсе не дает нам истинного представления о внешнем мире. Вы возьмите вот, например, эту салфетку. Я вижу, что она бела, осязаю ее, чувствую, что она слегка шероховата. Но что такое салфетка an sich[9], как говорят немцы? Я не знаю. И вы не знаете, и никто не знает. Может быть сама салфетка вовсе не белая и не шероховатая, да может быть это само по себе и вовсе не салфетка, а что-нибудь совершенно другое. Вещь в себе непостижима, Вера Николаевна, поверьте мне, как опытному человеку!

Соседка преподавателя испуганно посмотрела на своего собеседника, затем потрогала рукой салфетку и покачала головой. Салфетка была шероховата и совершенно белая, так как ее, очевидно, в первый раз после стирки подали на стол. Вера Николаевна догадалась, что дело крылось здесь не столько в салфетке, сколько в вине, несколько бокалов которого уже успел выпить ее сосед.

Она улыбнулась и заметила:

– Философии я не люблю. По-моему, гораздо лучше заниматься рисованием. Вот вы посмотрели бы, как чудно выходят цветы на черном атласе у Анны Степановны. Один восторг!

III

Коренев вышел из подъезда дома княгини слегка взволнованный. Нина Алексеевна и Никитин шли рядом с ним, и все трое некоторое время молчали. Наконец Никитин заметил:

– Ну, господа, я вас покидаю: мне нужно направо.

Он с веселой хитрой улыбкой поглядел сначала на Коренева, затем на Зорину и стал прощаться.

– Вы еще раз пойдете туда? – брезгливо спросил Коренев Никитина, протягивая ему руку.

– Я? Боже меня сохрани. За кого вы меня принимаете? – Он весело рассмеялся и добавил: – им бы устроить яхт-клуб, а они занимаются психологией. Курьезный народ!

Он поклонился Нине Алексеевне и быстро стал переходить улицу. Коренев некоторое время нерешительно постоял с Зориной на тротуаре и наконец проговорил:

– Вы как… прямо домой думаете идти?

Нина Алексеевна замялась.

– Мне, пожалуй, пора домой, – ответила она, хотя я про братишку выдумала: просто не хотелось оставаться ужинать.

– Кретины, – заметил мрачно Коренев, – и как это я пошел на такое глупейшее заседание? А всё этот психопат Петр Леонидович: он потянул.

– Да, общество довольно странное, – смеясь подтвердила Инна Алексеевна. – Мне особенно курьезным показалось, когда княгиня начала высказывать свою теорию. А затем, полковник… Вы заметили, Николай Андреевич, как он хотел возразить что-то Якову Владимировичу, встал, но только крякнул, звякнул шпорой и сел? Потешный какой!

– Что потешный, – буркнул Коренев, – глуп как пробка, больше ничего. И что это, в самом деле, за психологическое общество? Какие-то офицерские жены, чиновники из суда. Какое отношение мы, серьезные ученые, имеем к этим типам?

Он с достоинством кашлянул, выпрямился и, посмотрев на небо, сказал:

– Ночь очень ясная…Вот, если бы вы, Нина Алексеевна, согласились, – мы бы поехали на берег моря, за город… А? Как вы думаете? А то знаете, настроение такое мерзкое… просто ужас!

Тон его сделался мягче, он как-то просительно смотрел в лицо своей спутницы.

– Отчего же, я с удовольствием, – охотно согласилась Нина Алексеевна, – мне тоже, сознаться по правде, было бы приятно освежиться после заседания.

– Ну, вот и отлично! – воскликнул повеселевшим тоном Коренев. – Мы сейчас возьмем извозчика. Вот там, кажется, стоит один? Ага… Нет… Пройдемте лучше дальше.

Коренев колебался. Недалеко от них стоял крытый экипаж, который стоил почти вдвое дороже простых дрожек. Николай Андреевич пристально вглядывался вдаль улицы, ища глазами дешевого Ваньку.

– Пройдем немного дальше, там будут извозчики, – проговорил Коренев, идя впереди и делая вид, что не замечает стоящего вблизи экипажа. – Сегодня море, наверно, прекрасное, – с воодушевлением добавил он, поворачиваясь к Нине Алексеевне, – в такую погоду можно позволить себе удовольствие прокатиться за город на берег. Неправда ли?

Они повернули за угол. Там стояло подряд несколько простых открытых дрожек.

– За город, на берег… к дачам. Туда и назад, сколько возьмете? – сказал Коренев, подходя со своей дамой к первому извозчику.

– Да что, барин!.. Два рублика дадите, свезу.

Коренев рассердился.

– Что? Два рубля? С ума сошли? Рубль двадцать, не больше.

– Что вы, барин! С барышней едете кататься и торгуетесь еще, – рассмеялся извозчик, – кто вас повезет за рубль двадцать? Да еще ночью. Ну, рубль восемьдесят, крайняя цена.

– Нет, нет. Рубль двадцать пять, – так и быть. Ни копейки больше. И час подождете там.

Извозчик отрицательно мотнул головой.

– Идемте к другому, – обратился Коренев к своей даме, которая молча стояла в стороне. – Он думает, что мы без него не обойдемся. Хо-хо!

Он подошел ко второму, затем к третьему. Только четвертый взялся везти за полтора рубля, и Кореневу пришлось поневоле согласиться, так как Нина Алексеевна уже около десяти минут стояла сзади и молча слушала, как он торговался.

– Ну, пожалуйте, – наконец торжественно пригласил он ее, усаживая на извозчика и садясь рядом с ней. – Только поезжайте хорошенько! – сердито сказал он извозчику, – это такой жульнический народ, – обратился Коренев к Нине Алексеевне, – всегда пользуются случаем накрыть публику.

Она ничего не ответила. Извозчик вез довольно быстро; они обогнули городской сад, проехали мимо театра и стали выезжать за город к дачному месту. Вы часто бывали в этом году в театре, Николай Андреевич? – спросила наконец Нина Алексеевна.

– Нет. Ни разу не был, – слегка смутившись отвечал Коренев.

– Неужели? Ах, какой вы странный! – засмеялась она, с любопытством повернувшись к Николаю Андреевичу лицом. – Разве театр вас не интересует?

– Нет, отчего же. Опера интересует. Я в особенности люблю «Риголетто» и «Травиату».

– Так «Травиату» давали в этом сезоне уже раза три, если не больше.

– Да, кажется. Не знаю, очевидно, настроения не было. Да и знаете, трудно собраться как-то. А кроме того, сознаться откровенно, не люблю я тратить деньги на театр. Лучше уж истратить их на лишние книги, что ли: все – таки книги остаются…

Он заметил улыбку, на ее лице, и сам криво усмехнулся. Нина Алексеевна не сдержалась и начала громко смеяться.

– Вот это прелестно! – воскликнула она, – книги остаются, а театр нет? Но ведь впечатление-то от театра остается у вас? Значит деньги и здесь не пропадают?

– Совершенно верно, но все-таки… Да что вы придираетесь, в самом деле, ко мне? – начал вдруг, переменив тон, отшучиваться Коренев. – Вы еще подумаете, что я скуп, что ли! Лучше давайте любоваться природой. Вот, видите, дачки стоят. И деревья.

– А вот, забор, – ответила иронически Нина Алексеевна.

– А вот лавка, – подхватил шутливо Коренев.

– А вот ворота. А вот… – она на мгновение замолкла и посмотрела на небо. – А вот, скажите-ка: это какая звезда?

– Это Альдебаран.

– Какой красный! И, видите, вокруг него, точно треугольником, мелкие звездочки.

– Это Гиады, – не смотря наверх, произнес Коренев.

– Гиады? – переспросила Нина Алексеевна, обводя взглядом звездное небо. – А вот, смотрите наверху: желтоватая звездочка. Прелестная. Что это?

Он покосился наверх и поспешно заметил:

– Там должна быть Капелла. Из созвездия Возничего. Смотрите, вы еще упадете! – вдруг добавил он, встревожившись, видя, как его спутница откинула голову назад. – Ведь сзади-то спинки нет.

– Ничего, не упаду.

Он с беспокойством продолжал смотреть на нее. Ему хотелось бы предложить поддержать ее за талию, но он никак не мог решиться: это так трудно сказать, а между тем, было бы так приятно… Проклятая робость!

– Вот смотрите, что там… – стала еще более откидывать назад голову Нина Алексеевна, – там очень красиво: видите четыре звезды, а затем…

– Нина Алексеевна! – пугливо воскликнул Коренев, – что вы делаете?

– А что?

– Ах, Господи! Да ведь так вы опрокинетесь, вот еще какая. Может быть вам…

Он внезапно смолк, смутившись.

– Что мне?

– Может быть вам… гм… вам неудобно? – вдруг неожиданно для себя сказал Николай Андреевич.

– Неудобно? Ха-ха-ха! Вот комик, спрашивает. Конечно, не особенно удобно.

Она, улыбаясь, продолжала рассматривать небо.

– Ах, какая вы неосторожная. Хотите, может быть…

Он опять остановился.

– Да что такое? Что хочу?

– А вот… может быть вы… будете держаться… за козлы? – надорванным голосом вдруг окончил Коренев.

– Нет, я уже устала, – сухо ответила Нина Алексеевна, садясь прямо и поправляя съехавшую назад шляпку, – благодарю вас. Ну, мы, кажется, скоро приедем? Сейчас, как мне помнится, будет поворот к берегу?

– Да, сейчас. А здесь уже почему-то и фонарей нет, – задумчиво добавил Коренев.

– Да, уже нет. Как хорошо! Теперь небо кажется чернее, и млечный путь гораздо ярче вырисовывается: смотрите.

Она показала направо. Он между тем устремил взгляд вперед на темневший берег и тревожно думал о бывших при нем золотых часах, про которые совершенно забыл, когда предлагал своей спутнице катанье к морю. Но делать было нечего. Извозчик подъехал к площадке, спускавшейся к берегу, и на этой площадке уже вырисовывалось большим черным силуэтом здание загородного летнего ресторана. Там сейчас было совсем темно и пусто, так как уже наступали средние числа октября.

Впереди шумело море. Оно протянулось темной полосой к белесоватому горизонту, подернутому легкой дымкой тумана. И черный дрожащий звездами купол неба падал неясно здесь вниз, расплываясь в мутных бледнеющих очертаниях. Вблизи, у холмистого берега, сердито ворчали, копошась у камней, белеющие волны; они набегали на ряд темных низких утесов, выступавших за пределы прибоя, разбивались об них, как бы вспыхивая белою пеной, и с недовольным журчанием, потеряв главный путь, в тревоге разбегались в мелких водоворотах в разные стороны. И беспрерывно новые волны, пришедшие издалека, сменяли разбившиеся так неожиданно и так бесцельно первые ряды. А среди подводных камней, запутавшись в водорослях, бились в тревоге кипевшие воды; то огибая утесы, то с шумом пробиваясь в узкие щели, – беспорядочно и торопливо бежали они; и здесь, за утесами не вздымались уже мохнатые гребни горделивых валов; не дрожали прибрежные камни от тяжелых ударов; – со злобным шипением, с затаенным ропотом плескалось здесь море, униженное, разбитое, обессиленное.

– Ого, тут обрыв, – тревожно заметил Коренев, вглядываясь в тропинку, ведущую по откосу к самому берегу. – Не лучше ли нам остаться наверху? А?

Нина Алексеевна быстро прошла мимо вперед.

– Нет, что вы! – воскликнула она с удивлением. – Здесь неинтересно, идем к самым волнам.

Коренев осторожно последовал за ней. На лбу у него появилась недовольная складка. – Зачем тащиться вниз? – думал он, переступая с ноги на ногу, и оглядываясь по сторонам. – Здесь такое глухое место, а извозчик так далеко остался за поворотом. Еще ограбят, чего доброго…

Он нащупал в кармане своего жилета часы и нехотя продолжал спускаться. Нина Алексеевна, между тем, уже давно была на самом берегу и пробовала стать на обломок утеса, упиравшийся в воду. Однако, камень шатался, и Нине Алексеевне в конце концов пришлось перебраться на соседнюю скалу.

– Куда вы полезли? – тревожно проговорил Коренев, с унынием глядя на свою спутницу. – Давайте сядем здесь внизу.

– Идите, сюда! – весело крикнула в ответ Нина Алексеевна. – Здесь так хорошо!

– Упадете, тогда будете знать, как хорошо, – бормотал Николай Андреевич, неуклюже пробираясь вперед между камнями, – еще поскользнешься здесь, чего доброго, в темноте, тогда будет история. И грязь какая… Нина Алексеевна! Куда это вы залезли, ей-Богу! – жалобно воскликнул наконец он.

– Ничего, ничего, полезайте вы тоже, – со смехом утешала сверху Коренева Нина Алексеевна, сидя на краю спускавшейся в воду скалы. – Ну, будьте молодцом… Ха-ха-ха! Ну? Влезли? Слава Богу, наконец.

Коренев недовольно вертелся на скале, с тревогой поглядывая на край камня, под которым плескались мелкие волны; ему не хотелось садиться, чтобы не запачкать пальто; но делать было нечего: он выбрал место подальше от края и сел.

– Ух! – произнес он. – Ну и темень! Ничего не разберешь по дороге. Сели бы мы там, наверху, гораздо лучше было бы, право.

Он посмотрел назад на возвышавшийся откос, по которому только что спускался, и снова вздохнул. И что, в самом деле, за странное желание у этой девушки лазить на серые грязные камни, на которые летят снизу брызги волн и пачкают башмаки?

Однако, посидев немного и поглядев молча вокруг, Коренев постепенно пришел в спокойное состояние духа. – В конце концов здесь уж не так плохо, – думал он; – море довольно эффектно бурлит внизу, рядом сидит она, девушка, в которую он давно влюблен и на которой подумывает даже жениться, если только получит от факультета поручение читать платный курс. Здесь даже очень поэтично, на этих камнях: пожалуй, будь он посмелее, то объяснился бы ей сейчас в любви: это такой подходящий момент.

Тем более, что ездить сюда часто по вечерам неудобно, да и довольно дорого, если платить по рубль пятьдесят каждый раз этим алчным извозчикам. Но как объясниться? Что в таких случаях делают?

Он стал вспоминать литературные примеры, которые встречал еще в гимназические годы, когда беллетристика привлекала его внимание. Вот, кажется, есть очень красивое объяснение в «Анне Карениной»: Левин пишет начальные буквы перед Китти… Но для этого, ведь, нужен карточный стол и мел, а здесь эта скала, на которой так больно сидеть, очень мало напоминает карточный стол. Затем, у Тургенева, кажется, есть объяснение на лоне природы. В «Накануне» или в «Вешних водах»…

Коренев напрягал свою память, чтобы вспомнить соответственные места, но не мог: то ему приходила на ум беседка, то какая-то поездка в грозу по лесу, где влюбленным приходится скрываться в развалинах монастыря, что ли… Ах, как это всё трудно и ужасно в конце концов!

Коренев тяжело вздохнул и покосился на свою соседку. Та молча смотрела перед собой на море и бросала вниз куски глины, отрывая их возле себя от скалы. Она услышала его вздох и, добродушно улыбнувшись, спросила:

– Чего вздыхаете?

– Так… – ответил он, стараясь сделать свой ответ многозначительнее. – Так себе.

– Это не ответ, – заметила весело она, – что значит это «так себе»?

– Это значит, что так, а не этак… хо-хо! – деланно засмеялся он, сразу же умолкнув: он ясно почувствовал, каким глупым должен показаться ей его ответ. Нет, нужно действовать иначе. Раз он не может победить ее живым остроумным разговором, то нужно хотя бы приналечь на свою специальность, или вообще на что-нибудь научное: ведь, здесь он будет чувствовать себя гораздо свободнее. Ведь он, преподавая в женской гимназии, воодушевляется иногда в восьмом классе, когда рассказывает, например, об изменениях тангенса с возрастанием угла от нуля до 90 градусов. Нужно показать ей в самом деле, что он вовсе не сухой математик, а молодой ученый, обладающий глубокой поэтической натурой, способной к смелым полетам фантазии. Вот, например, следовало бы ей рассказать о теории запечатления осязательных ощущений, теории, которую давно когда-то развивал перед ним один коллега по факультету и которую с успехом можно было выдать за только что пришедшую в голову мысль. Коренев откашлялся и проговорил:

– Вы знаете, Нина Алексеевна… Сегодняшнее заседание, на котором присутствовавшие говорили столько чепухи о переселении душ, навело меня на одну интересную мысль. Мне кажется, что я буду прав, если скажу, что человечество в своих культурных и технических завоеваниях идет не в чему иному, как к осуществлению личного бессмертия.

– То есть как это? – с интересом спросила Зорина, поворачиваясь к Кореневу и перестав бросать в море куски глины, – я вас не совсем понимаю, Николай Андреевич.

Он самодовольно улыбнулся и продолжал:

– А, вот, сейчас я вам разовью свою мысль подробно. Видите ли, обыкновенно считают, что народ или личность становятся бессмертными в своих культурных остатках, в том, что они оставляют ценного после себя: в памятниках искусства, науки, техники. Но мне не приходилось нигде встречать той мысли, что наша техника сама как будто стремится к способам осуществления личного бессмертия человека. Ведь все литературные, художественные памятники – они все запечатлевают только творческий дух творца, они говорят нам или о настроении автора, или о его душевном складе, его даровании. Но телесная личность великих людей для нас обыкновенно считается исчезающей. Между тем, я думаю, что исторический процесс техники стремится именно к осуществлению этого физического бессмертия человека; проследите вкратце историю культуры: сначала мы имеем живопись; она неточно, но все-таки, хотя в одной плоскости сохраняет нам лицо или фигуру какого-нибудь исторического лица. Вместе с живописью появляется скульптура. Она дает нам изображение уже в трех измерениях, дает пространственный, но все-таки очень несовершенный образ. Далее, с развитием техники появляются уже новые способы запечатлевать физическую сторону человека: мы изобретаем фотографию, которая передает уже точно плоскостное изображение желаемого лица, но без отношения во времени. Открытие стереоскопа увеличивает ценность этого точного фотографирования путем введения в точной форме третьего измерения в наши восприятия. Но до сих пор мы все-таки имели неподвижные тела: там отсутствовал элемент времени, так как отсутствовало движение. Но вот открывается стробоскоп, а затем в более усовершенствованной форме, кинематографический способ воспроизведения движения. Таким образом, круг сохранения наших восприятий для истории расширился. Мы не только можем видеть исторических лиц, но можем видеть их движения: какая-нибудь кинематографическая демонстрация движений Толстого, что ли, через несколько веков будет с трепетом восприниматься нашими потомками, так как здесь мы чувствуем мистическое значение великих завоеваний науки. Представьте себе, в самом деле, что мы имели бы кинематографическую ленту, которая изображала бы Аристотеля, что ли, гуляющего со своими учениками по саду Лицея и преподающего им философию? Или если бы мы видели Сократа, ходящего по площадям Афин… Разве мы не трепетали бы, видя это, от мистического удивления? Но кроме синематографа мы имеем еще фонограф, который запечатлевает и делает бессмертными звуковые впечатления, сохраняет голос исторического лица. Вот уже звуковое бессмертие, которое в соединении со зрительным, кинематографическим, дает бессмертие двум главным впечатлениям: зрительному и слуховому. В настоящее время вопрос о точном совершенном соединении фонографа и кинематографа – является вопросом почти решенным, и мы скоро будем иметь возможность запечатлевать навеки внешний плоскостной вид человека, его движения, его голос, его смех. Но теперь можно пойти далее: можно спросить себя: нельзя ли осуществить технически полного бессмертия, то есть, нельзя ли запечатлеть все восприятия в их комплексе целиком, в неразрывном сплетении? Если технически мы будем в состоянии сохранить не только зрительные и слуховые восприятия, но и восприятия осязательные, температурные, обонятельные, – то не будет ли здесь осуществлено бессмертие, не в форме сохранения самого живого индивидуума, а в форме воспроизведения всей суммы восприятий, которые мы можем получить от этого лица? Представьте, что технически, путем воспроизведения молекулярных колебаний, мы получим нечто аналогичное живому телу. Предположите, что у нас есть приборы, благодаря которым мы можем снять не проекцию человека, а всё его тело со всеми его пространственными свойствами: предположите, например, что живой человек прошелся раз по комнате, проделал что-нибудь, какие-нибудь движения, сказал что-нибудь. А аппарат снял его во время этих движений таким образом, что, будучи приведен снова в движение, этот аппарат снова воспроизведет того же человека ходящим по комнате с его телом и всей его массой. Это кажется на первый взгляд невозможным; но ведь древним грекам тоже показалось бы невозможным получить на экране движения живых, знакомых им лиц!

И если все аппараты – фонографический, кинематографический и еще неизвестный будущий, воспроизводящий остальные восприятия, – техника соединит вместе, то быть может мы получим в далеком будущем такое сочетание сохраненных восприятий, которое ничем не будет отличать (изображение, копию, от живого тела. Таким образом, вот к чему может привести нас в конце концов научный прогресс: – к достижению бессмертия, но только лишенного того пустяка, с которым носятся психологи: лишенного душевных явлений.

Коренев замолчал и достал из кармана платок, чтобы вытереть вспотевший лоб. Свою речь он начал довольно неуверенно, заикаясь; но с течением времени, когда перспектива развития плана расширялась перед ним все более и более, он стал говорить с большим и большим воодушевлением.

Нина Алексеевна слушала его с интересом; ей не хотелось пропустить ни одного слова из всего сказанного, чтобы не показалось, что она не поняла хода развития его мыслей. Но и кроме того, уже по существу, его интересная теория осуществления бессмертия в технике захватила ее своей смелостью, и в конце речи она уже вся ушла в его мысли, восхищаясь грандиозностью нарисованного плана.

При последних словах Коренева, Нина Алексеевна с восхищением посмотрела на своего собеседника и воскликнула:

– Это прекрасная мысль! По-вашему, значит, весь прогресс прикладной науки имеет своей целью – личное бессмертие человека? Так я поняла?

– Да, так. Я даже скажу больше: мне кажется, что не только прикладная наука, но и вся наука во всех своих частях стремится к этому. А если хотите, не только наука, но и…

Коренев вдруг прервал свои слова и тревожно прислушался. Откуда-то со стороны откоса, раздались голоса, и было слышно сквозь шум прибоя, как кто-то свистнул. Коренев вздрогнул и прошептал:

– Это жулики… Ей-Богу.

Нина Алексеевна молча сидела, не делая попытки вставать. Коренев взволновался.

– Идемте, ради Бога, – испуганно прошептал он, нащупывая в кармане жилета часы; – честное слово, это воришки! Я знаю.

Нина Алексеевна недоверчиво встала.

– Хорошо, идемте, – тихо проговорила она, – мне только кажется, что вы ошибаетесь.

Он, не слушая ее, живо спрыгнул с камня и, опередив Зорину, быстро стал подниматься по откосу. Но затем, вспомнив, что его спутница осталась назади одна, и не торопясь слезает со скалы, он обернулся и с досадой воскликнул:

– Ах, как вы медленно сползаете! Ну, идите же… скорее, говорю я вам!

– Погодите, я не могу. Я зацепилась.

– Ах ты, Господи!.. Что там зацепилось еще?

– Скорее же. Бегите!

Однако, поспешность помочь, очевидно, не могла. На откосе уже показалось три каких-то силуэта, которые направлялись по тропинке вниз к морю.

– Они идут сюда, – упавшим голосом прошептал Коренев, – погодите секунду, Нина Алексеевна, я сейчас…

Николай Андреевич пригнулся к земле, подобрал брюки, вынул из портмоне деньги и положил их внутрь башмака за резинку. Затем он вынул поспешно из кармана жилета часы и заложил их глубоко за резинку другого башмака. Проделав это всё с лихорадочной, быстротой он снова отвернул брюки и поднялся.

– Что вы делаете? – с изумлением проговорила Нина Алексеевна. – Что вы прячете?

– А деньги… И часы… – задыхаясь прошептал Николай Андреевич. – Ведь они всё могут обчистить. Вы их не знаете.

Они быстро пошли вперед, причем Коренев торопливо бежал перед Ниной Алексеевной. Не доходя до шедших навстречу людей, он громко крикнул, оборачиваясь назад:

– Коля! Осторожнее здесь с револьвером, можешь споткнуться. Давай лучше браунинг сюда.

При этих словах три шедшие навстречу фигуры внезапно остановились. Заметив это, Коренев, стараясь заглушить шум, прибоя, снова крикнул более уверенным тоном:

– Давай же револьвер, Коля! А ты сам возьми нож. Скорее. Иди вперед!

Когда Коренев окончил, со стороны шедших навстречу незнакомцев послышался отчаянный визг. Затем какой-то пронзительный женский голос прокричал:

– Господа, я боюсь! Жорж, бежим назад! Жорж!.. Поль!.. Я упаду!

Три фигуры стали быстро подниматься по откосу и исчезли на нем. Стоявшая сзади Коренева Зорина захохотала.

– Нина Алексеевна, – сконфуженно проговорил Коренев, радуясь в душе тому, что в темноте не видно было, как он покраснел, – идем к извозчику, Нина Алексеевна.

– Ах, Боже мой!.. Ха-ха-ха! Ах… – продолжала заливаться хохотом Зорина, приседая на месте, – я не могу, не могу!

– Ну, что с вами? – продолжал, еще более смущаясь, Николай Андреевич, – отчего вам так смешно? Благодарите Бога, что всё кончилось так благополучно.

– Благополучно кончилось, благополучно… – задыхаясь от хохота, продолжала она. – это великолепно! А часы? Где ваши часы, Николай Андреевич?

– Нина Алексеевна, – с упреком растерянно шептал Коренев, подгибая назад ногу, в башмаке которой находились часы, – Нина Алексеевна, это нехорошо, честное слово.

– А деньги? А деньги где? – продолжала Зорина.

– Ну, я обиделся, Нина Алексеевна. Этого я не ожидал. Я не мальчишка, наконец, Нина Алексеевна! – вдруг резко закончил он.

Она перестала смеяться, поправила растрепавшиеся волосы и сухо проговорила:

– Ну, идем. Извозчик уже наверно ждет нас. Я пойду вперед, а вы достаньте всё, что вам нужно.

Она быстро пошла вперед по откосу. Коренев тем временем присел на траву, достал часы, всунул их, не прицепляя к цепочке, в карман жилета, переложил деньги из носка в портмоне и побежал сердито ворча за Ниной Алексеевной.

А она стояла уже наверху и с грустью смотрела на море.

В груди что-то давило от непонятного тоскливого чувства. Волны шумели там внизу, не переставая роптать, и с тяжким рокотом ударялись о холодные неподвижные камни; и в промежутках между ними, в моменты зловещего затишья слышно было, как лизали берег добравшиеся до него струйка разбитых валов. А сверху, мерцая огнями, глядело задумчивое небо, затуманиваясь грустною дымкой по мере приближения своего к горизонту. И безнадежностью звучал немолчный рокот неугомонного моря, тяжкой тоской веяло от невозмутимой тишины молчаливых небес.

По дороге в город они всё время молчали.

IV

Редакционная жизнь была в полном разгаре к двум часам дня. Уже пришел заведующий редакцией старичок Зорин, который прежде всего просматривал рукописи посторонних сотрудников и давал об них заключение Веснушкину. На этом роль его как заведующего редакцией заканчивалась, если не считать тех ночных дежурств при выпуске номера, которые были возложены на него по очереди с секретарем редакции Никитой Ивановичем. Далее, Алексею Ивановичу была поручена и редакционная работа: он делал вырезки из газет, заведуя обзором печати, и все главные столичные и провинциальные газеты ему нужно было просматривать, но не читать; в этой работе у него от долгой практики появился даже какой-то профессиональный инстинкт, по которому он производил вырезки, не читая их до конца. Три часа такого ежедневного напряжения совершенно разбивали старого литератора; между тем, зная указанное драгоценное свойство заведующего редакцией, Веснушкин настоял на том, чтобы последний, кроме русской печати – раз в неделю давал и рецензии на получаемые в редакции книги; Веснушкин, как опытный газетный издатель, знал, что ничто так не полезно для газетного критика, как умение быстро прочесть книгу, не читая ее, и познакомиться с нею, не знакомясь нисколько с ее содержанием. Алексей Иванович конечно сильно тяготился подобной редакционной работой; но семья и отсутствие возможности заняться другим каким-нибудь трудом прочно прикрепляли его к литературной деятельности. Мало того: он так привык к газете, так сжился с нею, что каждое неожиданное сведение, напечатанное в конкурирующих с «Набатом» газетах и пропущенное в «Набате», сильно печалило его и портило настроение духа на целый день.

Алексей Иванович сидел за большим редакционным столом, на котором лежала целая пачка свежих газет, быстро раскрывал их, пробегал глазами и большей частью, не находя ничего интересного в заглавиях, быстро комкал и бросал в сторону. Против него сидел и писал статьи злободневный фельетонист, подписывавшийся остроумным псевдонимом «Шпилькин-Иголкин»; этот фельетонист злорадно улыбался, часто обмакивал перо в чернильницу и, низко наклонившись над столом, ехидно прищуривал время от времени свой правый глаз. Тема, которой он касался, была интересная, так как заключалась в разоблачении смотрителя городской больницы, который находился в каких-то загадочных отношениях с некоторыми из сестер милосердия; эту-то загадочность и думал вскрыть в своем фельетоне Шпилькин-Иголкин путем рассмотрения различного рода отношений, могущих возникнуть между мужчиной и женщиной. Свежестью данной темы и объяснялся тот факт, что Шпилькин-Иголкин заметно волновался; иногда даже он прекращал писать, неожиданно вскакивал со своего места и начинал быстро ходить по комнате, самодовольно потирая руки. Нужно заметить, что Шпилькин принадлежал к тому счастливому и радостному роду литераторов, которые беззаветно служат своему фельетонному искусству, ставя его выше всякой другой общественной деятельности. Обличать пороки сограждан, клеймить их и пригвождать к позорному столбу после того, как судебным порядком уже установлена виновность обличаемого – было верхом блаженства для Шпилькина-Иголкина. На свое амплуа злободневного фельетониста Шпилькин смотрел с благоговейным восхищением; и понятно: та незначительная роль приказчика галантерейного магазина, которую ему приходилось целых десять лет играть до выступления на дорогу руководителя общественным мнением, конечно, была очень скромной; поэтому, достигнув положения, при котором можно высказаться перед всей публикой открыто и смело о своих взглядах на недостатки мостовой, на загрязнение улиц, на необходимость осветить те переулки, в которых нет достаточного освещения, – Шпилькин ясно чувствовал всё значение своего голоса, к которому прислушивались многочисленные обыватели, составляющие по газетам свое мировоззрение. Однако, с течением времени, отчасти благодаря ежедневному чтению газет, а отчасти благодаря частому посещению оперетки, кругозор Шпильки не значительно увеличился. Он уже перестал ограничиваться прежними темами и решил писать иногда и политические статьи: и в этих своих политических выступлениях Шпилькин— Иголкин имел большой успех не только у своих былых коллег-приказчиков; можно смело сказать, что все городские комиссионеры, маклеры и даже владельцы бакалейных магазинов чутко прислушивались к выпадам Шпилькина; и хотя иногда советы талантливого фельетониста не принимались во внимание советом министров, который как бы наперекор требованию почтенного литератора поступал как раз наоборот, – однако, успех политических выступлений оставался большим, и популярность фельетониста продолжала возрастать с прежним успехом.

Нет нужды добавлять здесь, однако, что как в критико-литературных, так и в политических и общественных темах Шпилькин часто уклонялся от фактической действительности: случалось, что герои его фельетонов ездили в Бомбей по реке Амазонке и вдыхали благовонный запах древне-египетского цветка Аписа; случалось, что новые химические элементы Актиний и Полоний были названы им по недостаточной обдуманности великими современными учеными химиками; что же касается сходственных слов – в роде вибриона и эмбриона, или этнологии и энтомологии, то здесь Шпилькин-Иголкин не старался даже делать между словами большого различия, так как не в словах, а в содержании статей заключалось собственно всё культурное значение почтенного фельетониста.

Вскочив с места и побегав взад и вперед по комнате, Шпилькин обратился наконец к сидевшему напротив заведующему.

– Голубчик… Алексей Иванович… Я вам прочту последний кусочек. Послушайте.

Алексей Иванович поднял на соседа усталые глаза.

– Ну? – произнес он, не прекращая подклеивать только что вырезанную заметку.

– Вот. Я вам читал, кажется, до того места, где Смирнов влюбился? Так вот, теперь я делаю предположение: платоническая ли это любовь, или физическая? Слушайте.

Шпилькин быстро – заикаясь и путаясь, начал читать. Иногда он сам взвизгивал от смеха, считая прочитанное место особенно удачным; и тогда рассеянно слушавший Алексей Иванович из деликатности тоже улыбался; эта улыбка вселяла в автора еще больший восторг – и он начинал весело хохотать после каждого выражения, после каждой удачной, по его мнению, собственной остроты.

Между тем, стали собираться в общую редакционную комнату и другие постоянные сотрудники газеты.

Явился секретарь, расположившийся в другом конце комнаты; пришло несколько репортеров, и вскоре вся редакция заскрипела перьями и наполнилась торопливыми голосами снующих сотрудников.

– Алексей Иванович! – кричал долговязый сотрудник, заведовавший отделом общих известий, – вы где оставили графа Витте?

– А в правом ящике, – ответил Алексей Иванович, – там, где и московские интенданты!

А Шпилькин – Иголкин уже кончил; он с наслаждением вывел под фельетоном свою подпись и подчеркнул ее два раза, как это обыкновенно полагалось; затем снова самодовольно потер руки и оглядел сидевших за столом.

– Давид Борисович, – произнес он, обращаясь к долговязому сотруднику, – я вам прочту про смотрителя больницы. Хотите?

Давид Борисович, очевидно, хорошо был знаком, со страстью Шпилькина читать вслух свои произведения; поэтому, озабоченно роясь в газетах, он ответил:

– Простите, дорогой, но я спешу найти заметку о графе Витте. Она мне очень нужна.

Он зашумел газетами и погрузился в открытый лист носом, скрывшись за ним. Шпилькин вздохнул, поглядел вокруг и увидел репортера, который низко нагнувшись к столу, усердно что-то строчил, часто перечеркивая и исправляя написанное. Однако, не успел Шпилькин обратиться к этому слушателю, как вдруг дверь в редакционную комнату раскрылась, и вошел Кедрович. Шпилькин покраснел, увидев конкурента; он сделал хмурое сосредоточенное лицо, небрежно собрал узкие листки своего фельетона, сложил их и приготовился идти. Однако, Кедрович веселым жестом остановил его.

– Вы куда? Погодите, – заметил он.

– Я спешу. Мне нужно к Веснушкину, сдать фельетон.

– Оставьте этого толстого болвана, еще успеете, – весело ответил Кедрович, хлопая по плечу Шпилькина; – вы о чем написали?

– А я о смотрителе городской больницы. Я про него имею такие сведения, ого-го! Пальчики облизать можно.

Шпилькин самодовольно и торжествующе улыбнулся: небось, Кедрович много дал бы, чтобы иметь в распоряжении такой материал! Однако, Кедрович, не смущаясь, удивленно ответил:

– Не может быть? И вы о смотрителе больницы? Представьте: я тоже о нем написал.

Шпилькин побледнел; рука, державшая прекрасный фельетон, плод долгого усиленного творчества, – задрожала от испуга.

– Как так? – пробормотал Шпилькин. – Но ведь о том, что Смирнов имел сношения с сестрами милосердия, никто еще не знает?

Кедрович разразился непринужденным смехом.

– Ах, вы, курьезный вы человек! – воскликнул он, – да ведь об этой истории весь город говорит. Я достоверно знаю, что одна из сестер к нему каждый вечер на квартиру ходила.

– Этого я не слыхал, – упавшим голосом проговорил Шпилькин.

– Вот то-то же. А про жемчужное ожерелье слышали?

– Нет… – вытаращил глаза Шпилькин.

– Ну, а что же вам тогда известно?

– Мне известно, что он ходил с нею в магазин и покупал бальные туфли. Это очевидцы рассказывали. Потом про кафешантаны знаю. Их видели вместе…

– И только? А вы знаете, сколько он заплатил по счету в последний раз?

– Нет, не слыхал… – растерялся Шпилькин.

Кедрович снова добродушно рассмеялся.

– Хо-хо-хо! Ну, так что же у вас в таком случае за сведения? Я бы охотно, конечно, уступил вам тему, но раз у меня больше фактического материала, то понятно, Веснушкин пустит мой фельетон, а не ваш. А жаль! Мне очень и очень это неприятно, голубчик.

Шпилькин стоял растерянный и уничтоженный. Опять писать фельетон! Или, может быть, дать Веснушкину, а тот уже сам разберет, чей лучше? Но ведь факты нужны. У Кедровича больше фактов. Веснушкин и без того уже больше расположен к этому мерзкому выскочке, чем в нему, старому сотруднику, к нему, который уже около 15 лет работает в «Набате» и никогда не подводил под суд своего редактора-издателя, тщательно проверяя факты, о которых сообщал. И вдруг этот неизвестный молодец завладел доверием издателя!

Шпилькин кипел негодованием, но сдерживал свои чувства. Между тем, Кедрович, обменявшись любезными приветствиями с сотрудниками и сказавши какую-то скабрезность проходившему репортеру, отправился в кабинет Веснушкина. Там он сел против редактора, закурил сигару, заложил ногу за ногу и сказал:

– А у меня, Петр Степанович, хорошенькая темна сегодня. Раскопал сенсационную вещицу.

– А что? – обрадовался Веснушкин.

– Да вот, имею материал про смотрителя городской больницы. Я знаю из достоверных источников, что этот господин… э… как его фамилия, будьте добры напомнить?

– Смирнов, что ли?

– Ну, вот, Смирнов. Так этот Смирнов оказался в связи со многими сестрами милосердия, которые вместо больницы проводят с ним ночи. Например, его видели в кафешантане ночью с одной из них; потом видели, как он ходил в магазин покупать бальные туфли для другой. Возмутительные факты.

– А вы уже приготовили фельетон? – с лихорадочной поспешностью спросил Веснушкин.

– Нет еще. Но я быстро. Я в полчаса напишу. Только вы мне разрешите сесть у вас в кабинете за тот столик? А то там мешают разговорами: этот Шпилькин всё время болтает о всяком вздоре с репортерами.

– Ох, уж этот Шпилькин! – вздохнул Веснушкин.

– Не понимаю, как вы его терпите? – продолжал Кедрович, усаживаясь за соседний столик, – вы читали, что за чушь написал он сегодня? Да и вообще, скажу я вам, газета ведется отчаянно; я вам откровенно сознаюсь: ваш Алексей Иванович милый человек, но он плохо справляется со своей работой.

– Ох, я не знаю, право, как быть, – вздохнул снова Веснушкин. – Я бы охотно предпринял реформы своего дела, если бы я только представлял себе что-нибудь лучшее. Но я прямо не знаю, как быть: после этой проклятой конституции читатель пошел такой загадочный, просто не приведи Господи. Я до сих пор не знаю, что ему, наконец, нужно? Раньше, например…

– Да, да, вы мне это уже говорили, – перебил Кедрович, обмакивая перо в чернильницу, – по-моему реформа в вашем издании, действительно, необходима. Вот если хотите, я кончу фельетон, тогда мы посоветуемся. Я мог бы быть полезным вам своим петербургским опытом, это могу сказать не стесняясь.

– Ах, голубчик! – воскликнул с жаром Веснушкин, – вот я был бы вам благодарен. Ну, пишите, пишите, а потом поговорим… Я вам расскажу также свой проект: может быть он тоже пригодится. Ну, не буду мешать, пишите!

Они оба погрузились в свои занятия.

Между тем, в редакционной комнате становилось всё оживленнее и оживленнее. Начали появляться не только сотрудники, но знакомые или родственники сотрудников, а также посетители, нуждающиеся в различного рода справках. С приходом репортера Машкина оживление достигло своего апогея. Репортер Машкин был человек неглупый, остроумный и вместе с остроумием умело сочетал способность быстро увеличивать свой капитал, составляемый далеко за пределами конторы редакции. Машкин всегда был весел и разговорчив; он никогда не стоял на одном месте, никогда не вперял глаза в одну точку, никогда не держал руки в одном определенном положении. Наоборот, он вечно подпрыгивал, суетился, ерзал на стуле, если приходилось сидеть; глаза его перебегали с одного предмета на другой, как бы ища такого заколдованного пункта, который прекратит бы их вечное блуждание. Руки же являлись чистым спасением для Машкина: они служили ему клапаном, через который выливались наружу все его душевные движения. На этот раз Машкин тоже был весел; он стоял у главного редакционного стола, жестикулировал и говорил:

– Нет, господа, теперь вы, молодые ни к черту не годитесь. Вот, смотрите: кто из наших репортеров мог бы пролезть к сенатору Мочалину, когда у него шло совещание об интендантской ревизии? Никто! А я пролез.

– А как вы пролезли, Машкин? – со смехом расспрашивал репортера долговязый студент Давид Борисович.

– Эге, как я пролез! Прежде всего, я пошел в гостиницу и дал карточку: сотрудник «Набата», – можно ли принять? Сенатор принимает. Ну, я думаю: начало хорошее, что дальше будет? Вот я беру книжку и говорю: – ваше высокопревосходительство (а он ведь только превосходительство!), позвольте узнать результаты вашей ревизии за последнюю неделю. А он отвечает: – да ревизия ничего, идет, слава Богу, хорошо; вот только скажите, – говорит, – всегда ли в вашем городе такая плохая погода, как теперь? – Нет, – отвечаю я, – не всегда, ваше высокопревосходительство: очень часто даже бывает, что солнце светит и прочее. – А он говорит: – вот оно что! Это хорошо. Жаль, что я попал в такой неудачный момент. – Так вы позволите, ваше высокопревосходительство, узнать ваше мнение… – начинаю я. А он прерывает и говорит: – да что: город у вас хороший, чистенький. Знаете, мне немного напоминает Дрезден. – Потом он встал, подал любезно руку и сказал: – ну, до-свиданья, очень рад был служить вам; я вашу газету читаю уже всю неделю, хорошая газета: там у вас отдел скачек недурно поставлен, видно знающий человек ведет. – Вот мошенник-то!

Вся комната залилась добродушным смехом. Между тем, Машкин, видя, что начало его фантастического рассказа произвело хорошее впечатление, продолжал:

– Ну, вот я и вышел не солоно хлебавши. Что делать? Отправляюсь в людскую гостиницы и вступаю в разговор с лакеями: как и что. Говорят, что у сенатора есть свой лакей, привезенный из Петербурга. Я узнаю адрес, иду к нему; а он в четвертом этаже живет, хороший номер: счастливая каналья, черт возьми. Начал я с лакеем беседовать: говорю ему, что я тот самый подрядчик, который попался, и потому прошу передать, не простит ли меня барин, если я пожертвую десять тысяч на благотворительные дела. Лакей обещал узнать, просил на следующий день зайти. Прихожу на следующий день. А лакей мне: – его превосходительство говорит, что за такое дело, как пропажа тридцати тысяч шинелей, он меньше двадцати тысяч на благотворительность не возьмет. – А потом лакей спрашивает: вы то кто? Ерошкин или Хаймович будете, я ведь забыл вас спросить? – А что? – спрашиваю я. – Да если вы Хаймович, то он вас совсем извинить не может: консервы то ведь ни к черту не годятся, а ваша взятка в пятнадцать тысяч полковнику уже раскрыта. – А я вздохнул и сказал печально: – ох, если бы я был Ерошкин! А то я просто-таки, да, Хаймович! – И я ушел, опустив полову, а теперь у меня вот в руках сенсационная заметка есть про Хаймовича и Ерошкина! Х а-х а-х а!

Он радостно захохотал, за ним вся редакция. Затем кто-то предложил ему ехидный вопрос относительно того, неужели же сенатор так неосторожен, что будет доверять фамилии подрядчиков своему лакею, но вдруг внимание присутствующих было привлечено двумя полицейскими репортерами, как буря влетевшими в комнату. Оба репортера радостно бросились к столу и схватились за свободные ручки.

– Нет, на этот раз я буду писать! – вскричал один. – Это такой счастливый случай, что я тебе его не дам.

– Слушай, Мишка! Это не по-товарищески, – воскликнул другой. – И почему ты со мной не поделишься? Разве с тебя недостаточно мертвеца, найденного вчера в сорном ящике? И какой ты товарищ после этого?

Тот репортер, к которому обращались последние слова, положил на стол ручку и, обратившись к своему сопернику по заметке, живо проговорил:

– Ну, что ты там себе хочешь, а про этот случай, все-таки я первый узнал. А если я узнал, то я и буду писать. Ну, не так я говорю?

– Хе! – воскликнул второй репортер с горькой ноткой в голосе, – ты всегда так. А кто тебя познакомил с помощником пристава, не я разве? А ты забыл, что я обещал письмоводителю участка редакционный билет в электрический театр на картину в тысячу метров – «Белые рабыни»? А ты-таки не хочешь со мной поделиться! Одно из двух – я тоже буду писать.

– Ну, хорошо, Сема, я на этот раз с тобой поделюсь, – после некоторого раздумья заметил несговорчивый репортер, – но только ты мне сделаешь одно: если на-днях будет наводнение, пожар, землетрясение или какое-нибудь другое хорошее дело, – то это будет мое. И ты тогда не разговаривай, слышишь?

– А ежели утопленник будет?

– И утопленник мой.

– Хорошее дело! А самоубийство?

– Самоубийство, если от голода, – пусть будет твое, а на романической почве мое. Согласен? Тогда сегодня я дам тебе написать рассказы очевидцев обвала, а остальное напишу сам. Ну, нужно приготовить побольше бумаги… Эй, Василий! Дайте, черт возьми, бумаги, а то здесь какая-то помятая валяется, одно свинство! Ну, сегодня хороший день выдался, чтоб я так жил.

Репортер самодовольно потер руки, повернулся на каблуке, весело щелкнул пальцами и запел какой-то шансонетный мотив.

– Что это вы так жизнерадостны, Розенштейн? – спросил полицейского репортера, входивший в редакционную комнату студент. – Уж не жениться ли собираетесь?

Репортер весело захохотал. Его товарищ тоже громко рассмеялся, раскладывая на столе принесенную бумагу.

– Очень мне нужно жениться, – проговорил Розенштейн, – это вот вы можете себе жениться, а мы, репортеры-построчники, не имеем права позволить себе такое продолжительное удовольствие. Мне много не нужно, чтобы быть счастливым: один, два хороших пожара с жертвами – и Розен-штейн доволен. А сегодня, я вам скажу, самый удачный день за весь год: знаете дом Колбасина? Так этот дом, я вам скажу, обвалился. Такой дом – да обвалился – это что-нибудь да значит, а, как ты думаешь, Мишка?

Репортер весело подмигнул своему коллеге и продолжал:

– Ну, обвал произошел как раз в удачное время: все спали, было еще пять часов утра. И теперь около 10 человек нашли мертвыми – а сколько откопают, – ой-ой, еще неизвестно.

– Много еще будет, – успокоительно добавил Мишка, стараясь сделаться серьезным, чтобы подготовить себя к описанию грустного события. – Убитых и засыпанных строк на триста хватит.

– Если не на пятьсот, – добавил Розенштейн. – Да еще возьмите вы описание обвала, да историю постройки дома, да биографии убитых, да еще рассказы очевидцев. Это всю страницу займет. Мы сегодня с ним гастролеры, хо-хо! – закончил Розенштейн, хлопая по плечу своего коллегу, – только вот нужно поговорить с Веснушкиным – и тогда, айда, – начнем писать до вечера. Мишка, идем!

Репортеры забрали с собой ручки и бумагу, чтобы всё это не перехватил у них кто-нибудь из вновь пришедших сотрудников, и отправились в кабинет издателя. Розенштейн хотел было войти туда первым, но Мишка, как более тонкий и юркий, ловко проскочил вперед и очутился в кабинете раньше. Веснушкин в это время оживленно разговаривал с Кедровичем, размахивал руками и восклицал:

– И почему они все меня считают кадетом? Я давно уже несчастный человек из-за этого. Какие-то студенты залезли в редакцию и поднимают революцию! Я не хочу больше этого. Пусть убираются! Не нужно.

– Но ведь вы сами стояли, например, за уничтожение черты оседлости для евреев, Петр Степанович, – ответил Кедрович, – а это, ведь, соответствует программе кадетов.

– Что? Программе? – воскликнул Веснушкин, – ничего подобного! Никакой программе не соответствует. Я, правда, писал об отмене черты, но почему я писал? Я хотел, чтобы жидам позволили жить где угодно; – тогда нам самим будет лучше – уберутся они отсюда из черты во все стороны, – у нас их меньше останется. Вот моя цель, разве это кадетская программа? Это моя собственная программа, вот что.

В это время Веснушкин заметил стоявших у дверей двух репортеров-евреев и, слегка смутившись, уже сдержанно добавил:

– Хотя я, конечно, в принципе ничего против них не имею и уважаю еврейскую талантливость и трудоспособность. Да-с… Но практически, это дело особое. А? Что вам надо? – обратился Веснушкин к репортерам, сделав вид, что он только что заметил их присутствие в кабинете.

– Я хочу… – поспешно начал один.

– Обвал произошел, – прервал другой.

– Огромный обвал! – воскликнул первый.

– Масса материала, Петр Степанович, мы хотим поговорить об этом.

– Ну, я пойду, – встал Кедрович, – подожду вас в редакционной комнате: почитаю газеты.

– Хорошо, хорошо, – поспешно ответил Веснушкин, – я сейчас приду. Я уже больше терпеть не могу. Довольно с меня. Передайте, пожалуйста, Михаил Львович, сотрудникам, чтобы они меня подождали: пусть никто из них не уходит.

Веснушкин занялся репортерами, а Кедрович отправился в редакционную комнату. Там он расположился у стола, за которым сидел секретарь редакции, и сказал громко:

– Господа! Веснушкин просил меня передать вам, чтобы никто из вас не уходил. Какая-то идиотская фантазия пришла ему в голову, и он думает переговорить с редакцией.

– Относительно чего это? – спросил заинтересованный секретарь.

– Ей-Богу не знаю. Блажь какая-нибудь.

– Не насчет ли репортеров? – продолжал допытываться секретарь. – Вы знаете, мне приходится кроме секретарства еще заведовать выправлением хроники: ведь, все заметки репортеров идут сначала ко мне для исправления, а потом уже к Веснушкину. Так вы себе представить не можете, какие безграмотные у нас репортеры! Я бы ничего не имел против, если бы Веснушкин реформировал отдел хроники. Он ничего вам об этом не говорил?

– Нет, ничего. А что, много у вас курьезных заметок? Я, вы знаете, большой охотник до курьезов.

– Да вот, возьмите первую попавшуюся, – поспешил ответить секретарь, который любил жаловаться на репортеров, доставлявших ему своими заметками массу работы по исправлению стиля и орфографии, – прочтите-ка еще не исправленные листы. Или лучше, я сам прочту… Вот, например, слушайте: «Вчера в ретирадном месте дома № 1 по Кривой улице благодаря неизвестным злоумышленникам найдено трупа убитого человека без признаков жизни и без верхнего платья. Труп отправлен в петровский участок для допроса, после чего властями приняты энергичные меры к разыскиванию убийц, личность которых до сих пор не установлена. Этот случай ретирадного убийства в нынешнем году уже пятый. Доколе, о Каталина, ты будешь злоупотреблять с нашим терпением?» А вот вам другая заметка… Другого репортера. «Третьего дня в кафедральном соборе во время литургии архиерейскими певчими была исполнена вновь разученная Херувимская песнь соч. Бортнянского. Во время пения дисканты спешили, а басы отставали, но так как все старались, то в общем выходило очень хорошо. Молодец регент Влодкевич: он знает свое дело!» Затем на-днях полицейский репортер Розенштейн принес мне заметку, которую я не пустил, но нарочно спрятал в ящик. Где это она… Ага, вот, слушайте: «Вчера вечером потомственный гражданин Ивашкин прыгнул с трамвая, шедшего по Пушкинской улице, передом в зад, почему причинил себе повреждение оконечностей головы и тела». Вот вам наша репортерская литература! Вы не поверите, но я зачастую пишу заметки сам, так как написать снова гораздо легче, чем исправлять такую дребедень.

Секретарь вздохнул, облегчив душу перед Кедровичем, и взялся за исправление какой-то свежей заметки. Но не успел он перечеркнуть первой строчки, как в редакционную комнату вбежал полный, низенького роста, телеграфный чиновник и, запыхавшись, весь красный от гнева, бросился к секретарю.

– Где он? – воскликнул яростно чиновник. – Где ваш Шпилькин-Иголкин? Дайте мне его! Я изобью ему морду!

– Это опять вы, Дневкин? – строго прервал чиновника секретарь. – Прошу вас…

– Ничего не просите! Довольно с меня. У меня нет больше сил терпеть! Дайте мне его! Вы Шпилькин-Иголкин? – обратился чиновник с яростью к сидевшему вблизи репортеру.

– Почему я? – ответил сердито репортер. – Вот еще фантазия!

– Так это вы? А? – бросился чиновник к сидевшему рядом Шпиль-кину, который доканчивал второй фельетон. Шпилькин побледнел, увидев наяву одну из жертв своего фельетонного искусства. Этого Дневкина, простого чиновника, выдававшего посылки на почте, Шпилькин избрал мишенью для тех случаев, когда у него не было совсем тем и приходилось писать, не имея в виду ничего определенного. В подобных критических положениях Шпилькин начинал обыкновенно с погоды и кончал тем, что перебирал знакомые фамилии обывателей, когда-либо попадавших по какой-нибудь причине в печать. Дневкин являлся одним из таких мелких лиц, которых можно было безнаказанно высмеивать: на почте он славился своим пристрастием к чинам и орденам, и, кроме того, был еще ярым сторонником «Союза Русского Народа», причем высказывал свои политические убеждения громко во время почтовых операций. Всего указанного, конечно, было довольно, чтобы фельетонисты прогрессивных изданий города взяли Дневкина в основательную переделку, упоминая его фамилию при всякого рода сравнениях, воспоминаниях и уподоблениях. Дневкин сначала с радостью увидел свою фамилию впервые напечатанною, несмотря на то, что рядом с фамилией его шло описание одной из выходок, учиненных им при выдаче посылки какому-то еврею: увидеть свою фамилию напечатанной, да еще в фельетоне, который читается всеми, было для Дневкина острым, пикантным удовольствием. Однако, это чувство резвого удовольствия быстро стало исчезать; сначала оно сменилось легким раздумьем насчет опасности слишком широкой популярности; затем перешло в мрачное недоверие к славе и к удовлетворению честолюбия, которое быстро утомляется от любопытных взглядов публики, перешептывания, улыбочек и сдержанного смеха. Наконец, через полгода такой популярности, Дневкин пришел в ярость; он не мог видеть свою фамилию напечатанной даже на пустом месте, без сопутствующего изложения; один вид пропечатанной фамилии вызывал в нем бурю: он рвал и метал, кричал дома на жену, бранился с евреями на почте и грозил каждый раз не только отправиться в редакцию для объяснения, как это он уже не раз делал, но и избить сразу редактора и всех его сотрудников. Очевидно, что в конце концов он решил привести эту свою угрозу в исполнение.

– Для чего вам Шпилькин? – весь бледный спросил Дневкина Шпилькин, стараясь выказать на лице полную непричастность свою к находившемуся в опасности фельетонисту.

– Зачем Шпилькин? Я уже сказал. Я буду его бить. Дайте мне его сюда! Покажите мне его поганую морду!

Шпилькин предусмотрительно зашел с другой стороны стола и, обращаясь к ехидно улыбавшемуся передовику, пробормотал, стараясь сохранить самообладание:

– Коллега… не знаете ли вы, где Шпилькин?

Секретарь, сидевший в другом конце комнаты, прыснул. Кедрович снисходительно улыбнулся; передовик же, на которого был устремлен умоляющий взгляд Шпилькина, ответил, обращаясь к Дневкину:

– Он здесь раньше четырех часов не бывает, господин чиновник. Зайдите позже, если у вас есть к нему серьезное дело.

– Дело? – вспылил Дневкин. – Какое у меня может быть дело с этим прохвостом? Бить его мне нужно, вот что! Покажите только мне, где он. Уу… я его, каналью!.. Я его, мошенника… уу! Я ему покажу орден белого барана. Он у меня узнает! Я ему наставлю орденов! Я ему…

– Что здесь такое? – громко воскликнул, входя в комнату, Веснушкин. – Что вы кричите? – спросил он, увидев расходившегося Дневкина, который стоял посреди комнаты, топал ногами и брызгал слюной. – Что это такое?

Дневкин устремил свирепый взгляд на Веснушкина:

– Это вы… Шпилькин? – зловеще спросил он.

– Что вы орете? Никакого Шпилькина здесь нет. Что вам нужно? Прошу не топать ногами, а то вас выведут отсюда.

– Как? Что? Я вам…

– Еще слово и вас выкинут. Слышите? – крикнул грозно Веснушкин.

Дневкин как-то съежился. Он зарычал в бессильной злобе, зашипел и затем надтреснутым голосом прокричал:

– Господи! Что они со мной делают! За что это? Что я ему, мерзавцу, сделал? За что? Почему он не оставляет меня в покое? В прошлый раз написал, что я назначен посланником на Огненную Землю… Теперь написал; что я получил от шаха персидского орден белого барана. За что, я вас спрашиваю, а? Что я ему сделал?

– Послушайте, г. Дневкин… – миролюбиво и даже участливо заметил Веснушкин, – ведь это шутка! Ей-Богу, простая шутка. На шутки не нужно обижаться, право же.

Дневкин подпрыгнул.

– Шутки! – патетически воскликнул он, – хороши, черт возьми, шутки! Вы думаете, легко переносить, когда все шутят? Прихожу в контору, а товарищи говорят: дорогой Дневкин, как мы рады… мы очень рады, что вы получили персидский орден белого барана. – А? Каково? Приятные это шутки? Начальник конторы приходит. Увидел меня, смеется. – Позвольте вас поздравить, господин Дневкин, с персидской милостью. Я очень рад, – говорит, – что вы оправдали доверие шаха персидского. – А? Ну, что, приятно? И на улице проходу нет. Идут мимо жиды, тоже улыбаются. – Дневкин, а Дневкин, – говорят они мне, – и что это с вами случилось, что вы получили такого самого бараньего ордена? – А? Ну? Как тут не бить морды? Как, я вас спрашиваю? Есть возможность не бить? Уу, проклятые…

Дневкин неожиданно сел на стоявший возле него стул и вдруг разрыдался.

Веснушкин, слегка сконфуженный, потрепал миролюбиво изнервничавшегося чиновника по плечу и сказал:

– Ну, не плачьте, г. Дневкин. Я вам обещаю, что больше об вас ничего не будут писать у нас в газете. Слышите? Я вам обещаю.

Дневкин вытер глаза платком и пробормотал:

– Да вы что… Вот этот Шпилькин… это он всё…

– Я ему скажу, и он тоже не будет писать. Послушайте, Аркадий Ефимович, – сердито обратился Веснушкин к Шпилькину, – передайте, пожалуйста, Шпилькину, чтобы он больше не трогал г. Дневкина. Довольно уже. Да и публике неинтересно, наконец. Не забудьте, пожалуйста!

Шпилькин слегка покраснел и, поднявшись со стула, ответил заикаясь:

– Хорошо… Я передам. Да… Хорошо.

После этого Веснушкин сказал еще несколько успокоительных слов Дневкину, перевел разговор на постороннюю тему и проводил пришедшего в себя чиновника к дверям. Затем, закрыв за ним двери, он насупился и с сердитым видом возвратился назад к главному столу, за которым сидели сотрудники.

– Господа, так нельзя в самом деле, – раздражительно произнес он, покраснев и нахмурив лоб, – я так больше не могу.

Он сел на стул около стола и запыхтел, сердито глядя на стоявшую перед ним чернильницу. Сотрудники перестали писать, секретарь встал, а Кедрович придвинул свой стул поближе к издателю.

– Да, господа, довольно уже с нас этого, как оно там называется, либеральничанья, что ли, – продолжал резко Веснушкин. – Алексей Иванович! – позвал он из соседней комнаты заведующего редакцией, который после вырезок ушел в свой кабинет читать рукописи иногородних корреспондентов, – Алексей Иванович, пожалуйте сюда, прошу вас! Садитесь. Ну, вот, я должен прежде всего сказать всем вам, господа, что газета падает. Я не могу свести концы с концами. Только типография меня немного поддерживает, а что касается газеты, то в нее, как в прорву, всё идут и идут деньги, а в кошельке остаются одни двугривенные.

При этих словах Веснушкин протянул руку к боковому карману пиджака и показал на сердце, где у него лежал старый кошелек для демонстрирования сотрудникам. Затем Петр Степанович глубоко вздохнул и продолжал:

– Ну, и вот, господа, я теперь хочу с вами поговорить откровенно. Нам нужно поднять газету. Я помню, лет десять тому назад, наш «Набат» процветал, наша газета бралась прямо на расхват. И ведь тогда у нас была строгая цензура. А теперь, после проклятого девятьсот пятого года, когда цензуры нет, всё пошло шиворот-навыворот. Все набросились на политику, привыкли к ней, а когда писать стало опасно, тогда одни начали ругать издателей, что они не дают политических передовиц и фельетонов, а другие, наоборот, стали кричать, что политика надоела и нужно взяться за серьезную работу. Так вот, господа, я категорически вам заявляю: возьмитесь действительно за серьезную работу; так дальше писать нельзя. Все мы знаем, что старый режим, так сказать, устарел. Но что из этого? Неужели нам терять газету из-за подобного обстоятельства? Ну, мы побаловались, полиберальничали, – и довольно. Не всё же время ругать правительство, – нужно когда-нибудь с ним пойти и рядом, а то когда же будет всему конец? Я понимаю, конечно, что у бюрократии есть свои недостатки. Но кто в этом виноват. Разве мы, издатели, виноваты в этом, чтобы страдать от штрафов? Раз обстоятельства теперь такие, что политика стала опасной, то нужно обезопасить себя: будем заниматься чем-нибудь другим. Будем описывать события какие-нибудь, жизнь наблюдать. Жизнь, господа, великая вещь, поверьте мне. Без нее не обойдешься. В ней и нужна та серьезная работа, которую теперь требует читатель. Вот пусть фельетонисты ходят, наблюдают, да и описывают нравы всякие – на базаре, на улицах, в клубах. А зачем трогать правительство или союзников? Вот, например, Шпилькин писал, писал про Дневкина, пока наконец тот не пришел драться. Или вот, вы, Лев Ильич, передовик. Кто вас читает, в самом деле, позвольте вас спросить? Никто! Политика уже надоела, раз ею не позволяют заниматься, и раз приходится автору сдерживать себя. А вы всё одно и то же, всё одно и то же: подавайте реформы, да подавайте реформы! Реформы нужны, конечно, но раз их не дают, зачем их требовать? Я без того за ваши статьи 500 рублей серебром заплатил губернатору, а реформ до сих пор никаких не вижу. Нет, жизнь течет, господа; еще какой-то поэт сказал, что всё течет. А вы уперлись на месте, и как в 1905 году, так и теперь – поете одну и ту же песню, всё ругаете, да ругаете правительство. Я понимаю, вы, Лев Ильич, – социал-демократ, у вас кровь горячая, вам всё не терпится, – вы сейчас уже хотите республики; я, ведь, помню, как вы говорили речи семнадцатого октября, я сам тогда кадетом был. И вы, Давид Борисович, тоже молодой человек, студент, вам еще 25 лет нет. А я старик, мне скоро пятьдесят стукнет, так меня не грех послушать да остепениться. И наконец нужно подумать, господа, о газете: она нас кормит, чего же ее распинать, чего же рваться к тому, чтобы ее и администрация закрыла, и публика перестала читать? Возьмите себя в руки, господа, плюньте на политику, а правительство не ругайте: оно вовсе не так плохо, как можно судить по его действиям и распоряжениям, ей-Богу, правда!

Веснушкин окончил и вытер вспотевший лоб платком. Всю речь он произнес залпом, не останавливаясь и не глядя ни на кого. И только при последних словах он посмотрел не то виновато, не то сурово на передовика и на долговязого студента, заведовавшего вырезками, – к которым направлены были преимущественно его слова. Эти же молодые люди и взволновались более всего во время речи Веснушкина и несколько раз даже порывались прервать издателя. Поэтому, как только Веснушкин кончил, передовик Лев Ильич быстро вскочил.

– Вот до чего мы дошли, господа! – патетически воскликнул он, обращаясь к редакции. – Вот что нам предлагают! Нет, Петр Степанович, не знаю, как другие, но я на такой низкий компромисс не пойду. Так? Идти рука об руку с правительством? Оправдывать его распоряжения? О, нет! Уже достаточно было с меня одного того, что я от социал-демократической программы согласился за эти три года перейти на кадетскую платформу и стал требовать вместо республики всего-навсего конституционную монархию. Нет, довольно! Дальше я на уступки не иду. Пока нам не дадут настоящей конституции, гарантированной основными законами, до тех пор я не успокоюсь. Ведь нам обещали реформы, нам обещали все виды свободы, а дали что? Что дали, я вас спрашиваю? Ничего не дали! И об этом нужно кричать, об этом нужно напоминать. Это единственная цель порядочных органов печати!

Передовик на время замолчал, переводя дух. Веснушкин смотрел на него тревожно и часто поглядывал с возмущенным изумлением на остальных сотрудников, как бы ища у них сочувствия. Его раздражали те строгие требования, которые предъявлял его передовик к правительству. И пока Лев Ильич собирался продолжать, Веснушкин успел ответить:

– Боже мой, да на что вам гарантии, о которых вы говорите? Разве мы и так не можем поверить? Вы непременно всё сразу…

– Да, именно сразу, – подхватил передовик, вдохновенно проводя рукой по своей курчавой рыжей шевелюре. – В деле преобразования медлить нельзя. Нужно всё старое вырвать с корнем, чтобы насадить сразу в очищенной почве свежее и молодое семя, которое не погубят оставшиеся в почве старые корни. А вы всё предлагаете терпение и терпение, точно всё общество наше какая-то маньчжурская армия в русско-японской войне. Нет, нужно действовать решительно, и русская печать должна требовать от правительства немедленных преобразований, которые оно обещало. Печать наша должна идти впереди, быть застрельщиком, жертвовать собой ради общего великого народного дела.

Веснушкин в негодовании вскочил.

– Никогда! – вскричал он, – с какой стати? Почему печать? Почему другие молчат и терпят, а мы не можем? Да, наконец, я не хочу жертвовать своей газетой. Вам что? Газету закрыли, вы перейдете в другую; а я куда денусь? А семья моя куда пойдет? Вы ее будете содержать, что ли? А?

– Тут разговор идет не о личных интересах, а об общественном служении и идейных целях, – солидно произнес долговязый студент, заведующий вырезками. Ему сочувственно кивнул головой сидевший напротив репортер Машкин. Веснушкин же разгорячился еще более.

– Идейные цели, – воскликнул он, вскакивая, – рассказывайте! Хорошо было бы вести газету, если бы в нее нужно было вложить только идею: так нашлось, бы много охотников издавать. А вот вложить капитал – на это не всякий решится! Да я и об идее тоже думал, господа, когда начинал дело. Но тогда ведь не было этого проклятого с его «Свежими Известиями»! Тогда был только один «Товарищ» – резко черносотенная газета. У «Товарища» были свои читатели, у нас – свои. А теперь вдруг появился этот мошенник: и тоже радикал. Что делать? Для чего городу две радикальные газеты, спрашивается? Кто их станет читать? Так вот я и решил: пусть Каценельсон будет кадетом или социал-демократом – ему же хуже; а мы сделаемся октябристами и перестанем осуждать правительство. Вы увидите, господа, что подписка лучше пойдет.

– Нет, я не могу, – ответил передовик. – Я и то из эсдека благодаря вам в кадеты перешел.

– И я тоже, – добавил студент, – ведь раньше я был эсер; а теперь что? Что со мной сделала ваша газета?

– Кроме того, это всё будет неудобно, – задумчиво проговорил секретарь, – ведь публика от нас может отшатнуться, если мы переменим направление.

– Конечно, – кивнули головами два репортера, сидевшие за соседним столом, – может отшатнуться.

– А что вы скажете? – обратился Веснушкин к Алексею Ивановичу, – вы ведь сами всегда меня призывали к умеренности, помните?

– Да, – твердо ответил заведующий, – и теперь я рад. Я именно всегда желал, чтобы наш орган был в политическом отношении не левее октябристского, но придерживался именно честного и правдивого направления. Я буду рад, если мы пойдем по такой дороге.

– Вот видите! – радостно воскликнул Веснушкин, торжественно обращаясь к передовику и его товарищу, – вот мы, старики, – сразу столковались. А с вами каши не сваришь… Аркадий Ефимович, – обратился он к Шпилькину-Иголкину, – а как ваше мнение насчет моего предложения?

Шпилькин немного смутился, но затем принял серьезный задумчивый вид и важно ответил:

– Я с вами согласен, Петр Степанович, что жизнь великий учитель. Как подсказывает нам жизнь, так и нужно поступать. Вот мое мнение.

– А вы ведь мне говорили в прошлом году, что вы эсдек? – воскликнул сердито передовик.

Шпилькин опять смутился, но сейчас же оправился, сделал удивленное лицо и, улыбаясь, ответил:

– Разве? Что-то не помню. А что ж такого, если и говорил? Я ведь сказал, что не мы должны учить жизнь, а жизнь должна нас учить. Да. Не мы должны, а она. Это нужно даже записать, чтобы не забыть. Это хорошо вышло…

Последние слова Шпилькин проговорил в полголоса, любуясь своим афоризмом. Он быстро достал из бокового кармана пиджака записную книжку и любовно записал: «не мы должны учить жизнь, а жизнь – нас». Затем он поднял голову и громко добавил:

– Господа, нужно быть выше всяких направлений, а то всегда попадешь в неприятное положение, имейте в виду.

Он улыбнулся и опять записал только что произнесенные слова в свою книжечку. Между тем, передовик, перебивая долговязого студента, снова заговорил; сначала он спорил с Шпилькиным, назвал его убожеством, затем снова сцепился с Веснушкиным, потом заговорил с Алексеем Ивановичем, на отсталость и старость которого намекнул довольно прозрачно; и, наконец, видя, что большинство сотрудников пошло на капитуляцию вслед за секретарем, исключая студента эсера, – он сказал, протянув вперед руку:

– Хорошо же, господа. Я останусь работать с вами: я буду писать так, как вы хотите, но помните одно: я повинуюсь силе капитализма и твердо верю, что наступит пора, когда и мы, пролетарии, будем решать сами свои дела и высказывать открыто и смело свои идеи.

– Ну, и отлично, – потер руки Веснушкин, – и для вас наступит время, конечно. Ну, а теперь, значит, все согласны с моим предложением? С Богом, господа! А вы, Алексей Иванович, просматривайте пока весь материал внимательно, чтобы не пропустить случайно чего-нибудь радикального. О-ох, как тяжело вести газету, ох, как тяжело! Хоть бы найти покупателя! Хоть бы найти…

Он, искусственно кряхтя, встал со стула и, погладив себя по выдвигавшемуся вперед огромному животу, отправился в кабинет. По дороге он подозвал Кедровича и, когда тот подошел, шепнул ему:

– Ну, что, для начала хорошо?

– Прекрасно, Петр Степанович, прекрасно. Вы увидите, как поднимется подписка. Вы молодцом держались, нужно сознаться.

– Хо-хо! – самодовольно засмеялся Веснушкин, входя в кабинет. – Приходите ко мне вечерком на ужин. Вы любите сладкое шампанское или сухое?

– Très sec, – отвечал Кедрович, – сухое, конечно. У нас в Петербурге никто не пьет сладкого: это mauvais ton[10], Петр Степанович.

Они дружески подали друг другу руки, и Кедрович ушел.

Между тем, в редакции возбуждение долго не проходило. Передовик волновался, кричал, его поддерживал репортер Машкин, отчасти секретарь, и особенно долговязый студент. Но в пяти часам вечера волнение стало затихать; многие принялись за работу, перья заскрипели, а появившийся уже давно староста наборщиков настойчиво торопил сотрудников, указывая на то, что многие наборщики ждут материала и напрасно теряют время.

– Подождут, не пропадут, – ответил возбужденно на просьбу старосты передовик, одеваясь и выходя из редакции вместе с Машкиным. – Я только вечером принесу передовицу – у меня расходились нервы, оставьте меня.

На улице, когда оба сотрудника – передовик и Машкин – отошли на значительное расстояние от редакции, первый подмигнул второму и проговорил, оглянувшись кругом:

– А, ведь, студент Давид Борисович очень красный, а?

– Еще какой, – хитро улыбаясь ответил Машкин, – по-моему, пора об этом сообщить полковнику.

– Ну, только это сообщу я, а не вы, – торопливо заметил передовик, – а то мне сегодня очень нужны деньги. Ох и устал же я! За это не грех из канцелярии и за месяц вперед получить, как вы думаете? А? Хе-хе!

Они беззвучно рассмеялись и торопливо завернули за угол, продолжая осторожно беседовать.

V

Коренев спешил домой. Сумерки надвигались на город, затянув дома и улицы серою дымкой; почернели на тусклом небе громоздящиеся, идущие без перерыва друг за другом мокрые крыши; мрачно выросли стены домов в грозный ряд странных чудовищ, открывших свои усталые мутные глаза; и с разных сторон уже смотрелись на улицу освещенные окна, бросая отблеск на лужах воды, на мокром граните мостовой и тротуаров. Дождь шел уныло, не спеша, как идет он обыкновенно глубокой осенью, завладев всецело погодою; и бегущие без числа, без конца неясные дождевые тучи распластались вверху над зияющими улицами и жались к земле, заградив доступ к небу. Ветер, сдавленный идущими со всех сторон домами, хрипло хватался за скрипевшие вывески, дрожал в чешуе уличных луж, перебегал от дома к дому и завывал, бесцельно поворачивая за угол в другую улицу. Это была дождливая тоскливая осень, в которую так тяжело дышится молодой жаждущей деятельности груди; но эта же осень мягко и грустно баюкала всех усталых и слабых, всех боящихся резкого света, яркого неба, знойного воздуха; мягко всхлипывали в мелких выбоинах мостовой дрожащие капли, холодной сталью отсвечивали мокрые крыши, отражая покров дождевых туч – и в грустном завывании ветра, в унылом плеске дождя, в бесформенных тучах – усталый взор и утомленное ухо находили свой тихий и унылый покой: не было здесь ни пугающего грохота летнего грома, ни ослепительной молнии, не было также и цепкого холода морозной зимы. Коренев любил такую погоду. Он поднимал до ушей воротник своего непромокаемого пальто запускал глубоко в карманы руки, затянув предварительно вглубь рукава, и шагал размеренно по тротуару, с удовольствием наступая галошами на встречавшиеся лужи. Это всё будило в молодом ученом чувство смелости перед природой, давало ему возможность бросить вызов дождю и стихиям: так как сверху дождь не мог пробраться под воротник, спугнув настроение, а снизу вода не имела возможности проникнуть в башмак, благодаря высоким новым галошам. Коренев шел вперед с довольным видом, но хорошо настроен он был не только благодаря любимой погоде; он возвращался домой в предвкушении приятного и интересного вечера: сегодня Нина Алексеевна обещала зайти к нему после вечерней лекции и занести взятую на-днях книгу. Правда, она придет вместе с подругой, но та может уйти раньше; для этой подруги Коренев даже пригласил своего друга Никитина, который обещал развлекать и занимать ее. Только бы он не обманул! А ведь Нина Алексеевна в первый раз приходит к нему. И не стесняется. На ее месте он, право, считал бы неловким прийти в гости к холостому человеку. И как это она, такая честная воспитанная девушка – сразу согласилась зайти к нему с подругой, когда он пригласил ее?.. Странная! Впрочем, это очень удобно для него: он дома чувствует себя гораздо смелее, и легче может сделать предложение, чем, например, у Зориных в доме. А как было бы хорошо жениться! Жена наливала бы вечером чай и звала бы его: «Колюшечка, пусик, иди чай пить!» А он сидел бы в кабинете, вычислял и улыбался бы: – ведь в столовой ждет жена, и самовар шипит: шш… Там так уютно, а на дворе такая холодная погода! Вот как эта: ветер, дождь. Он приходит, она моет стаканы. Наливает чай. А он ни двигаться, ни хлопотать не должен: всё она делает. Правда, это стоит денег: жену нужно одевать, все расходы идут уже не на одного, а на двоих; но разве с этим нельзя в конце концов примириться? И потом как ни как – жена является другом. Можно делиться с ней мыслями: он будет, например, ей читать каталог звезд, или рассказывать про вычисленные элементы новых комет, которыми займется после первой диссертации… Это будет так хорошо. Ах, хоть бы только она пришла сегодня!

Погруженный в свои поэтические мечты, Коренев незаметно пришел домой. Он, осторожно снял в передней пальто, галоши, стряхнул со шляпы воду и повесил пальто на вешалку. В передней он спросил горничную, не приходил ли кто-нибудь к нему за это время, и узнав, что никого не было, отправился к себе в комнату. Там на большом круглом столе лежало письмо, взглянув на которое, он узнал почерк матери.

Коренев не спеша зажег лампу, подсел к столу и вскрыл письмо. Там неверным детским почерком было написано:

«Дорогой Коля! Вот уже три месяца, как ты уехал от нас. Ну, как поживаешь, мой дорогой мальчик? Мы с папой здоровы, я сварила варенье из айвы, которое хочу послать тебе с Дарьей Ивановной. Напиши мне, не прислать ли тебе еще той наливки из терна, которая тебе так понравилась летом? Смотри, Коля, не забывай почаще менять белье: а то ты никогда сам не вспомнишь. Правда, у тебя работы много, и работа серьезная, профессорская – некогда думать о пустяках. Но теперь у вас в городе тиф и скарлатина – боюсь я, чтобы к тебе зараза не прилипла. Не забывай тоже менять и платки: они у тебя залеживаются в кармане, Бог знает, как долго, и портятся; белье вредно грязным держать, Коля, оно быстрее изнашивается, да и выводки прачки кладут тогда больше, а эта выводка – одно несчастье в ваших больших городах. Твою статейку, которая была раньше напечатана в журнале, я получила от тебя. Хорошая, видно, книга, ты у нас молодец, ученый, только нам с папой, конечно, не по уму ее читать: начало я прочла, как туманности имеют какой-то там спектр; ну, а дальше таблицы мы взялись читать, да так и не дочитали: знаки все незнакомые да цифр много: похожи как-то одни на другие. А весной ты успеешь ли защитить диссертацию? Смотри, лучше не спеши, чтобы не устать: у тебя, ведь, без того за ушами золотуха, не дай Бог, снова экзема появится. Да и гуляй, голубчик, побольше, – сидеть на месте вредно, геморрой у тебя ведь весной начинался, смотри, не запусти, не дай Бог. Гуляй, ходи в театры, у вас ведь весело, познакомишься с барышнями; не дичись их, всё равно жениться нужно будет. И здоровье требует, и хозяйка нужна. Только смотри, не попадайся какой-нибудь пройдохе, ты мальчик неопытный, тебя легко окрутить, благо ты профессором скоро будешь, всякой бабе приятно быть женой такого знаменитого человека. Ну, целую тебя, мой дорогой, будь здоров, мой ненаглядный. Бога за тебя молю, чтобы хранил тебя хорошенько. Смотри же, не забудь менять белье. Твоя мать Аграфена Коренева».

Коренев несколько раз перечитал, улыбаясь, письмо и наконец положил его на стол. Каким хорошим чувством, какой заботливостью веет от этих строк! Ведь вот ему уже 29 лет, а мать продолжает обращаться с ним, как с ребенком. Хотя это хорошо, что она напоминает…

Коренев поспешно привстал, запустил руку в карман и вытащил оттуда платок. Тот, действительно, был уже совсем серым, обратившимся в плотный грязный комочек. Коренев торопливо направился с платком к комоду; там он выдвинул сначала один ящик, увидел, что внутри лежат башмаки, воротнички, манжеты и всякая мелочь, – задвинул его и вытащил второй; здесь, действительно, среди галстухов, под пустыми баночками от помады и щеткой для ботинок он нашел пачку чистых платков, из которых выбрал самый белый и надушил его одеколоном. Затем Коренев вытянул из рукава пиджака пожелтевшую манжету, подошел к лампе и внимательно стал рассматривать рукав рубашки: советы матери, очевидно, были вполне своевременны; Коренев взял с письменного стола карандаш, подошел к висевшему на стене отрывному календарю и записал внизу на нем:

«Memento mutare vestem inferiorem»[11].

Затем он направился к кровати, лег на нее, поднял ноги на железную спинку и задумался. Письмо матери навеяло на него целый ряд воспоминаний о раннем детстве, к которым он часто любил возвращаться. Однако, помечтать Кореневу не удалось: в дверь неожиданно кто-то постучал.

– Войдите, – крикнул Коренев, спуская ноги с кровати.

В комнату заглянула бородатая голова, и затем нерешительно, угловатой походкой, внутрь вошел коллега Коренева, по университетской скамье – преподаватель Конский. Конский также готовился к профессуре, но усиленная преподавательская деятельность ради пропитания семьи задерживала подготовку его к магистерскому экзамену. Уже семь лет прошло, как Конский был оставлен при университете, – но до сих пор он не был в состоянии приступить к своему экзамену.

– Здравствуйте, Иван Кузьмич, – произнес Коренев, сдерживая свое недовольство при виде неожиданного гостя. – Садитесь!

Иван Кузьмич осторожно снял с себя мокрую мохнатую шубу и положил ее в угол на стул. Потом он, не спеша, поставил в тот же угол палку и направился к столу.

– Не лучше ли было бы, Иван Кузьмич, повесить шубу в передней на вешалку? – спросил Конскаго Коренев, – а то ведь она вся мокрая, и вам…

Конский хитро улыбнулся и спокойно сел в кресло.

– Нет, дорогой, я к вам на минутку. А шубу из передней, чего доброго, стащат: я сегодня в газете читал, что у одного чиновника из передней каракулевую шапку украли, 35 рублей стоила.

– А вы разве читаете газеты? – удивился Коренев.

– Нет, не читаю. Где там. Я случайно в трамвае чужую газету нашел и прочел. Да-с. Ну, а я к вам, Николай Андреевич, с просьбой. Не проинтегрируете ли вы мне вот это дифференциальное уравнение? Я уже по механике заканчиваю заниматься и вот натолкнулся. Будьте добры, дорогой!

Говоря это, Конский съежился и стал усиленно рыться в карманах, отыскивая бумажку, на которой было записано уравнение. Сначала ему попалась в одном из карманов квитанция от заказного письма; затем в другом кармане он натолкнулся на трамвайный пересадочный билет, который не использовал для пересадки, но не хотел бросать; потом из разных карманов им были извлечены: письмо, которое несколько дней тому назад его просила отправить жена, пуговица от жилета, фальшивый пятиалтынный, английская булавка и повестка к заседанию общества естествоиспытателей, где Конский был действительным членом. Все эти бумажки и предметы он, благодаря своей близорукости, подносил к носу, разглядывал, точно обнюхивая, и снова рассовывал по разным карманам. Между тем, Коренев начал волноваться. Осталось меньше часа до прихода Нины Алексеевны, а Никитин не приходил, в то время, как этот незваный гость спокойно сидел в кресле и не спеша искал в своем костюме какое-то уравнение.

– Ах, я дуралей! – ударил вдруг Конский себя по лбу. – Я ведь надел другой пиджак. Хо-хо! Нарочно отдал горничной почистить и засунул туда записку, а надел, очевидно, другой. Ах ты, несчастье какое! Ну, зайду завтра, голубчик, ничего. Вы будете часа в четыре дома? А?

– Да, кажется, буду.

– Ну, вот, так я загляну. Буду очень вам благодарен за услугу. А то, знаете, прямо не умею приступить. Честное слово.

Оба помолчали. Коренев тревожно поглядел на часы; что же касается Конского, то он уютно расположился в кресле, и, как видно, вовсе не собирался уходить.

– Ну, что… вы скоро будете держать экзамены? – спросил после некоторого молчания Коренев.

Гость грустно опустил голову.

– Эх, сам не знаю, – махнул он рукой. – Уроки массу времени отнимают, да кроме того, – собаки мешают.

– Какие собаки? – с удивлением приподнялся в кресле Коренев.

– А как же, мои собаки. Разве я вам не говорил? У моей жены, ведь, шесть собак. И хотя они не породисты, – можно сказать, простые дворняжки, – но очень болезненны: всё время хворают – то одна, то другая.

– Так что же? А вам то что?

– Как что? – с обидой в голосе отвечал Конский, – а лечить ведь нужно? То делать вдыхание гвоздичным настоем, то клизмы ставить. Вчера, например, я весь вечер мазал Жужутку березовым дегтем: откуда-то парша появилась. Да и вообще этой бедной собаке не везет:

в прошлом году ей дворник хвост отрубил, а в начале этого года, 19-го января – заднюю ногу телега переехала. Просто ужасно!

Конский говорил всё это убежденным, искренним голосом. Коренев смотрел на него, широко раскрыв глаза: он не мог понять такой любви к собакам, от которой могла бы страдать университетская карьера. Слегка улыбнувшись, он спросил:

– Ну, а ваша жена? Разве она сама не может лечить? Ведь собаки то не ваши, как говорите вы, а ее…

– Эге-ге! Где ей там, с ее здоровьем, – отвечал со вздохом Конский, – она даже никого из них выкупать не может, сейчас же спина и грудь начинают болеть. Нет, это всё уже лежит на мне. О, если бы не собаки, я давно уже был бы приват-доцентом!

Конский снова вздохнул и встал, собираясь уходить. Коренев не задерживал его и с облегчением встал, чтобы проводить гостя. Конский медленно разворачивал шубу, от которой пахло мокрой овечьей шерстью, и кряхтя и сопя стал одеваться.

– А вы плюньте на собак и занимайтесь, – проговорил с усмешкой Коренев, которому в сущности было глубоко безразлично, чем начнет заниматься Конский, – стоит из-за собак жизнь ломать!

– Эх-хе, – вздохнул Конский, – вам хорошо, вы холостой. Вот женитесь, увидите, как трудно заниматься женатому человеку. Очень трудно!

Он вышел в переднюю и у дверей столкнулся с Никитиным. Коренев попросил Никитина подождать в комнате, а сам отправился вслед за Конским запереть на ключ выходную дверь.

– Ну, что, скоро они придут? – весело спросил Никитин своего товарища, когда тот вернулся, – ведь теперь семь часов.

– Она обещала в половине восьмого, – отвечал Коренев, усаживаясь возле стола. – А вы чего так поздно?

– Да меня задержал на улице этот надоедливый Петр Леонидович. Представьте: дождь льет, как из ведра, ветер воет, тут всякий домой старается улизнуть, а он как ни в чем не бывало: пристал ко мне на улице и просит сообщить о том, как я смотрю на сущность души. Уж я увиливал, увиливал, но он так и не отстал: целых полчаса держал меня в воротах вашего дома.

Товарищи рассмеялись. Затем Коренев с деловым видом обратился к Никитину, подсаживаясь ближе к столу.

– Вот что, Сергей Егорович. Я хотел бы вас попросить придумать мне цитату для диссертации. Я боюсь, что начало уж очень сухое. А мне хотелось бы блеснуть каким-либо афоризмом, взятым из ваших философов. Не помните ли что-нибудь? Связанное с небом там, со звездами или с бесконечностью пространства. А?

Коренев пытливо смотрел на Никитина, приготовив бумагу и карандаш для записи. Никитин же задумчиво нахмурил лоб.

– Из философов? – переспросил после некоторого молчания он. – Да так трудно сразу сказать… А! Вот, – с удовольствием воскликнул вдруг Никитин. – Это прекрасное изречение из «Критики практического разума» Канта: «Есть две вещи, которые тем более наполняют нашу душу удивлением и благоговением, чем больше мы ими занимаемся: это звездное небо над нами и нравственный закон в нас». Как вам нравится? Подходит?

– Прекрасно! – радостно закивал головой Коренев, – прекрасно! Я, пожалуй, это поставлю эпиграфом, что ли. Вот спасибо, – добавил он, записывая сказанное Никитиным на бумажку, – если вам, Сергей Егорович, что-нибудь понадобится из высшей математики, то я тоже всегда охотно помогу вам. Имейте в виду.

– Очень благодарен, – ответил Никитин, – я, наверное, скоро обращусь к вам за помощью для своей новой статьи. Мне нужно будет писать о психологии счета, так вы мне дадите на время Поль Дю-Буа Реймона по теории чисел и кого-нибудь еще – Тельца, что ли. Мне только для цитат.

– То есть, как это? Вы будете всё это читать, что ли? – удивился Коренев.

Никитин рассмеялся.

– Эх вы, математики, – насмешливо ответил он, – вы все чисты, как агнцы, как посмотришь на вас. Разве нужно читать книгу для того, чтобы делать цитаты? Вы помните, например, мою брошюру «о психической энергии»? Помните последний оттиск из столичного журнала? Так, ведь, там цитат сто на сорока страницах будет. Неужели же вы думаете, что я читал все книги, которые цитировал? В особенности английские?

– Там есть и итальянские цитаты, насколько я помню, – добавил Коренев.

– И итальянские. У нас, ведь, вообще такой порядок: строить подвал из никому не нужных цитат. Притом непременно из иностранных источников.

Коренев засмеялся.

– А вы бы не следовали этому дурацкому обычаю, – заметил он.

– Ого! – испуганно воскликнул Никитин, – это чтобы мои статьи не приняли в журналы? Благодарю покорно.

Никитин сделал презрительную гримасу и замолчал. Коренев, между тем, нетерпеливо поглядывал на часы и всё порывался что-то сказать товарищу. Наконец он вдохнул в себя побольше воздуха, и, слегка покраснев, проговорил:

– Послушайте, Сергей Егорович. А вы забыли про свое обещание? А?

Никитин сделал серьезное лицо.

– Какое обещание? – спросил он.

Коренев еще более смутился.

– А вспомните то, о чем мы говорили вчера, – пробормотал он, – насчет объяснений в любви. Гм… кхе!

Он поперхнулся. Никитин же добродушно расхохотался.

– А… Вспомнил! – воскликнул он, – это насчет обучения вас методам ухаживания? Отлично. Только имейте в виду, голубчик, я ведь сам вовсе не так опытен: я был влюблен всего три, четыре раза, не больше.

– О, и это роскошно, – обрадовался Коренев, – это вполне достаточно для хорошей индукции.

– Ну, положим, этого очень мало, – отвечал Никитин, – хотя, конечно, для вас и мои указания могут быть ценными. Только я не знаю до сих пор хорошо, что вам именно нужно: знать способы сближения, или же просто придумать форму объяснения в любви?

– Нет, способы сближения, – покраснел Коренев, – знаете, чисто внешнюю сторону, что ли. Я вот помню из романов, что «она» имеет обыкновение вскидывать на «него» глаза, а «он» старается пожать «ей» руку, или прикоснуться к «ее» локону лицом. Вот я всё и думал: какую это программу выработать, чтобы привести себя и ту, которая мне нравится, к возможно большему заряду в смысле разности потенциалов мужского и женского начала. А? Что вы скажете?

Никитин поднял кверху глаза и задумался. Затем он проговорил:

– Видите ли, милейший, вы должны ей представиться натурой крупной, сильной. Женщины, ведь, вообще любят сильных телом и духом мужчин. Ну, телом то вы щуплый, этого не изменишь; но зато вы должны ее поразить силою духа. Проявление силы является именно проявлением мужского начала во всей органической жизни. Вы возьмите, например, простейший случай сексуальной жизни: ну, хотя бы простое проникновение сперматозоида внутрь ovum’a; здесь вы видите непременно проявление механических сил: толчок, удар, причем активная сторона процесса лежит в мужском начале. Вот и вы должны показать свою силу.

– Но в чем я ее покажу? – жалобно спросил Коренев.

Никитин заложил ногу за ногу и, войдя в свою роль, важно заметил:

– При нашей социальной дифференцировке, конечно, нельзя говорить о силе духа вообще. Вы можете поразить женщину, например, своими знаниями, что ли. Смелостью мысли и ума.

Коренев вспомнил вечер у моря и нерешительно ответил:

– Я уже ее немного поразил, кажется. Она видела, что я хорошо знаю созвездия и, кроме того, придумываю очень оригинальные научные теории. Она это уже видела.

– Ну, а поэтическое что-нибудь, относящееся к небу, к его красотам, к его бесконечности и вечности, вы говорили?

– Ннет… – тревожно отвечал Коренев. – Как-то не подошло к случаю. Я даже нарочно мало говорил о небе, чтобы она не сочла меня узким специалистом. Мне хотелось, наоборот, показать, что я умен и образован во всех областях.

– Ах, это ошибка, – с сожалением покачал головой Никитин, – ведь звездное небо такой прекрасный объект для возбуждения эмоций! Ну, сегодня вы непременно должны показать ей свою умственную мощь. Вы говорите о возвышенных задачах науки, о том высоком и священном положении, которое занимаем мы, посвятившие себя научным изысканиям; при этом не забудьте держаться прямо и не горбиться; посмотрите, например, на петухов, на собак, когда они ходят вокруг предмета своего обожания: у них походка делается тверже, элегантнее, головы и хвосты приподняты. И пережитки этого вы можете видеть, например, среди мало культурных людей: возьмите какого-нибудь писаря, гимназиста, или глупого студента; вы замечали, как они выпрямляют спину во время ухаживания на бульварах и на улицах? Это выпрямление, понятно, имеет свое физиологическое значение; оно благоприятствует, наверно, расширению грудной клетки и в связи с этим хорошо действует на окисление крови и на работу семенных желез. И вы, как человек науки, не должны упускать этого обстоятельства. Смотрите же, держитесь сегодня молодцом.

Коренев засмеялся, встал и шутливо выпрямил себе спину.

– Так хорошо? – спросил он, становясь боком к товарищу.

– Да, ничего, – захохотал тот. – Старайтесь вместе с этим не опускать головы, и не будьте мрачным: мрачность характеризует недостаток жизненных импульсов и по существу противоположна сексуальной эмоции.

– Я с нею всегда улыбаюсь, – застенчиво ответил Коренев. – Это только так, обыкновенно, я кажусь мрачным. И потом вот что… – добавил нерешительно он, – как это так сделать, чтобы по телу прошел электрический ток, как говорится в романах? Ведь я же не могу ни с того ни с сего схватить ее за руку, или прижаться к ее лицу? Неправда ли?

Никитин расхохотался.

– Чудак вы, ей-Богу! – воскликнул он, – вас как ребенка учить надо. Ведь я же не могу вам выработать детальной программы. Ну, возьмите, например, какой-нибудь альбом с видами, что ли. Посадите вашу даму в кресло, а сами стойте сзади и объясняйте. Когда будете перелистывать книгу, можете близко находиться от ее лица и прикасаться к ней плечом или рукой.

– Ого-го! – в восторге воскликнул Коренев, радостно захохотав, чего с ним почти никогда не бывало. – Ведь это…

Раздавшийся в передней звонов оборвал его слова. Коренев побледнел, вскочил, опять сел, снова встал и растерявшись поправил на шее воротничок. Затем он потрогал себя за подбородок и с досадой прошептал:

– Ах, какая обида. Ведь я забыл побриться!

И он снова сел в кресло, не зная, что с собой делать, пока Нина Алексеевна войдет. Между тем, в коридоре раздались женские голоса и легкий смех: затем в дверь осторожно постучали, и знакомый голос спросил:

– Можно?

– Войдите. Хм! – ответил, поперхнувшись, Коренев.

Дверь открылась, и впереди показалась в теплом пальто и в кругленькой каракулевой шапочке Нина Алексеевна. За ней с улыбающимся лицом стояла в коридоре ее однокурсница – филологичка Елизавета Григорьевна, одетая с заметной претензией на моду. Нина Алексеевна поздоровалась с поспешившим к ней навстречу Кореневым и, улыбаясь, проговорила:

– Какой дождь! Несмотря на зонтики, мы совсем промокли. Вот вам книга, Николай Андреевич, благодарю вас.

Коренев машинально взял из ее рук книгу и растерянно молчал.

– Ну, а мы спешим домой, – добавила после некоторой неловкой паузы Нина Алексеевна.

– Как… домой? – упавшим голосом спросил Коренев, – почему? Нет, вы зайдите…

– Конечно, зайдите, – поспешил на помощь товарищу Никитин, поздоровавшись с курсистками и остановившись у дверей. – Куда вы пойдете в такой дождь? Обогрейтесь.

– А если он не пройдет? Ха-ха-ха! – ответила, как-то беспричинно смеясь, Елизавета Григорьевна, – как мы тогда пойдем, Нина? А?

– Вы увидите – пройдет, – заикаясь проговорил Коренев. – Пройдет.

– Вы ему верьте, ведь он астроном, – смеясь добавил Никитин, обращаясь к дамам. – Он всё может предсказать: затмения солнца, погоду, болезни, землетрясения, всё.

– Ха-ха-ха! – захохотала Елизавета Григорьевна. Нина Алексеевна улыбнулась.

– Ну, что же, зайдем, Лиза? На минуточку. Ты согласна?

– Я? Согласна. Только пусть monsieur Коренев повесит в передней наши пальто. А то они мокры, как мыши. Ха-ха-ха!

После процедуры снимания пальто и развешивания их в передней, обе барышни, вошли в комнату. Нина Алексеевна быстрым взглядом окинула жилище Коренева перед тем, как садиться в предложенное ей кресло. Комната была большая, но унылая. Рыженькая плетеная ширма отделяла кровать от остального помещения, но заслоняла собой только половину кровати: остальная часть с помятым, повисшим на бок одеялом выглядывала оттуда. На стуле в углу валялся пиджак, вывороченный рукавами наружу; небольшой мраморный умывальник был забрызган, очевидно с утра, и внизу под ним на красном крашенном полу заметны были небольшие лужицы, не вытертые прислугой. В другом конце комнаты был устроен уголок для занятий. Здесь стоял маленький дамский столик со вделанным в раму зеркальцем; на этом столике лежали в общей массе – клочки бумаги, тетради, книги, карты, чертежи, карандаши, ручки. Оттуда, из всей этой груды, выглядывал стакан с холодным чаем, прикрытый изгрызенным куском хлеба. Ближе к дверям стоял ломберный стол, вокруг которого расположены были старый, покрытый серым чехлом диван и два такие же кресла. Этот уголок представлял из себя гостиную Коренева.

– Ах, как холодно стало в эти дни! – воскликнула Елизавета Григорьевна, обращаясь к сидевшему возле нее Никитину, – просто ужас! Неправда ли?

Никитин иронически улыбнулся и лукаво поглядел в наивные глаза своей собеседницы.

– Видите ли, – ответил он, – один немецкий ученый на днях в метеорологическом журнале «Kant-studien» доказал, что зимой в нашем полушарии обыкновенно бывает холоднее, чем летом.

– Ха-ха-ха! – захохотала Елизавета Григорьевна, опрокидываясь в кресло. – Вот комично! Вообще, я вам скажу: немцы большие типы. Они, например, едят мясо с вареньем. А? Как вам нравится? Ведь это ужасная гадость.

Она скорчила презрительную гримасу и затем, весело улыбнувшись, кокетливо посмотрела на Никитина.

– Вы правы, – в прежнем тоне ответил тот, – но зато немцы умный народ. Вы знаете, например, что недавно изобрел один немец? Вы не читали в газетах?

– Нет. А что?

– Да вот, видите ли, он придумал такой прибор, благодаря которому ваши мысли могут совершенно свободно проектироваться на светящийся экран. И притом в большом масштабе: если, например, у вас есть какая-нибудь незаметная крошечная мысль, то путем этого аппарата она увеличивается и отражается на экране, и вы тогда можете ее отчетливо разобрать.

– Неужели? Вот это молодец! – воскликнула с восхищением Елизавета Григорьевна, – это очень интересно. Ах, вы знаете, я хотела бы быть великим ученым: я бы изобрела тогда такую массу интересных вещей. Только вот беда: у меня очень скверная память; я сейчас же забываю всё, что выучу.

Никитин сдержал улыбку и заметил:

– Это хорошо, что вы забываете. Известный Рибо сказал, что «мы забываем для того, чтобы помнить». И действительно – нельзя всё удержать в памяти, ничего не теряя.

– Кто сказал? Рибо? Ну, охота вам верит всякому клоуну. Я, вообще, нужно вам сказать, в цирк не хожу, ни Дурова, ни Рибо не видала и не хочу видеть…

Никитин не удержался и захохотал. За ним Коренев. Нина Алексеевна, сидевшая до сих пор молча, слегка покраснела и, обратившись к подруге, заметила:

– Лиза, ведь Рибо не клоун, а французский психолог… Разве ты не помнишь этого из лекций по психологии?

Елизавета Григорьевна недовольно наморщила лоб.

– Психолог? Не помню. Я же только что сказала, что у меня отвратительная память. И потом мне всё равно, – клоун сказал что-нибудь или ученый. Вот что.

Проговорив это, она сердито посмотрела на Никитина. Тот немного покраснел, а затем непринужденно спросил Коренева:

– Ну, дорогой, а чаю-то вы нам дадите? Ведь вы еще не пили, неправда ли?

Коренев смутился.

– А я забыл, – пробормотал он, вставая. – Я сейчас… вот…

– Вы не беспокойтесь, Николай Андреевич, – испуганно сказала Нина Алексеевна, – если для нас, то напрасно: мы скоро уйдем.

– Нет зачем же? – ответил Коренев, – зачем уходить? Мы выпьем все.

Он нажал пуговку звонка и подошел к двери. Пришедшую горничную он попросил подать самовар и собирался было закрыть дверь, как вдруг Никитин снова громко спросил:

– А к чаю, что у вас будет, Николай Андреевич, а?

– К чаю? Ага, да. Нужно действительно к чаю что-нибудь, Глаша. Вот… погодите…

Он полез в карман за портмоне и достал три рубля.

– Купите, Глаша, булок… лимону. Еще печенья там… полфунта.

– А посущественнее что-нибудь? – громко продолжал со своего места Никитин.

– Посущественнее? – смутился Коренев, стараясь непринужденно улыбнуться, – и посущественнее… Купите, Глаша, три фунта сыру. Швейцарского.

– Ха-ха-ха! – захохотала Елизавета Григорьевна. Никитин закусил губы.

– Господа, вы меня конфузите, – жалобно заявил Коренев, закрыв за горничной дверь и возвращаясь к столу, – я ведь хозяйничать не умею, ей-Богу. Что же вы надо мной потешаетесь?

Нина Алексеевна ласково поглядела на Николая Андреевича и заметила:

– Ради Бога, не сердитесь на нас: ведь мы просто, очевидно, все в хорошем настроении, вот и смеемся. Кстати, покажите, если можно, вашу диссертацию; мне было бы очень интересно ее увидеть.

Коренев просиял. – Ей интересно! Это очень хороший признак: Никитин как-то говорил ему, что в числе признаков влюбленной женщины находится и тот случай, когда «она» интересуется тем, что делает «он». Неужели она его любит?

Он подавил в себе волненье и подвел Нину Алексеевну к письменному столу, около которого стояла этажерка с рукописями.

– Вот, смотрите, – торжественно произнес он; – вот на этой полке внизу находятся у меня материалы, относящиеся к спиральным туманностям. Здесь у меня вычислены элементы гипотетического вращения этих образований около их центров, для которых я хочу вывести общий математический закон… А вот, сверху материалов, чертеж, изображающий различные виды одной и той же спиральной туманности в разных проекциях. Видите?

– Какие неправильные линии… – с интересом проговорила Нина Алексеевна, – но что же вы хотите доказать в своей диссертации? Вы можете объяснить так, чтобы я поняла?

– Видите ли, это будет, кажется, трудно. Но я постараюсь все-таки… Основная мысль моей диссертации заключается в том, что всё небесное пространство можно считать заполненным туманностями в различных периодах их развития. Те туманности, которые мы видим на небе светящимися, представляют только небольшую часть их числа; гораздо более на небе туманностей невидимых для нашего глаза, но некоторые из которых, благодаря ультрафиолетовым лучам, все-таки открывает иногда фотография. Я хочу показать в конце концов, что всё видимое звездное небо так или иначе наполнено этими образованиями, причем только яркие спиральные туманности являются элементами, из которых образуются звездные системы; темные же туманности – это, наоборот, рассеянные, отжившие миры, которые возвращают вселенной ее материю обратно в виде результата полной дезинтеграции. Таким образом я прихожу к спиральным туманностям, как к единственно жизненным элементам мира, из которых построяется мир. Но эту гипотезу нужно подтвердить данными аналитической механики – и вот я взялся вычислить для некоторых спиральных туманностей, судя по их форме, те возможные изменения, которые они могут испытать. И я доказал аналитически, что будущая форма этих туманностей в зависимости от нынешней формы – выразится в единичных, в двойных и более кратных звездах. Именно спиральные туманности, а не шаровидные, дают этот результат; в этом отличие моих взглядов от взглядов Лапласа и Канта на происхождение миров.

Коренев на время замолчал. Нина Алексеевна с нескрываемым интересом слушала его, и во время паузы нерешительно спросила:

– Значит, эта теория исключительно ваша, неправда ли?

– О, нет, – отвечал Коренев, – данные о теплых туманностях принадлежат известному гейдельбергскому астроному Вольфу. Он открыл темные туманности в виде туманных дымок, охватывающих некоторые созвездия. А спиральные туманности, как дающие начало новым мирам – эта гипотеза тоже не нова. Она, как я помню, принадлежит уже Декарту, основателю теории вихрей.

Затем Коренев стал указывать, что именно в его работе принадлежит ему; воспользовавшись удобным моментом, он с увлечением рассказывал о бесконечности вселенной, о величинах, с которыми приходится иметь дело астрономам, и простоял с Ниной Алексеевной почти полчаса около стола, увлекшись сам и увлекши своим разговором восхищенную собеседницу.

Между тем принесли чай; Елизавета Григорьевна взялась разливать, Никитин начал резать сыр, огромный кусок которого сильно его потешал; а Коренев с Ниной Алексеевной продолжали беседовать, не замечая, как Никитин пил чай и весело хохотал с Елизаветой Григорьевной, рассказывая ей всякий вздор и выслушивая от нее разные истории и приключения.

– Представьте себе, – оживленно говорил своей хорошенькой собеседнице Никитин, – я читал в одном очень серьезном научном журнале «Ребус» такую историю: какой-то известный банкир, благодаря неудачным операциям, запутался в долгах; не видя исхода, он начал лезть из кожи, чтобы кое-как продержаться и уплатить хоть часть долгов. Лез это он из кожи, лез и наконец вдруг – вылез. Вы представляете себе весь ужас, когда человеке вылезает из кожи? Ведь…

– Ой, не говорите. Ой… ой! Уморил! Я не могу, – истерически хохотала Елизавета Григорьевна, наклоняясь к дивану лицом. – Вылез из кожи… Это прелестно! Я бы хотела увидеть того банкира… Ох!

Коренев и Нина Алексеевна стояли молча у стола и смотрели в сторону своих веселых коллег. Коренев снисходительно улыбался, глядя на Елизавету Григорьевну, а Нина Алексеевна, добродушно рассмеявшись, заметила:

– Лиза всегда такая веселая. С нею никогда не будет скучно.

Она почему-то вздохнула. Коренев тоже. Затем последний проговорил:

– А я, вот, представьте себе, веселиться совсем не умею. Когда кругом раздается смех, когда лица всех радостны, – я становлюсь злым. Меня раздражает чужое веселье.

– Серьезно? – участливо спросила Нина Алексеевна, – вот странный человек. Вы, наверно, росли один, неправда ли?

– Да, большей частью, один. Я с детства не любил людей, боялся и сторонился их.

Зорина помолчала.

– А я люблю людей, – задумчиво проговорила она наконец, – у меня, наоборот, всегда пробуждается теплое чувство, когда я вижу, что другим весело. Мне становится тогда как-то радостно за них, за всех.

– Ну, на то вы женщина, – самодовольно улыбаясь, заметил Коренев, – у вас вообще сердце должно быть мягче.

– Отчего же? Не думаю, – отвечала серьезно Нина Алексеевна, – по-моему чувство симпатии вложено и в мужчин, и в женщин одинаково; если даже не больше в мужчин. Ведь они, главным образом, соединяются в сообщества, в союзы, они создают социальные организации. Конечно, и женщина участвует во всем этом, но все-таки более пассивно. Только вот разве система матриархата может служить против моего взгляда; но ведь гипотеза первобытного матриархата не может считаться точно доказанной, неправда ли?

Коренев покраснел.

– Я социологии не знаю, – с трудом ответил он. – Я читал кое-что, но судить не берусь ни о чем в этой области.

Они помолчали и стали прислушиваться к тому, о чем беседовали Никитин с Елизаветой Григорьевной. Теперь уже говорила она; Никитин же, заложив ногу на ногу, важно сидел в кресле и с деланно-серьезным видом слушал свою собеседницу.

– Эти экзамены сущее несчастье, – говорила скороговоркой Елизавета Григорьевна, не делая перерыва между отдельными мыслями; – на них у меня всегда случаются разные неприятности. Вот хотя бы этой весной, когда я переходила на третий курс: у меня, видите ли, с прошлого года была заложена история Востока, и ее нужно было во что бы то ни стало сдать тогда же. Там в лекциях 156 страниц; их составляла курсистка Львовская, знаете ее? Она брюнетка со сросшимися бровями… говорят, что брови она подкрашивает, но это, конечно, неважно. Так вот, по этим лекциям я и должна была сдавать. А там, не помню точно, – у меня, сами видите, очень скверная память, мне все это замечают, – так там, кажется в третьем билете, было напечатано про денежную систему в Лидии или в Мидии, забыла, где именно. Да и это всё равно, в конце концов, в Мидии или в Лидии. Оказывается, что эта денежная система имела такую же важность в древности, как электричествои или пар в наше время. А я спешила и не разобрала. Мне казалось, что и электричество, и пар тоже были изобретены в Мидии или Лидии. И я так и отвечала.

– А меня экзаменовал Федор Федорович; – так вот он смотрит изумленно и спрашивает: где это вы вычитали, что электричество и пар были изобретены в Мидии? – А я отвечаю: в ваших лекциях. Он стал такой красный, – впрочем это ему идет, – покраснел это он и говорит: – Не может быть. У меня в лекциях этого нет. – Как нет, есть, – настаиваю я. – Вот мы поспорили, вытащили лекции, и оказалось, что я ошиблась: да и конечно, подумайте: какое электричество могло быть изобретено в Мидии, когда мне папа рассказывал, что он только в 1883 году впервые провел у себя в доме электрические звонки, когда еще их ни у кого в городе не было? Ну, я извинилась и получила удовлетворительно. А как мы спорили! Я ведь очень люблю спорить – это вообще у нас в роду. И благодаря этому у меня часто происходят на экзаменах всякие истории. Я, ведь, вообще не люблю верить в авторитеты и стараюсь разобраться во всем сама.

Елизавета Григорьевна с самоудовлетворением улыбнулась и посмотрела на висевшие у нее на груди часики.

– Половина десятого! – воскликнула она, вскакивая. – Нина, идем уже!

– Куда вы? – испуганно остановил Елизавету Григорьевну Коренев.

– Нельзя, нельзя, я обещала уже в девять часов быть дома, – торопливо отвечала Елизавета Григорьевна, надевая шляпу и напрасно ища по стенам зеркало. Нина Алексеевна тоже хотела двинуться по направлению к своей шляпке, но и Коренев и Никитин энергично запротестовали. Они сначала уговаривали остаться Елизавету Григорьевну, но когда та решительно заявила, что не может, тогда Никитин предложил проводить Елизавету Григорьевну домой и тотчас же вернуться назад; Нина Алексеевна сначала не соглашалась, но так как ее аргументация была слаба, а просьбы обоих товарищей, наоборот, являлись очень настойчивыми, то она, наконец, уступила. Видно было, что Зорина не столько торопилась домой, сколько стеснялась оставаться одна у Коренева.

Когда Никитин и Елизавета Григорьевна ушли, Коренев почувствовал некоторое волнение: она – Нина Алексеевна – сидит одна с ним, у него в комнате!

Когда он бросил на нее украдкой нерешительный взгляд, он заметил, что Зорина тоже заметно взволнована. С минуту они оба неловко молчали.

– Может вам показать что-нибудь? – проговорил наконец Коренев, порываясь перед этим несколько раз заговорить, чтобы нарушить тягостное молчание.

– Пожалуйста. Может быть у вас есть гравюры какие-нибудь? Беклина или Штука что-нибудь?

Коренев покраснел.

– Нет, – ответил нерешительно он, – у меня нет ничего такого.

– А скажите, вам Беклин не нравится наверно? Неправда ли? – улыбнулась Нина Алексеевна.

– Беклин? Как бы вам сказать… Может быть стыдно, но я вам откровенно скажу: я не знаю картин Беклина.

Она привскочила.

– Беклина? Что вы! Да ведь они даже на открытках везде отпечатаны. Ведь «Остров Мертвых» сделался совсем избитой картиной! Неужели даже его не видели? Вспомните: белый остров, кругом кипарисы с обычными у Беклина согнутыми верхушками – и к этому острову подплывает ладья с белыми тенями. Не помните?

Коренев наморщил лоб.

– Нет, – твердо проговорил он, – не встречал.

Инна Алексеевна рассмеялась.

– А что же у вас есть? – спросила она после некоторой паузы.

– Да вот, я вам покажу, если хотите, фотографии знаменитых математиков и астрономов. А то у меня есть астрономические издания с картинами… с гимназических лет остались. Хотите, покажу Сатурна, карту Марса, или карту Луны?

– Хорошо, давайте, – с добродушной улыбкой отвечала она.

Коренев достал какую-то книгу и подсел к Нине Алексеевне. Она развернула ее и начала перелистывать. Коренев сидел сзади и смотрел через плечо Нины Алексеевны.

– Это что? – спросила Зорина, останавливаясь на рисунке, изображавшем какой-то странный ландшафт.

– А это, кажется, воображаемый вид поверхности Венеры, – ответил Коренев, – погодите, я сейчас…

Он нагнулся вперед и поглядел на рисунок поближе. Нина Алексеевна сидела тут же, полуобернувшись к нему лицом. Нагибаясь, он почувствовал ее дыхание на своей щеке.

Коренев покраснел. – Совсем, как в романе! – подумал он, – ее локоны коснулись его лба, – процитировал он про себя и искоса посмотрел на волосы Зориной: от его лба они находились всего на расстоянии каких-нибудь двух вершков, не больше.

– Ну? – волнуясь и краснея проговорила Нина Алексеевна, видя, что Коренев смотрит в книгу и, учащенно дыша, молчит.

– Да, это… она, – пробормотал несвязно он.

– Кто она?

– Да она… – торопливо, немного сердито отвечал Коренев, – Венера. Я же вам сказал.

– Это что же, по наблюдениям составлено? – допытывалась она, придвинув рисунок к себе и рассматривая подробности.

Коренев как-то деланно сухо рассмеялся.

– Что вы, разве можно по наблюдениям, – проговорил он, – ведь поверхность Венеры нам совсем неизвестна. Мы знаем только, что на ней густая атмосфера и высокие горы… А это так…

– Ну, а это тогда что такое? Горы я вижу, но это? Деревья, что ли?

– Где?

– А вот… Справа.

Он нагнулся. Теперь его лоб действительно коснулся ее волос. Коренев дрогнул и отскочил.

– Что вы?

– Ох! – воскликнул он, тяжело вздыхая, и вытаскивая из кармана платок.

– В чем дело? – испуганно, краснея в свою очередь, проговорила Зорина.

– Я не могу… Да… нет… Я не могу, Нина Алексеевна!

Последнее обращение он выкрикнул с отчаянием. Зорина быстро повернулась к нему и вовремя: он закрыл лицо руками и уткнулся в спинку кресла, на котором она сидела.

– Я ведь не умею… я ведь не знаю… – бессвязно бормотал Коренев, вздрагивая, – дайте руку, я больше не могу… дайте!..

Она протянула руку и ласково погладила его густую черную голову; – каким ребенком, неиспорченным, чистым был он, этот бедный молодой и вместе с тем старый мужчина! – Она привстала, нагнулась и поцеловала его в лоб. Он задрожал, слегка приподнялся на стуле и, не поднимая глаз, уронил голову к ней на плечо.

Между тем, Никитин провожал Елизавету Григорьевну и медленно вел ее под руку, так как дождь не переставал, и на тротуаре, в особенности на спусках, можно было поскользнуться и упасть. Елизавета Григорьевна опиралась на руку своего спутника и весело щебетала, рассказывая ему новости о своих подругах-курсистках, из которых одна вышла замуж, другая сделалась невестой, третья поступала на сцену и уезжала с каким-то актером в качестве артистки на выходных ролях. Никитин рассеянно слушал свою спутницу и думал совсем о другом. Эта барышня ему очень нравилась; у нее большие красивые глаза, правда, глуповатые, но с длинными пушистыми ресницами; у нее, кроме того, очень хорошенький ротик и поцеловать этот ротик было бы далеко не неприятной процедурой. Не начать ли поэтому с нею тех опытов, о которых он давно думал, желая исследовать изменения пульсации, температуры крови, дыхания и других физиологических явлений параллельно с поцелуями и приближениями тел друг к другу? А затем было бы хорошо на основании этих физиологических данных определить в цифровых величинах затухание любовного чувства под влиянием привычки, затухание, которое, быть может, подвержено логарифмическому закону, в роде закона Фехнера или Еббингауза?

– Я вообще люблю читать, – щебетала тем временем Елизавета Григорьевна, – но у меня какой-то странный характер: мне не всё нравится из того, что я читаю. Вот на-днях, например, Никодим Викторович дал мне какую-то книгу по психологии. Очень интересная книга и иллюстрации есть; но прямо беда: как только я начинаю ее читать, сейчас же засыпаю. Я ведь интересуюсь, ей-Богу, интересуюсь; а вот читаю – и засыпаю. Неправда ли, странно, а? Как вы думаете?

– Вы интересуетесь психологией? – оживленно переспросил свою спутницу Никитин, не отвечая на ее вопрос; – может быть вы тогда хотели бы познакомиться с психологической лабораторией, которую я основал при частной гимназии Кушинской?

Елизавета Григорьевна просияла.

– Ах, очень бы хотела! – воскликнула она, – я так бы хотела! Я уже с раннего детства люблю заниматься психологией, уверяю вас.

– В таком случае вот что, – в раздумье проговорил Никитин, – у меня есть собственный ключ от лаборатории, и мы с вами, если угодно, на-днях же отправимся туда. Я покажу инструменты для опытов и проделаю даже несколько экспериментов лично с вами. Хотите?

– Ах, очень! Но только, скажите откровенно: это не страшно? А?

Никитин рассмеялся.

– Страшно! – передразнил он ее, – что страшного? Вы, наоборот, увидите, как всё это увлекательно и заманчиво.

Они до самого дома Елизаветы Григорьевны беседовали о кабинете экспериментальной психологии при гимназии Кушинской, для устройства которого пожертвовал значительную сумму денег один купец-меценат, состоявший почетным попечителем гимназии. Никитин говорил Елизавете Григорьевне о точности психологических инструментов, отмечающих тысячные доли секунды, и так заинтересовал свою спутницу, что она около четверти часа пробеседовала с ним, уже стоя под воротами своего дома, и в заключение сказала:

– Я давно, знаете, мечтала открыть какой-нибудь новый психологический закон, или определить точно, что такое душа. Ведь в этой области, как говорит Петр Леонидович, так мало сделано!

Она подала Никитину руку и тот, подержав ее в своей несколько дольше, чем требовалось, ласково-заискивающе сказал:

– Вы будете молодцом психологом, увидите. Итак – в воскресенье, в семь часов? Да?

– Да. Вы ждите у входа в гимназию, непременно.

Она с кокетливой улыбкой посмотрела на Никитина, вытащила со смехом из его руки свою и быстро скользнула в ворота. Никитин с улыбкой следил за удалявшейся фигурой Елизаветы Григорьевны и думал:

– Лучшего объекта для наблюдения, или, как говорят немцы, – Versuchsperson[12]мне найти было бы трудно. Посмотрим, как теперь пойдет работа.

Он, весело напевая в полголоса какой-то мотив, двинулся в обратный путь; было около одиннадцати часов, когда он подходил к дому Коренева.

Между тем, в ожидании Никитина Коренев сидел на диване рядом с Ниной Алексеевной и, держа в руке книгу, говорил:

– Запомните: эта греческая буква называется «фи». Обыкновенно ею обозначают углы в тригонометрии, а в учении о функциях – обозначают функции. А вот этот знак – длинный, похожий на удлиненное французское S – это знак интеграла. Запомните? Это очень важный символ в нашей науке.

– Запомню… конечно.

Нина Алексеевна застенчиво вскидывала на Коренева глаза: в них выражалась одновременно почтительность ученицы и вместе с тем доверчивая нежность.

– А вы меня научите дифференциальному исчислению?.. – вдруг прервала она его, отодвигая книгу и держа его за руку, – хорошо?

– О да, – спокойно отвечал тот, беря ее руку и целуя ее, – хотя это и трудновато для вас, окончивших женскую гимназию, но мы попробуем. Ну, а это что? – продолжал он, придвигая книгу и желая возобновить прерванное занятие.

– Ничего… – смеясь отвечала она, отталкивая книгу, – я не хочу больше. Посидим так…

– Ну, хорошо, – несколько недовольным тоном ответил Коренев, кладя книгу на стол, – только вот что: вы у меня должны знать хорошо тригонометрию и аналитическую геометрию на плоскости; я буду с вами заниматься. Когда же вы сдадите мне экзамен по обоим предметам, тогда мы поженимся. Согласны?

– Николай Андреевич!

Она вскрикнула, точно он своими словами причинил ей сильную боль, и закрыла лицо руками. Коренев удивленно смотрел на нее.

– Что с вами? – спросил он наконец.

– Оставьте… как это вы так грубо… Не говорите мне этого!..

– Чего? Про свадьбу? – удивился еще более Коренев. – Я ведь говорю про законный брак, Нина Алексеевна.

Она нагнулась головой к коленам и еще более закрыла лицо руками. Видно было только, как румянец залил яркой краской ее щеки.

– Довольно. Оставьте об этом! – воскликнула она глухо, – прошу вас!

Он недоумевающе посмотрел на нее, покачал головой и ответил после некоторого раздумья:

– Я вижу, что вы еще не решили, – согласиться ли принять мое предложение или нет. Правда?

– Оставьте…

– Ну, что же. Вы подумайте, если так. Я предполагал, что если вы меня целовали, то уже ео ipso согласны быть моей женой. Ну, ну, не поднимайте сердито руки! Я и не говорил поэтому пока ничего. А теперь я должен вас прямо спросить: согласны ли вы выйти за меня или нет? Я, конечно, мог бы и не спрашивать теперь вас об этом: действительно, это немножко рано; но у меня сейчас спешная работа, я пишу диссертацию, поймите, что я много времени не могу ни на что терять. Вы опять качаете головой? Ах, как с женщинами трудно разговаривать! Хорошо же, хорошо, я перестану… Ну, ну… не сердитесь же, ах, Боже мой!

В это время раздался стук в дверь, и в комнату вошел Никитин.

VI

В воскресенье в семь часов вечера Елизавета Григорьевна подходила к зданию частной женской гимназии Кушинской. Сергей Егорович был уже тут; он медленно прогуливался по тротуару от одного угла до другого и внимательно разглядывал проходящую публику.

– Вы очень аккуратны, – с улыбкой проговорил он, увидев Елизавету Григорьевну и здороваясь с ней. – Мне, наверно, легко будет при помощи приборов определить ваш характер.

Они вошли в здание через боковую дверь, ключ от которой Никитин носил в кармане, и, пройдя маленький темный коридор, достигли психологического кабинета.

– Пожалуйте, – торжественно проговорил Никитин, пропуская свою даму вперед, – вот здесь первая наша комната, где мы производим общие работы над исследованием ассоциаций, утомления, а также определяем разностный порог чувствительности в слуховых и мускульных ощущениях.

Елизавета Григорьевна молчала, с любопытством оглядываясь кругом. Затем, подойдя к письменному столу, она с улыбкой заметила:

– А это вы пили здесь чай? Смотрите, стакан стоит.

Никитин рассмеялся.

– Да, это я, – отвечал он, – я люблю здесь заниматься по вечерам: никто не мешает, да и обстановка очень располагает к научной работе.

– Счастливый вы! Как бы я хотела быть на вашем месте.

Елизавета Григорьевна вздохнула и с завистью посмотрела на Сергея Егоровича. Тот продолжал снисходительно улыбаться и предложил своей даме пройти в следующую комнату.

– Ах, – воскликнула она, – какие курьезные обои здесь, в этом помещении! Почему они такие черные, Сергей Егорович?

– Это – комната для определения психологических реакций, – стал объяснять Никитин, – вы ведь проходили курс психологии в прошлом году, – помните, что такое реакции?

– Ах, не экзаменуйте меня, ради Бога! – воскликнула с неудовольствием Елизавета Григорьевна, – я вам, кажется, уже говорила, что быстро всё забываю.

– Так вот, видите ли… – дидактически проговорил Никитин, – мы здесь сажаем на стул испытуемого субъекта и кладем его руку на эту кнопку. А там, около стены, путем электрических проводов, производим световые сигналы, на появление которых испытуемый должен реагировать нажатием кнопки. Путем хроноскопа, соединенного здесь с приборами в общую систему, мы узнаем время реакций, то есть то время, которое нужно испытуемому субъекту для восприятия сигнала и нажатия кнопки.

– Вот курьезно, – рассмеялась Елизавета Григорьевна в ответ на объяснения Никитина, – и вы много занимаетесь этим?

– Да, этот род опытов производится часто.

– Комично! А обои-то почему черные, вы мне так и не сказали?

– А это нарочно, чтобы посторонний свет не отражался от стен и не мешал опытам. Вы попробуйте рукой, видите, какие они шероховатые: все лучи поглощаются ими.

Она беспечно потрогала стену, оглядела комнату сверху до низу и снова заметила:

– Ну, знаете, я здесь не хотела бы жить. Не то гроб какой-то, не то катафалк. Идемте лучше дальше. Покажите что-нибудь поинтереснее.

Они прошли в третью комнату, где Никитин стал показывать орган с деревянными трубами, возле которого стоял стол с различного размера медными резонаторами системы Гельмгольца. Елизавету Григорьевну заинтересовали опыты с этими резонаторами, так как Никитин для пробы приложил ей к уху один из них, а сам взял низкую ноту на органе; Елизавета Григорьевна ясно услышала высокий гармонический звук, отвечающий на густую дрожащую ноту органа.

– Очень интересно, – проговорила она, положив резонатор на стол и подходя к органу. – А ну – ка пустите меня, я попробую сыграть что – нибудь.

Она села, надавила меха и взяла аккорд. Затем ей захотелось заиграть в быстром темпе концертный кекуок, но орган не повиновался: ноты выходили сиплыми, кричащими, а некоторые клавиши отвечали вместо густого, свойственного им звука, тонким и резким неожиданным взвизгиванием.

– Не выходит, – встала со вздохом Елизавета Григорьевна со стула. – Ну, идемте в первую комнату, – добавила она, повернувшись на каблуке башмака вокруг себя и промурлыкав какой-то мотив, – там свободнее дышится, да и кроме того я не разглядела хорошо инструментов.

Они отправились обратно. Войдя в кабинет, в котором он обыкновенно работал, Никитин усадил за стол Елизавету Григорьевну, а сам сел недалеко от нее; свой стул он поставил аккуратно таким образом, чтобы ножки его упирались в проведенную заранее на полу белую линию; параллельно с этой линией на расстоянии полуметра друг от друга было начерчено еще несколько таких же белых линий в сторону стула, на котором расположилась Елизавета Григорьевна. Никитин поглядел как бы мимоходом на пол, удостоверился в том, что его и ее стулья стоят ровно на расстоянии двух метров, и придвинул к себе стоявший на столе аппарат.

– Вот, видите, – сказал он, – здесь у меня вращающийся барабан, соединенный с часовым механизмом. На этом барабане натянута закопченная бумага; когда я пускаю в ход часовой механизм, барабан вращается, а расположенный около него прибор с острым гусиным пером чертит линию на закопченной поверхности. Вот, хотите, я вам покажу, какие чудеса можно делать с этим аппаратом? Хотите, например, я узнаю ваш характер? А?

Никитин говорил это серьезно, почти не улыбаясь. Елизавета Григорьевна сначала немного побледнела, а затем рассмеялась.

– Это комично! – воскликнула она, – разве можно подобным инструментом узнать характер человека?

– Еще как можно, – убедительно произнес Никитин, – только для этого, конечно, нужен не один сеанс, а несколько – около восьми, десяти, причем каждый около часа продолжительностью. Тогда я с математической точностью вычислю ваш характер на основании высшего анализа и тригонометрических функций.

Она лукаво поглядела на него, чувствуя, что он шутит. Но тот был серьезен; он не улыбался и в упор смотрел на свою собеседницу.

– Ну, что же… я согласна, – проговорила, наконец, Елизавета Григорьевна, перестав смеяться. Только что для этого нужно делать, скажите?

Никитин оживился. По губам его снова скользнула усмешка, но тотчас же заменилась серьезным видом. Он наладил привычной рукой барабан, снял со стола сфигмограф Марея для определения пульсации, вытащил из ящика приготовленный уже заранее пневмограф для надевания на грудь и прицепил к тому и другому аппарату длинные тонкие гуттаперчевые трубки.

– Вот смотрите… – проговорил он рассеянно, устанавливая против второго барабана второе гусиное перо с прикрепленной трубкой, – вы видите: здесь пустячные приспособления. Один прибор нужно надеть на руку, а другой на грудь. Вот возьмите. Если позволите, я помогу вам застегнуть их.

Елизавета Григорьевна слегка покраснела, когда Никитин стал надевать ей на руку против пульса маленький аппарат. Затем она взяла другой прибор уже с большим поясом и, по указанью Никитина, затянула его сзади на спине. Она не переставала краснеть, пока Сергей Егорович суетился около нее, и вскидывала на него слегка грустные доверчивые глаза.

– Только это не будет вредно для здоровья? – спросила боязливо она, когда всё было готово.

– О, нет, – улыбнулся он, – что тут может быть вредного? Теперь вы можете сидеть и спокойно беседовать со мной, о чем угодно. А я пущу барабаны в ход, и они уже сами будут определять ваш характер.

Он щелкнул каким-то затвором; барабаны медленно двинулись в ход и чуть заметно начали вращаться, подвигаясь вторым движением параллельно оси.

Елизавета Григорьевна с некоторым смущением посмотрела на пущенные в ход приборы и заметила:

– А я все-таки не понимаю, Сергей Егорович, как это можно подобными инструментами узнать характер, а?

Никитин не нашелся сразу. Однако, слегка помолчав, он серьезно ответил:

– Наука движется вперед, Елизавета Григорьевна. То, что является на первый взгляд странным, оказывается легко достижимым при известной ступени развития науки. И я вас прошу, Елизавета Григорьевна, – добавил Никитин, – не обращать внимания на эти аппараты; забудьте о них: они могут работать совершенно независимо от вас.

– А как называется этот прибор? – указала она кивком головы на обхватывавший ее руку сфигмограф.

– Это? Это… психоскоп, определитель души. А это, – добавил серьезно Никитин, указывая на грудь собеседницы, – спиритуометр, измеритель душевного склада. Ну, да довольно об этом. Скажите, пожалуйста, Елизавета Григорьевна, вы давно уже учитесь на курсах?

– Я? О, да. Я уже четвертый год. Сначала я была на естественном отделении, но потом перешла на филологическое. На естественном, знаете, так трудно: приходится изучать дополнительный курс математики, тригонометрию, что ли, да еще какую-то аналитическую геометрию. Нет, я достаточно терпела от математики в гимназии, довольно с меня.

Она пренебрежительно прищурила глаза и, облокотившись на спинку стула, бросила на Никитина долгий взгляд. Тот, как бы нечаянно, придвинул к ней свой стул таким образом, что передние ножки стула стали на одну черту ближе к ней, чем раньше; затем он заметил, как ни в чем не бывало:

– Конечно женщинам наш факультет должен показаться интереснее. Ведь на естественном нужен особый строгий склад ума, особенный характер. А на филологическом – женщинам учиться приятнее: возьмите хотя бы историю, которую, нужно сознаться, я лично очень недолюбливаю; ведь история, по-моему, женская наука, в особенности в фактической своей части.

– Это верно, я люблю историю, – подхватила Елизавета Григорьевна, продолжая время от времени бросать на Никитина кокетливые взгляды, – и именно фактическую. А вот выводы там всякие, или культурную сторону эпох что ли, это я не люблю: я не могу всё запоминать; между тем – как и где происходило событие, в каком году, при каком короле – всё это дается мне легко.

– Вот это и есть чисто женская черта, – засмеялся Никитин, снова придвигая к Елизавете Григорьевне свой стул на полметра и нажимая на столе какую-то кнопку, производившую отметку на барабанах; – это чисто женская черта и, знаете, какая? Вы не сердитесь, но это правда… Эта черта – любопытство и страсть к сплетням.

– Ах, вы! – кокетливо обиделась Елизавета Григорьевна, поворачиваясь на стуле и желая придвинуть его к столу. Никитин тревожно поглядел на нее и поспешно проговорил:

– Ах, не двигайтесь со стулом, это вредно отзывается на аппаратах. Расскажите лучше, что у вас нового на курсах? Говорят, опять на-днях была сходка?

Она оживилась.

– Да, как же, была. Это по случаю ареста репортера «Набата», который доставлял в газету сведения об университетских событиях. По этому поводу была сходка в университете, ну, а потому и у нас. Мы не хотим и не должны, ведь, отставать, Сергей Егорович, от студентов! А то они подумают, что мы совершенно не обладаем гражданским самосознанием.

Никитин улыбнулся.

– А какая была у вас резолюция? – спросил с интересом он, снова придвигая свой стул на полметра. Она слегка покраснела, видя, что расстояние между ними сделалось совсем незначительным, и что его колени почти что прикасались к ее, – и ответила:

– А как обыкновенно: присоединились к студентам. Мы ведь всегда присоединяемся. Тем более, что у нас на сходках бывает только человек сто, не больше, и то приходят всегда социал-демократки, они и решают.

– А вы, наверно, сочувствуете им?

Она замялась, бросила на Никитина продолжительный взгляд, поглядела на близко расположенные его колени и кокетливо ответила:

– Это секрет, Сергей Егорович. Впрочем, я вам скажу: я сейчас беспартийная, а прежде была социал-революционерка. Впрочем, раньше мы все были или эсдетки или эсерки, иначе было невозможно. Ведь нас прямо спрашивали наши старосты: товарищ, – вы эсдетка или эсерка? Ну, приходилось отвечать одно из двух, конечно. Правда, когда три года назад меня спросили, кто я, – я ответила, что еще хорошо не знаю – эсерка или эсдетка, но меня записали на всякий случай эсеркой. Да это пустяки, одна формальность. Во всяком случае я была довольна, что попала к эсеркам, а не эсдеткам, так как эсдетки обыкновенно ходят грязными, неряхами, с ними рядом противно сидеть; они очень невоспитаны, нужно сознаться.

– Это верно, – согласился Никитин, игриво смотря в глаза Елизаветы Григорьевны, – Я бы разочаровался в вас, если бы узнал, что вы социал-демократка. Они все так грубы на курсах, так неизящны. А вы, – добавил он, со слащавой улыбкой оглядывая ее, – а вы такая изящная, такая грациозная…

Она захохотала, видимо очень польщенная комплиментом. Но затем вдруг перестала смеяться и строго заметила:

– Это нехорошо, Сергей Егорович: вы смеетесь надо мной. Я вижу.

– Что с вами? – воскликнул Никитин, придвигаясь на полметра ближе и почти прикасаясь к Елизавете Григорьевне; – что с вами? – повторил он патетически, нажимая на столе кнопку, – разве можно смеяться над таким хорошеньким ребенком, как вы? Мы, ученые, не говорим комплиментов: вы мне нравитесь – и я заявляю это вам открыто.

– Ха-ха-ха! – засмеялась она самодовольно, откидываясь на спинку стула, – это знаете… очень с вашей стороны откровенно. Право!

– Что же такого? Почему бы нам не быть, в самом деле, откровенными? Разве вы не хорошенькая? Ну, ну, не сердитесь! Дайте мне вашу руку – и будем друзьями.

Он взял ее маленькую выхоленную ручку и сжал ее. Левой рукой в это время он незаметно надавил на столе вторую кнопку, от которой шли провода к счетчику времени, соединенному с обоими барабанами. Этот счетчик отмечал время нажатия кнопки на самих барабанах немного ниже кривых сфигмографа и пневмографа.

– Хорошо, будем, – проговорила Елизавета Григорьевна, глядя продолжительно на него. Он смотрел ей в глаза, не отрываясь. Затем потянул вдруг к себе ее руку, поднял и поцеловал.

– Что это? – воскликнула она, стараясь быть сердитой, – как это можно?

– А отчего нельзя? – улыбнулся он, – разве в этом есть что-нибудь плохое? Мне захотелось – я и поцеловал руку.

– Да, но так вы можете захотеть еще большего, – проговорила она, с трудом удерживаясь от улыбки, – ведь мало ли что вам захочется… Ах, что вы делаете?

Она подняла руку, но не успела: он ловко придвинул стул на последние полметра и поцеловал ее в щеку.

– Вы дерзкий! – воскликнула она, – вас нужно проучить!

– Ну – проучите. Ну? – смеялся он, приближая к ней лицо, – ну?

– Вы гадкий, скверный, вы… ах!

Она прильнула к его щеке, и он почувствовал, как ее губки прикоснулись к его вискам. Он просунул правую руку к ней, обхватил ее за талию, прижал ее к себе, а левой рукой снова надавил кнопку. Елизавета Григорьевна прижималась к нему и шептала:

– Скверный, нехороший!.. разве можно так… Я такая беззащитная… ну же!.. Ну, целуйте же!..

А аппараты шли обычным ходом; барабаны, тихо шурша об гусиные перья, медленно двигались, оставляя прыгавшую по закопченной бумаге яркую белую кривую линию; счетчик трещал время от времени своим затвором; а Никитин и его собеседница, – объект точного психологического эксперимента, – сидели, обнявшись на двух сомкнувшихся стульях, между которыми уже не было никакого расстояния, и слышно было, как она шептала:

– Здесь так хорошо… Посмотрите: аппараты смотрят на нас, кругом приборы… кругом всё тихо… Никого нет… А со стены глядит портрет… Я узнаю: это Лев Толстой, неправда ли?

– Нет, дорогая… – отвечал Никитин, целуя Елизавету Григорьевну в губки и отмечая этот момент новым нажатием кнопки от счетчика; – это не Толстой, а психолог Вильгельм Вундт… Но это всё равно, – заключил он, сильно прижимая Елизавету Григорьевну к себе и снова закрывая улыбавшийся рот поцелуем.

К девяти часам сеанс окончился. Никитин проводил Елизавету Григорьевну домой, вернулся обратно в лабораторию, снял с барабанов закопченные ленты и закрепил начерченные пером кривые фиксативом, благодаря которому закопченная поверхность становилась твердой и не сходила уже с ленты. Никитин бегло просмотрел ход кривой, отметил на свежую память те слова и действия, которые соответствовали последовательным надавливаниям кнопки, – и сложил все материалы в общий пакет. Затем он потушил электричество и вышел на улицу. Было всего около половины десятого, и Никитин решил по дороге домой зайти к Кореневу, который мог дать ему несколько полезных советов относительно нахождения общей эмпирической формулы для изображения кривых. Конечно, одного сеанса было совершенно недостаточно для каких-либо определенных выводов; но все-таки общее обсуждение первой кривой могло бы дать указания насчет дальнейшей постановки опытов, и потому Никитин поспешил прямо к Кореневу.

Николай Андреевич был дома. Он сидел за столом и писал что-то на большом развернутом листе писчей бумаги. Время от времени он брался за линейку, чертил прямые линии и снабжал их разветвлениями и стрелками, составляя, очевидно, какую-то классификационную таблицу. Увидев Никитина, он загадочно улыбнулся и прекратил свое занятие.

– Я вам помешал, кажется? – весело спросил Никитин, подходя к столу, за которым сидел его товарищ, – вы говорите, не стесняйтесь.

Коренев нерешительно поглядел на свой чертеж и ответил:

– Нет, совсем не помешали… Я просто отдыхал и, между прочим, хотел развлечься после занятий.

Он снова взглянул на свой чертеж.

– Развлекались? – заинтересовался Никитин, – чем это?

– Гм… чем? Ну, хорошо, я вам скажу откровенно. Видите ли… Во время последнего свидания с Ниной я заговорил снова о нашей женитьбе… Говорил, что я одинок, что мне трудно жить одному, что мне хотелось бы иметь около себя близкого человека – женщину, – которая вечером пила бы со мной чай, шутила бы, смеялась, наполняя комнату жизнью и уютностью. Я говорил, кажется, хорошо, убедительно; по крайней мере мне мои слова очень нравились. Между тем, Нина становилась почему-то всё раздражительнее. Она всё время обрывала меня, останавливала, словом, вела себя очень странно; а когда я спросил сегодня, согласна ли она выйти за меня, Нина рассердилась, затопала ногами и сказала, чтобы я ждал, пока она сама об этом скажет. Словом, я заметил, что с ней творится что-то неладное. Но что? Этого я никак не разберу. Ну, я и попробовал узнать истинную причину подобного странного явления посредством маленькой схемы. Вот она здесь.

Он с улыбкой указал на лежащий на столе чертеж.

– Какая схема? – удивился Никитин, нагибаясь над столом. – Я ничего не понимаю.

– А вот, смотрите. Принцип здесь у меня, главным образом, дихотомический. Прежде всего, я исследую вопрос: какие могут быть вообще причины того, что девушка отказывается выйти замуж? Причины эти могут находиться: или в самой женщине, или вне ее. Назовем, сохраняя обозначения чертежа, первый род причин интрарациональными, то есть имеющими основание, ratio, внутри субъекта, а второй род – экстрарациональными, внешними. Теперь, каждая группа может быть разделена на подклассы. Внутренние, интрарациональные причины исчерпываются следующими пунктами: или она не любит меня, или она любит, но обещала другому, или она дала обет не выходить замуж, или она не решается выйти за меня по материальному расчету. Здесь, следовательно, заключаются причины утилитаристические (расчет), религиозно-нравственные (обет) и аффективные (любовь, нелюбовь). Причины экстрарациональные заключают в себе следующие основные подклассы: 1) ей могут запрещать родители, т. е. отец и 2) ее удерживает отсутствие приданого; эти две причины внешние, относящиеся к обстоятельствам, и я их назвал несущественными причинами. У вас в логике их можно было бы назвать, кажется, как causae accidentales[13]. Теперь, кроме указанных случайных причин есть причины существенные; это причины, касающиеся меня лично; она не хочет выходить: а) или потому, что я некрасив, в) или потому, что я не умен, с) или потому, что я не храбр и не силен волей. Вот основная таблица. Здесь, путем исключения я мог установить возможность девяти причин, по которым она не соглашается сейчас дать согласие на наш брак; самая же вероятная из всех причин, по-моему, это та, которую я еще не успел поместить в таблицу; а именно, что Нина считает себя недостойной быть моей женой до тех пор, пока не возвысится сама до моего умственного уровня.

Никитин расхохотался.

– Это курьезно, – заметил он, – я в первый раз вижу, чтобы подобным путем старались найти причины каких-нибудь житейских фактов!

– Голубчик, я сам не придаю этому особенной цены, – смущенно перебил Никитина Коренев, – но я иначе не могу ориентироваться. Только тогда я начинаю, верно соображать, когда всё у меня находится на бумаге перед глазами.

– По-моему, несколько пунктов у вас а priori можно считать невероятными, – заметил Никитин, делаясь серьезным, – например, ведь это абсурдно предполагать, чтобы Нина Алексеевна дала обет безбрачия. Здесь, предполагая подобный род причин, вы сделали ошибку, на которую, между прочим, указывал Кант: principia praeter necessitatem non sunt multip icanda[14]. Затем, пункт относительно того, что она считает себя недостойной вас, совершенно несостоятелен. Нет таких женщин, которыя считали бы себя недостойными выйти замуж за лучшаго из мужчин земного шара. Вообще, едва ли ваша схема вам поможет, дорогой мой, – закончил Никитин, развертывая свой пакет с материалами, – вы лучше просто-напросто спросите у самой Нины Алексеевны причину: это, мне кажется, будет лучшим методом изследования.

Тут Никитин засмеялся и, переменив тон, серьезно проговорил:

– А вот я, в свою очередь, хочу с вами посоветоваться, Николай Андреевич. Видите, у меня здесь кривые, которые я получил во время сеанса с Лизочкой; я, кажется, говорил вам о своем предприятии исследовать интенсивность любви в функции от расстояния. Так, вот, сегодня у нас был сеанс, и я уже добыл первую серию данных.

– Вы исследовали любовь на что – на пульсацию или на дыхание? – спросил Коренев, со вздохом складывая свою таблицу и уныло отходя от стола.

– У меня как раз и на пульсацию, и на дыхание. Я сейчас покажу вам ход всего сеанса. Вначале, посмотрите-ка сюда, пульс бьется равномерно: мы были заняты посторонним разговором – о женских курсах. Но, отвлекая ее, я во время разговора варьировал расстояние между нашими телами от 2 метров до 1/2. И вы видите, что после каждого приближения на полметра, что обозначено внизу черточками, пульс ускоряется: амплитуда волн становится меньше и меньше. Ну, а вот, смотрите дальше: здесь внизу, разрыв черты – я надавил кнопку – это я взял Лизочку первый раз за руку. Видите, как видоизменяется картина? А здесь… Здесь мы целовались, – улыбнулся Никитин, – я давил кнопку во всё время поцелуя.

– Это хороший момент, – продолжал рассматривать бумагу Коренев, – здесь колебания так характерны: высокие гребни, как будто обрывающиеся налево. А между ними не все одинаковы; смотрите: сначала волны нарастают, затем сразу обрываются, а потом опять неожиданно поднимаются. Вы это заметили?

– О, да, – самодовольно ответил Никитин, – я придаю очень важное значение этому явлению: здесь, очевидно, играет роль общий психологический закон колебания внимания, который был замечен уже Гельмгольцем в световых восприятиях, а затем распространен на слуховые и даже на внутренние процессы чувственного внимания. Если я в дальнейших опытах на продолжительность поцелуев встречу эти колебания, то докажу то положение, что охлаждение в любви в психологическом смысле будет уменьшением внимания к объекту поцелуя: внимания, конечно, чувственного, подсознательного, непроизвольного. Да вы сами знаете, – воодушевился Никитин, – если мне только удастся в большом масштабе поставить эти опыты, то я могу получить массу важных результатов в той области, в которой до сих пор копались только одни романисты да ничего не понимающие в науке поэты. О, это предприятие меня увлекает! – воскликнул Никитин, вскакивая с дивана и с радостью начиная ходить по комнате; – любовь – просто непочатый угол для экспериментальной психологии. Это исследование может дать мне широкую известность! Может быть я даже сделаю его своей диссертацией.

Коренев недоброжелательно посмотрел на Никитина; но затем, вспомнив, что тот часто увлекался новыми планами, которые так же быстро забрасывал, как изобретал, злорадно подумал:

– Радуйся, радуйся… Всё равно не доведешь до конца!

И он добавил вслух:

– Первый экземпляр вашей диссертации вы, конечно, дадите мне, неправда ли? – И затем он самодовольно улыбнулся, мельком взглянув на стоявшую у письменного стола этажерку, на которой аккуратно лежало несколько толстых пачек исписанной бумаги, составлявших приближавшуюся к концу диссертацию о спиральных туманностях.

VII

Ноябрь приближался к концу. Наступили холодные ясные дни, когда солнце смущенно жмется к горизонту, не находя в себе яркой жизнерадостности далеко ушедшего лета; как-то грустно глядит оно из-за крыш высоких домов, заглядывает в переулки, и уныло-холодно скользят его лучи, не обрисовывая тех дерзких теней, которые летом так смело изрезывают сверкающую и дышащую зноем разгоряченную землю.

Уже доносилось со стороны степей ледяное дыхание угрюмого севера; и холодное, ясное своей далью изумрудное море слегка вскидывало там и сям кверху белеющие гребни волн, пугливо исчезающие вслед за своим появлением; и сердито плескалось и шумело оно у берегов, как бы предчувствуя близкое время, когда победоносный мороз сожмет его в берегах своим твердым кольцом и придавит ко дну тяжелыми льдинами. А на небе, глубоко, далеко, устилая синеву своими тонкими иглами, неподвижно застыли ледяные облака, – и нежно-задумчиво было это небо в ожидании зимы, когда низкие тучи, обильные снегом, должны беспощадно охватить со всех сторон горизонт и спеленать его своим мутным серым покровом.

В один из длинных вечеров конца ноября Кедрович сидел у себя в кабинете и что-то писал. Работа была спешная, так как касалась годовщины введения Судебных уставов; Кедрович должен был написать, конечно, несколько теплых слов по этому поводу, но работа была не из легких, так как кроме выражения «суд правый, скорый и милостивый» Кедрович ничего не знал из эпохи введения реформ. Приходилось поглядывать в энциклопедический словарь, столь полезный для проявления эрудиции во всякой газетной работе. Однако, несмотря на присутствие словаря, Кедрович был не в духе. Он вообще не любил статей, в которых нужно было не только высказывать свое авторитетное мнение, но и считаться с фактами. Факты мешали ему, как излишний балласт, к которому он всегда относился недоверчиво; эти факты сковывали полет его фантазии, тяготили, мучили. Кедрович неизмеримо более любил такие случаи, когда, не считаясь с действительностью, он мог громить, упрекать, иронизировать, намекать, изобличать. Тогда можно было шутя идти от одной ассоциации к другой, как бы плыть по волнам смеющегося летнего моря, и порхать мыслями, подобно мотыльку, в легких зигзагах. Этот род творчества с подчинением действительности – игре воображения был особенно по душе Кедровичу, как и всем профессиональным фельетонистам, творящим для одного дня; при подобных условиях статьи пишутся очень легко и быстро, и над ними так же мало задумываются читатели, как и сами авторы, часто не знающие при начале, что они скажут в конце. Статья о Судебных уставах была по теме далеко не такая, какие любил Кедрович. Поэтому последний был не в духе, сердился, часто обмакивал перо в чернильницу и время от времени вздыхал.

«В жизни редко бывают такие светлые минуты», – писал он с ожесточением, – «когда счастье всего народа отражается – как солнце в кайле воды – в каждом сознательном гражданине. Уже сколько лет прошло с того великого момента, когда суд правый, скорый и милостивый был объявлен в стране: но как живо, как свежо это мгновение в душе каждого из нас! Невольно умиляешься в душе, когда подумаешь, как в этих немногих словах много сказано, невольно сердце сжимается от радости, когда…»

Кедрович запнулся, со злостью бросил перо на чернильницу и прислушался.

В соседней комнате, где была расположена столовая, кричала на горничную сестра Кедровича, Анна Львовна. Слышно было, как эта пожилая дама, навсегда оставшаяся в девах, топала ногами и восклицала:

– Я тебе раз навсегда запретила, дрянь ты этакая, брать с меня пример. Что это за прическа? Я тебя спрашиваю?

В ответ послышались причитания горничной и какой-то бессвязный лепет.

– Клея д’Эмеро? – продолжала между тем кричать, передразнивая горничную, Анна Львовна, – вот так и есть! Ведь ты видишь, что прическу à ля Клео д’Эмеро ношу я? Как ты смеешь с меня обезьянничать? Это, наконец, возмутительно! Я куплю себе сиреневые ботинки – и она покупает, я куплю гребешки с розовыми камнями – и она с розовыми. Что же это в самом деле? Ты хочешь, чтобы я задержала твои деньги, что ли? Дрянная девчонка!

– Не имеете полного права задерживать, – отвечала горничная, – я служу…

– Молчать! Негодяйка.

– Я не ругаюсь, значит не негодяйка.

– А? Что такое? Дерзости? Вон отсюда! Вон сейчас же… Подлая!

Кедрович вскочил с места и весь красный от злости бросился к двери, ведущей в столовую. Сестра была уже одна, и он дал волю своему гневу.

– Это что еще? – закричал он. – Опять сцепилась с горничной? Гадость ты! Старая дева! Тут у меня проклятые реформы на завтра, черт их подери, а они еще орут. Это невозможно, наконец!

– Кто это «они», позвольте вас спросить? – поджала губу Анна Львовна, презрительно глядя на брата, ты меня уже равняешь с горничной, кажется?

– Наплевать мне на тебя и на горничную. Я прошу дать мне возможность спокойно писать. Я не могу выносит шума!

Кедрович хлопнул дверью и возвратился в кабинет. Сев в кресло и поглядев на часы, он увидел, что скоро уже семь часов, а к семи часам он обещал Веснушкину прислать статью для набора. Кедрович с досадой плюнул на пол, раздраженно придвинул к столу кресло и продолжал прерванную работу.

«…невольно сердце сжимается от радости, когда вспоминаешь те редкие минуты просвета общественной жизни, которыми мы так не избалованы»… писал он. – «Да, мы счастливы в такие минуты, и в такие минуты наши мелкие личные дела кажутся нам поразительно ничтожными, удивительно безразличными в сравнении с великим общественным делом, благодаря которому правда и свет, давно столь желанные, перешли из нашей мечты в действительность и наконец засияли в нашем несовершенном судопроизводстве!»

Он яростно обмакивал перо в чернильницу и продолжал писать. Ему уже легче было составлять вторую половину статьи, где пришлось намекать на искажение просветительной реформы позднейшими распоряжениями и наслоениями, которые легли и на судебные установления. Но к семи часам все-таки не удалось окончить статьи; сначала стала коптеть лампа, и для чистки фитиля пришлось накричать на горничную и ждать, пока она вернется с вычищенным фитилем, затем наверху, на четвертом этаже кто-то начал одним пальцем играть матчиш, часто не попадая на требуемую клавишу, а иногда задевая и две клавиши рядом. Словом, статья была окончена только к половине восьмого, и в кабинет уже несколько раз нетерпеливо просовывала голову Анна Львовна, которая после третьего своего появления решилась, наконец, заметить:

– Я уже одеваюсь, Миша. Не забудь, что мы приглашены сегодня к Зориным.

– Кш! – отмахивался левой рукой Кедрович, продолжая правой писать. Затем, когда статья была окончена, подписана и передана ожидавшему редакционному сторожу, Михаил Львович отправился в спальню сестры переговорить насчет вечера.

Анна Львовна была еще неодета; около нее копошилась с надутой физиономией горничная и, упираясь одной рукой в спину барышни, другой рукой затягивала несходившийся тугой корсет. Спросив через дверь сестру, скоро ли она будет готова, и узнав, что не раньше половины девятого, Кедрович отправился к себе в кабинет отдохнуть свободных полчаса.

В кабинете он лег на диван. Спать не хотелось, и Кедрович взял со стоявшего вблизи столика книжку. Эта книжка, которую он часто просматривал во время отдыха, была для него чрезвычайно полезна, так как содержала в себе всевозможные mots[45], пословицы и поговорки на различных языках – латинском, французском, немецком и английском. Читая время от времени эту книгу, Кедрович почерпал оттуда много поучительного; не зная ни латинского, ни французского, ни немецкого, ни английского языков, он, тем не менее, благодаря этому неисчерпаемому источнику, владел в своих фельетонах в совершенстве всеми указанными языками. Никто, как он, из всех фельетонистов города не мог так кстати заметить в фельетоне, что the time is the money[46], – или воскликнуть по адресу покойника: sit tibi terra levis[47]! И когда в конкурирующих газетах Кедровича упрекали в том, что он никогда не бывает серьезен, а наоборот, слишком много шутит, забывая обличительное значение фельетона, он всегда находился и отвечал на чистейшей латыни, что он хочет ridendo dicere verum[48], прибавляя при этом вскользь по-французски, что «rira bien celui, qui rira le dernier»[49].

Лежа на диване, Кедрович позевывал и лениво перелистывал страницы своей настольной книги. Он заметил на одной из этих страниц интересное выражение: «аvе, Caesar, morituri te salutant»[50], выражение, с которым, несмотря на всю свою газетную начитанность, никогда не встречался. Он хотел было привстать, чтобы достать со стола карандаш и подчеркнуть интересное выражение, как вдруг в передней раздался звонок. Вслед затем у парадного входа послышался незнакомый женский голос, и в дверь кабинета постучали.

– Войдите, – проговорил с удивлением в голосе Кедрович, встав с дивана и обдергивая сзади пиджак; в такое время посторонние посетители обыкновенно его не тревожили.

В кабинет вошла пожилая дама, вся в черном, с заплаканными глазами. Она молча села в предложенное кресло и спросила:

– Вы господин Кедрович?

– Да, я, – отвечал тот, невольно обращая внимание на крупные бриллиантовые серьги, сверкавшие в ушах дамы при свете кабинетной лампы.

– Ага. Я читаю ваши статьи в «Набате».

– О-ох! – вздохнула она, доставая платок и сморкаясь, – я к вам по печальному делу: у меня умер муж.

Кедрович сочувственно наклонил голову и затем вкрадчиво спросил:

– Позвольте узнать вашу фамилию?

– Я – Троадис; вы наверно слышали фамилию мужа, у нас здесь несколько домов и пекарни, которые доставляют половину хлеба во всем городе.

Кедрович привстал, сделавшись еще любезнее и учтивее.

– Как же, как же, фамилия Троадис известна мне, – проговорил он, – так ваш супруг скончался? Очень жаль, очень жаль! Да, все мы умрем, madame, нужно этим утешаться: ave, Caesar, morituri te… morituri marutant… – проговорил он, заикаясь, перепутав прочитанное несколько минут назад латинское выражение. – Это прекрасная фраза, madame, которую произносили римские гладиаторы, выступая на бой. Ваш муж также ушел с поля жизненной битвы гладиатором!

– Да, торговля у нас шла хорошо, это правда, – согласилась печально вдова, с уважением поглядывая на фельетониста, – и я не постесняюсь, господин Кедрович, заплатить за напечатание сколько нужно, даже больше таксы, если вы хорошо напишете про него. Главное – чтобы все видели, какой чудный он был человек.

В голове Кедровича мысли быстро побежали одни за другими. Михаил Львович что-то соображал, и глаза его слегка заблестели.

– Вы хотите, чтобы я написал? – спросил он наконец, не изменяя прежнего спокойного тона. – Вы хотите именно в фельетоне, в середине текста? – спросил он, делая ударение на выражении «в середине текста».

– Да, да… – слегка оживившись подтвердила вдова, – там, в фельетоне, где вы обыкновенно пишете. Мой муж был удивительный человек! Скольким он помогал! Но, конечно, у всякого есть враги, и как раз против мужа был настроен сотрудник «Свежих Известий» господин Шурик, вы его знаете? Нет? И мне говорят, что он собирается написать что-то скверное про мужа. Так вы уже, ради Бога, помогите! Я не знаю, как у вас платится по таксе, когда пишут, но я заплачу, сейчас же заплачу сколько нужно.

Она с мольбой посмотрела на Кедровича и переложила ридикюль с колен на край письменного стола.

– Гм… – кашлянул Кедрович, взглянув на ридикюль и потирая в раздумье руки, – я вас понимаю. У нас, видите ли, есть такса для объявлений, но она, конечно, не годится для таких экстренных случаев. Вот я вам покажу, – в каждом номере есть объявление от редакции с таксой. Вот, – продолжал Кедрович, развертывая лежавший на столе последний номер газеты, – вот, будьте любезны поглядеть. Здесь написано: в середине текста строка – 60 коп., вот, прочли? Так я думаю, что редактор для этого экстренного случая согласится на двойную цену – по 1 руб. 20 к. за строку. Впрочем… впрочем, я его уговорю, чтобы он взял только по 1 рублю. Постараюсь.

– Постарайтесь, пожалуйста, – грустным тоном проговорила вдова, открывая ридикюль и доставая оттуда кошелек, – я дам сейчас же. Сколько с меня следует?

– А вам какой величины хотелось бы иметь статью? Сверху страницы до середины столбца будет довольно?

– Столько? Ну, хорошо, столько. А может быть можно еще?

– Еще? Знаете ли, я не обещаю: у нас так много всякого материала. Ну, хорошо, попробую написать для ровного счета сто строк, это больше половины столбца. Вот как раз за это с вас и будет следовать сто рублей.

– Сто? – безразлично переспросила вдова, доставая из кошелька несколько бумажек, – вот извольте. А больше ничего не следует?

– За статью ничего, – ответил уклончиво Кедрович, принимая от вдовы сторублевую бумажку, – вы можете, конечно, подарить что-нибудь наборщикам, если хотите, чтобы они аккуратно набирали статью о вашем муже. Вы знаете, madame, – смеясь добавил Кедрович, как бы стараясь немного развеселить опечаленную вдову, – эти наборщики иногда на зло устраивают такие курьезы, просто ужас! Один раз, например, они захотели насолить одному барону и набрали вместо слова «барон» слово «баран», хе-хе!..

– А сколько нужно наборщикам? – испуганно проговорила вдова, вопросительно запуская руку в ридикюль, куда она бросила оставшиеся бумажки.

– Да это трудно сказать, – немного смутился Кедрович, чувствуя, что почва, на которую стал он сейчас, уже делается очень скользкой, – это всецело зависит от вас.

– Двадцать пять рублей довольно?

Кедрович мило улыбнулся, оправившись от смущенья, и любезно наклонил голову.

– О, конечно. Очень за них благодарен, – пробормотал он, принимая от вдовы деньги и искоса поглядывая на дверь; он опасался, как бы в кабинет случайно не вошла горничная, которая может сделаться свидетельницей происходившего. Между тем, вдова откинулась на спинку кресла и монотонно начала рассказывать Кедровичу подробности из жизни своего мужа. Кедрович небрежно делал заметки на клочке бумаги и время от времени кивал головой, прося этим вдову переходить к дальнейшему. На лице его выражалось полное удовлетворение и довольство собой: сегодняшний день он считал очень удачным.

Попрощавшись с Троадис, Кедрович любезно проводил ее до выходной двери на лестницу, обещал сегодня же написать некролог об ее почившем муже и, возвратившись в кабинет, весело позвал свою сестру.

– Аня, – сказал он, вытаскивая из ящика брошенные туда наспех деньги, – смотри.

– Откуда это, Мишенька? – воскликнула Анна Львовна, протягивая руку, – сколько там?

– Сто двадцать пять за некролог. Ах, какая она дура! – захохотал он, оживленно расхаживая по комнате, – она думает, что за печатание некрологов полагается платить. А я еще с Веснушкина сдеру по десять копеек за строчку. Недурной денек, Аня?

Он весело хлопнул сестру по плечу. Та улыбалась.

– Этого давно уже не было у нас, Мишенька, – проговорила она, вздыхая. – Вот с тех пор, как мы удрали из Петербурга из-за проклятого разоблачения, – целых четыре месяца мы живем только на одно редакционное жалованье!

Она сердито нахмурилась, но вспомнив о полученных сейчас деньгах, разгладила лоб и снова улыбнулась. Кедрович же весело проговорил:

– Нет, ты неправа, Аня. Ведь ты не считаешь, что я в ресторане Бэль-вю уже третий месяц не плачу за ужины. А ведь это составляет для нас не малую экономию.

– Да, но ведь придется в конце концов заплатить, – возмущенно проговорила Анна Львовна.

– Заплатить? – удивился Кедрович, – Бог с тобой, Аня, зачем платить? Мы же через шесть месяцев уедем опять в Петербург. Кроме того, я этому Бэль-вю столько пользы принес, раза два в неделю упоминал про их ресторан в своих фельетонах. Неужели они осмелятся требовать?

– Да ведь здесь в провинции все такие нахалы, Мишель, разве ты не знаешь? – продолжала возмущаться Анна Львовна. – Это тебе не Петербург! Ах, Петербург! – закрыла с любовной улыбкой глаза Анна Львовна, откидываясь в кресло, – как хорош Петербург! Хотя ты был там только репортером, а не фельетонистом, как здесь, но разве мы жили там так нищенски, как теперь? Разве с нас спрашивали по счетам в кафешантанах? Разве мы давали что-нибудь портным и портнихам? А денег, денег сколько было у нас, Мишель, помнишь, а? Помнишь, как на Каменноостровском ты заплатил для видимости по счету за ужин 25 рублей, а тебе принесли сдачи 75 и еще извинялись, что на этот раз так мало? Ах, вот это жизнь! А здесь… Здесь мы так прозябаем, так прозябаем. Здесь шагу нельзя сделать: все следят и смотрят. Противный городишко, никаких запросов, никаких интересов, болото, больше ничего! Гадость.

Она сделала презрительную мину и замолчала. Кедрович улыбнулся, поглядел на часы и ответил:

– Ничего, Аня, потерпим еще полгода, пока кончится срок, на который меня выслал градоначальник. Мы уже нагоним там то, что потеряли! Нагоним. Ну, – встал он, поправляя галстук и собираясь уходить, – я отправлюсь в редакцию писать некролог, а ты поезжай к Зориным одна. Скажи, что я экстренно занят и приеду через час. Извинись там.

Он оделся и поехал в редакцию.

VIII

Когда Кедрович приехал к Зориным, вечеринка была в полном разгаре. Некоторые, более поздние гости сидели в столовой и пили чай, остальные же разместились частью в гостиной, частью в кабинете Алексея Ивановича и оживленно беседовали. Встретив Кедровича в передней, Алексей Иванович познакомил его со своей дочерью и затем представил тем из присутствовавших, с которыми Кедрович не был знаком. Тут, кроме редакционных коллег – передовика Льва Ильича, театрального рецензента и Шпилькина-Иголкина с женою, – находились и незнакомые Кедровичу лица: Петр Леонидович, который был гимназическим преподавателем Нины Алексеевны и часто заходил к Зориным, как к старым знакомым, – затем Коренев, Никитин, Елизавета Григорьевна и другая подруга Нины Алексеевны по курсам – Зинаида Петровна, одетая очень скромно и, очевидно, умышленно не приколовшая шпильками всех прядей своих черных волос. Сестра Кедровича – Анна Львовна, приехавшая к Зориным раньше брата, сидела с женой Шпилькина-Иголки на диване и с достоинством, смешанным со снисходительностью, говорила:

– Ах, нам здесь так скучно с братом, так скучно, вы себе представить не можете! Ну, да и посудите сами: какое здесь общество? Разве здесь есть какие-нибудь запросы? Разве тут можно жить культурной жизнью?

Жена Шпилькина отчасти с завистью, отчасти с робостью поглядывала на свою собеседницу и нерешительно отвечала:

– Как бы вам сказать? Я не говорю, конечно, за общество. Общество трудно найти, чтобы оно было с образованием. Наш город, так сказать, коммерческий, здесь нет петербургского шику. Зато друзей можно найти; есть до кого пойти себе в гости поболтать. А Петербург – это, наверно, какой-то лаборант, в котором можно прямо заблудиться новому человеку! Я так думаю.

– А вы бывали в Петербурге? – снисходительно спросила Анна Львовна, улыбаясь на ошибку г-жи Шпилькиной-Иголкиной, сказавшей вместо «лабиринт!» – «лаборант».

– Ах нет, не бывала, да и не скучаю за этим! – воскликнула Шпилькина. – Я ведь привыкла к нашему городу, скажу вам откровенно. Улицы у нас такие чистенькие, широкие, прямые: возьми, да гуляй себе. А потом квартиры все-таки хорошие и не такие дорогие, как в Петербурге: за пятьдесят рублей вы сможете иметь четыре комнаты с антресолями для прислуги, с кладовкой, с ванной и удобствами. Разве это так дорого?

В это время в другом углу гостиной неутомимый Петр Леонидович загнал к самой стене Никитина и, держа его за пуговицу пиджака, чтобы тот внимательнее относился к его словам, говорил:

– По-моему, социология великая наука, Сергей Егорович. Она, правда, не разработана, но тем более интересно ею заниматься. И знаете, к чему я пришел? – вдруг загадочно повысил голос Петр Леонидович, беря Никитина другой рукой уже за другую пуговицу, – я пришел к тому заключению, что социологию нельзя изучать без психологии, психологию – без физиологии, физиологию без физики и химии, а физику и химию без математики. Таким образом я решил, прежде чем приниматься за социологию, заняться математикой. И я уже кое-что сделал для того, чтобы трактовать социологические законы математическими формулами. Вот, например…

– Вы наверно хотите сказать про формулу человеческого зла? – спросил сидевший сбоку Коренев, посмотрев с легкой усмешкой на находившуюся напротив у дивана Нину Алексеевну: – это мы уже слышали от вас, право.

– Да? Слышали? – обрадовался Петр Леонидович, – да, да, вспоминаю. Я вам, кажется, говорил про это два месяца тому назад. Но, видите ли, тогда моя формула была еще совершенно необработанной: то, что стояло у меня тогда в числителе, как оказалось впоследствии, должно было находиться в знаменателе… Вот я вам и напомню…

– Смотрите, пришел Кедрович, – прервал Петра Леонидовича Никитин, желая избавиться от изложения формулы, – вы, помните, хотели переговорить с ним относительно какого-то нового кружка? Пользуйтесь случаем.

– Да, да, верно, хотел, – поспешно обернулся назад Петр Леонидович, глядя на вошедшего Кедровича. – Я думал ему предложить учредить «Общество помощи безработным Российской Империи», и кроме этого «Общество поощрения славянского духа». Он как-то писал об этих двух вопросах, и я думаю, что это его заинтересует.

Петр Леонидович быстро оставил прежних своих собеседников, которые облегченно вздохнули, и побежал за Кедровичем, обходившим вместе с хозяином гостей и знакомившимся с неизвестными ему лицами.

– Отчего так поздно? – фамильярно, не поднимаясь со стула, спросил, протягивая руку Кедровичу, Шпилькин-Иголкин.

– Только что окончил работу, – небрежно отвечал тот, переходя к другим гостям, – были важные известия.

Он не договорил, оставив Шпилькина в мучительном неведении того, в чем именно заключаются важные известия. Кедрович тем временем обошел уже всех и возвратился к тому месту, где сидела Нина Алексеевна, разговаривавшая с Кореневым и Никитиным.

– Я давно хотел познакомиться с вами, – проговорил Кедрович, останавливаясь перед Зориной и любезно улыбаясь, – мы с вашим отцом Алексеем Ивановичем – большие друзья.

Нина Алексеевна, немного смутившись, посмотрела на безукоризненный черный сюртук Кедровича, на его широкий золотистый галстук, повязанный со вкусом особенным образом, затем бросила нерешительный взгляд на круглое бритое артистическое лицо гостя и нерешительно ответила:

– Я очень рада. Садитесь, пожалуйста.

Кедрович сделал грациозный жест благодарности за приглашение и сел, выражая на лице приятную, но достойную серьезного человека улыбку.

– Прежде всего, я должен извиниться перед вами, Нина Алексеевна, – сказал он, слегка изгибаясь и наклоняясь вперед, – что до сих пор не сделал вам визита. Но вы уже по вашему папаше можете судить, что нам, занятым газетным работникам, нет решительно возможности следовать всем правилам светской жизни.

Кедрович, красиво округлив фразу, остановился, попросил разрешения закурить и замолк.

– Да, я действительно вижу, как папе приходится много работать, – ответила Нина Алексеевна, – он часто возвращается с ночных дежурств к трем часам ночи.

– Что делать, иначе нельзя, – проговорил с легкой напыщенностью в голосе Кедрович, – вы знаете, мне в Петербурге часто приходила в голову мысль: не бросить ли свое занятие, так изматывающее душу и нервы, так быстро высасывающее из организма все жизненные соки? Но вот, иногда наконец добиваешься отпуска, или… – тут Кедрович саркастически улыбнулся, – или тебе неожиданно дает отпуск сама администрация, высылая из пределов Петербурга: ну, вот, во время таких перерывов сначала говоришь себе: Бог с ней, с газетой! Бог с ним, с этим тяжким общественным служением. И что же? Оказывается, что мы, литераторы, не в силах сами бросить своей деятельности. Никогда. Я не могу объяснить вам этого, Нина Алексеевна, но у нас образуется какая-то глубокая страсть, какая-то безотчетная любовь к своей профессии. Мы проклинаем свой тяжкий труд, который в старости не обеспечивает никого из нас, а между тем не можем бросить его. Впрочем, я кажется немного увлекся… – с милой улыбкой обратился Кедрович к Нине Алексеевне, переводя затем взгляд на Коренева и Никитина. Однако, Нина Алексеевна быстро перебила его:

– Ах, пожалуйста, это так интересно… Правда, господа? – обратилась она с оживлением к Никитину и Елизавете Григорьевне, делая вид, что не замечает нахмуренного лица Коренева. Кедрович ей понравился: она увидела в нем человека с широким кругозором, с открытой сильной натурой, чего именно не доставало Кореневу. С другой стороны, и Кедровичу, как видно было с самого начала из повышенного тона, которым он говорил, тоже правилась Нина Алексеевна. Такие девушки, как он сам говорил в холостом товарищеском кругу, девушки с мало развитым бюстом, с наивным ртом и большими задумчивыми доверчивыми глазами – особенно нравились ему; с ними Кедрович отдыхал от всех тех женщин, с которыми обыкновенно проводил время в кафешантанах и у которых всегда такие крупные бюсты, такие лживые глаза и такие далеко не наивные губы. – Кедрович, заметив, какое благоприятное впечатление произвела на Нину Алексеевну его речь, еще более воодушевился.

– А в самом деле, – произнес он, – вы ведь дочь газетного работника, который уже около тридцати лет своей жизни отдал газете, отдал себя многим тысячам читателей, каждый день жадно ожидающих от него свежего номера. Вы, наверно, знаете нашу среду, и знаете поэтому, как заманчива, как интересна наша профессия. Вот я напишу статью, напишу ее своими слезами, своею кровью, – и она идет жить в свет, эта статья, идет на глаза строгих читателей. И она существует один день, как мотылек, как однодневная бабочка. Но не думайте, что она исчезла бесследно! Те строки, которые прочитываются и бросаются, – не пропадают вместе с бумагой; они незаметно входят в читателя, отвоевывают в нем всё более и более почетный уголок в мировоззрении – и в конце концов – после двух, трех, десяти тысяч номеров – вы с радостью видите в читателе самого себя: вот он – со своими взглядами, мыслями и понятиями, – вот он, ваш ученик, незаметный, но преданный! И когда в стране общественные взаимоотношения подводят итоги – тогда мы видим вдруг, как откуда-то, раньше невидимые, скрытые, поднимаются на поле общественной борьбы наши ученики. Разве это не приятно? Разве это не вносит в сознание автора величайшее удовлетворение и уверенность в том, что наше дело не пропало даром, что наши статьи живут вовсе не день, а целые эпохи и движут общественную жизнь сильнее, чем книги каких-либо великих мыслителей— теоретиков?

– Ну, вот еще! – воскликнул вдруг грубым голосом Коренев, который при последних словах Кедровича не мог остановить охватившего его озлобления на красноречивого фельетониста. – Это, извините меня, чистейший абсурд.

Он угрюмо поглядел перед собой на жилет Кедровича, стараясь не смотреть в глаза удивленному фельетонисту. Нина Алексеевна беспокойно привстала, открыла рот, чтобы остановить Коренева, но снова растерянно села. Сидевший рядом Никитин загадочно улыбнулся, а Елизавета Григорьевна не удержалась, фыркнула и, наклонившись к Никитину, проговорила:

– Ах, как это комично!

И она с интересом ждала, что будет дальше. Между тем, Кедрович, не теряя хладнокровия и прежней милой улыбки, поглядел со снисходительным удивлением на Коренева и заметил:

– Я не совсем понимаю вас, право. Я вижу только, что вы считаете мой взгляд неосновательным. Но, согласитесь сами, что ваше восклицание не является возражением по существу.

– Так вот извольте, – грубо пробурчал Коренев, – по-моему, если кто и движет культуру, так это именно теоретики-мыслители; что же касается газет, то эти самые газеты – являются, так сказать, болезненным наростом на общественном организме. Вот и всё.

– Позвольте, но…

– Я даже больше скажу, – разгорячился вдруг Коренев, – по-моему газеты не только не движут жизни вперед, а наоборот, паразитируют на ней. И кроме того, они уменьшают перспективу исторической жизни, заставляют читателя жить интересом дня, развивают в нем склонность к пересудам, к сплетням, к болтовне. Вообще я терпеть не могу газет, – резко закончив свои слова Коренев.

Елизавета Григорьевна снова хихикнула, а Кедрович, слегка покраснев, с натянутой улыбкой проговорил:

– По-моему, вы просто должны были начать с заявления о том, что не терпите газет, – проговорил он, не теряя обычного снисходительного тона, – я не имел чести знать вас раньше, но по этому разговору сужу, что вы не человек практики, а именно теоретик, ученый наверно, – тут Кедрович вопросительно посмотрел на Елизавету Григорьевну, которая невольно кивнула головой в подтверждение его предположения. – Ну, а ведь известно, что ученые вообще не любят газет, не любят злобы дня и стараются или заинтересоваться каким-нибудь допотопным человеком или какой-нибудь планетой, откуда свет к нам идет тысячи лет. И если вы решились так ясно высказаться насчет газетной работы, то я могу со своей стороны сказать, что боязнь ученого перед всем современным, перед злобой дня – эта боязнь основана просто на недостатке душевной энергии и на самолюбивой боязни перед сложностью жизненных вопросов. Этими чертами: боязнью жизни, чрезмерным честолюбием и леностью в действиях – и отличаются, по-моему, обыкновенно ученые.

– Это хорошо! – захохотала Елизавета Григорьевна. Никитин слегка нахмурился, Коренев густо покраснел, но выразил на лице снисходительное презрение.

– Хо-хо-хо! – сухо рассмеялся он деланным неестественным смехом, стараясь унизить этим своего собеседника, – вы, нужно сознаться, очень решительно судите об ученых. Можно подумать, что вы сами были в этой среде! Только позвольте мне внести в наш разговор маленькую поправку: видите ли, свет ни с одной планеты не может идти тысячи лет; вы, наверно, хотели сказать со звезды, а не с планеты, не так ли? Возможно, что газеты не делают никакого различия между планетами и звездами, но мы, ленивые и самолюбивые теоретики, мы это различие делаем. Да-с.

Коренев самодовольно рассмеялся и с победоносным видом посмотрел на Нину Алексеевну. Та всё время попеременно краснела и бледнела, поглядывая с испугом то на Коренева, то на Кедровича. Поэтому взгляд Коренева был встречен ею с сильной укоризной и хмурым выражением лица. Чтобы как-нибудь уничтожить щекотливость возникшего положения, Нина Алексеевна хотела было обратиться к Кедровичу с посторонним вопросом, но, на ее счастье, к их углу подошел Алексей Иванович, ведя под руку Шпилькина-Иголкина.

– Господа, у вас здесь, кажется, идет оживленная беседа? – спросил Зорин, приветливо улыбаясь и поглядывая попеременно то на дочь, то на Кедровича и Елизавету Григорьевну.

– Да, у нас здесь был принципиальный разговор, – отвечал с легкой улыбкой сожаления Кедрович, кидая многозначительный взгляд на Нину Алексеевну.

– Ну, оставьте принципы, господа, – весело проговорил Алексей Иванович, чувствуя по улыбке Кедровича и по смущению всех, что здесь что-то неладно. – Михаил Львович, – обратился он к Кедровичу. – вы только что из редакции, кажется?

– Да.

– Есть что-нибудь новенькое?

Хотя Алексей Иванович и не был сегодня дежурным, но он по привычке даже дома пользовался случаем узнать последние новости из редакции.

– А вот я только что сдал статью о покойном Троадисе, – проговорил Кедрович, – мне удалось узнать очень много интересного из его интимной жизни, – добавил Михаил Львович, взглядывая на покрасневшего от зависти Шпилькина.

– А вы много написали? – спросил Шпилькин-Иголкин.

– Не особенно. Около 120 строк, кажется.

– Я завтра буду писать тоже о нем, – заметил небрежно Шпилькин. – Я вечером узнал о смерти, но не считал необходимым отзываться теперь же. Троадис вовсе не такая важная шишка.

– Напрасно вы так думаете, – ответил Кедрович, – в коммерческом городе подобное лицо, как Троадис, имеет большое значение. Это вам не Петербург, дорогой мой, где мы можем проходить мимо смерти всяких кондитеров и булочников, – добавил Кедрович с улыбкой, от которой Шпилькин покраснел еще более: то, что он никогда не бывал в Петербурге и никогда не писал там, было больным местом Шпилькина-Иголкина, давно мечтавшего, хотя бы репортером, попасть в столицу.

– А отчего он умер? – спросил Алексей Иванович, продолжая стоять около кресла Кедровича. Шпилькин-Иголкин быстро нагнулся вперед и, желая опередить Кедровича, поспешно проговорил:

– От рака в печенках, Алексей Иванович, – мне говорили.

Шпилькин победоносно посмотрел на всех сидевших вокруг. Он заметил, что все улыбнулись в ответ на его замечание, но истолковал эти улыбки в свою пользу, и сам улыбнулся. Между тем, Кедрович отрицательно покачал головой и с легким презрением заметил:

– Нет, у него, как выяснилось на консилиуме, никакого рака не было. Он умер от туберкулеза почек; мне говорили близкие его родственники.

– Наверно, он был очень богат? – спросила Кедровича Елизавета Григорьевна.

– О, да, – отвечал тот. – Троадис имел семь четырехэтажных домов, нигде не заложенных; затем у него осталось в городе восемнадцать отделений пекарни.

– Я слышал, что двадцать два, – прервал Кедровича Шпилькин.

– Нет, я знаю, что восемнадцать.

– Голубчик: я сам слышал сегодня, что двадцать два. Это факт! Это даже гипотеза!

Коренев громко засмеялся, Никитин прыснул, а Кедрович улыбнулся и удивленно поглядел на Шпилькина.

– Я точно знаю, что восемнадцать, – спокойно отчеканил он.

– Нет, нет. Я имею точные сведения. Я для завтрашнего дня собрал. Я напишу, что двадцать два.

Спор готов был разгореться на горе Алексею Ивановичу, органически не любившему всяких конфликтов, и на потеху Кореневу и Никитину, для которых весь разговор о пекарнях умершего булочника казался как нельзя более курьезным. Но в это время к Кедровичу подлетел давно ловивший его и застрявший где-то по дороге – Петр Леонидович; сев около Михаила Львовича, он стал торопливо и задыхаясь говорить:

– Я читал вашу статью, господин Кедрович. Помните, вы писали об организации помощи безработным? Мне статья очень понравилась. Очень понравилась!

Кедрович милостиво принял похвалу своему фельетону, молча кивнув в ответ головой, но сказать ничего сейчас не мог, так как совершенно не помнил, когда это он писал статью об организации помощи безработным. Каждый день ему приходилось давать по статье, а иногда и по две, причем писал он о чем угодно и к вечеру забывал то, о чем писал утром. Поэтому, нахмурив лоб и как бы стараясь вспомнить, Кедрович ответил:

– Да, я писал, кажется. Это было давно, наверно?

– Нет, дня три, четыре назад. Вы прекрасно осветили вопрос о бедственном положении безработных. И я вполне согласен с той вашей мыслью, что при правильной организации помощи, общее благосостояние рабочего класса сразу значительно поднялось бы. Но я хотел добавить сюда еще свой проект, который пополняет эту вашу мысль и делает борьбу с безработицей, так сказать, универсальной. Конечно, мы можем открыть общество для приискания работы безработным и у нас, в нашем городе. Но, по-моему, этого мало. Что представляет, собственно говоря, наш город? Незначительную долю всего рабочего класса России. Ну, хорошо, предположим, мы удовлетворим наших безработных, но неужели мы должны забывать, что в Вятке, или в Костроме, или в Нижнем-Новгороде есть тоже безработные? Нет, этого нельзя забывать. Поэтому я бы предложил учредить по всей Империи целую сеть контор для приискания работы для безработных, причем все конторы согласились бы друг с другом и являлись частями одной общей грандиозной организации. Таким образом, ваша мысль об открытии бюро труда у нас была бы значительно расширена, а дело было бы…

– Позвольте, о чем вы говорите? – вдруг поспешно прервал Петра Леонидовича Шпилькин, который не слышал его первых слов, будучи занят беседой с Алексеем Ивановичем об умершем Троадисе. – Позвольте, – добавил он, – ведь проект-то об устройстве бюро труда предлагал я!

– Да? Вы? – с радостной улыбкой пробормотал Петр Леонидович, немного смутившись. – Скажите! А мне казалось, что это г. Кедрович писал. Очень хорошо, очень недурно написано, господин Шпилькин! Так, вот видите ли, я хотел бы предложить вам…

Тут Петр Леонидович вторично начал излагать свой проект об организации сети контор, а слегка сконфуженный Кедрович, улучив удобную минутку, встал и направился к другим гостям, среди которых почувствовал себя гораздо свободнее, чем в компании с прежними недоверчивыми и насмешливо настроенными собеседниками.

– Какая гадость, – сказал Коренев Нине Алексеевне, показывая пальцем на ушедшего Кедровича. – Вот еще противная физиономия!

– Отчего? – строго спросила Нина Алексеевна, – он, кажется, очень талантливый и интересный человек.

– Нечего сказать, интересный, – саркастически пробурчал Коренев, – попросту говоря, – хвастун и нахал.

– Тише, пожалуйста, – испугалась Нина Алексеевна, боясь, что Шпилькин услышит слова Коренева и передаст их Кедровичу, – давайте лучше поговорим о чем-нибудь другом…

– Вот этот Шпилькин гораздо лучше, хотя и глупее, – улыбаясь заметил Никитин Кореневу, – давайте для курьеза заговорим с ним о чем-нибудь… а?

– Господа, сейчас пойдем ужинать, – торопливо прервала Никитина Нина Алексеевна, к которой подошла горничная и что-то сказала вполголоса. – Лиза, идем! Я сейчас пойду приглашать остальных.

Нина Алексеевна отправилась в другой конец гостиной просить гостей к столу. Там, около пианино, на котором передовик подбирал какую-то мелодию, прислушиваясь в то же время к общему разговору, – оживленно тараторила жена Шпилькина-Иголкина, избравшая себе в качестве слушательницы молчаливую курсистку Зинаиду Петровну.

– Нет, я говорю хозяину дома: что это в самом деле? – быстро и громко сыпала словами жена Шпилькина, – что это? Я не имею права, значит, стирать в своей кухне? Кому какое дело до того, что кухарка стирает себе на кухне? А если вода идет сквозь пол, то скажите: разве я виновата, что у них такой пол? Пусть хозяин сделает новый пол, я, в самом деле, не могу же сама ремонт делать; мне в прошлом году оклейка обоев в двух комнатах двенадцать рублей обошлась, а он разве мне за это заплатит? Кукиш с маслом. Всё сами делаем.

– Я не понимаю, зачем так волноваться из-за пустяков? – презрительно проговорила Зинаида Петровна, пожимая плечами, – ведь давно уже, еще с Энгельса известно, что все домовладельцы – эксплуататоры.

– Да, верно, верно, – восклицала жена Шпилькина. – Но нужно бороться! Вы говорите: зачем волноваться? Но разве можно терпеть? Я готова идти в поверенному, к редакционному юрист-консулу. Я скажу…

– Суды у нас стоят на низком уровне, – проговорила дидактически Зинаида Петровна, – в них не найдете правды.

– Что? Не найду? тут Шпилькина пытливо-испуганно посмотрела на собеседницу, – а что же тогда делать? Чем я буду бороться?

– Нужно бороться вообще с капиталистическим строем, – спокойно заметила Зинаида Петровна.

– Со строем? Хорошо же я буду вести свое хозяйство, если буду бороться со строем! – саркастически воскликнула Шпилькина. – Это значит ждать и молчать, что ли? А если я не могу бороться со строем, что мне тогда делать?

– Займитесь самообразованием. Науки и искусства являются прекрасными средствами против зла капиталистического режима. В науке и в ожидании демократической республики, когда пролетариат станет сам для себя господином, – можно почерпнуть большое нравственное утешение.

– Утешение? – вскричала негодующе Шпилькина, – а кухонный пол? А кто починит пол, пока настанет демократическая республика? Я, что ли? А если испортится кран или ручка у дверей, то я буду и это чинить? А?

Тут явилась приглашать к столу дам Нина Алексеевна, и беседа о кухонном поле и демократической республике была прервана на самом интересном месте для собеседниц. Все шумно направились в столовую.

За столом Кедрович постарался сесть рядом с Ниной Алексеевной, с другой стороны которой поместился недовольный вечером Коренев. Кедрович был в хорошем расположении духа, благодаря удачно устроенному делу со вдовой Троадис, и потому непрерывно занимал беседой свою даму, которая только иногда извинялась перед ним и выходила из-за стола, чтобы сделать какое-нибудь распоряжение прислуге.

Ужин был оживленный: сестра Кедровича вступила в беседу с театральным рецензентом, вспоминая по фамилиям петербургских фарсовых и опереточных светил, увидеть которых снова было ее заветной мечтой в настоящее время; передовик Лев Ильич, убедительно и красноречиво доказывал сидевшей рядом курсистке Зинаиде Петровне необходимость усиления на курсах социал-демократической пропаганды, затихшей там в последнее время; Лев Ильич ясно и неопровержимо доказывал своей собеседнице опасность момента, так как при недостаточной организации подобной пропаганды на женских курсах, положение России, по его мнению, могло сделаться шатким и привести страну к полному упадку и одичанию нравов. Зинаида Петровна в большинстве пунктов соглашалась со своим интересным собеседником, и только в одном не сходились они друг с другом: это в указании срока объявления диктатуры пролетариата и обобществления средств производства. Сейчас же рядом с обоими партийными работниками сидела жена Шпилькина и говорила Алексею Ивановичу про фальсификацию молока, с которой она тщетно борется вот уже третий месяц, не платя трем молочницам по счету с целью заставить их сознаться в недобросовестном отношении к своим обязанностям. Против жены Шпилькина сидел рядом с Елизаветой Григорьевной Никитин и весело рассказывал ей о том, что на юге России при раскопках древнегреческой колонии нашли хорошо сохранившегося дельфийского оракула. Наконец, около Шпилькина сидел неутомимый Петр Леонидович, который излагал уже новый проект единения всех русских и австрийских славян на почве этимологии и синтаксиса славянских языков; идея эта, по мнению Петра Леонидовича, близится к осуществлению, так как устав уже написан, а принять участие в этом обществе охотно согласилась одна генеральша, живущая на Кавказе, и один богатый купец армянин, который обещал привлечь к славянскому делу католикоса всех армян, а также известного еврейского благотворителя и мецената Фишмана.

Кедрович между тем весь ужин занимал Нину Алексеевну разговором о театре, о различных выставках, об артистическо-литературном клубе, причем предлагал ей свои услуги в качестве провожатого. Коренев слушал всё это, молчаливо насупившись; и когда ужин окончился, он не выдержал и глухо попросил Нину Алексеевну в сторону для того, чтобы сообщить ей нечто наедине.

– Это неудобно, – сказала Нина Алексеевна, идя за Кореневым, – ведь вы прервали слова Кедровича как раз на середине. Он может обидеться!

– И пусть обижается, – зло огрызнулся Коренев, – вам, кажется, очень не хотелось бы его обижать? – добавил он, саркастически, сухо смеясь. – Так вот что: я должен сказать вам, что не могу больше ждать. Вы мне ответьте прямо: согласны вы выйти за меня замуж, или нет? Ну?

– Николай Андреевич… Что это? Я…

– Нет, довольно. Вы скажите прямо: у меня через шесть месяцев защита диссертации, я не имею свободного времени. А тут еще эти негодяи…

– Ах, да ведь… Господи! Как вы можете сейчас об этом говорить? Неужели же…

– Нет, нет, оставьте: я знаю, что вы скажете! Я уже слышал. Я хочу знать наверно, чтобы успокоиться.

– Какой вы эгоист, – прошептала она с упреком, – ведь вы же знаете, как хорошо я отношусь к вам. Но это такой шаг… Зачем спешить? Разве не лучше для нас обоих…

– Для вас не знаю, а для меня не лучше, – прервал ее Коренев. – Я теряю время. Если я не буду защищать диссертацию весной, то мне придется отложить защиту на осень, а летом я могу многое перезабыть, так как в жару трудно работать. Войдите же, наконец, вы в мое положение!

Он сказал последние слова уже не так резко, почти жалобно. Нина Алексеевна сделалась серьезной; улыбка, игравшая раньше у нее на лице, заменилась задумчивыми складками на лбу: ей было, видно, и тяжело и неприятно подобное объяснение.

– Ну, хорошо, – проговорила она тихо, оглянувшись по сторонам, – хорошо. Я вам скажу в воскресенье. Лучше так: если я приду в воскресенье утром к десяти часам к вам, то значит я согласна… Хотите так?

– Вот хорошо! – обрадовался Коренев, – это прекрасно: давно бы пора.

Он еще раз поблагодарил Нину Алексеевну, сказал, что будет ждать с нетерпением воскресенья, и попрощался: вся эта вечеринка и всё это разнообразное общество тяготило и сердило его. Он не любил этих оживленных, шумящих, разговаривающих людей.

IX

В субботу вечером Кореневу не сиделось дома. В ожидании утра следующего дня, он старался как-нибудь скоротать время: сначала попробовал заниматься вычислениями, но работа не клеилась, хотя была очень интересной и в другое время могла сильно увлечь его. Коренев чувствовал сильное волнение в ожидании ответа Нины Алексеевны, так как от этого ответа могла коренным образом измениться его жизнь в своих различных проявлениях: за утренним и вечерним чаем, за завтраком, за обедом, в приеме белья от прачки, в покупке разных мелочей, – во всем том, что переходит обыкновенно от холостого человека к обязанностям молодой жены – верного спутника жизни. Коренев не представлял себе лица Нины Алексеевны, ее глаз, устремленных на него, ее вьющихся каштановых волос, которые так красиво спускаются на уши: его воображение рисовало главным образом не ее, а какую-нибудь из будущих семейных сцен, которые ему хотелось увидеть осуществленными в действительности. И всё это делало Коренева нетерпеливым, всё это заставило его благоразумно оставить в этот вечер вычисления, чтобы не ошибиться в логарифмировании, и, чего доброго, не написать вместо одной формулы сферической тригонометрии другую.

В восемь часов Коренев решил отправиться проведать Никитина, чтобы провести с ним вечер. Никитина, однако, дома не было; зайдя в его комнату, чтобы подождать, пока он вернется, Коренев начал от нечего делать рассматривать всё, что лежало у его коллеги на письменном столе. Сначала ему попалась какая-то рукопись, где конспективно набрасывался план одной из экспериментальных психологических работ, далее Коренев увидел неоконченную работу по теории познания, где была написана всего только одна глава; затем сбоку стола вместе с законченными листами Коренев нашел таблицы, которые являлись средними выводами опытов, проделанных с Елизаветой Григорьевной. Таблица была составлена тщательно, и на нее были занесены все цифровые данные, полученные аппаратами во время поцелуев. Коренев с интересом проследил за этими цифрами: очевидно, первые поцелуи ускоряли пульсацию, а дальнейшие по привычке возвращали организм к прежнему состоянию. Но какая разница: возрастание шло так быстро, а убывание так медленно. Какая кривая может удовлетворить этим числам?

В подобных мыслях над данными исследования своего товарища просидел Коренев почти до десяти часов. Никитина всё не было. Подождав еще полчаса, Коренев решил наконец уходить и вспомнил, что его на-днях усиленно приглашал к себе товарищ Конский. Коренев знал, что Конский, по странности своего характера, обыкновенно ложился спать в шесть часов вечера, вставал в десять и затем занимался, если ему ничто не мешало, до пяти часов утра; с пяти до семи он спал, большей частью не раздеваясь, и в семь вставал снова, чтобы собраться в гимназию на уроки. Приглашая Коренева, Конский всегда напоминал ему, что рад видеть гостей, начиная с десяти часов вечера до четырех часов утра; поэтому, будучи теперь как раз свободным и видя, что скоро наступит десять часов, Коренев решил наконец нанести визит товарищу, у которого не был уже более года.

Когда Коренев позвонил у двери квартиры Конского, он услышал в передней отчаянный лай и пронзительный визг щенка. Лай разделялся на несколько голосов и, анализируя его, можно было без труда различить в нем трех, четырех отдельных собак.

– Кто там? – спросил в щелку голос горничной. Сзади горничной стоял мальчик, который хлопал в ладоши и громко кричал:

– Негр. Куси, куси! Чужой!

Коренев тревожно спросил, дома ли Иван Кузьмич. Горничная замялась и ответила, что дома; по при этом она поспешно добавила:

– Я сейчас попрошу барина сюда, чтобы понапрасну не выгонять из передней собак.

Коренев улыбнулся и стал ждать. Через пять минут дверь открылась, и Коренев увидал заспанного и всклокоченного своего товарища, который сильно морщился, щурясь и всматриваясь близорукими глазами в гостя.

– Я к вам, Иван Кузьмич, – весело сказал Коренев.

Услышав знакомый голос, Конский перестал морщиться, и на лице его появилась радушная приветливая улыбка.

– А, это вы? – поспешно проговорил он. – Вот прекрасно, прекрасно!.. Заходите.

– Барин, Марса прогоните: еще укусит, – заметила Конскому стоявшая сбоку горничная.

– А? Укусит? Да, да, правда, укусит. Марс, пошел! Ступай в столовую. Ну! Идем, Николай Андреевич; вы не бойтесь, голубчик: здесь только Негр и Жужутка, они не тронут, не бойтесь.

Конский провел Коренева в свою комнату. Последняя служила ему и спальней, и кабинетом; посреди стоял огромный стол с наваленными на нем ученическими тетрадями; стол был покрыт зеленым сукном, причем часть этого сукна была изрезана перочинным ножом, часть закапана чернилами, присохшими к нему причудливыми узорами, а то место, где Конский сидел обыкновенно, облокотившись на стол, ясно указывали следы локтей: здесь сукно давно вытерлось и казалось не зеленым, а темно-коричневым.

Коренев поглядел на стоявшую у дверей кровать. На ней, заменив вставшего хозяина, уже лежали и спали на простыне две собаки. Когда Коренев вошел, они проснулись и залаяли, но, испугавшись грозного окрика Конского, потягиваясь и ворча, сели на задние лапы и стали обдумывать свою дальнейшую деятельность.

– Садитесь, голубчик, садитесь, – хлопотливо заговорил Конский, усаживая гостя в кресло, откуда выглядывала в виде бугра острая пружина, – садитесь, а я скажу, чтобы чай приготовили пораньше: а то я сам начинаю пить его только с одиннадцати часов.

Конский отдал распоряжение горничной и, возвратившись назад, занял свое обычное место за столом.

– Я вам не помешал? – спросил Коренев, оглядывая еще раз с интересом комнату и кровать, на которой сидели собаки. – Пожалуйста скажите, если заняты.

– Нет, нет, что вы! Мне осталось исправить только две письменные работы. Если позволите, я их в пять минут просмотрю, и тогда мы поболтаем. Хорошо?

Получив от Коренева согласие, Конский принялся проверять тетради, а гость взял со стоявшей у стены полки первую попавшуюся книгу. Это была книга Dedekind’a «Was sind und was wollen die Zahlen»[15]. Коренев принялся просматривать книгу, как вдруг заметил, что сидевшая на кровати собака, напоминавшая породой фокстерьера, спрыгнула на пол, затем вскочила на стул, со стула на стол и стала прохаживаться по краю стола, поглядывая на дрожавшую в руке Конского ручку. Затем она подсела к писавшей руке поближе и, протянув лапу, ударила ею по перу. Очевидно, скучавший фокстерьер старался найти хоть в этом некоторое развлечение после неудавшегося сна на хозяйской постели.

– Фрэди, уйди, – проговорил Конский, продолжая писать.

Но фокстерьеру, очевидно, понравился его первый опыт. Не долго раздумывая, он снова игриво протянул вперед лапу и снова ударил ею по ручке.

– Фрэди, я что сказал? – сердито воскликнул Конский, – ты что это вздумал играть? Пошел отсюда, пошел! Знаете, он еще щенок, – с улыбкой пояснил Конский Кореневу, как бы стараясь этим извинить поведение фокстерьера. Затем, прогоняя одной рукой щенка и дописывая что-то в тетрадке другой рукой, Конский вздохнул, промокнул написанное и радостно сказал:

– Ну, вот и всё. Теперь мы можем с вами поболтать.

Он согнал со стола Фрэди, придвинул к Кореневу свое кресло и оживленно заговорил:

– Вы знаете, Николай Андреевич, в последнее время я занят одной интересной мыслью. Вы, кажется, знаете, что я кроме специальной подготовки к магистрантскому экзамену по механике занимаюсь еще и философией математики. Конечно, у меня нет достаточно времени для солидных занятий в этой области, но я с интересом перечел уже и Кронекера, и Дедекинда, и Пуанкаре, и Минковского. Вы не читали Минковского? Ага, да вы ведь не любите философии, я помню, мы как-то об этом говорили. Ну, так, вот меня в настоящее время интересует вопрос: нельзя ли аналогично системе неевклидова пространства, так же исследовать и вопрос о времени? Ведь и пространство, и время, по Канту, являются формами нашего восприятия, и как к тому, так и к другому приложимо счисление. И если мы в понятии пространства делаем обобщения и умозаключаем от трех реальных измерений к четырем, пяти и вообще «n» измерений, то разве мы не можем настолько же справедливо теоретически предположить и второе измерение времени, или третье, и так далее до «n»? Реальным образом, конечно, время имеет одно измерение, а пространство три; но ведь мы можем, как в метагеометрии, изобрести и метахронометрию, что ли… Я конечно, еще не детализировал своего плана, но вижу, что перспектива получается очень заманчивая: тут, в допущении второго измерения времени мы можем объяснить, например, мистический экстаз, во время которого, так сказать, время не идет вперед, а расширяется, если выразиться аналитически, по второй координате; причем…

Конский остановился, так как в дверь неожиданно постучали; вслед за этим в кабинет вошла с большим тазом в руках горничная. Из таза, наполненного какой-то горячей жидкостью, поднимался удушливый пар, распространивший по комнате едкий запах корицы, перцу и других неизвестных пряностей и трав.

– Барин, а вы обещали барыне полечить Кадошку, – проговорила горничная, ставя таз на пол, – они уже приготовили настой, пожалуйте.

Горничная ушла, а Иван Кузьмич растерянно вскочил и засуетился.

– Да, да… я забыл совсем об этом… – смущенно бормотал он, – я ведь обещал произвести ингаляцию Кадошке. Это у него с горлом что-то приключилось, – улыбаясь пояснил Кореневу Иван Кузьмич, взяв с кровати собаку, которая иногда вздрагивала всем телом и издавала странный хрип, вот я сейчас, в несколько минут, вы меня уж извините.

Он достал из комода чистую простыню, накинул ее на себя, схватил упиравшегося Кадошку за передние лапы, и, держа его мордочкой вперед, стал на колени перед тазом. Затем он сбросил впереди себя с головы простыню, чтобы последняя спускалась до пола, и начал бормотать, продолжая стоять на коленях:

– Ну, куда? Не смей удирать, всё равно не пущу. Ну, ну, Кадо, Кадошечка… ведь и мне неприятно, но это необходимо, собачка, необходимо!

Слышно было, как фыркала собачка, и как сопел, стоя на коленях Иван Кузьмич. Наконец, минут через пять лечение окончилось; Иван Кузьмич весь красный, с налитыми кровью глазами, пыхтя и сопя от долгого вдыхания едкого запаха настоя, поднялся и сбросил с себя простыню. Кадошка же, как ни в чем ни бывало, фыркнул раза два, три, встряхнулся, вильнул весело хвостом и вскочил на кровать, где оживленно начал скрести лапами одеяло и вытаскивать из давно образовавшихся дырок серые клочья ваты. Видно было, что лечение гвоздичным настоем гораздо серьезнее отражалось на самом Иване Кузьмиче, чем на больном Кадошке.

– Ну, теперь я могу продолжать нашу беседу, – проговорил с обычной своей улыбкой Конский, после того, как горничная унесла таз с настоем. На чем мы остановились? – спросил он, взявшись вдруг за голову рукой и закрыв глаза.

– Да мы о многом говорили, – ответил Коренев, с усмешкой глядя на коллегу, – я, вот, только удивляюсь вам, как это вы, Иван Кузьмич, можете столько времени тратить на подобную чепуху? Ведь вы бы…

– Ах, я знаю, что вы скажете, – прервал Коренева Конский, – но что я могу поделать? Привык. Впрочем, если вы женитесь, и у вас будут дети, то вы тоже поймете мои чувства.

Коренев рассмеялся. Конский же поспешно перевел разговор на вопрос о его метахронометрии. Во время этой беседы горничная принесла в кабинет чай, варенье и печенье и сообщила, что барыня больна и не может принять гостя в столовой. Сидя за чаем, коллеги незаметно увлеклись разговором и проболтали до двенадцати часов, перейдя постепенно с разговора о собаках на университетские темы.

Когда Коренев уходил, он слышал, как в соседней комнате заплакал мальчик; затем раздались звонкие шлепки рукой, и резкий голос жены Конского воскликнул:

– Я тебе говорила, поганец, чтобы ты спал и не тянул Марса за хвост! Вот и укусил тебя! Так тебе! Вот тебе!

Коренев вышел на улицу с тяжестью в голове. Он намеренно не пошел сразу домой, а повернул в сторону, чтобы сделать крюк и освежиться на воздухе. Ночь была холодная и сырая; затянутое сплошным снежным покровом небо желтело наверху огромными пятнами, отражая в своих тучах яркое зарево освещенного города. Были пусты улицы, и темнели ставнями уснувшие окна; и одиноко стоявшие столбы газовых фонарей сильно мигали и жмурились от холодного ветра и говорили что-то друг другу про холодную ночь, про нависшие тучи. А ветер, бежавший вперед между рядами домов, сердито размахивал серыми сучьями застывших в зимнем оцепенении акаций и бросал на гранит тротуара дрожащие тени, разбегающиеся в разные стороны и снова сходящиеся в молчаливых извивах.

Когда Коренев возвратился домой, было около часу ночи. Поставив лампу на комод около кровати, он решил почитать на ночь одну из статей журнала «Astronomische Nachrichten»[16]; на стоявший около кровати стул он насыпал из мешка, присланного ему матерью из деревни, десятка два грецких орехов и лег в постель. Коренев с детства сохранил привычку есть что-нибудь во время чтения, а орехи любил больше всего. Однако, читать «Astronomische Nachrichten» и в то же время ломать орехи было трудно. Поэтому Коренев слез с кровати, снял с полки две толстыя немецкия книги, трактовавшие «О строении солнечной короны» и «Об элементах затмений двух последних тысяч лет» – и направился обратно к постели. Здесь, сидя на кровати и положив на стул в виде основы элементы затмений, он клал на эту книгу орехи и придавливал сверху диссертацией о строении солнечной короны. Попавший в середину между двумя солидными немецкими трудами, грецкий орех не выдерживал и легко разламывался на мелкие части. Прочитав статью и съев все орехи, Коренев потушил наконец лампу и завернулся в одеяло. Было почти два часа, и Николай Андреевич рассчитывал быстро уснуть, чтобы проснуться сразу к восьми часам утра. Однако, ему не спалось. Он часто ворочался с боку на бок, ложился то навзничь, то на, спину; то ему казалось, что на простыне лежат какие-то крошки, которые щекочут ноги, то он ясно чувствовал, что что-то колет и кусает его; он с ворчанием зажигал спичку, смотрел на постель, но не находил там ничего постороннего и снова ложился. У Коренева довольно часто бывала бессонница, в особенности после долгих вечерних занятий; и вот теперь он не мог сразу заснуть, так как голова продолжала безостановочно работать, а мысли с особенной яркостью неудержимо сменялись и бежали одни за другими. И ужасными казались ему эти крошки, разбросанные по кровати, эти покалывания, все эти мелкие, чуть поднимающиеся над порогом сознания, ощущения, которые так ясно и так сильно выступают во время бессонницы; и он с неприятным чувством прислушивался к бою часов в соседней комнате, и после каждого нового удара усиленно старался заснуть, чтобы не слышать уже нового боя. Но проходило полчаса, часы начинали глухо шипеть и отбивать время, а Коренев всё еще не спал и со вздохом переворачивался на другой бок, стараясь как-нибудь особенно расположить свои руки и ноги, чтобы они не мешали ему.

– Нужно ни о чем не думать, – убеждал себя Николай Андреевич, – я, наверно, волнуюсь из-за того, что она должна прийти утром. Но зачем волноваться? Она наверно согласна, нужно только заснуть скорее… Она такая милая, как она хорошо смотрит ему в глаза, когда они остаются одни! Он никогда не испытывал того, что испытывает теперь: как ярки и как резки эти ощущения, когда он целует ее в губы и чувствует это мягкое теплое прикосновение… Ах, он опять начал думать о ней! Нужно забыть всё, нужно чем-нибудь отвлечься, считать от единицы до ста, что ли… это так помогает… Один, два, три, четыре, сейчас уже четыре часа, а она придет в десять. Осталось, следовательно, только шесть часов, и даже не шесть, а четыре, так как нужно раньше встать и умыться… А она постучит в дверь, и он услышит ее прелестный грудной голос: «Можно?» спросит она. Ах, не нужно, не нужно думать! Один два, три, четыре… Вот спираль перед глазами… Нужно ее обводить: вот из центра, вот раскручивается она дальше, дальше… Нина… часы… пять, шесть, семь… утром… она…

Коренев очнулся от громкого стука в дверь. Он испуганно привскочил на кровати и бессмысленно поглядел по сторонам. Было совсем светло, даже как-то странно светло; он взглянул на окно и увидел, что крыша и соседний балкон покрыты снегом; в воздухе вились крупные снежинки и то разбегались у окна в разные стороны, то ударялись о стекло, прилепившись к нему и стекая вниз крупными прозрачными каплями. Что это? Утро? Он проспал?

– Можно войти? – раздался знакомый женский голос.

Это была она, Нина.

– Господи, что же это такое? – вскочил с кровати Коренев, растерянно бегая босыми ногами по комнате и не зная, что предпринять. – Это она!.. Ах, какая обида!

– Николай Андреевич, вы спите? – спросила за дверью, повысив голос, Нина Алексеевна. Коренев ясно почувствовал в ее словах насмешливый тон.

– Нина Алексеевна… – жалобно произнес Коренев, подходя к дверям и торопливо одеваясь, – Нина Алексеевна, простите, я не успел!.. Подождите там. Я только умоюсь…

За дверью послышался громкий смех горничной. Затем всё смолкло, и Нина Алексеевна ясно и сухо произнесла:

– Николай Андреевич, я ухожу, мне некогда ждать. Прощайте.

Коренев, сам не отдавая себе отчета в том, что делает, быстро повернул ключ в замке и слегка приоткрыл дверь.

– Нина Алексеевна! – с мольбой в голосе прошептал он в щелку, – Нина Алексеевна, не уходите…

– Прощайте, – повторила она, поворачиваясь и направляясь к выходной двери на лестницу. Коренев видел, как она твердой походкой при хихикании горничной шла по коридору и повернула за угол передней.

– Ах, я болван! Ах, идиот! – метался по комнате Коренев, не зная на что решиться. Он, конечно, мог бы надеть пиджак, пальто и побежать догонять Зорину. Но ведь он не умыт; кроме того, он не брился уже три дня, так как думал сделать это сегодня, чтобы быть интереснее и не колоть ее во время поцелуев. Как же бежать, за ней? И потом, как она войдет сюда в неприбранную комнату? Он сел за стол, обхватил голову руками и так просидел неподвижно несколько минут. Но затем мрачные мысли стали постепенно исчезать; Коренев вспомнил, что главное, о чем он мечтал, осуществилось: Нина пришла, и, значит, – согласна. Ну, что за беда, в самом деле, что он проспал? Он мог быть болен, наконец. И разве это так уж скверно? Со всяким может случиться. Нет, нужно одеться, побриться, умыться и сейчас же отправиться к ней на дом для объяснений. Нужно только не медлить!

Он попросил у горничной самовар и начал поспешно разводить в чашке мыло для бритья.

Между тем Нина Алексеевна, выйдя из квартиры, где жил Николай Андреевич, не отправилась сразу домой. У нее в душе поднималось горькое чувство обиды, смешанное с презрением и негодованием по отношению к Кореневу. Вот его любовь к ней, о которой он так громко и часто твердил! Вот как он ждал ее в условный час, час, в который они должны были решить свою судьбу! Как это вышло пошло, смешно, глупо… Какая проза, какое мещанство!

Нина Алексеевна быстро шла по улицам без остановки, без определенной цели. Снег падал, не переставая; весело перелетали снежинки одна к другой, переплетаясь дорогами, и кружились и убегали в сторону, покорно следуя за порывами ветра. Небо глядело сверху светлое, серое; на нем уже не было тех темных и грязных пятен, которыми заполняют его дождевые осенние тучи. Как бы примирившее и слившее все облака в один спокойный серо-молочный покров, небо застыло наверху в своем праздничном светлом наряде, и видно было, как сбегали оттуда бесшумно и весело темные точки далеких снежинок, подобных бесконечному рою играющих мошек. На деревьях принарядились уже толстые сучья, покрывшись сверху белыми полосами; и на улице, обратившись в грязно-желтую массу, снег лежал раздавленный, жидкий, весь избитый копытами и темневший коричневыми колеями колес.

Сама не замечая, Нина Алексеевна зашла в расположенный у берега моря парк и с радостью направилась в глубь аллей, стараясь выбирать места, где не было видно за этот день на чистом снегу ни одного следа человеческих ног. Здесь всё было наряднее и чище, чем на улицах города. Весело и невинно смотрела впереди аллея, уходя вглубь парка двумя рядами деревьев; и глядя на нее, прихорашиваясь и дрожа ветвями, белели покрытые снежным пухом акации. А вокруг, покрывшись пышными белыми шапками, завязнув в снегу, убегали в глубину парка кусты низкорослой сирени, и выступали огромными кругами погребенные клумбы, выглядывая мрачно сбоку своею черною сырою землей. И разбросанные там и сям по парку хмурые хвои пригнулись своими тяжелыми ветками книзу и глядели исподлобья своими синими иглами, словно прятали что-то под густыми ветвями; и казалось, будто здесь наступил тихий праздник, будто всем – и акациям, и кустам сирени, и хвоям – хорошо стало под этим белым покровом, одевшим и согревшим их сырые, озябшие члены; – и даже злой пересмешник, этот вечный брюзга и ворчун беспокойный ветер – и тот здесь не бил и не гнул так безжалостно отяжелевшие ветви и, как будто стесняясь, пробегал по аллеям, тихо шепча что-то молчавшим деревьям и серьезно расспрашивая у хвой про их угрюмую тайну.

– Да, нужно с ним покончить! – думала Нина Алексеевна, смотря вперед на снег и не замечая окружавшей ее спокойной зимней красоты, – довольно, довольно! У нас всегда были бы с ним ссоры, мы и так уже часто спорили и не понимали друг друга. Нет, он не может внушить полного чувства, его нельзя полюбить всего, со всеми его качествами: некоторые недостатки и сейчас вызывают досаду, брезгливость, чуть ли не отвращение… Нет, нет, нужно порвать, нужно решительно порвать!

Нина Алексеевна подняла голову, и вздох облегчения как бы скрепил ее последнее решение. Она улыбнулась грустной, но спокойной улыбкой: ей бросились теперь в глаза эти красивые, нарядные деревья, одевшие свои сучья в снежные рукава; она увидела, как шевелили белоснежными шапками непокорные кусты, – и ей стало легко и весело, как-то ясно и спокойно на далекой глубине желавшей и искавшей чего-то раньше души.

Нина Алексеевна поправила рукой выбившиеся из-под шляпы волосы и тряхнула головой. Ей хотелось, приняв решение, уже не думать о Кореневе, и она взглянула наверх, на мелькавшие мушками быстро спускавшиеся снежинки. Вот они, казавшиеся такими черными на фоне светлого неба, бегут вниз, становятся бледнее, кажутся уже серыми и затем, неожиданно, проходя мимо дерева в своем полете, делаются совершенно белыми, чистыми, становятся белее самого неба, самих породивших их снежных туч.

И затем, упав нежно, бесшумно на мягкий покров у земли, они томно прижимались к нему и, замирая, ожидали сверху новых подруг. А те неслись оттуда, без числа, без конца, всё чаще и чаще, новые и новые, отяжелевшие и тихие. И целая сеть, серая вверху, ярко белая внизу, вдруг спустилась с неба, покрыв мутную даль; и ветер весело заиграл на этой сети, с легким шуршаньем пробираясь вперед и перебирая ее беззвучные струны в своих резких порывах.

Нина Алексеевна вздохнула полною грудью, сбросила с волос прилипший к ним мокрый снег, и пошла быстро назад. Она спокойно улыбалась и слегка жмурилась, когда ей на ресницы попадала снежинка, обращавшаяся в тот же миг в дрожавшую на веках прозрачную слезу.

X

К двенадцати часам Коренев был уже готов; он тщательно выбрился, вымыл голову, надел чистый воротничок и манжеты, что делал обыкновенно раз в неделю по воскресеньям – и, выпив чаю, отправился на квартиру к Зориным. Встретившая его горничная заявила, что кроме маленького брата Нины Алексеевны – Пети – никого дома нет: Алексей Иванович был на каком-то заседании, очевидно, кассы взаимопомощи литераторам и ученым, а Нина Алексеевна ушла в половине десятого утра и с тех пор не возвращалась домой. Коренев подумал и решил подождать Нину Алексеевну в гостиной.

– Может быть вы, паныч, успокоите Петьку? – жалобно проговорила горничная, провожая Коренева из передней в гостиную. – А то расшалился мальчуган, просто сладу с ним нет!

Коренев согласился повлиять на Петю и попросил горничную прислать к нему в гостиную шалуна; до сих пор он виделся с Петей редко, так как обыкновенно приходил к Зориным по вечерам, когда тот уже ложился спать.

– Ты что? – строго спросил Коренев Петю, когда мальчуган осторожно заглянул в гостиную, – всё шалишь? А? Иди сюда!

Петя медленно пролез в дверь и, останавливаясь время от времени, подошел к гостю.

– Я не шалил, – ответил он, садясь в кресло, – я играл в пожарную команду.

– Как же можно в комнате устраивать такую игру? – строго продолжал Коренев.

– Очень даже можно. У меня есть мячик с дыркой. Из него отлично воду пускать.

Коренев усмехнулся, но тотчас же принял прежнее строгое выражение лица.

– Глупый ты, – проговорил он, – ведь пожарная команда заливает только тогда, когда есть пожар. Как же ты можешь имитировать тушение пожара?

Петя немного задумался, а затем ответил:

– У меня тоже был пожар. Что вы думаете, я дурак какой-нибудь, чтобы лить воду даром? Я сначала поджег на кухне рогожу, а потом стал заливать. Я не маленький, мне шесть лет.

Петя обидчиво развалился в кресле; Коренев внимательно и с любопытством рассматривал маленькую фигурку своего собеседника, который, по-видимому, не особенно стеснялся взрослого гостя. Коренев вообще редко разговаривал с детьми: детство свое он помнил неясно, а уже в последних классах гимназии и в университете читал только научные книги, и ему некогда было тратить дорогое время на пустяки. С этим братом Нины Алексеевны он за всё время, кажется, даже ни разу не разговаривал, кроме тех случаев, когда тот встречал его в передней и просил подарить то мячик, то прыгающую лягушку, то настоящий аэроплан, который он видел у соседнего мальчика Саши. И, сидя некоторое время молча против этого мальчугана, Николай Андреевич думал про себя:

– Как курьезны эти дети со своей наивностью, переплетенной с удивительно ясной и свежей логикой! Они всегда поэты, всегда фантазеры, но у них вместе с тем поразительный интеллект, который ведет мышление не тусклыми пошлыми зигзагами взрослого человека, а по резво прямой линии, как идет луч света среди дрожащих пылинок туманной среды. И быть может эта прямолинейность, эта первичная форма логики наиболее верна в познании истины? Может быть философ, трактующий мировые вопросы, должен восстановить эту детскую логику, это детское отношение к миру, когда всё кажется одинаково простым, и когда всё в то же время так удивительно и так непонятно? И потом эта всем известная детская правдивость…

Коренев внимательно поглядел на мальчика, затем задумался, кивнул с улыбкой головой в ответ на пришедшую ему в голову удачную мысль и сказал непринужденным тоном:

– Петя, а ты любишь игрушечные паровозы?

Петя просиял.

– А что? Вы мне хотите купить?

– Да. Если только ты будешь хорошим мальчиком и скажешь мне правду, когда я тебя буду спрашивать.

– А паровоз будет сам ходить?

– Да, сам. Только ты обязан сказать всё, что я тебя спрошу. Хорошо?

– Хорошо… А рельсы тоже будут? Как у Коли?

– Все будет. Ну, теперь скажи мне: часто твоя сестра уходит из дому гулять?

– Часто… А свистеть паровоз будет?

– Будет, будет. Да ты, смотри, слушай, что я говорю, а то не получишь ничего. Скажи: к Нине приходят в гости молодые люди?

– Приходят. Много приходит.

– Все мужчины?

– Мужчины. Много мужчин.

– А красивые? Молодые?

– Ух, очень красивые… Только вы и вагоны купите, а то разве можно пускать один паровоз без вагонов? Так не бывает на самом деле.

– Ладно, ладно. А Нина с этими мужчинами целуется, а? Ты не видел случайно?

– Нина? Ого, еще как. Нина всех целует. Она любит мужчин целовать.

– А ночью, ты не замечал, никто к ней не приходил из мужчин?

– Конечно, приходил.

– Ты сам видел? Ты, наверно, не спал и смотрел из своей спальни?

– Да, я смотрел. Я всё видел. Он такой страшный. И хвост у него есть.

– Ну, это глупости. Какой там хвост!.. И что же… Она с ним целовалась?

– Как еще целовалась!

– А потом… Ну, а потом что?

Голос Николая Андреевича дрогнул. Он то бледнел, то краснел. На лбу выступили маленькие капли пота. Он впивался глазами в мальчика, стараясь по его бесхитростному правдивому рассказу восстановить всю картину интимной жизни Нины.

– Ну, а потом она с ним за окно прыгает, – продолжал Петя. – И целуется. А изо рта огонь так и идет, так и идет. А глаза горят. Он рычит, волосы у него всклокочены, голос хрипит, он так делает: хрр… хрр… А она: пии… пии… А один такой есть худой, ужас, у него ноги волосатые, грудь мохнатая, а глаза красные. Он ее как схватит, так она даже пискнуть не может. И он как начнет ее душить, так она просто шипит, как угли с водой.

Коренев вытер мокрый лоб платком.

– Ну, говори, еще, говори всё, что знаешь, – прошептал он с усилием. – У тебя будет отличный паровоз, всё будет, говори… Говори!..

Он произносил эти слова, путаясь, поспешно, протянув с нетерпением руку в сторону сидевшего в кресле мальчугана.

– Я всё знаю, – продолжал Петя, – я видел один раз, что Нина спит, а под кроватью человек… Ух, какой! Разбойник. Он протягивает руку и хватает Нину за голую ногу. И зубы оскалил. А сбоку…

– Довольно! Довольно! – вскочил с места Николай Андреевич, хватаясь за голову и быстро зашагав из одного угла комнаты в другой. – Достаточно!.. То-то она всё не решалась согласиться на мое предложение! Совесть не позволяла, как видно! И приходить ко мне не стеснялась тоже: не один раз, наверно, пришлось ей бывать у мужчины. Ха-ха! А я-то, идиот, разыгрывал какого-то глупца, которого водят за нос! Нет, Нина Алексеевна, я вам не ученый того типа, которых выводят в романах… Я не из тех дураков, которых можно безнаказанно обманывать и над ними же издеваться впоследствии!

Восклицая это про себя, Коренев в волнении ходил по гостиной из угла в угол; Петя по-прежнему сидел в кресле и с интересом следил за взволнованным дядей: мальчуган видел его сердитое лицо и уже жалел в душе, что дал волю своей фантазии во время беседы; но ведь он ожидал совершенно обратного! Он думал, что Николай Андреевич не только похвалит его за подобные новости и обласкает, но сейчас же, немедля, отправится с ним покупать обещанный паровоз. Так сидел он молча, подумывая о том, не сообщить ли дяде, пока не поздно, что всё сказанное им – выдумка, – но боязнь навлечь на себя еще больший гнев Коренева удерживала его от признанья. В это время в передней раздался звонок – и в гостиную через минуту заглянула голова Нины Алексеевны.

– Нина! – радостно воскликнул Петя, воспользовавшись удобным случаем улизнуть из гостиной в переднюю. – Нина, Николай Андреевич тебя ждет!

И Петя стремительно выбежал в коридор, а оттуда направился в свою комнату. Между тем Нина Алексеевна уже сняла шляпу и шубу и, поправив прическу, вошла в гостиную.

– Здравствуйте, – сдержанно сказала она, холодно подавая руку Кореневу. – Вы меня, кажется, ждали?

Коренев усмехнулся презрительной улыбкой.

– Да, я ждал. Я хотел вам сказать…

– Николай Андреевич, – спокойно проговорила Нина Алексеевна, не глядя на Коренева и направляя взор в сторону, – мы не будем больше ни о чем говорить. Я решила, что мы не должны больше видеться с вами.

– А? Что? – удивленно пробормотал Коренев, сначала побледнев от неожиданности, и затем сразу покраснев от охватившего его раздражения. – Не будем? Что же, прекрасно! Это у вас, наверно, совесть заговорила? – с ехидной усмешкой добавил он.

– Совесть? – подняла брови Нина Алексеевна, спокойно посмотрев на Коренева, – я во всех поступках всегда считаюсь с совестью.

– Ага, гм… – продолжал загадочно усмехаться Коренев. – Это, конечно, вам лучше знать. Только, знаете, совесть такая странная и капризная вещь, – добавил он многозначительно; – одному совесть говорит одно, другому другое. У одного совесть противится всякому пустяку, а у другого совесть, наоборот, молчит даже в тех случаях, когда он уверяет в любви одного, а проводит ночи и целуется с другим. Хе-хе… Странная совесть!

Нина Алексеевна слегка нахмурилась и снова строго посмотрела на Коренева.

– Вы к чему это говорите? – спросила она.

– Да так. Хе-хе… Вы как, например, смотрите на то… если бы вы, как бы сказать… считались невестой одного и в то же время принимали потихоньку ночью своих старых любовников? А затем…

Нина Алексеевна вскочила с кресла и, откинув назад голову, проговорила, слегка задыхаясь:

– Что за гнусности? Что за слова и тон? Уходите сейчас, слышите? Уходите! Я не могу больше вас видеть. Уйдите, я вам говорю!

Последние слова она уже говорила громко, резко, почти крича. Коренев, не расставаясь со своей презрительно-загадочной улыбкой на лице, весь съежившись, боком прошел в коридор, молча оделся и стал открывать в полумраке темной передней выходную дверь.

– Вы пожалеете, – проговорил он тихо, угрожающе, стоя на лестнице.

– Никогда! – воскликнула она, – слышите: никогда!

Она брезгливо притворила дверь, не взглянув даже на Коренева. Он сделался за этот день для нее таким чуждым, таким далеким. – И она любила его, этого трусливого, скупого, мелкого, и вдобавок – ревнивого человека, у которого в тридцать лет была уже старческая душа, без порывов, без искры огня и увлечения! Как понятно ей стало всё это сегодня в парке, где глубокий покой окружавшей природы вошел в ее душу и совершенно преобразил ее: да, она уже не любит его, не любит!

Нина Алексеевна взялась руками за голову и вошла в гостиную; там, у двери, с тревожным выражением лица стоял маленький Петя, который поглядывал то на сестру, то на закрывшуюся за Кореневым дверь, и недовольно бурчал:

– Я так и знал, что он надует. Дождешься от него паровоза, черта с два. Поганый обманщик!

XI

Вечером, по обыкновению, Коренев отправился бродить по улицам, чтобы переждать тоскливое время сумерек. Он шел укутанный в кашне и подняв меховой воротник зимнего пальто. Снег уже перестал падать, наступила оттепель и на тротуарах образовалась скользкая жидкая грязь; Коренев шел нахмурившись, сердито смотря себе под ноги; его занимали мысли о сегодняшней истории, об этом неудачном утре, об этой ссоре с Ниной Алексеевной из-за слов Петьки.

– И зачем, в самом деле, было придавать значение этим словам? – думал Коренев, – ведь мальчуган мог солгать. Ах, как всё сложилось скверно и гадко! Нет, положительно мне не везет в последнее время, положительно не везет!

Коренев вздохнул. Вдруг он увидел перед собой на тротуаре знакомую женскую фигуру, но сразу не сообразил, кто это. Между тем, шедшая навстречу барышня остановилась, грустно улыбнулась и проговорила:

– Николай Андреевич, это вы? Я едва узнала вас из-за воротника.

Это была Елизавета Григорьевна. На ее лице, хотя и добродушном, как всегда, заметна была, однако, какая-то грусть; и не успел Коренев ответить, как она быстро заговорила сердитым тоном:

– Я не ожидала, я совсем не ожидала этого от него. Скажите, разве можно порядочному человеку так поступать и так безжалостно разбивать сердце женщины? Вы его товарищ, и я прямо вам заявляю: он нехороший, нечестный человек. Я думала, что он хочет определить мой характер, что он предполагает исследовать научным путем мои способности; а он что же? Он посмеялся надо мной, он, Бог знает для чего, употребил в дело свои приборы из этой идиотской лаборатории! Нет, я не ожидала, я прямо не ожидала!

Она шла рядом с Кореневым и раскраснелась от охватившего ее при воспоминании о Никитине негодования. Только теперь Коренев заметил, что Елизавета Григорьевна в общем очень хорошенькая, а сейчас, в своей каракулевой шапочке и в каракулевом воротнике – прямо-таки прелестна.

– Не жениться ли на ней? – подумал Коренев, искоса поглядывая на Елизавету Григорьевну, пока та что-то говорила про честность мужчин и про непрочность их чувств; – ведь с ней должно быть так тепло, так весело на душе! С ней даже было бы гораздо легче жить, чем с Ниной, которая всегда предъявляет какие-то требования, всегда чем-то недовольна и всегда к чему-то придирается. А эта такая простая, такая хорошая. Вечером, за чаем, она будет говорить, говорить, говорить, самовар будет шуметь, шуметь, шуметь, а ему останется только счастливо улыбаться, смотреть и слушать. Она такой прелестный барашек, именно барашек, но ласковый, добрый. А что, если именно здесь его судьба?

Коренев крякнул и начал расспрашивать Елизавету Григорьевну о том, какую в сущности обиду нанес ей Никитин. Та не говорила прямо, но из ее уклончивых ответов видно было, что цель опытов Никитина стала известной Елизавете Григорьевне и заставила ее прервать знакомство с этим черствым, нечестным, по ее заявлению, ученым.

– Я вполне сочувствую вам, – заметил нежным тоном Коренев, стараясь не горбиться и идти твердым уверенным шагом, – я тоже не ожидал от него подобной низости. Ах, как все люди скверны! Я тоже имел сегодня случай убедиться в этом, Елизавета Григорьевна: я поссорился и поссорился навсегда с Ниной Алексеевной.

Елизавета Григорьевна отступила в сторону и даже на мгновение остановилась.

– Что вы? Серьезно? – воскликнула она со смехом.

– Совершенно серьезно. Мы не сошлись, видно, натурами. У нее, я вам скажу откровенно, тяжелый и придирчивый характер. О, если бы она была, например, такая добрая и веселая, как вы!

Елизавета Григорьевна рассмеялась и кокетливо посмотрела на Коренева.

– Ого, комплименты, кажется? – проговорила она, вглядываясь в лицо Николая Андреевича уже с большим вниманием, чем раньше; теперь он, как человек свободный, представлял для Елизаветы Григорьевны больше интереса, и она сразу заметила, что он – мужчина симпатичный и даже почти красивый, если не считать несколько большого рта и немного широкого носа. Коренев застенчиво ответил, что никогда не говорит комплиментов, и после двух-трех незначительных фраз, вдруг заметил:

– А знаете, что, Елизавета Григорьевна? Не зайдете ли вы во мне сейчас в гости? Видите, вот как раз уже мой дом. Мы с вами оба разочарованы в людях, мы так хорошо побеседуем. А? Зайдемте!

Елизавета Григорьевна сначала слегка задумалась, но затем быстро согласилась; выговорив условие, что Коренев не будет ее задерживать, когда ей понадобится идти домой.

Они вошли в квартиру. Коренев зажег у себя лампу и попросил горничную подать самовар. Пока он распоряжался, Елизавета Григорьевна подошла к полке, где лежала диссертация, и стала просматривать испещренную различными значками рукопись.

– Что это? – со смехом спросила она Коренева, когда тот окончил хлопотать и, заварив чай, сел в кресло недалеко от нее, – это ваша рукопись?

– Да, диссертация, – с достоинством произнес Коренев, выпрямляя спину.

– Диссертация? Ха-ха-ха! Какая курьезная: я ничего в ней не понимаю. А когда вы будете ее защищать?

– Думаю весною, не позже мая.

– Как интересно. А о чем это вы здесь пишете?

– Здесь я рассматриваю строение различных туманностей. Вот посмотрите, какую сложную спираль представляет, например, эта туманность.

Коренев передал в руки Елизавете Григорьевне тот чертеж, который уже показывал Нине Алексеевне во время первого ее визита к нему. Затем он объяснил гостье значение своей диссертации и на свежую память высказал ей в популярном виде те соображения о бесконечности вселенной, которые сообщал Нине Алексеевне в памятный вечер их сближения. Елизавета Григорьевна внимательно слушала, как Коренев описывал бесконечность звездных миров, возникающих из туманностей и обращающихся опять в них, и затем, когда тот кончил, сказала:

– Ах, астрономия мне так нравится, Николай Андреевич. Я в детстве увлекалась небом: мне, знаете, казалось, что звезды – это не раскаленные тела, а таинственные глаза, которыми смотрит на нас Бог.

– У вас поэтическая натура, – нежно проговорил Коренев, пристально глядя в глаза своей собеседницы. Та легко ударила его по пальцам концом своей сумочки и, кокетливо склонив голову на бок, проговорила:

– Вы, наверно, смеетесь, гадкий? А я, правда, раньше писала стихи. Мама говорила, что они даже очень недурны были. Но теперь я бросила. Занималась музыкой, – тоже бросила. Вообще я несчастная – у меня никаких особенных талантов нет.

Она вздохнула, но сейчас же рассмеялась. Между тем, Коренев вытащил ту книгу с иллюстрациями, которую показывал Нине Алексеевне, положил ее на колени Елизавете Григорьевне, а сам стал сзади кресла, чтобы давать объяснения в тех случаях, когда иллюстрация будет почему-нибудь непонятна.

– Это что? – спросила Елизавета Григорьевна, останавливаясь на первой картине.

– Это Венера. Это вид ее поверхности, – отвечал Коренев, наклоняясь вперед и делая вид, что не разбирает издали рисунка. Локоны собеседницы, как и было нужно, слегка коснулись его лба.

– Венера? – переспросила Елизавета Григорьевна, лукаво поглядев на Коренева и не отводя от него своего манящего взгляда, – вот какая, оказывается, богиня любви! А это что, на ее поверхности? Камни?

– Где?

Коренев нарочно перегнулся далеко вперед. Елизавета Григорьевна дышала прямо на его щеку; дыхание было глубокое, горячее.

– А вот, – указала она, не отодвигаясь от Коренева, хотя ее волосы прикасались к его вискам.

– Это?.. Это… – проговорил, краснея Николай Андреевич, протягивая руку к рисунку, где Елизавета Григорьевна держала свой палец. – Это – растения, очевидно.

Он не отнимал пальца от рисунка, прикасаясь к руке Елизаветы Григорьевны.

– Какая чепуха! – произнесла она, сделавшись задумчивой, – чепуха, право.

– Что чепуха?

Они продолжительно глядели друг на друга, не отрывая взглядов.

– Да этот рисунок… Какая это растительность?

– Ну, тогда отдайте книгу, – шутливо обиделся Коренев, – я вам никогда больше не покажу ее.

– Не отдам! – кокетливо ответила она, отодвигая от его рук лежавшую на коленях книгу.

– Отдайте! Ну? Скорее!

– Не дам. Не возьмете. Попробуйте-ка!

Он нагнулся, хотел поднять книгу, встретил вместо книги – руку и сжал ее. Елизавета Григорьевна не сопротивлялась. Тогда Коренев стал смелее, схватил другую руку, больно сдавил ее в своей и проговорил, глядя в глаза Елизавете Григорьевне:

– Вот вам в наказанье, вот… Больно, небось, а?

– Нет… не больно… Нет…

Она, раскрасневшись, вырвала из его рук свои и манящим взглядом продолжала смотреть на него. Коренев сжал ее руки сильнее и затем быстро притянул их к себе. Елизавета Григорьевна дрогнула, покачнулась – и вдруг ее голова беспомощно упала к нему на плечо.

– Будьте моей женой! – проговорил нежно он, прижимая ее голову к груди и целуя ее в висок. – Хорошо? Мы будем так чудно, так уютно жить вместе. Ну, что же? Согласны? А?

– Вы этого хотите? – томно прошептала она, – хотите? Очень?

– О, я так хотел бы! – воскликнул с жаром он, – я такой одинокий! Мне так скучно… Выходите же за меня, ну, согласитесь! Я буду так счастлив, так рад… Ах!

Она прижалась к нему сильнее и прошептала:

– Хорошо… Я согласна. Только… отправим сегодня телеграмму маме, чтобы приехала…

XII

Между тем, редакционная жизнь в газете «Набат» шла обычным порядком. Кедрович уже сделался в редакции своим человеком, ни с кем особенно не сходился, но и ни с кем не был в натянутых отношениях. В беседе с Веснушкиным он часто бранил Шпилькина за его невежественные фельетоны или указывал на промахи, которые делал в составлении газетного номера Алексей Иванович Зорин; но как только Кедрович оставался вместе с коллегами по редакции, которые недолюбливали Веснушкина, он тотчас же добродушно и с неподдельным юмором, обнаруживающим в нем доброго малого, – высмеивал невежество и глупость издателя; и в таких случаях он называл Веснушкина или «нашим подрядчиком» или просто «кретином», причем в этом его пренебрежительном отношении к издателю сотрудники видели хорошую ценную черту своего нового коллеги.

Однако, в общем Кедровича мало любили; правда, он очень забавно рассказывал анекдоты, которых знал массу; он умел покровительственно-фамильярно похлопать по плечу молодого репортера, прибавляя при этом какой-нибудь эпитет в роде «мошенника» или «прохвоста», наконец он быстро и без стеснения переходил на «ты» с товарищами, не успев даже выпить с ними на брудершафт; – но, несмотря на все эти неоцененные черты, Кедровичу мало доверяли и многие сторонились его.

Однажды в середине января, часов около двух дня, заведующий иностранными известиями старичок Павел Дмитриевич был вызван к Веснушкину в кабинет вместе с Алексеем Ивановичем. Только что получились тревожные агентские телеграммы о франкогерманских переговорах относительно африканских колоний, и Веснушкин решил использовать для тиража газеты благоприятный момент.

– Копеечные газеты пишут уже, что началась война, – тревожно заметил Петр Степанович, когда и Павел Дмитриевич, и Алексей Иванович явились к нему, – это для нас подрыв, господа. Я бы тоже советовал озаглавливать теперь телеграммы, относящиеся сюда, или: «К войне между Францией и Германией», или просто «Накануне войны».

Алексей Иванович слабо запротестовал.

– Нельзя, Петр Степанович. Ведь до войны еще далеко, – проговорил он.

Веснушкин недовольно передернул плечами.

– А копеечные газеты? – спросил он, – а они почему пишут? Если они у нас тираж понизят, тогда что?

– Так ведь нельзя из-за них делать газету смешной, – продолжал мягко сопротивляться Алексей Иванович, – слава Богу, наш орган не копеечный. Все знают, что газеты-копейки бьют на сенсацию и немилосердно врут.

Веснушкин недовольно крякнул и задумался.

– Тогда, господа, вот что… – переменив тон, проговорил он, придумав новую комбинацию. – Тогда нам придется, так сказать, отправить Павла Дмитриевича в Париж и в Берлин. Пусть он пришлет сегодня оттуда несколько телеграмм от собственного корреспондента.

Веснушкин пытливо поглядел на заведующего иностранным отделом. Тот ответил на это слабой улыбкой, но сейчас же вслед за этим сделал недовольное лицо: план издателя грозил ему только лишней работой.

– Теперь с читателями нужно быть осторожными, – заговорил Алексей Иванович, – их не так легко обмануть, Петр Степанович.

Веснушкин со злостью посмотрел на Зорина и воскликнул:

– Вы всего боитесь! Вот еще трус! Ведь все газеты так делают, а мы что, дураки? Пишите, голубчик, Павел Дмитриевич! Телеграфируйте сегодня же из Берлина и из Парижа что-нибудь поэффектнее. Для начала хоть по три телеграммы. В одной сообщите какую-нибудь сенсацию, а в другой напишите, что эти слухи оказались после наведения справок ложными. И подпишитесь какой-нибудь немецкой фамилией… фон-Клопс, что ли. Нужно же, господа, поддерживать дело: без того газета падает!

– Ну, ладно, – задумчиво согласился Павел Дмитриевич, видя, что бесполезно сопротивляться Веснушкину, – я сегодня, пожалуй, стяну французские войска к немецкой границе и объявлю мобилизацию; а затем можно будет до завтра прервать дипломатические сношения между Францией и Германией. Пусть конфликт осложняется.

– Это будет отлично: пусть осложняется! – весело воскликнул на предложение Павла Дмитриевича Веснушкин, – и вы знаете что? – добавил он игриво, – я на вашем месте пустил бы на всякий случай какой-нибудь германский броненосец ко дну. Ведь теперь, кажется, в Киле смотр, вот пусть два броненосца и столкнутся. Это так нетрудно, когда у государства большой флот. А? Как вы думаете? Нет? Ну, не нужно, не нужно, если не нравится, придумывайте сами! Я вам вполне доверяю: ведь вы во время революции в Португалии целый месяц писали у нас в редакции телеграммы из Лиссабона, да и из Константинополя во время восстания албанцев присылали огромные корреспонденции. Слава Богу, у вас есть для этого достаточный опыт. Ну, садитесь, Павел Дмитриевич, садитесь сюда, за отдельный стол: здесь вам никто не будет мешать. Валяйте из Берлина сначала!

Павел Дмитриевич покорно уселся за указанный ему стол и начал было писать, как вдруг в кабинет стремительно вошел, плохо скрывая свое радостное настроение, Шпилькин.

– Господа… Читали? – взволнованно спросил он, держа в руках номер петербургской газеты, – нет? Здесь напечатаны очень неприятные слухи о Кедровиче. Вот, Петр Степанович, поглядите!

Шпилькин передал газету удивленному издателю, а сам напустил на себя грустный вид. Веснушкин отыскал отчеркнутое место и прочел:

«Как нам стало известным, попавшийся прошлой весной в присвоении благотворительных сумм Н-скаго общества репортер вечерней газеты "Звон" Михаил Кедрович, высланный по обнаружении хищения петербургским градоначальником из Петербурга, в настоящее время пишет статьи в провинциальной газете "Набат", не считая даже нужным скрыть свою фамилию под каким-нибудь псевдонимом. Вот они, обнаглелые представители желтой журналистики, задающие тон в провинции!»

Заметка произвела на Веснушкина и Алексея Ивановича сильное впечатление. Между тем, явившийся в это время в редакцию Кедрович увидел по улыбающимся лицам коллег, что случилось что-то неладное. Не оставляя своего обычного пренебрежительного тона, он спросил передовика, в чем дело, и от него узнал об обошедшей уже всю редакцию сенсационной заметке.

Прочитав выпад петербургской газеты по своему адресу, Кедрович весело рассмеялся и воскликнул:

– Ах, каналья, Вусберг! Он и здесь не хочет оставить своего конкурента без клеветы.

Вошедший в это время в редакционную комнату Веснушкин услышал это восклицание и сухо спросил Михаила Львовича о том, читал ли он заметку в «Телефоне». Кедрович, продолжая добродушно смеяться, начал объяснять издателю и товарищам подноготную инсинуации своих петербургских врагов.

– Видите ли, – говорил он, не задумываясь, – Вусберг был всегда конкурентом моей газеты. Большая часть подписчиков его «Петербургского Телефона» после появления моего органа перешла ко мне. И вот «Телефон» не может этого простить. Мало того: зная, что я скоро возвращусь в Петербург, он уже сейчас решил распустить про меня клевету, чтобы уронить мое имя среди читателей. Но нет, Петербург не провинция, где читатели поддаются на такую удочку! Вусберг останется в дураках, вы это увидите.

Кедрович, слегка покраснев, снова театрально расхохотался и весело поглядел на задумавшегося Веснушкина.

– А кто этот Вусберг? – спросил после общего молчания передовик.

– Да заведующий редакцией «Петербургского Телефона». Он же редактор газеты.

– А там подписан редактором-издателем Петрухин, – проговорил, плохо скрывая свое праздничное настроение, подсевший к Веснушкину Шпилькин.

– Да, но Петрухин подставное лицо, – резко ответил Кедрович, не глядя на Шпилькина, – ведь всякий младенец знает, что по подписи нельзя судить о фактическом редакторе.

Между тем, Веснушкин, выйдя из своей задумчивости, проговорил:

– Да, это очень и очень неприятно, Михаил Львович. Ведь вы знаете, прямое обвинение в хищении – это тяжелая вещь. Оно, так сказать, набрасывает тень на репутацию, гм… репутацию журналиста. Да, безусловно набрасывает.

Веснушкин достал платок и смущенно высморкался. Кедрович удивленно посмотрел на издателя и, делая вид, будто не понимает того, что тот хочет сказать, воскликнул:

– Набрасывает тень? Помилуйте, да ведь эти канальи с грязью готовы смешать конкурента! В особенности в Петербурге: вам только нужно знать этих прохвостов. А здесь в провинции, разве лучше?

– Да, конечно, и здесь есть мошенники… но, все-таки, знаете, обвинение в хищении денег… – начал снова Веснушкин. Однако, Кедрович живо перебил его.

– А вот вспомните Каценельсона, Петр Степанович, – заметил он весело, – ведь этот жулик обвинял вас в утайке денег при постройке здания банка? Помните?

Веснушкин густо покраснел.

– Ну, так Каценельсон известный негодяй. Его все знают в городе!

– О, представьте себе, этот Вусберг еще хуже, уверяю вас! – воспрянув духом, воскликнул Кедрович. – Это такая каналья, которому равного даже в Петербурге не найдете. Ах, мерзавец, мерзавец, ну уж я ему удружу, когда возвращусь назад, о, я его не оставлю в покое!

– А вы заметили, Михаил Львович, – с деланно грустным видом заговорил Шпилькин, – что он вас называет не заведующим редакцией, а простым репортером? Разве вы были в Петербурге репортером?

Кедрович слегка покраснел, но, подавив в себе неприятное чувство, удивленно проговорил:

– Господи, да разве для этих каналий не выгоднее назвать меня репортером? Уж если клеветать, так клеветать во всю. Это так ясно… я не понимаю даже, для чего вы меня об этом спрашиваете?

– По-моему, «Телефон» нужно сейчас же привлечь к суду за такую заметку, – сказал слегка волнуясь Шпилькин. – Тогда, по крайней мере, вся ложь этих каналий, как вы выражаетесь, выяснится.

– Да, да, это верно, – согласился Веснушкин, – именно к суду за клевету. Тогда мы будем спокойнее. А то подумайте, что про нас напишет Каценельсон? Он раздует такую историю, просто ужас! Да и для вашей репутации, Михаил Львович это будет очень невыгодно: вас так полюбили в городе, вас так уважают все читатели – и вдруг такая клевета, да еще неопровергнутая!

Кедрович молча кивнул головой н, задумавшись, ответил:

– Отчего же, я охотно согласен сделать то, что вы предлагаете, Петр Степанович. Я буду даже очень рад притянуть каналью Вусберга к суду. Только мы не будем пока ничего писать об этом в нашей газете; у меня в Петербурге есть свой юрисконсульт Кантаровский, я ему и пошлю доверенность на ведение дела.

Веснушкин с радостью согласился на такое предложение, и Кедрович отправился писать очередной фельетон.

В сквернейшем расположении духа возвратился Михаил Львович домой. Молча пообедав и даже ничего не сообщив о происшедшем сестре, он лег отдохнуть в кабинете и стал обдумывать свое положение, сильно пошатнувшееся в редакции сегодняшним событием.

Часов в пять, когда Кедрович, утомленный грустными и тяжелыми мыслями, наконец уснул, почтальон принес письмо. Проснувшись от звонка, Михаил Львович спросил, какая почта, и получив от горничной письмо с петербургским штемпелем, разорвал конверт и прочел:

«Дорогой Мишка. Ты, наверно, читал на днях сообщение о твоем сотрудничестве в "Набате". Это сообщение меня очень огорчило, так как ты знаешь, что я твой хороший друг. Как я узнал, заметку о тебе пустил Нудельман, который всегда завидовал тебе. Как я слышал, он собирается на-днях пустить более подробную заметку о твоем деле и думает сообщить не только о тех 5 тысячах, что ты прикарманил в марте месяце, но и о твоих "операциях" в С-ом банке, где ты под залог десяти тысяч думал прикрыть какую-то аферу с коносаментами. Плохо складываются для тебя обстоятельства, дорогой друг! Однако, я постараюсь помочь тебе и уговорить Нудельмана не печатать больше о тебе ни одной строчки. Думаю, что это мне вполне удастся. Кстати: не можешь ли ты мне прислать в долг двести рублей? Мне деньги нужны до зарезу, а авансы я перебрал все насколько возможно. Ну, жму твою руку и жду немедленного ответа.

Твой Саша Боксер».

Кедрович прочел письмо, швырнул его на стол и задумался. Одна неприятность за другой! Этот Сашка Боксер, очевидно, сам и поместил заметку о нем, Кедровиче, в «Петербургском Телефоне», а теперь разыгрывает роль благодетеля и думает сорвать двести рублей. Нет сомнения, что это именно Сашка пустил про него такой донос!

Кедрович присел к столу и, не откладывая возникшего в его голове плана, начал составлять ответ своему петербургскому коллеге. Он писал:

«Дорогой Саша! Письмо твое я получил, и на меня пахнуло Петербургом и добрым старым временем, когда мы вместе с тобой кутили на островах. Хорошее было время! Кстати об островах: ты помнишь каскадную артистку Взглядову, с которой ты был так дружен в позапрошлом году? Она сейчас здесь, у нас, и жаловалась мне на тебя. Скажи откровенно, чем ты ее обидел? Или, может быть, действительно не выполнил условий относительно рекламы? Нехорошо, брат. Взглядова грозит, что сообщит в наши петербургские газеты о том, что ты ее обобрал. Как быть, сообщи, не хочешь ли моей помощи за взаимную услугу? Жду ответа.

P.S. Двухсот рублей, к сожалению, у меня нет: здесь, брат, не Петербург, а в банках трудно устроиться. Кстати, о банках: встретил здесь бухгалтера А-го банка, который переведен сюда из Петербурга. Он рассказывал мне под секретом кое-что про тебя. Ах ты, паспарту! И здесь уже успел устроиться? Ну, всего хорошего, дружище, отвечай немедленно.

Твой М. Кедрович».

Написав письмо, Кедрович хитро улыбнулся, запечатал конверт и посмотрел на часы. Было уже половина девятого, а к этому времени Михаил Львович обещал быть у сотрудника «Свежих Известий» Бонич-Курташева, где собиралась сегодня компания местных литераторов, замышлявших издавать в своем городе толстый журнал.

У Бонич-Курташева уже почти все были в сборе, когда явился Кедрович. Находился здесь и литературный критик Безделушин, сотрудничавший в «Свежих Известиях» и известный своим пристрастием к модернизму; был уже и поэт Дубович, носивший прекрасные волосы, но никак не умевший до сих пор напечатать ни одного своего стихотворения в толстом журнале; сидел в углу удовлетворенный собою беллетрист Зусштейн, который был очень плодовит, но которому негде было развернуть свои авторские силы за недостатком в России необходимых изданий. Были, наконец, тут и художники, и фельетонисты, которых пригласили на совещание, если не для непосредственного участия в журнале, то для тех полезных указаний и советов, которые они во всяком случае могли дать. Когда Кедрович вошел в кабинет, среди присутствующих уже шло оживленное совещание и обсуждение программы журнала. Безделушин, мрачно поправляя пенсне, сидел около стола и безапелляционно, не смотря ни на кого, говорил:

– Да, я еще раз утверждаю, господа, что журнал нельзя делать шаблонным. Неужели же вы согласитесь вести художественную часть в духе жалкого академизма? Нет, мы должны влить в него живую струю, струю жизненного крика, тонких переживаний, чутких невидимых струн, – тогда только наше дело разрастется. Вот мое мнение.

– Верно, господа, – горячо подтвердил слова Безделушина художник импрессионист Кончиков. – Побольше невидимых струн, побольше крика в красках, – вот наш девиз! Пусть толпа не поймет, но мы должны быть выше этого соображения.

– Это хорошо, господа, – осторожно заметил Бонич-Курташев, который в качестве инициатора боялся краха возникавшего издания, – но смотреть на дело нужно также и практически. Ведь…

Он не успел договорить, так как на него напали со всех сторон.

– К черту практичность! – воскликнул патетически художник Кончиков, – мы ищем творческих переживаний, а не коммерческих расчетов!

– Верно! – кричал Дубович, – материальная сторона – последнее соображение. Что нам, писателям, до издательских расчетов? Пусть мы прогорим, но тем ярче будет огонь наших произведений!

Он хотел что-то продекламировать, но его перебил беллетрист Зусштейн, который вытащил из бокового кармана пиджака засаленное открытое письмо, потряс им и угрожающе проговорил:

– Господа, если дело будет так вестись, то я заявляю, что выйду из состава редакции. Вот письмо, где мне пишут из редакции «Журнала для всех», что мой рассказ…

– Знаем, знаем! – замахал руками Бонич-Курташев.

– Что знаем? Ничего не знаете! – рассердился Зусштейн. – Я повторяю: мой рассказ будет помещен в будущем году в первую очередь. Поэтому, если вы меня не послушаете, то я просто-таки брошу вас, вот что.

Вот, мне сам редактор пишет: ваш рассказ, милостивый государь, производит хорошее впечатление, но…

– Да мы это всё слышали, – сердито перебил Зусштейна Безделушин, – причем тут письмо? Господа, – обратился он ко всем, – мы за это время уже достаточно успели выяснить, что журнал будет импрессионистским в своих рисунках и вообще станет придерживаться модернистских течений. Вот только что необходимо: необходимо название. Название, господа, значок, символ – и без символа мы не будем конкретны. Господа, нужно окрестить младенца!

– Да, да, – подхватило несколько голосов.

– Я предлагаю назвать журнал «Искры безумия», – буркнул поэт Дубович, – вы, наверно, помните, что так начинается мое стихотворение «Зеленое зарево».

– И почему мы будем называть наш журнал так, если у вас есть такое стихотворение? – рассердился Зусштейн, вставая и по-прежнему держа в руке письмо, – У меня, в моем рассказе, про который редактор «Журнала для всех» пишет, что он очень яркий по исполнению, в этом самом рассказе у меня студент Нигилистов говорит курсистке Мане Эсеровской: «Жизнь – сон, пробуждение – смерть». Вот спрашивается: почему вам, в самом деле, не взять этого выражения для названия журнала? Жизнь – сон, пробуждение – смерть… Ну, разве это не хорошо? Я не хвастаюсь, но такого красивого афоризма я до сих пор никогда не встречал.

Однако, предложение Зусштейна не было принято. Общими усилиями, после неудачно предложенных названий, в роде «Марево», «Крик жизни», «Грусть времен», «Шелест души», – после ряда подобных названий большинством голосов было решено назвать журнал словом «Порыв».

Обсудив затем дальнейшие вопросы о размере журнала, вся собравшаяся публика начала было расходиться, поручив хозяину дома подавать прошение о разрешении издания «Порыва»; однако, Бонич-Курташев остановил у дверей первых из уходивших гостей и, весело улыбаясь, заметил:

– Господа! Тут, как гласит тринадцатый параграф устава о печати, необходимо приложить к прошению четыре семидесятипятикопеечные марки. Будьте добры, господа, в складчину собрать три рубля. Иван Никифорович, ну-ка, начнем с вас…

Все с удивлением переглянулись. Художник Кончиков, который так рьяно возмущался материальными соображениями в издании, нахмурился и спросил вполголоса беллетриста Зусштейна:

– Что это еще? Почему мы должны платить? Разве мы все издатели?

– Просто свинство какое-то, – испуганно отвечал Зусштейн, пятясь к дверям, – я совсем-таки, да, не желаю тратить на это денег! Хе-хе…

Дело кажется плохо, – добавил он тревожно, проскальзывая в дверь передней и берясь за шапку, – ну и предприятие, чтоб я так жил! Хорошее дело!

После сбора денег на марки все молча разошлись. Кедрович присоединился на улице к компании, состоявшей из поэта Дубовича, художника Кончикова, Безделушина и фельетониста «Свежих Известий», писавшего под псевдонимом Герцога Бразильскаго. Вся компания направилась в ресторан, – и Кедрович решил провести вечер вместе с ней.

Там, заказав ужин, все разговорились. Фельетонист Герцог Бразильский барабанил пальцами по столу и смотрел по сторонам с довольной улыбкой тех людей, которые в предвкушении обеда или ужина считают жизнь вовсе уж не такой пустой и глупой, какой она кажется им во время работы; – оглядев публику, среди которой он нашел много знакомых завсегдатаев ресторана, Герцог обратился вдруг к Кедровичу и с шутливой усмешкой проговорил:

– А вы знаете, коллега, я на завтра вас выругал в своем фельетоне.

Кедрович мило выразил на лице удивление и с любезной улыбкой ответил:

– В самом деле? В таком случае, совпадение курьезно: представьте, я ведь вас тоже немного разделал на завтра в «Набате». А вы о чем это?

Последние слова Кедрович произнес небрежно, но для него было бы в высшей степени неприятно, если бы фельетон Герцога Бразильского касался разоблачений «Петербургского Телефона». Однако, ответ Герцога успокоил Михаила Львовича: тот бранил трамвай в защиту публики и между прочим задел Кедровича, который незадолго до этого защищал трамвай и считал публику не на высоте культурного отношения к кондукторам.

– Я вас задел вскользь, – добавил Герцог Бразильский, успокаивая Кедровича, – я сказал про вас, что вы подозрительный тип, с которым опасно играть в карты. Ну, а вы что написали?

– Да и я ничего особенного. Кажется, назвал ваш вчерашний фельетон обучением дикаря русской грамоте, что ли. Хе-хе, обменялись любезностями, неправда ли? – смеясь, добавил Кедрович, повеселев от того, что Герцог не сообщил ничего о газете «Петербургский Телефон». Очевидно, этого номера не заметили в редакции «Свежих Известий».

– Да, обменялись, – захохотал Герцог, принимаясь за графинчик с водкой и наливая всем коллегам. – За ваше здоровье! – дружески чокнулся он с Кедровичем, – за нашу полемику! – добавил он.

Кедрович охотно ответил, и ужин начался. Поэт Дубович говорил мало и больше пил. То же самое делал Безделушин, но уже не так мрачно и сосредоточенно, как Дубович. Кончиков пил мало, но зато ел больше всех, зная, что много пить ему нельзя, но что платить за ужин придется всем поровну. Он торопливо резал антрекот, глотал куски, не пережевывая, и находил в перерывах между кусками время для того, чтобы сообщить о своих успехах на петербургской выставке картин импрессионистов.

– Одна моя картина даже продана, – с гордостью говорил Кончиков. – За полтораста целковых какой-то дурак купил.

Все захохотали, а Герцог Бразильский, лукаво улыбаясь, спросил:

– Какую это? Не с зеленым ли лицом? Этот этюд, помните, который вы выставляли здесь в прошлом году?

– Это без носа то? – задумчиво перебил Герцога Безделушин. – С настроением этюд, я его помню. Хороший этюд.

– Нет, не тот. Другой, вы его не видели. Новый.

– Какого содержания? – мрачно спросил Дубович, наливая себе рюмку водки, далеко перевалившую за десяток. Кончиков замялся.

– Как бы вам сказать? – проговорил он. – Она – так, без содержания. Я не знаю даже, как передать. Видите ли, она почти вся желтая. Посреди только красное пятно, а кругом желтое поле. Ну, есть, конечно, и другие мазки, например, ультрамариновые, – но это набросано только в двух, трех местах. Нужно вам сказать, что писал я ее ночью, в темноте.

– Ночью? – заинтересовавшись переспросил Безделушин, не спуская, однако, с себя обычного чувства собственного достоинства, – и как, в абсолютной темноте?

– Нет, при ночнике. У меня было тогда такое мрачное настроение. И потому я озаглавил этюд «ноктюрном». Правда, он не подходит своими желтыми и красными тонами под понятие ноктюрна, но тем лучше для меня. Пусть публика разбирает.

– Конечно, – согласился Дубович, переходя от водки к вину. – Я тоже так делаю: по-моему, мы ни в чем не должны давать отчета публике.

– Плевать на публику, – презрительно добавил Кончиков. – Разве она дает нам отчет в своем поведении, когда одобряет одного художника и смеется над другим? А теперь за нею очередь плакать: пусть она, каналья, у нас попляшет, пусть узнает, где раки зимуют!

Он яростно накинулся на шампиньоны и забрал ложкой целую треть их с горячего металлического блюда. Между тем, Кедрович увидел входящего в ресторан редактора-издателя одной ярко-шантажной копеечной газеты – Балтскаго; этот издатель был известен своими статьями, в которых опубликовывал интимные стороны жизни наиболее богатых городских деятелей, не сошедшихся с ним заранее в денежной оценке приготовленных статей. Такие статьи с подобным материалом обыкновенно набирались в типографии, и оттиски отвозились к тому лицу, о котором шла речь в статье. И если заинтересованное лицо боялось гласности или не хотело судиться, – оно платило назначенную Балтским сумму, причем взамен этих денег редактор почтенного органа давал честное слово не трогать и не писать об уплатившем деятеле ни одного слова. Правда, случалось раза два-три в месяц, что недовольный обыватель, не желавший давать денег, подкарауливал где-нибудь Балтского в удобном месте и избивал его палкой или каким-нибудь другим тупым орудием; но всякая профессия имеет свои неудобства, а потому Балтский не жаловался на судьбу: во всяком случае, остальные 27 дней в месяц он жил припеваючи, ни в чем себе не отказывая и чувствуя свое привилегированное положение в обществе. Увидев Балтскаго, Кедрович сказал своим коллегам, что сейчас вернется, и быстро направился к популярному литератору.

– А я сам хотел с вами переговорить, – сказал Балтский, лукаво подмигивая Кедровичу, – вы уже читали «Телефон»?

Кедрович испуганно оглянулся и ответил:

– Да, читал эту инсинуацию. Ну, говорите прямо: сколько? – спросил он вдруг, ставя вопрос ребром.

– Гм… С вас, как с коллеги… со скидкой. Ну, давайте пятьдесят, что, ли.

Кедрович нервно передернул плечами.

– Послушайте, господин Балтский, ей-Богу, это много. Ведь вы же наш брат, литератор!

– Тише, тише, – остановил Кедровича его собеседник, видя, что за ближайшим столиком стали прислушиваться к их разговору, – идем лучше в угол. Ну, хорошо, давайте сорок, я обещаю молчать. Право, это будет вам выгодно!

Кедрович подумал и согласился. Затем, обменявшись с Балтским несколькими незначительными фразами и обещав ему завтра же занести деньги, Кедрович поспешно направился обратно к своим собутыльникам. Поэт Дубович уже поужинал и выпил вволю; он вытащил из бокового кармана пиджака лист чистой бумаги и, положив его на стол, где прежде лежали тарелки, что-то обдумывал, нахмурившись. Кончиков весело хохотал пьяным смехом, так как вино быстро бросилось ему в голову и, пожимая руку мрачному Безделушину, восклицал:

– Критика и искусство в союзе – это гранитная скала, о которую публика всегда разобьет нос. Ха-ха-ха! Пусть идиоты смотрят! Они обязаны смотреть. Если даже я чихну, они должны прислушиваться. Если я плюну, они обязаны видеть отражение солнца. Мы им покажем, канальям! Мы их допечем. А? Неправда ли, Петька? Ха-ха-ха!

– И синее и красное плывет перед глазами… – шептал между тем Дубович, дико озираясь кругом и приноравливая дрожавший в руке карандаш к бумаге. – И плакать незачем, смех гибнет в светлой тьме…

Он стал выводить кривые дрожащие строчки:

И синее, и красное плывет перед глазами…

И плакать незачем, смех гибнет в светлой тьме.

Стоит здесь кто-то розовый во мне.

А мы, блестящие…

Дубович перестал писать, задумался и налил еще стакан.

– Стихи? – сердито спросил его Безделушин.

– Да… а… – заикаясь ответил Дубович. – А мы блестящие, высокие под небом…

– В газету? – продолжал Безделушин.

– Да… высокие под небом… в «Голос Провинции» просят прислать. Не мешай, Безделушин.

– Я тебя выругаю в своей статье, – сердито заметил пьяный Безделушин, – я тебя выругаю: ты увидишь.

– Выругаешь? Ээ… Ну, и будешь свиньей.

– Сам свинья. Тупица ты, – заметил раздраженно Безделушин, – бездарность! Ты думаешь, что я только газетный критик? Ого! Вы все, болваны, так думаете. Идиоты. Я вам покажу! Вы узнаете поэта Безделушина. Нет теперь никого, меня будете слушать, хамы. Дурачье! Ихм… ээ…

У него поднялась икота, и он быстро вышел из-за стола, направляясь в уборную. За ним последовал Кончиков, а Дубович сидел, низко опустив голову и водил карандашом по бумаге. Только один Герцог Бразильский сохранял некоторую ясность ума, благодаря хорошей тренировке в кутежах и выпивке. Потому, воспользовавшись удобным случаем, Кедрович решил поговорить по душе с этим фельетонистом конкурирующей газеты, который мог быть ему полезен.

– Голубчик, Герцог, – сказал Кедрович, дружески похлопывая по плечу своего коллегу, – я хотел бы вам сделать выгодное предложение.

– Ну? – спросил Герцог, насторожившись. Ему казалось, что это предложение может поправить его денежные дела, которые, благодаря ресторанной жизни и тратам на кокоток, были далеко не блестящи.

– Вот в чем дело: вы сколько получаете у Каценельсона, можно узнать?

Герцог Бразильский получал полтораста рублей. Но, по своему обыкновению, он ответил:

– Да что, пустяки: триста рублей. Прямо впроголодь живу, никаких запросов не могу удовлетворить. Скотина Каценельсон! Жидюга.

Кедрович улыбнулся откровенности сотрудника радикальной газеты, но, не придавая этому значения, заметил:

– Вот то же самое я: получаю четыреста рублей и едва свожу концы с концами. А между тем у меня есть план, по которому и вы, и я могли бы получать значительно больше.

– А? Ну-ка? – оживился Герцог Бразильский.

– Да вот… – тут Кедрович косо поглядел на Дубовича, но видя, что тот клевал носом над своим неоконченным стихотворением, решил, что стесняться не стоит. Поэтому он только придвинул ближе свой стул к Герцогу и заговорил:

– Вот что. Я вам хочу предложить план, относительно выполнения которого мы должны дать друг другу слово, что не отступимся от него. Видите ли, в последнее время мы что-то мало с вами пикируемся, мало ругаем друг друга в наших газетах. Вот только на завтра, как оказывается, и вы, и я написали кое-что. Но этого мало, голубчик. Я вам предложил бы такую комбинацию: вы ругайте ежедневно меня, а я ежедневно буду ругать вас. При этом мы будем делать вид, что каждый противник представляет из себя огромную литературную силу, с которой во что бы то ни стало нужно бороться. Кроме того, ругаясь, мы будем иногда вскользь замечать, что противник очень талантливый литератор, что он может быть очень известным в России, но что он стоит на ложном пути, так как сотрудничает в скверной газете. Вот мы сразу и будем хорошо знакомы, как аудитории «Свежих Известий», так и аудитории «Набата». А через недели две-три мы заявим нашим издателям, что не можем получать нищенские гонорары, так как в городе нас все знают, а на представительство у нас даже нет денег. И затем мы заявим, что нас приглашает конкурирующая газета: я укажу на вас, как на уполномоченного Каценельсона, а вы на меня, как на уполномоченного Веснушкина. Вы увидите, что они испугаются и набавят. Только для этого нужно выполнить одно условие: ни я, ни вы не должны порочить друг друга какими-нибудь компрометирующими сообщениями друг о друге; ругаться мы должны и будем, но пусть это будет только ругань, а не сообщение фактов, понимаете? Иначе наш план не будет осуществлен. Ну? Как вы находите мое предложение?

Герцог весело улыбался во время речи Кедровича и наконец радостно протянул ему руку.

– Молодчина вы, – заметил он с чувством, – люблю умных людей! Хотя ваш план и не вполне может обеспечить нам прибавку жалованья, но он все-таки очень полезен в смысле обоюдной рекламы. Отлично, Кедрович! Вот вам рука – я ваш союзник.

– И даете честное слово? – спросил Кедрович.

– Даю. Охотно даю. Что мне, Каценельсона бояться, что ли? Я его, каналью, терпеть не могу: жидовская морда. Ну, выпьем!

– На брудершафт, что ли? – смеясь предложил Кедрович. Герцог радостно привскочил.

– На брудершафт! Давай, брат! Да что это у тебя мало вина? Э, так не годится… Вот погоди, вот… Теперь хорошо! Ну, продевай руку… Ну, вот, мерзавец, вот мы с тобой и на ты. Хо-хо-хо!

Они поцеловались, а Дубович, разбуженный смехом новых приятелей, удивленно раскрыл сонные глаза, поглядел на сидевших около него, и тупо проговорил:

А теперь он, дикий и бесстрастный,
Он как факел, бледный громовой удар…

Я… я… и…

Он снова уронил на руки голову, а оба фельетониста весело рассмеялись в ответ на двустишье поэта и продолжали пить, пока к ним не подошел официант и не сказал заискивающим тоном:

– Господа… Простите, но уже два часа. Мы должны закрывать ресторан.

– Ага, – ответил Герцог уже пьяный, – ну, что же, мы пойдем. Пойдем, Мишка! – обратился он к Кедровичу.

– Валяем, брат!.. – ответил тот, покачиваясь. – К Жозефинке только, слышишь? Счет запиши за нами! – сердито обратился Кедрович к официанту. – И чтобы со скидкой! А то я вас пропечатаю, мошенников, что у вас майонез тухлой рыбой воняет… Черти! Идем, Витька. Скоты! Никакого уважения к печатному слову. Мерзавцы! Идем, Дубович.

Они, ворча и держась все трое под руки, медленно направились к выходной двери, где сонный швейцар быстро побежал снимать с вешалки одиноко висевшие пальто загулявших литераторов.

XIII

Однажды вечером Кедрович зашел по делу на квартиру к Зорину. Нужно было посоветоваться насчет одной юбилейной статьи, а Алексей Иванович в этот вечер не дежурил и проводил время дома за чтением любимого романа Марлит. Нина Алексеевна тоже была дома, и Алексей Иванович, поговорив с Кедровичем о деле, уговорил последнего остаться пить чай и побеседовать с ним в семейной обстановке.

Кедрович согласился. Ему было приятно провести время около Нины Алексеевны – видеть эти слегка печальные, ясные, говорившие правду глаза, эти слегка приподнятые брови, ревниво охранявшие гордую душу, этот красивый рот, который как будто дарил словами, когда она, Нина Алексеевна, с приветливой улыбкой, чуть прищуриваясь, начинала о чем-нибудь говорить. После вечеринки у Зориных Кедрович видел Нину Алексеевну еще несколько раз, когда та приходила по разным делам к отцу в редакцию. Но до сих пор Кедровичу не пришлось говорить с нею с глазу на глаз, вдвоем, когда так легко заглянуть в молодую женскую душу и заставить дрожать полным аккордом готовые к отзвуку глубокие струны.

За чаем Алексей Иванович говорил о внешней политике и перешел к положению дел на Балканах. Старичок был ярым славянофилом и давно уже выработал программу разделения Австрии на части, причем предполагал ввести в состав общеславянской федерации Чехию, Галицию, Кремацию и другие мелкие славянские области; Алексей Иванович с воодушевлением говорил о необходимости русским продвинуться вплоть до Константинополя, чтобы обеспечить общеславянскому делу удобные границы; но Кедрович, которому в высшей степени было безразлично, куда продвинется со временем Россия, рассеянно слушал Алексея Ивановича и, если поддерживал с ним разговор, то исключительно для того, чтобы показать находившейся за столом Нине Алексеевне, что он глубоко осведомлен в обще-европейской политике.

После чаю Алексей Иванович извинился и отправился к себе в кабинет писать какие-то спешные письма, а Нина Алексеевна пригласила Кедровича в гостиную, где оба расположились в уютном уголке около высокой лампы с мягким палевым абажуром. Кедрович почувствовал что-то новое, хорошее здесь, в тихой гостиной, сидя вблизи этой чистой и честной девушки. И ему самому захотелось быть здесь глубже и чище, чем он знал себя, хотелось высказать свои лучшие чувства и мысли. Близость Нины Алексеевны, ее ожидающие, полу-удивленные, слегка печальные глаза – всё это почему-то сразу располагало к откровенности, к какой-то неожиданной духовной интимности.

– Как я вам завидую, – сказал наконец Кедрович, усевшись в предложенное кресло и вздыхая, – какая должно быть у вас тихая и спокойная жизнь!

– Да, у нас тихо, – отвечала Нина Алексеевна, улыбнувшись своей обычной приветливой улыбкой, – нас ведь всего трое: я, отец и брат.

Они помолчали.

– А у вас много занятий на курсах? – заговорил снова Кедрович.

– О, да, работать приходится много. Нужно готовиться к лекциям, затем читать рефераты. Потом у нас в течение года всё время идут экзамены.

– Да? Это, знаете, удобно. Вот, я тоже был в Сельскохозяйственном Институте… Я кончил его, – поспешно добавил Кедрович, входя в свою обычную роль и заложив ногу за ногу, – так у нас держали экзамены только весной.

– Да, кажется, раньше везде так было, – заметила она.

– Да, наверно, везде. У нас было хорошо: и занимались много, и время весело проводили. А у вас, кстати, нет знакомых студентов Сельскохозяйственного Института? – вдруг спросил Кедрович.

– Нет.

– Жаль. Мне бы хотелось с кем-нибудь поговорить… Так вот, – продолжал Кедрович уже более уверенным тоном, – программа наша была чрезвычайно разнообразна. Кого мы только ни изучали! И Лобачевского, и Кареева, и Канта, и Менделеева… Очень широкая программа. Ах я так любил сельское хозяйство, – и вдруг, судьба заставила заняться газетой! Правда, я зато побывал повсюду – в Европе, в Азии, в Африке; но покою, настоящего покою я не знал. Судьба носит меня во все стороны, как летучего голландца, – добавил Кедрович с горькой усмешкой, – и я покорно плаваю под указанием судьбы, плаваю, пока, наконец, мне не будет разрешено идти ко дну.

Нина Алексеевна улыбнулась. Это сравнение с летучим голландцем ей, по-видимому, понравилось. Она прищурила глаза и шутливо заметила:

– Но, я надеюсь, вы плаваете не по воле волн, неправда ли? – спросила она.

Кедрович рассмеялся.

– О, нет! Я не забываю о руле и парусах, – ответил он, – хотя хотите знать мое искреннее мнение? По-моему – плыть ли по воле волн, или идти под всеми парусами с опытным рулевым – в конце концов одно и то же. Наша жизнь слишком изобилует рифами, и часто рулевой только ускоряет катастрофу.

Нина Алексеевна задумчиво опустила голову.

– Может быть это правда, – печально заметила она. – Но в том не наша вина. Без руля, которым является какой-нибудь жизненный идеал, жизнь стала бы еще серее, еще противнее.

– Ого! – насмешливо воскликнул Кедрович, – да вы, я вижу, чистейшей воды пессимистка. Неправда ли?

Она улыбнулась.

– Может быть. Да кто из нас не пессимист? А разве вы, например, довольны жизнью? – вдруг, оживляясь, спросила Нина Алексеевна, поднимая голову и с любопытством смотря на Кедровича.

– Я? – Кедрович нахмурившись откинулся на спинку кресла и поглядел на потолок. – Я, конечно, тоже не доволен жизнью. Но, как римский гладиатор смотрел на императора, так и я смотрю в глаза этой жизни и говорю: ave, Caesar, morituri te salutant!

Кедрович произнес латинскую цитату верно, так как на днях повторил ее по своей настольной книге. Подождав затем, пока цитата произведет должный эффект, он продолжал:

– Но я все-таки считаю, что жизнь хороша одним: это тем, что мы, люди, можем помогать друг другу и взаимно облегчать существование. Общественное служение – вот тот руль, который дает нам единственный осмысленный путь. Служить обществу, руководить им, наставлять его, учить – это лучшая задача для культурного человека. И поэт был прав, когда говорил, что человек – животное общественное. Счастье уже достигнуто каждым из нас, если после нашей смерти ближний искренно скажет про нас, положа руку на сердце: sit tibi terra levis!

Нина Алексеевна нахмурила лоб, вспоминая, что «человек – животное общественное» сказал, кажется, не поэт, а какой-то древний философ; но Кедрович, очевидно, хорошо знал цитату, если говорил так уверенно. Поэтому Зорина доверчиво подняла голову, посмотрела с оттенком уважения на своего собеседника и заметила:

– Я с вами согласна. Но каков смысл всего этого? А что потом, потом что? Для чего в конце концов служить обществу? А если вовсе не нужно, чтобы и общество само существовало?

Кедрович рассмеялся.

– О! – воскликнул он, – вы просто философ, право! Откуда мы можем знать, для чего существует общество, и что с ним будет потом? Французы прекрасно говорят в этом случае: qui vivra – verra[17]. А если судьба нас обманывает и смеется над нами, то отлично. Мы тоже будем смеяться и в конце концов крикнем ей самой в лицо: rira bien, celui qui rira le dernier!

Кедрович самодовольно покрутил ус, искоса посматривая на собеседницу и следя за тем, какое впечатление производят на нее его цитаты. Как он заметил, Нина Алексеевна заинтересовывалась беседой с ним всё больше и больше.

– Во всяком случае, судьба над нами смеется больше, чем мы над ней, – заметила она после некоторого раздумья, – по крайней мере, мне кажется, что я никогда не примирюсь с жизнью. Мне никогда не везло, и я даже не жду, чтобы когда-нибудь повезло. В общем всё скверно, скучно и глупо…

Нина Алексеевна печально вздохнула и затем рассмеялась, чувствуя некоторую наивность своих слов; Кедрович же с любопытством взглянул на нее.

– Ох, не говорите так в ваши годы! – воскликнул он патетически, – вам, наверно, не больше двадцати лет, а вы стараетесь быть во всем разочарованной. Вот, смотрите на меня, – продолжал Кедрович самодовольно, – мне уже тридцать шесть лет, а я так бодро и весело гляжу на жизнь. Ведь мне пришлось пережить в своей жизни не мало, мне пришлось так много видеть. И, вот, видите, – как я бодр духом!

– Вы, наверно, не переживали сильных ударов… – проговорила задумчиво Нина Алексеевна, – иначе и вы бы…

Она смутилась, так как Кедрович, не дожидаясь заключения ее слов, весело расхохотался.

– Простите меня, – сказал он, принимая сконфуженный вид, – но я, право, не мог удержаться. Неужели вы думаете, что ваши удары сильнее и многочисленнее тех, которые приходилось испытывать мне? Не сердитесь, ради Бога, – поспешно добавил он, видя, что Нина Алексеевна молча опустила голову, – я ведь это смеюсь из расположения к вам. Подумайте – у вас ведь впереди всё. Вы так молоды! Вы можете еще найти в жизни столько интересного! Не сердитесь – я значительно старше вас, и мне смешно видеть в ваши годы разочарование жизнью.

Он ласково посмотрел на Нину Алексеевну. Та застенчиво улыбалась, опустив глаза, и затем, бросив на Кедровича смущенный взгляд, проговорила:

– Если бы люди внушали мне доверие, то я иначе смотрела бы на жизнь. Но мне приходилось так часто ошибаться. Я всегда была откровенной и искренней – и получала вместо этого непонимание и пошлость. По-моему, одиночество – вот единственное, что может дать утешение от житейских ударов и разочарования в людях.

Кедрович снисходительно улыбнулся.

– Нет, одиночество – это явление антиобщественное, – проговорил он, – это убегание от жизни – явное признание себя побежденным. А разве может быть приятным состояние побежденного? Нет! В ваши годы нужно быть победителем, нужно высоко держать голову, прямо, нужно бросать вызов жизни – вот в чем истинная красота! Возьмем, например, мою жизнь: я уже с юношеских лет вступил на самостоятельную дорогу – и я помню – жажда жизни не покидала меня ни на минуту. Мой отец был богатым помещиком, но когда он узнал, что из гимназии я хочу поступить в высшее учебное заведение, то наотрез отказался помогать мне. И я шел один, без поддержки. Я стал писать в маленькой провинциальной газете и постепенно начал выдвигаться. Меня заметили в Петербурге. «Новое Время», «Биржевые Ведомости» и другие газеты наперерыв звали меня, старались отбить меня друг у друга. Но я отказался: я решил издавать сам свою газету. Отец в это время как раз умер и оставил мне состояние в триста тысяч и три имения – в Бессарабии, в Сибири и в Центральной России. Я тогда твердо решил осуществить заветную мечту – иметь свою газету. И чтобы лучше ознакомиться с издательским делом, я отправился путешествовать по Европе, чтобы присматриваться к газетам во Франции, в Германии, в Англии. Ах, как это было интересно! С редактором Times’a я очень близко сошелся; меня просили даже писать туда корреспонденции из Петербурга, за что предлагали тысячу рублей в месяц и, кроме того, на разъезды. Вы не можете себе представить, какая громадная и какая осведомленная газета эта – Times! Завязав там сношения, я отправился в Париж. Ах, эта площадь Согласия, эта Notre Dame de Paris!.. Но не в этом дело. Я побывал во всех редакциях – Figaro, Temps, Matin – все раскрыли передо мной двери, когда я объявил о цели своего приезда. Редактор Matin заявил мне, что читал мои статьи в петербургских газетах и заинтересовал ими Леруа Болье, который очень был рад познакомиться со мною. В Париже я провел лучшее время своей жизни. Какие знакомства, какие связи, как все любезны! Как приветливы эти французы! Зато я истратился там, представьте: – в три месяца спустил в одном Париже целых пятьдесят тысяч! Не удивительно поэтому, что, когда я вернулся в Петербург, у меня оставалось из трехсот тысяч всего-на-всего тридцать пять. И я начал на эти деньги газету, конечно, небольшую, но приличную. И до последней весны всё шло хорошо; но вот петербургский градоначальник, который боялся влияния моих статей на общество, добился своего – меня выслали на год, и всё мое дело рухнуло. А между тем, вы видите, – я бодр, весел, здоров, я шучу. А разве это не удар? И разве не сильный удар, как вы думаете? Берите же с меня пример, приободритесь, возьмите себя в. руки, и всё будет отлично.

Кедрович затянулся сигарой и самодовольно посмотрел на Нину Алексеевну. Та, подняв голову, восторженным взглядом смотрела на своего собеседника, и когда последний кончил свой рассказ, невольно воскликнула:

– Ах, как интересна ваша жизнь!.. Как я вам завидую!

– Завидуете? Ха-ха-ха! – засмеялся Кедрович, – не нужно завидовать, Нина Алексеевна, а необходимо только взять пример с меня. Хотите, я заставлю вас развеселиться, поверить в жизнь, в людей, в судьбу? А? Согласитесь, только на мои условия – и я ручаюсь, что всё будет отлично.

– Но, как же это? – удивленно проговорила Нина Алексеевна. – Что мне предпринять?

– А, вот, слушайтесь меня: я вас познакомлю с писателями, с художниками, артистами; хотите – мы пойдем на выставку картин импрессионистов, в литературно-артистический клуб, в театры… Вы увидите целый мир, которого не дадут вам ни книги, ни ваши курсы, ни то уединение, о котором вы так мечтаете. Ну, как же? Согласны?

– Отчего же… Хорошо… – проговорила задумчиво Нина Алексеевна. – Я могу попробовать. – И она улыбнулась, добавив шутливо:

– Все равно, ведь, хуже не будет!

Они оживленно беседовали после этого еще около часа.

XIV

Кедрович не забыл своего обещания развлечь Нину Алексеевну. В один из ближайших праздничных дней он зашел за ней и предложил отправиться вместе на выставку картин русских импрессионистов. Выставка открылась несколько недель тому назад, и газеты в начале усиленно кричали о ней; – Нина Алексеевна до сих пор не собралась побывать у импрессионистов и потому была очень рада воспользоваться приглашением Михаила Львовича. Она читала кое-что о недавнем споре Бенуа с Репиным относительно нового искусства, знала о столкновении новых художников с представителями старого академизма; и поэтому ей было особенно интересно проверить на выставке свои собственные впечатления об этой сложной и запутанной борьбе новых начал со старыми.

Выставка картин импрессионистов привлекала всеобщее внимание в городе. Конечно, этому вниманию способствовало не столько само искусство, сколько газетные заметки, письма в редакцию, объявления и плакаты, вывешенные по городу в огромном количестве; далее, газеты, как и всегда во всех вопросах, – начали горячо перебраниваться и спорить о том, является ли импрессионизм шагом назад или шагом вперед; и в этой жаркой полемике, в которой газеты Веснушкина и Каценельсона принимали наиболее деятельное участие, аргументацией за или против нового искусства не стеснялись; фельетонисты «Свежих Известий» указывали на то, что их противники из враждебного лагеря совершенные дети в понимании живописи и делают крупнейшую ошибку, вообще выступая в подобном трудном споре, выставляя тем самым напоказ свое глубокое невежество; фельетонисты «Набата» стояли за старое искусство и кричали, что фельетонисты «Свежих Известий» только делают вид, что понимают что-нибудь в картинах импрессионистов: на самом же деле, как уверял «Набат», эти защитники импрессионизма в лучшем случае круглые профаны, которых легко убедить в чем угодно. На это тяжелое обвинение негодующие фельетонисты «Свежих Известий» горячо отвечали, что в сущности весь спор происходит вовсе не от того, что новое искусство спорно и неприемлемо, а главным образом оттого, что все его противники или просто идиоты, или в крайнем случае безвредные дураки и кретины. При таком положении вещей газета Каценельсона считала затруднительным вести какую-либо полемику с противниками импрессионизма и делала это вовремя, так как газета Веснушкина, выйдя в своих аргументах из сферы чистого искусства, стала опять напоминать Каценельсону про интендантские поставки и про прошлую маклерскую деятельность, когда Каценельсон исключительно занимался подрядами и не подозревал о нарождавшемся модернизме в искусстве и литературе. Спор о живописи перешел таким образом на другую, более общую почву – на вопрос о том, кто в сущности подозрительнее и невежественнее: сотрудники ли «Набата» или сотрудники «Свежих Известий». Здесь принципиальная полемика расцвела пышным цветом и попутно выяснила все: кто из сотрудников обеих газет пьет, кто любит дамское общество, кого, когда, где, и за что били, кто с кем живет и у кого бывает. В общем, город со времени русско-японской войны никогда не видел такого подъема духа в своих органах печати, и читатели нарасхват покупали газеты, ожидая каждый день раскрытия новых горизонтов в искусстве и нового освещения фактов из интимной жизни издателей.

Устроителям выставки, конечно, ничего другого не было нужно. Казалось, что достаточно только широко раскрыть двери выставочного помещения, чтобы с успехом собрать с обывателей десятки тысяч полтинников. И в начале, в первые несколько дней, так и было: удивленная, встревоженная толпа валила на выставку, пугливо оглядываясь по сторонам, посматривая со страхом на стены с висевшими произведениями нового искусства, – и уходила назад, почесывая переносицу или затылок. Некоторые, более скупые, ругались, некоторые, более легкомысленные, хохотали; но в общем через неделю выставка вдруг стала пустовать, и устроители с тревогой подумывали о своем будущем. К этому времени и постепенно окончился и спор в газетах; фельетонисты устали уже полемизировать и перешли к своим очередным делам; и только копеечные газеты, подогреваемые то ужинами издателей с устроителями выставки, то некоторыми незначительными благотворительными суммами, взятыми для типографских рабочих, которым нечего было есть, – только эти газетки четвертую неделю продолжали дебатировать вопросы об импрессионизме вообще и о существующей выставке в частности. Но финансовые обстоятельства делались всё хуже и хуже – и устроителям нужно было в конце концов решиться на что-нибудь.

Кедрович зашел за Ниной Алексеевной уже в такое время, когда дела выставки были плохи; кроме того, что Кедровичу просто хотелось провести время с нравившейся ему девушкой, кроме этого ему нужно было пойти на выставку и по делу: один из художников-импрессионистов на-днях просил его от имени главного устроителя зайти в ближайшее воскресенье на выставку переговорить об отношении «Набата» к новому искусству. Кедрович ясно чувствовал, что разговор этот будет деловой, и потому охотно обещал зайти в воскресенье к определенному часу.

– Вы еще ни разу не ходили на выставку? – спросил Нину Алексеевну Кедрович, когда они вышли вместе из квартиры на улицу.

– Нет, не пришлось, – отвечала Зорина, немного смутившись, – я, видите ли, очень хотела, но всё откладывала. А затем, мне столько говорили ужасного про выставку… Скажите, как, по-вашему, это всё действительно шарлатанство? – вопросительно и с некоторым уважением в голосе обратилась она к Кедровичу, который изящной ровной походкой шел рядом с ней, слегка изогнувшись в ее сторону.

Кедрович снисходительно улыбнулся.

– Как бы вам сказать, – уклончиво ответил он, – идея импрессионизма, пожалуй, верна, но от идеи далеко еще до выполнения. И, кроме того, художники так всегда склонны преувеличивать всё… Да, вот, вы увидите сами, – добавил Кедрович смеясь, – в общем, вы найдете много очень и очень курьезного.

Они подходили уже к выставочному зданию. Около входа на фасаде красовались многочисленные пестрые плакаты, на которых крупными буквами было написано: «Художественная выставка Свет и Тени». Над парадной дверью, ведущей внутрь, висело большое полотно с изображением чего-то мало поддающегося обычному толкованию. Сначала казалось, будто картина эта символизировала задачи выставки, так как исходивший из центра картины ярко красный свет шел лучами во все стороны, встречая на своем пути не то каких-то скорчившихся в страшных конвульсиях гадов, не то сухие ветви застывших деревьев; но, к сожалению, при более внимательном исследовании указанного произведения, можно было заметить такие штрихи и мазки, которые делали несомненным уже другое предположение, а именно: – картина должна была изображать фантастическую женщину с протянутыми вперед руками, с длинным уходящим куда-то далеко платьем, с распущенными красно-рыжими волосами, в которых заплетены были цветы, глыбы камня, стволы деревьев и мелкие пни. Картина была довольно сильная, полная символики, намеков и чего-то таинственно-неудовлетворенного. И поэтому Нина Алексеевна была сильно удивлена, когда на вопрос Кедровича о том, что должна изображать указанная картина, сидевший у входной кассы устроитель выставки предупредительно ответил:

– А это «Морское дно». Картина талантливого начинающего художника Кончикова.

В это время к Михаилу Львовичу подскочил уже ожидавший его у входа главный устроитель выставки, – Бердичевский. Последний поздоровался любезно с Кедровичем и весело проговорил:

– Вы спрашиваете про картину Кончикова? О, это чудное полотно, изображающее весну! Что вы говорите, Антон Ефимович? – сердито обернулся Бердичевский к кассиру, который тянул его за рукав и что-то шептал, – Морское дно? Ага, так это всё равно: у Кончикова есть и «Морское дно» и «Весна».

– А вам, что, наверно не нравится? – улыбнулся он, заискивающе поглядывая на Кедровича.

– Да, я уже писал о выставке, – засмеялся Михаил Львович, – вы это, должно быть, хорошо помните.

Устроитель выставки преувеличенно вздохнул и грустно усмехнулся.

– Ах, как не помнить! – проговорил он, – вы всё время нас так браните, просто жалости в вас никакой нет, ей-Богу.

– Что же делать, когда я несогласен с новым направлением? – важно заметил Кедрович. – Не могу же я кривить совестью: журналист должен открыто и прямо говорить то, что думает.

– Я это знаю, господин Кедрович, я это знаю, – воскликнул устроитель выставки, – но разве вы можете сказать, что в споре между старым и новым искусством вы именно правы? Ох, Боже мой! Ну, а если мы правы, а не вы? Что тогда?

– Humanum errare est[18], – ответил Кедрович, – я не говорю, что не могу ошибиться. Может быть, если бы вы развили мой вкус, научили бы смотреть на ваши картины своими глазами, – может быть тогда бы я и изменил свой взгляд. Но это вам трудно было бы сделать, неправда ли?

Михаил Львович многозначительно поглядел на Бердичевского. Тот лукаво встретил этот взгляд, криво усмехнулся и ответил:

– Я бы всё сделал, господин Кедрович, чтобы направить вас на путь истинный. Но разве я в силах? Вам нужно тысячу лет, чтобы разубедиться в своем взгляде. Неправда ли?

Бердичевский в свою очередь многозначительно поглядел на Кедровича. Тот весело рассмеялся и фамильярно ударил по плечу своего собеседника.

– Нет, вы уж преувеличиваете, господин Бердичевский, – заметил он, – мне кажется, двести лет будет вполне довольно.

Он сделал ударение на слове «двести». Нина Алексеевна, стоявшая рядом с Кедровичем и молча слушавшая весь разговор, при последних словах рассмеялась. Кедрович же, увлеченный до сих пор беседой с устроителем выставки, вспомнил, что заставил долго ждать свою спутницу, извинился перед ней, и они оба отправились в первый зал смотреть картины.

По случаю воскресного дня в залах и коридорах было довольно много народу; преобладала молодежь средних и высших учебных заведений;

студенты и курсистки относились к развешанным полотнам с особенным доверием; некоторые подолгу стояли около каждой картины с полураскрытым ртом, обнаруживая удивление, смешанное с уважением, и старались проникнуть в самую сущность идеи художника; некоторые то отходили от картины, то снова подходили, то становились справа, то слева, и наконец, ничего не разобрав, подступали с благоговением вплотную к полотну, трогали его пальцем и рассматривали вблизи жирные застывшие мазки краски, образовавшие на полотне высокие гряды, пересеченные глубокими бороздами.

В одном углу около большой символической картины стояла группа чиновников с дамами и громко хохотала. Чей-то голос говорил:

– Ей-Богу, Зинаида Андреевна, это луг. А на лугу дельфины. Поверьте мне, опытному человеку!

Новый взрыв хохота прервал слова говорившего.

– Дельфины? На лугу? Это недурно, хо-хо-хо!

– Господа! Я знаю, что это. Господа, это шпинат с луком, честное слово!

– Хорошо, если шпинат, – возразил тревожно третий голос, – ну, а если это опять ноктюрн? Что тогда? Иван Алексеевич, будьте добры, посмотрите, что сказано в каталоге?

– В каталоге? Какой номер, 96? Ага, вот: «Дорога на Олимп».

– Дорога на Олимп? Послушайте, Иван Алексеевич, да ведь Дорога на Олимп уже была! Вот эта, верхняя.

– Рассказывайте! А номер 96?

– Да ведь этот номер относится к верхней картине, а не к нижней. У этой картины номер внизу. 53-ий!

– Ага. Ну, так 53-ий… 53-ий… Это «Сон в летнюю ночь».

– Жулики они, вот что, – выбранился вдруг вблизи компании какой-то полковник. – Какой это еще сон ему, каналье, там приснился? Мошенник этакий, негодяй!

Нина Алексеевна с любопытством осматривала картины, медленно переходя от одной к другой. Кедрович рассеянно поглядывал вместе с ней на стены, шутил над некоторыми полотнами, то высказывая предположения относительно вменяемости автора, то уверяя свою спутницу, что при некотором напряжении воображения она может увидеть красный цвет там, где художник умышленно положил зеленый. И материала для подобного напряжения воображения было достаточно; перед Ниной Алексеевной прошли портреты, изображавшие какие-то ярко-желтые физиономии с зеленоватыми носами, над которыми задумчиво глядели в разные стороны таинственно-бурые глаза; это были большею частью, как гласил каталог, матери, сестры и братья художников, образуя на стене красноречивую картину среды, из которой произошел и в которой жил и работал сам портретист. Но не только портретисты заслуживали внимания и удивления; пейзажисты также старались не ударить лицом в грязь и прилагали не мало старания, чтобы сделаться из ряда вон выходящими художниками; но так как всех пейзажистов было на выставке не менее сорока, и так как каждый из них одинаково хотел выдвинуться из общего ряда вперед, то в сущности выдвинулись вперед все сорок талантов и, таким образом, ни один из них не оказался ни лучше, ни хуже: все были одинаково непонятны и странны в своих пестрых, ярких, удивительных произведениях.

Осмотрев первый зал, Нина Алексеевна в сопровождении Кедровича направилась во вторую комнату, причем Кедрович шел следом за нею. В это время сзади раздался голос Бердичевского, который оживленно кричал:

– Господин Кедрович, господин Кедрович! Вы потеряли, смотрите!

Бердичевский подошел ближе и протянул Кедровичу руку с новым кожаным бумажником.

– Какой вы рассеянный! – деланно смеясь, воскликнул Бердичевский, держа руку с бумажником протянутой вперед, – хорошо, что я заметил! Вы чуть не потеряли его.

Он многозначительно взглянул в глаза Кедровичу. Тот весело, но со спокойным видом принял бумажник и ответил:

– Ах, очень вам благодарен, очень! И как это я мог его потерять? А ну, не успел ли кто-нибудь стянуть оттуда денег? Посмотрим.

Кедрович повертел бумажник в руке, не зная, как его открыть с внутренней стороны. Устроитель выставки подскочил к нему, надавил какую-то кнопку и, улыбаясь, проговорил:

– Наверно кто-нибудь уже испортил затвор, что он так трудно открывается.

– Гм… здесь сто восемьдесят рублей всего? – вопросительно поглядел Кедрович на слегка смутившегося Бердичевского. – А у меня было ровно двести. Это странно!

– В самом деле? – засмеялся Бердичевский, – ну, не беда! Хорошо, что я нашел бумажник и с этими деньгами. А то, вы знаете, могло уже ничего не быть в нем. А? Как вы думаете? Хо-хо!

– Ну, нечего делать, – кивнул головой Кедрович, шутливо и в то же время укоризненно глядя на устроителя выставки, – и за это вам очень благодарен. Спасибо, большое спасибо. Вы, может быть, пройдетесь с нами, покажете некоторые лучшие картины? – ласково добавил он Бердичевскому, – может быть вы кстати и объясните нам, профанам, как понимать ваше искусство? Позвольте вас познакомить, – обратился он к Нине Алексеевне, – господин Бердичевский, главный организатор всего этого дела.

Они отправились втроем. Бердичевский часто останавливал своих спутников около каких-нибудь полотен и напыщенно произносил:

– Неправда ли, красочно? Неправда ли, с настроением? Посмотрите, какая гармония тонов! А, вот, поглядите на это: здесь совершенно-таки отсутствует линия. «Одни краски» – таков девиз этого молодого художника.

Кедрович благосклонно выслушивал Бердичевского, задавал ему вопросы и записывал что-то в свою записную книжку. Около тех полотен, которые особенно расхваливал Бердичевский, Кедрович останавливался, внимательно вглядывался в картину и, обращаясь к Нине Алексеевне, говорил:

– Вот видите, что значит мы ходим с опытным проводником. Ведь я бы так и не обратил внимания на то, что эта картина, например, написана специально для дополнительных цветов; а теперь мы знаем цель художника. По-моему, это очень оригинально, неправда ли?

Нина Алексеевна сделала неопределенное лицо и, улыбаясь, заметила:

– Вы, как видно, уже склоняетесь в сторону импрессионизма? Ведь вы полчаса тому назад так…

– Ах, мадемуазель! – вдруг горячо прервал Нину Алексеевну Бердичевский, – разве умный человек может долго быть анти-импрессионистом? Я-таки вам скажу, что мы все в душе импрессионисты, только мы этого не замечаем. Вы посмотрите на краски: это один восторг, а не краски! Это целая симфония. Всё зависит, я вам скажу, от привычки – вы привыкли к этому старому вырисовыванию академизма, ну вам и странно. Ведь господин Кедрович тоже раньше был такой противник новой живописи, ой-ой, не приведи Бог! Ну, а теперь он, слава Богу, немного начинает-таки понимать смысл импрессионизма. Не так я говорю, господин Кедрович?

Кедрович рассмеялся.

– Пожалуй, отчасти вы правы, – ответил он, – я прежде просто принципиально отрицал импрессионизм. Однако, это, как я вижу при внимательном отношении к выставке, не мешает некоторым художникам быть талантливыми. Например, Андуревич: он очень и очень оригинален.

– А Берейтерман? – перебил Кедровича Бердичевский. – Что вы скажете про Берейтермана, а?

– И он, по-моему, обещает много, если только удержится от излишних крайностей.

– О, он всех заткнет за пояс! А Шпиговский? А Кун? А Кончиков? Хе-хе! Это всё таланты, я вам скажу.

Бердичевский продолжал водить за собой Кедровича с Ниной Алексеевной и без умолку говорил о достоинствах художников и картин, представленных на его выставке. Кедрович шел за Бердичевским, слушал его и, кивая головой, записывал. Затем, когда в последнем зале Михаил Львович отметил те картины, про которые ему говорил Бердичевский, последний, обращаясь с приторной улыбкой к Нине Алексеевне, спросил:

– Вы мне разрешите на две минутки отнять у вас вашего кавалера? Мне хотелось бы познакомить его с одним художником, который нас ждет.

Нина Алексеевна поспешила согласиться и уговорилась с Кедровичем ждать его в одной из последних зал. Бердичевский, расшаркиваясь, поблагодарил Зорину и быстро увлек Кедровича за собой.

– Послушайте, это неблаговидно с вашей стороны, – говорил по дороге Кедрович, – я ведь сказал вам, что двести, а вы подбрасываете мне сто восемьдесят да еще при таких условиях, когда я не могу ничего возразить.

– Ох, господин Кедрович, войдите в наше положение, – отвечал, оправдываясь, Бердичевский, – мы прямо с голода издыхаем! И потом, бумажник новый, вы не считаете бумажник? А он таки стоит денег, он десять рублей стоит, я вам скажу.

– Ну, и десять, – усмехнулся Кедрович, – четыре рубля не больше. И потом, на кой черт, спрашивается, мне ваш бумажник, когда у меня есть свой?

– Ох, ох, он не дает мне говорить! – воскликнул Бердичевский, размахивая руками и поглядывая по сторонам, чтобы никто не услышал их беседы, – ну, стоит нам, идейным людям, говорить о таких пустяках? Вот послушайте, господин Кедрович, – вкрадчиво начал Бердичевский, взяв собеседника за пуговицу пиджака и не отрывая от нее своей руки, – вот я вас попрошу об одном одолжении. Только, чур, это между нами, господин Кедрович. Я вам доверяю, как журналисту, я надеюсь, вы поймете меня, в самом деле. Кроме того, что вы напишете теперь про талантливость моих художников, кроме этого я попрошу вас еще об одном одолжении: поднять шум по поводу скандала, который назначен у нас на два часа дня. Пожалуйста поддержите нас, господин Кедрович! Мы уже имеем поддержку «Свежих Известий», это-таки тоже стоило нам денег, ну, а теперь, когда обе газеты будут на нашей стороне, тогда мы покажем публике, что об импрессионизме в конце концов двух мнений быть не может.

Бердичевский от волнения слегка запыхался и, достав из кармана синий платок с красными горошинами, стал вытирать влажный лоб.

– Я поддержу вас, вы можете быть спокойны, – важно ответил Кедрович, – я ведь в редакции фактически значу всё. И я буду воздействовать. Статью о ваших художниках я напишу, но вот относительно скандала я ничего не понимаю. Какой это еще скандал?

Бердичевский усмехнулся, оглянулся по сторонам и в полголоса проговорил:

– Видите ли… Чтобы поддержать наше дело, мой знакомый маклер, которому кушать нечего, за определенную плату согласился сегодня в два часа дня устроить у нас маленький дебош. Я позову околоточного, а маклер после составления протокола пойдет к вам в редакцию с готовым письмом – и вы не откажитесь его напечатать. В письме будет говориться, что я негодяй и мошенник, и что меня нужно привлечь к суду, а я действительно на следующий день отвечу, что привлекаю автора к суду, и мы будем судиться. Согласитесь сами, что это будет-таки порядочный бум, или, как говорят у нас, хороший тарарам: коронный суд станет судить новое искусство – разве это не реклама для нас? Хо-хо, это наша последняя надежда, а то прямо-таки закрывай лавочку, ей-Богу!

Поговорив еще в этом духе с Кедровичем, Бердичевский поглядел на часы и видя, что наступает условное время, поспешил к кассе, Кедрович же возвратился к Нине Алексеевне, которая сидела против одной из картин на кресле и неподвижно смотрела на нее задумчивым взглядом.

– Как хороши здесь переходы тонов, – заметила она, увидев Кедровича, – посмотрите, какое приятное сочетание: бледно-сиреневый цвет, затем синеватый и оливковый. Не правда ли, удивительно успокаивающе действует эта картина? Как вам кажется?

– А вам очень нравится? – спросил Кедрович, доставая записную книжку.

– О, да. Больше других. Здесь нет ничего кричащего, резкого. Очень хорошо, по-моему.

– В таком случае я ее похвалю. Хотите?

Кедрович многозначительно улыбнулся.

– Хочу.

– Написать, может быть, что она лучшая картина?

– По-моему, да. Но ведь это мое личное мнение… – нерешительно добавила Нина Алексеевна.

– Я верю в ваш вкус. Раз вам она нравится больше других, я буду считать, что она лучшая.

Михаил Львович стал что-то записывать в книжку, а Нина Алексеевна почувствовала какое-то приятное волнение: он верит в ее вкус! Он доверяет… Это ей так приятно слышать!

Они двинулись назад, бегло оглядывая уже виденные картины. Подходя к находившейся у выхода первой зале, в которой было больше всего народа, Нина Алексеевна услышала вдруг шум и крики. Кедрович загадочно улыбнулся и попросил свою спутницу идти быстрее вперед.

– Я уверен, что там какой-нибудь скандал, – заметил он, – наверно кто-нибудь из публики не выдержал и разнервничался. Идемте, Нина Алексеевна, посмотрим.

Они ускорили шаги и подошли к находившейся в вестибюле кассе. Возле последней толпилась кучка посетителей, а посреди стоял какой-то господин в черном пиджаке, размахивал руками и громко кричал:

– И что же это за безобразие? Вы думаете, что вы можете сколько угодно морочить публику? Так я вам, да, докажу, что, нет, вы не будете без конца этого делать! Я-таки это докажу, ежели вы мне не вернете мои деньги. И что в самом деле? Я прихожу смотреть выставку картин, а мне показывают выдумки каких-то сумасшедших психопатов! За что, спрашивается, я платил мои деньги? Ведь я платил свои деньги, а не ваши, господин Бердичевский, не так я говорю? А? Что вы мне скажете?

Устроитель выставки стоял против расходившегося господина, и на лице его играла демонически-презрительная усмешка.

– Вы ничего не понимаете в живописи, мосье, – отвечал он, – я считаю лишним вступать с вами в пререкания.

– А вы не считали лишним стянуть с меня полтинник за вход, я вас спрашиваю?

– Прошу выражаться деликатнее! – резво воскликнул Бердичевский, – у вас никто не стягивал полтинника. Помолчите немного.

– Это я буду молчать? – ударил себя по бедру рукой волновавшийся господин, – это я? Вы меня будете морочить, а я буду молчать? Нет, извините себе, господин Бердичевский, а я скажу, что всё это вовсе не выставка, а всё, что на стенках висит, не картины, а тьфу, одно мошенничество, вот что!

– Господа! – обратился Бердичевский к окружившей его публике, – прошу вас быть свидетелями: он сказал – мошенничество.

– Да, я сказал! И еще скажу! Это не мошенничество! Это жульничество! Это пфе, вот что! Это черт знает, что? Вы зовете околодочного? Так-таки я и испугался вашего околодочного. Что? Господа! Он меня толкает, вы видите? Нет, я это не оставлю! Я напишу письмо в редакцию. Я им покажу!

Явившийся околоточный стал составлять протокол, а собравшаяся кругом публика со смехом обменивалась своими мнениями и впечатлениями. Волновавшегося господина вывели, и Бердичевский немного красный, по улыбающийся, пожимая плечами, принимал от своих знакомых выражения сочувствия, повторяя почти всем в ответ одну и ту же фразу:

– Вы видите, господа, как трудно среди дикарей прокладывать новые культурные пути. Ох, как это трудно!

С уходившим с выставки Кедровичем Бердичевский попрощался еще раз и крикнул ему вслед:

– Не забудьте же о моем деле, господин Кедрович! Я вас прошу, будьте любезны.

Нина Алексеевна сочувственно пожала перед уходом руку Бердичевскому, с уважением посмотрела на него и, выйдя на улицу, задумчиво произнесла:

– А ведь, действительно, Михаил Львович, как тяжело быть инициатором какого-нибудь нового дела у нас в России. Сколько преград, сколько грубой, ужасной некультурности приходится встречать самоотверженно-смелым передовым людям!

– Да, к этому призваны не все, – ответил Кедрович и улыбнулся. Нина Алексеевна не заметила его улыбки: она медленно шла, наклонив голову и грустно смотря себе под ноги.

XV

После посещения художественной выставки, Кедрович стал часто заходить по вечерам к Зориным. Большей частью у него были какие-нибудь дела к Алексею Ивановичу по вопросам газеты; однако, все подобные деловые разговоры можно было успешно вести и днем в редакции, и потому Нина Алексеевна ясно чувствовала, что Кедрович приходит в этих случаях именно из-за нее, а вовсе не потому, что ему нужно было советоваться с ее отцом. Иногда Кедрович заходил и специально к Нине Алексеевне, чтобы пригласить ее в оперу или в драму на редакционные места; и уже несколько раз они ходили вместе в театр, так что даже редакционные дамы шептались при виде их, наклоняясь друг к другу, и делая при этом загадочно-веселое выражение лица. Кедрович был всегда оживлен, весел и остроумен с Ниной Алексеевной; он то рассказывал ей о том, как на него напали в Италии бандиты, приняв его за одного русского князя и требуя выкупа в сто тысяч лир; то говорил о том, как он любил еще мальчиком выбирать самую дикую лошадь из конюшен своего отца-помещика и носиться на этой лошади без седла и чепрака, по степи, жадно вдыхая в себя чистый бьющий в лицо степной воздух. Затем в один из вечеров он с грустью поведал своей слушательнице о том, как вероломно изменила ему в Петербурге его невеста-графиня накануне их свадьбы, когда пригласительные билеты с водяными знаками гербов на бумаге были уже разосланы всему Петербургскому бомонду; и Нина Алексеевна незаметно для себя начала выказывать всё более и более сочувствия этому непонятому и неоцененному людьми человеку, радуясь его удачам и негодуя на его многочисленных завистников и врагов.

Алексей Иванович видел, что молодые люди стали часто встречаться, но сначала не обращал особенного внимания на дочь; ему даже нравилось то, что она за последнее время как будто повеселела, перестала вздыхать, раздражаться и охотно начала посещать театры, куда раньше отец не мог заманить ее даже бесплатными редакционными местами. Одно смущало Алексея Ивановича: это темное, загадочное прошлое Кедровича, которое так и не раскрылось до сих пор после промелькнувшего в «Петербургском Телефоне» разоблачения; Алексею Ивановичу также многое не нравилось в Кедровиче, в особенности его авторитетный тон и беззастенчивое систематическое извращение фактов в его фельетонах. Но стоило только Кедровичу поговорить со стариком о балканской политике, о будущей федерации славянских народов, – как лицо Зорина прояснялось, и он, по уходе собеседника, ласково трепал по плечу красневшую дочь и, несмотря на ее сердитое выражение лица, шутливо говорил:

– А что, он мне тоже нравится, этот Михаил Львович. А тебе как? А? Хе – хе! Ну, ну, не сердись, Ниночка! С тобой и пошутить теперь нельзя, право.

Так прошло около месяца. Однажды вечером Кедрович зашел, согласно условию, за Ниной Алексеевной, чтобы отправиться вместе на «Евгения Онегина» – любимую оперу Нины Алексеевны. Когда Кедрович вошел в столовую, где уже стоял готовый самовар, и где Нина Алексеевна хлопотала, чтобы приготовить возвратившемуся из редакции отцу ужин, – Алексей Иванович крикнул из кабинета:

– Михаил Львович! Это вы? У меня к вам дело, голубчик.

Вслед за этим Алексей Иванович вышел в столовую, поздоровался с Кедровичем и стал излагать ему свою просьбу: ему непременно нужно было на завтра дать заметку о появившейся на-днях комете, о которой все в городе говорили, и которую можно было в последние дни наблюдать на западе после захода солнца невооруженным глазом. В «Свежих Известиях» по этому поводу не появлялось еще никакой статьи, и потому было бы в высшей степени желательным опередить конкурентов и пустить на завтра интервью о комете с каким-нибудь специалистом. Вот побывать у такого специалиста и предлагал Кедровичу Алексей Иванович.

– Папа, но ведь мы собрались идти в театр, – с неудовольствием заметила Нина Алексеевна. – Ведь теперь уже половина восьмого.

– Да, это нас мало устраивает, – задумчиво произнес Кедрович. – А завтра разве нельзя? Можно поручить репортеру.

– Ах, не говорите: – махнул рукой Зорин, – вы разве не знаете наших репортеров? Они такую гниль понапишут. Голубчик, ведь в «Свежих Известиях» может завтра появиться такое интервью, право!

Кедрович недовольно молчал. Вдруг Нина Алексеевна поспешно проговорила:

– Вот что, господа. Этот Коренев, помнишь, папа, который у нас бывал раньше, – он ведь астроном. Вы помните его, Михаил Львович? – обратилась Зорина к Кедровичу, почему-то краснея, – вы с ним еще у нас познакомились… Так вот вы могли бы сейчас взять извозчика и съездить на четверть часа к нему. Как по-вашему?

Кедрович колебался, но затем, вспомнив, что Веснушкин заплатит за интервью отдельно, согласился. Нина Алексеевна дала ему адрес, и он, поспешно надев пальто, вышел на улицу. Погода была снежная, сырая; мокрые крупные снежинки били в лицо, крутясь целыми роями около фонарей; возле тротуаров лежали сугробы сметенного снега, уходя вдаль улицы цепью белых курганов, а между ними, чуть звеня обмерзшими ветвями, дрожали акации, образуя возле каждого фонаря в своих обледенелых ветвях серебристую сверкающую паутину. Подняв воротник, Кедрович поспешно сел на стоявшие вблизи дрожки и поехал. В его распоряжении было менее получаса, и потому он сильно торопил извозчика.

Через десять минут он уже звонил в квартиру, где жил Коренев. Горничная проводила Кедровича через узкий полуосвещенный коридор и указала ему на крайнюю дверь. Дверь была приотворена, и оттуда неслись перебивающие друг друга оживленные голоса.

– Господа! – воскликнул незнакомый Кедровичу голос Конского, приходившего теперь по субботам с женой к своему женатому коллеге; – господа, это животное будет, наверно, як.

– Ну, а нота? – спрашивала Елизавета Григорьевна. – А нота какая? Якдо, якре, якми, якфа… Ничего не выходит!

Раздался смех.

– А вот, собаку если взять, – начала, было, Елизавета Григорьевна. Но ее оборвал голос Коренева:

– Собаку? Что ты чушь городишь? В собаке целых три слога, куда ее в шараду? Думай, что говоришь, Лиза!

– Я и думаю. Не твое дело, – капризно воскликнула Елизавета Григорьевна. – Вот: собакадо, собакаре, собакаси…

Между тем, Конский, откинувшись в кресло, предался разгадке шарады и бормотал:

– Котдо, котре… нет, не так… тигрдо, тигрре… тигрси… ах, ты Господи! Что же это такое?

– Господа! Тигран. Я отгадала! – радостно воскликнула, вскакивая, Елизавета Григорьевна.

Коренев опять раздраженно прервал ее.

– Какой Тигран? Что с тобой?

– Ей-Богу, Тигран! Есть такое имя. В истории, я встречала.

– Сядь, Лиза. Опять ерунда. Причем Тигран? Ведь первое – животное, а второе – нота. Разве «ан» – нота?

Елизавета Григорьевна промолчала. Затем она спросила у жены Конского, которая держала в руках иллюстрированное приложение к газете с шарадами:

– Надежда Даниловна, дорогая, а ну прочтите еще раз условие. Как там сказано?

Жена Конского громко и внятно прочла:

– Шарада № 87. «Какое животное, с нотой в конце, будет человеком вполне?»;

– Ага, спасибо. Правда, что там еще нота нужна. Ну, будем подыскивать…

А Конский, не меняя раз принятой позы, продолжал сидеть в кресле и бормотать:

– Песдо, песре, песми… коньдо, коньре, коньми…

Между тем Кедрович уже снял пальто, стряхнул со шляпы снег, поправил волосы, галстух, откашлялся и громко постучал в дверь.

К нему на стук вышел сам Коренев, и Кедрович передал астроному просьбу редакции.

– Мы напечатаем эту заметку под отдельным заглавием с указанием вашей фамилии, – добавил Кедрович.

– Ага, – нахмурившись крякнул Коренев, стоя у дверей и не приглашая Кедровича в комнату, – так вы собственно, чего хотите? – вдруг спросил он, – может быть вам указать общие руководства о кометах?

– Нет, нет, не то, – испуганно проговорил Кедрович, краснея и досадуя на то, что Коренев не догадывается пригласить его в комнату, – нам нужны только сведения относительно нынешней кометы, ничего больше.

– Нынешней? – удивился Коренев. – Да сказать вам по правде, я ее и не видал до сих пор. И не читал ничего. Ведь у меня специальность-то не кометы, а туманности.

– Да, но… вы все-таки можете что-нибудь сообщить нам о кометах… – с нетерпением и даже с легким раздражением отвечал Кедрович, – ну, например, о хвосте данной кометы… Каков, например, состав этого хвоста?

Коренев удивленно поглядел на Кедровича.

– Да хвост у нее наверно обыкновенный. Как у всех.

– А именно?

Кедрович держал наготове записную книжку.

– Именно? А вот, какой именно, этого я вам сказать не могу. На этот счет есть много гипотез. Например, некоторые думают, что в данном случае мы имеем исключительно электрическое явление, и что благодаря одинаковым зарядам с солнцем хвост всегда направляется в сторону противоположную нашему дневному светилу. Есть еще мнения Пиккеринга, Юнга… Бредихин, например, разделил хвосты на три типа по спектру. Там углеводородные спектры, например, играют большую роль. А Юнг… Вот, мнение Юнга я забыл… Погодите-ка, что думает Юнг?

Коренев произнес последние слова уже бессвязно, – приложив палец ко лбу и бормоча что-то про себя. Кедрович выжидательно смотрел на молодого астронома, но, не дождавшись ничего, решительно спросил:

– А ваше личное мнение о кометных хвостах можно узнать?

Коренев сконфузился.

– Что вы, – ответил он, – это такой вопрос!..

Я еще мало прочел в данной области, чтобы иметь свое мнение. Вот теперь я как раз думаю посвятить вторую диссертацию кометам, но на подобный труд нужно, по крайней мере, лет пять. К этому сроку я, пожалуй, обстоятельно ответил бы вам, а сейчас… Сейчас не решаюсь, это очень спорная область, очень спорная.

Затем Коренев помолчал и сухо добавил:

– Вы, кажется, что-то упомянули мне про фамилию? Так не печатайте, пожалуйста, моей фамилии в газете. Убедительно прошу вас. Это еще может не понравиться нашему факультету, кто знает! А я молодой ученый, мне нужно иметь в факультете большинство, а то мне не дадут поручения, да и диссертацию провалят. Так, пожалуйста!

Он поклонился и исчез в своей комнате, затворив перед изумленным Кедровичем дверь. Михаил Львович молча стоял на месте несколько секунд, приходя постепенно в себя от изумления, и затем, взбешенный, браня вполголоса Коренева, направился к выходной двери.

Только в театре, сидя рядом с Ниной Алексеевной во втором ряду партера, Кедрович совершенно освободился от неприятного настроения, в которое привело его последнее интервью с Кореневым.

Между тем, на сцене действие уже вполне развилось; нянюшка и старуха Ларина сидели в саду перед домом, варили варенье и пели о свыше данной привычке; у старушки Лариной был прескверный голос, да и общественное положение требовало от родовитой помещицы более солидного поведения; однако, несмотря на всё это, Ларина принялась петь, не взирая на преклонные годы и на двух своих дочерей невест. Услышав пенье старушки-помещицы, крестьянские девицы в чистеньких, только что выглаженных сарафанах вместе с парнями в лакированных ботинках явились поддержать свою госпожу; они с радостью пропели русскую песню, и глядя на неподдельное веселье крепостных мужичков, Кедрович уже совсем забыл об испытанных им неприятностях и, наклоняясь к уху Нины Алексеевны, говорил даже:

– У нас с вами одинаковые вкусы… Неправда ли?

На что Нина Алексеевна, застенчиво улыбаясь, молча кивала головой, а Кедрович пристально вглядывался в ее лицо и, меняя позу, нечаянно прикасался своим локтем к ее руке.

А оркестр делал свое дело, пока на сцене с пеньем на устах варили варенье, знакомились, разговаривали, объяснялись в любви. Мягкая, полная романтизма музыка то успокаивала, баюкала, то будила на дне души новые желания, новые чувства. Нина Алексеевна жадно прислушивалась к этому мягкому нежному сплетению звуков, чувствуя на душе особую легкость, какое – то освобождение от долго накопившихся непонятных волнений. Она с наслаждением уходила в звуки оркестра, когда происходила любимая ею сцена с письмом в спальне Татьяны… Кедрович же, со своей стороны, тоже выказывал некоторый интерес к опере: он то небрежно отбивал такт пальцами, опершись на ручки кресла, то покачивал головой, чуть слышно напевая начало мотива, то поглядывал время от времени по сторонам, ища в ложах бенуара и бельэтажа знакомых или просто известных ему лиц. Но затем, как бы отдавшись всецело музыкальному настроению и глядя внимательно на сцену, он, как бы невзначай, то прикасался своей рукой к руке Нины Алексеевны, то двигал свою ногу в ее сторону до тех пор, пока соседка со странной дрожью вдруг не начинала чувствовать прикосновение рядом расположившегося колена.

– Она прекрасно поет, неправда ли? – наклоняясь к уху Нины Алексеевны, спрашивал в это время Кедрович. Смущенная Зорина слегка поворачивала к нему свое покрасневшее лицо и, не поднимая глаз, отвечала:

– Прелестно…

И затем, чувствуя, что колено Кедровича продолжало прикасаться к ее ноге, она чуть вздрагивала и с трепетом, смешанным с острым любопытством, ждала, что будет дальше. А он продолжал сидеть вплотную рядом, с ней, и как ни в чем не бывало, шептал ей на ухо о своих впечатлениях.

Нина Алексеевна уже не слышала того, что играли в оркестре, не видела, кто ходил по сцене, – она чувствовала только сидевшего рядом Кедровича, и боязливо прислушивалась к своему странному всё возраставшему волнению.

Когда наступил антракт, Нина Алексеевна отодвинулась от Кедровича в сторону, поправила прическу и, стараясь придать себе спокойное выражение лица, начала оглядывать публику партера. Но она чувствовала, что излишний румянец до сих пор не сошел с ее щек, и ей казалось, что все сидящие в партере понимают причину ее смущения и загадочно улыбаются при взгляде на ее лицо.

– Может быть мы пройдемся по фойе? – вдруг предложила Нина Алексеевна, думая успокоить себя прогулкой.

Михаил Львович охотно согласился, и они отправились.

– Здравствуйте, Кедрович, – раздался сбоку веселый женский голос. Нина Алексеевна повернула голову и увидела кричаще одетую даму, сильно накрашенную и напудренную. В ее ушах сверкали большие бриллианты – настоящие или фальшивые, трудно было решить; дама шла под руку с художником Кончиковым, развязно хохотала и открыто глядела в лицо встречным, высоко подняв голову.

Михаил Львович слегка смутился и поклонился.

– Кто это? – тревожно спросила Нина Алексеевна.

– Да так, артистка, – нехотя ответил Кедрович.

– Оперная?

– Н-нет… Так, мелкая.

Нина Алексеевна криво усмехнулась.

– Кафешантанная, неправда ли? – спросила она, пытливо глядя на своего собеседника.

– Вы почти угадали, – стараясь придать беспечный тон своему голосу, ответил с улыбкой Кедрович. – Я ее всего несколько раз встречал… мало ее знаю.

Нина Алексеевна снова усмехнулась и внимательно оглядела заинтересовавшую ее артистку, когда та, возвращаясь, проходила мимо. Артистка продолжала громко смеяться, размахивала ридикюлем и, саркастически прищурившись, посмотрела на Кедровича.

– Странная особа, – пробормотала Нина Алексеевна, – удивительно свободно чувствует себя в театре!

– А вы видели сейчас даму в голубом платье? – старался перевести разговор на новую тему Кедрович, не отвечая Нине Алексеевне на ее последние слова, – вы знаете, кто она? Нет? Это – первая в России ж е н щ и н а-а ви а т ор.

– Да? Нужно будет на нее посмотреть. Скажите, а та…

– А вот этот господин, который сейчас повернул, видите, это гласный думы Кошкин, – прервал Нишу Алексеевну Кедрович. – Жулик и негодяй, можно сказать: говорят, что он от трамвайного общества получил взятку в двадцать тысяч. А та дама, что рядом с ним – очень интересная особа: она была замужем за одним генералом, но сбежала от мужа с польским борцом. Борец бросил ее через год, и теперь она фаворитка Кошкина. Видели ее? Очень недурна собой, только плечи у нее чуть-чуть угловаты.

Нина Алексеевна молча слушала объяснения, которые давал ей Кедрович. По поводу Кошкина она хотела даже что-то спросить, но в это время сильный шум, поднявшийся недалеко в фойе, остановил ее. Кедрович торопливо побежал вперед, вытянув голову, и Нина Алексеевна едва поспевала за ним.

– Что такое? – спросил Кедрович на пути у стоявшего у стены и улыбавшегося незнакомого капельдинера.

– Да ничего особенного, редактора бьют, – весело отвечал капельдинер.

Кедрович поспешил дальше и увидел кучку любопытных, собравшихся в кружок: в центре толпы какой-то господин яростно взмахивал кулаками, опускал их на шею другого господина, которого держал за воротник и восклицал:

– Вот тебе, мерзавец! Вот тебе за статьи! Получай гонорар!

Избиваемый господин старался вырваться, но противник был значительно сильнее, крепко вцепившись в воротник сюртука. К счастью владельца, сюртук оказался сшитым из плохого материала: рванувшись более решительно, избиваемый господин вдруг с облегчением почувствовал, что воротник отделился от сюртука и остался в руках у нападавшего. Пострадавший бросился сначала бежать; но затем, видя, что толпа запрудила всё фойе и примыкавший к фойе буфет, – вскочил на стоявший у стены стул, поднял вверх руки и, оглядываясь по сторонам, вдохновенно воскликнул:

– Господа! Пусть меня бьют! Ничего! Читайте все газету «Провинциальная Копейка»! Телеграммы от собственных корреспондентов! Злободневные фельетоны! Скоро начнет печататься уголовный роман под заглавием «Тайны из жизни принцессы Луизы»! Господа, помните, что бить меня бесполезно: я американец, и всякое избиение для меня только реклама! Знамя печатного слова…

Он вдруг замолк, так как подоспевший к месту происшествия помощник пристава схватил оратора за ногу, стащил его со стула и заставил удалиться при общем хохоте зрителей. Кедрович тоже не мог удержаться от смеха и на вопрос Нины Алексеевны о том, кто этот редактор, с улыбкой ответил:

– А разве вы его не знаете? Это известный издатель копеечной газетки – Балтский.

– Так это он? – живо проговорила Нина Алексеевна, – мне папа много рассказывал ужасного про него. Кажется, он шантажист, неправда ли?

– О, форменный, – убежденно ответил Кедрович. – Его уже раз десять били в этом году.

Последние слова Кедрович произнес с негодованием, так как вспомнил, что он сам не так давно заплатил Балтскому сорок рублей за ненапечатание неприятных для него сведений.

В последнем антракте Кедрович извинился перед Ниной Алексеевной за то, что должен оставить ее минут на пятнадцать; он хотел написать в буфете свое интервью с Кореневым насчет кометы, чтобы уже не заходить в редакцию после театра, а просто передать заметку в типографию для набора. Нина Алексеевна осталась одна и от нечего делать стала разглядывать зрителей; затем перечитала несколько раз программу, и опять начала рассматривать публику; наконец от скуки взяла с кресла Кедровича какую-то копеечную газету и начала ее читать.

«С сегодняшнего дня», было напечатано на первой странице газеты, «мы будем выпускать дневник происшествий в стихах. Надеемся, что почтеннейшая читающая публика обратит на это преимущество нашей газеты особенное внимание и будет требовать ее во всех киосках и у разносчиков». Нина Алексеевка с любопытством развернула газету и прочла первую попавшуюся ей на глаза заметку:

КРАЖА У СЛЕПОГО

У слепца убогого, Серова Степана
Были вмиг очищены ворами карманы.
Он дремал на лавочке, где дорога в порт.
Вдруг проснулся, думает: «это что за черт?
Паспорт был, мне помнится, было 7 рублей,
Ведь пропали денежки с паспортом, ей-ей.»
Дело-ж объясняется просто так: воришки
Мигом деньги сцапали, сцапали и книжку.

Нина Алексеевна хотела продолжать чтение дальше, но электричество погасло, и занавес поднялся. Кедровича еще не было, и Зорина просидела почти всю картину на балу у Греминых одна. К ней снова вернулось грустное, но в то же время хорошее чувство, с которым она всегда слушала «Евгения Онегина»; вальс при появлении Гремина с Татьяной дышал такой тоской по безвозвратно ушедшему, по прекрасному, счастливому прошлому, эта музыка захватывала, очаровывала, заставляя в то же время сердце сжиматься…

– Наконец-то написал, – раздался вдруг около Нины Алексеевны шепот Кедровича, бесшумно подошедшего к своему креслу. – Извиняюсь еще раз.

Она молча кивнула головой. Он сел, по-прежнему близко придвинувшись к ней, – и они молча, не глядя друг на друга, следили за исполнением. Татьяна сидела под роскошными колоннами зала, с зеленым беретом на голове и обмахивалась веером; около нее, задев плечом одну из массивных колонн, которая сильно закачалась, – стояла какая-то хористка и, наклонившись, с заискивающей улыбкой беседовала с Татьяной; между тем Онегин, стоя в стороне и разглядывая Татьяну, спрашивал Гремина:

– Кто там в малиновом берете
С послом испанским говорит?

И хотя Татьяна в данном случае была не в малиновом, а в зеленом берете и разговаривала вовсе не с послом испанским, который замешкался в буфете, а с одной из дам, – тем не менее старик Гремин уверенно отвечал, что это Татьяна – его жена, и начал излагать в дальнейшей арии смягчающие вину причины такой поздней его женитьбы.

Спектакль окончился в одиннадцать часов. Выйдя на театральный подъезд, Кедрович и Нина Алексеевна увидели, что шел сильный снег; вьюга бушевала, неся по улице снежные хлопья; и беспорядочно, точно растерявшись, снег носился по воздуху, облепляя стены домов, телеграфные столбы, дрожавшие вывески.

– Как хорошо, – проговорила Нина Алексеевна, оглядываясь по сторонам. – Посмотрите – какая картина!

– Теперь было бы прелестно покататься, – отвечал задумчиво Кедрович, – неправда ли?

– Пожалуй… Только саней нет: ведь снег совсем не глубок.

– А в экипаже? Разве в экипаже не хорошо? Хотите, – мы проедемся к морю и обратно? Воображаю, как дивно сейчас на берегу: буря, вьюга… Чудесно! Ну, как? Поедем?

– Да я не знаю… – смущенно отвечала Нина Алексеевна. – Ведь экипажи сейчас с поднятым верхом. Ничего не будет видно.

– А мы заставим верх опустить.

– И потом папа скоро вернется домой… Будет наверно беспокоиться.

– Так ведь он возвращается в два часа с дежурства. А сейчас всего половина двенадцатого. Вот проедем мимо типографии, я сдам рукопись, и мы покатим. Ну, согласны? Идемте же, идемте, право: ведь это будет так хорошо!

Нина Алексеевна нерешительно рассмеялась и наконец согласилась. Они отправились к ближайшему лихачу.

– К морю за город, – заявил Кедрович, – туда и назад.

– Я, барин, не поеду, – неохотно отвечал извозчик. – Посмотрите сами, какая погода.

– Пять рублей – согласен?

Извозчик выпрямился.

– Пять? – тревожно спросил он, – ну, за пять, пожалуй, можно.

– Только верх опусти.

– Опустить? Да ведь снег набьется, барин, разве можно?

– Шесть рублей дам. Опускай.

Извозчик удивленно поглядел на Кедровича и слез с козел. Он опустил верх наполовину и, подождав, пока оба пассажира сядут, тронулся. Около типографии «Набата» Михаил Львович приказал извозчику остановиться, передал рукопись находившемуся у входа сторожу и вскочил снова в экипаж.

– Живее! – крикнул Кедрович.

Он уверенной рукой обхватил Нину Алексеевну за талию и прижал ее к себе. Они помчались. Ветер свистел, забираясь под крышку экипажа, бил в лицо, облеплял пальто мокрым снегом. Нина Алексеевна жмурилась, чтобы снег не слепил глаза, и, откинувшись назад, изредка поглядывала по сторонам: мимо мелькали фонари, дома, а кругом, точно в какой-то радостной пляске, прыгали и вертелись снежинки, то падая вниз, то снова вздымаясь наверх, заволакивая дрожащей занавесью фонари и освещенные окна домов.

– Вам хорошо? – крепко сжимая Нину Алексеевну рукой, проговорил Кедрович.

– Да… очень.

Он придвинул к ней свое лицо и шепнул на ухо:

– Я так счастлив сейчас…

Она вздрогнула. Он сильнее прижал ее к себе и продолжал:

– Я хотел бы так мчаться без конца, без цели… Кругом буря, кругом вьюга, а нам тепло, нам так уютно! Вы стараетесь отодвинуться от меня? Зачем? Разве есть что-нибудь плохое в том, что мы так близко друг к другу? Вот, я не пущу вас… не пущу… Вы доверяете мне, неправда ли?

Она снова вздрогнула и опустила голову, закрыв глаза. Он тяжело дышал ей в щеку, и она точно чувствовала вблизи его губы.

– Ах, – вздохнула она, не поднимая лица.

Он стал смелей, поднял руку, наклонил ее голову в свою сторону и поцеловал в щеку. Экипаж уже выехал за город; редкие огни фонарей, мерцая и вздрагивая, глядели тусклыми пятнами, а впереди чуть белела шоссейная дорога, смешавшись вдали с нависшими темными тучами. Свет от фонарей экипажа дрожа бежал вперед, освещая дорогу; и снежинки толпились и бежали за фонарем и играли вокруг него, как бы маня и дразня пляской друг друга.

На берегу было темно. Белый берег вдруг обрывался, точно заканчиваясь темной пропастью; сливаясь с небом в одну черную бездну, бушевало вдали невидимое море. Только грохот разбивавшихся о берег валов говорил о жизни там, и чуть заметно иногда пробегали вдали белые пятна срывавшихся волн, появляясь внезапно и тотчас исчезая. Слившись с тучами, обнявшись с ними во мраке в радостном гуле, дрожа и трепеща, и пенясь и ударяясь краями о землю, море поднималось наверх, простирая туда свои ценящиеся губы – и в сопровождении ветра спускалось небо вниз целым вихрем бегущего снега и обнимало, и окутывало море густой сетью снежинок; – в общей пляске и разгуле всё смешалось, слилось, дикой вьюгой справляя свое буйное пиршество.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

См. также книгу воспоминаний «Минувшие дни» (Нью – Йорк: Rossiya publishing Co., 1954), а также наш сборник «Было всё, будет всё» (СПб.: Алетейя, 2020).

Вернуться

2

Еп. Никон (Рклицкий). Памяти Андрея Митрофановича Ренникова // Россия, Нью – Йорк, 3 дек. 1957, № 6241. С. 2.

Вернуться

3

См. также книгу воспоминаний «Минувшие дни» и наш сборник «Было всё, будет всё».

Вернуться

4

Письмо митрополита Анастасия (Грибановского), первоиерарха РПЦЗ, А. М. Ренникову от 25 июня 1953 г. (из Бахметевского архива русской и восточноевропейской истории и культуры Колумбийского университета Нью – Йорка).

Вернуться

5

Мир О. Умер А. М. Ренников // Русская мысль, Париж, 30 ноября 1957, № 1141. С. 4.

Вернуться

6

Мейер Г. А. «Возрождение» и белая идея // Возрождение, Париж, авг. 1955, № 44. С. 103–105.

Вернуться

7

Позволяйте идти, позволяйте делать! (фр.) – принцип невмешательства, экономическая доктрина, согласно которой государственное регулирование экономики должно быть минимальным.

Вернуться

8

Тем самым (лат.).

Вернуться

9

Сама по себе (нем.).

Вернуться

10

Дурной тон (фр.).

Вернуться

11

Не забыть переодеть нижнее белье (лат.).

Вернуться

12

Испытуемый (нем.).

Вернуться

13

Случайные причины (лат.).

Вернуться

14

Не следует множить сущее без необходимости (лат.).

Вернуться

15

«Что такое и чего хотят цифры» (нем.). Рихард Дедекинд (1831–1916) – немецкий математик, известный работами по общей алгебре и основаниям вещественных чисел.

Вернуться

16

«Новости астрономии» (нем.).

Вернуться

17

Кто будет жить – увидит! (фр.)

Вернуться

18

Человеку свойственно ошибаться (лат.).

Вернуться

45

Слова (фр.).

Вернуться

46

Время – деньги (англ.)

Вернуться

47

Пусть земля тебе будет пухом! (лат.)

Вернуться

48

Смеясь, говорить правду (лат.).

Вернуться

49

Хорошо смеется тот, кто смеется последним (фр.).

Вернуться

50

Здравствуй, Цезарь! Идущие на смерть приветствуют тебя! (лат.)

Вернуться