Сергей Савинов, Антон Емельянов
Русская война. 1854

Глава 1

Россия, город Н., 2023 год

– А не бахнет? – спросил я.

– Не должно, – Семеныч задумчиво почесал лоб.

Он еще раз пересмотрел ролик на Ютюбе, махнул рукой и, ловко сжав плоскогубцами два провода, скрутил их между собой, а потом прошелся по получившемуся узлу изолентой. Синяя блямба выглядела внушительно, добавляя уверенности. Но…

– Может, дождемся электрика? Все же странно. Одну линию выбило, на второй провод сгорел… Разве так бывает, чтобы все сразу?

– Конечно, бывает. Да и что тут может случиться? – Семеныч не собирался сдаваться. – В крайнем случае коротнет, так Петрович потом просто поменяет предохранитель, и все.

Вот такой у нас завхоз. Ему под шестьдесят, почти всю жизнь служил, а на пенсию решил устроиться к нам на завод. Ну, как к нам… Я сюда пришел почти одновременно с Семенычем. Только он из армии, а я из офиса. Надоело жить в «дне сурка», когда сегодня почти не отличается от вчера, хотелось что-то делать своими руками, и вот – сорвался.

Теперь работаю на фрезе, недавно перешел на новейший пятиосевой, и мне нравится. Иногда вот, как сейчас, задерживаюсь даже на ночь – потому что интересно, да и платят за дополнительные шабашки хорошо. А с Семенычем, который здесь тоже чуть ли не живет, еще и интересно. Он свои исторические ролики смотрит, а потом мне рассказывает. Иногда книжки приносит или старые подшивки газет, даже иностранных – где только находит? – и снова рассказывает.

– Ладно, попробуем, – решился я. – Но, если что, сразу вырубаем.

– Конечно, – закивал Семеныч, а потом дернул рубильник.

Мгновение ничего не происходило, потом раздался хлопок, запахло чем-то горелым, но и все. Под мерное гудение проводов включилось освещение, а под потолком загудели вентиляторы, прогоняя застоявшийся в помещении воздух.

– А ты боялся! – Семеныч широко улыбнулся. – Иногда нужно просто не бояться, а делать…

В этот момент снова что-то хлопнуло, запах гари усилился, со стороны улицы донеслось странное гудение. Я бросился к щитку, дернул рычаг вниз – свет вырубился, но больше ничего не изменилось. Гудение стало громче, а потом, словно в замедленной съемке, резкая волна воздуха снесла стены цеха. Я даже успел увидеть, как вслед за воздухом несется пламя…

Взрыв мгновенно сожрал все. Завод, нас… Никогда раньше не умирал, но это оказалось совсем не так, как описывают в книгах. Я и Семеныч, словно две серые тени, зависли прямо над облаком пламени, принявшем форму гриба. Грибочек? Что может быть милее!

А потом из этого грибочка полезли тысячи черных рук. Они вытягивались, словно змеи, искривлялись под немыслимыми углами, как порождение самого страшного кошмара. Семенычу не повезло – первая же рука ухватила его за горло, он даже пикнуть не успел, когда его утянуло прямо вглубь взрыва. А у меня словно крышу снесло! Не знаю, должно так быть или нет – никогда раньше не умирал, но сдаваться без боя я не собирался.

Первую черную руку, попытавшуюся проткнуть мне глаза, я перехватил. Вторая вцепилась в бок, вырывая кусок мяса, я зарычал и сломал ее. Черные руки оказались очень сильными, но не очень крепкими. Еще одна нацелилась на ногу – эту я снова перехватил, но сделать уже ничего не успел. Адская боль в спине, кто-то подкрался сзади…

Три десятка лет воспитания, тысячи лет эволюции – все сгорело в пламени взрыва за одно-единственное мгновение. Когда новая рука в очередной раз попыталась вцепиться мне в лицо, я сам в нее впился. Зубами! Кажется, даже оторвал кусок. А потом темнота.

Не знаю, сколько она длилась. Но всему приходит конец.

* * *

Я открыл глаза, какое-то время щурился, приходя в себя, а потом неожиданно сообразил, что сижу в телеге.

– Наконец-то ты очнулся, – надо мной склонилось незнакомое бородатое лицо.

Я чуть не шарахнулся в сторону, но сил хватило только чтобы пошевелить рукой. И она неожиданно нащупала несколько стальных труб. Ракеты, подсказало сознание. Ракеты? Я повернул голову и действительно увидел несколько десятков ракет, погруженных вместе со мной на обычную деревянную телегу.

Что-то мне это напоминает.

Европа, 19 век

Каждая маленькая история – это всегда часть какой-то большой истории. Поэтому, прежде чем двигаться дальше, нужно сказать пару слов о 50-х годах 19 века, в которые перенесся наш герой. Чтобы вы смогли понять людей, с которыми ему придется столкнуться. А то ведь… Нельзя попасть в 1962 год и не знать про первый полет в космос, в 1946-й – и делать вид, будто не было Второй Мировой, или в 1918-й и удивляться революции. Так что же определяло облик мира для людей в то время?

Сорок лет назад был разбит Наполеон, с тех пор во Франции случились две революции. После первой в стране появился новый король, а после второй – республика и… император. Наполеон Третий, племянник того самого первого Наполеона, взявший власть штыками и пушками, все последующие годы был вынужден воевать. Алжир, Россия, Южная Америка, потом Пруссия… Последнее противостояние закончилось для него особенно печально: Франция проиграла, Наполеон попал в плен и так и не вернулся из него. На этом можно было бы закончить о французах, но хочется рассказать о сыне императора.

Наполеон Четвертый считался красавцем, храбрецом и талантом. Его называли Маленьким Принцем, потому что он и был принцем для всех, кто надеялся вернуть на трон династию Бонапартов. Кстати, помните книгу Антуана де Сент-Экзюпери? Про одиночество и дружбу, про утрату и поиск дома – ничего не напоминает? Тем не менее, реальность для Маленького Принца оказалась совсем не такой, как сказка, написанная примерно через полвека. Не случилось друзей, не было никакого триумфального переезда из Лондона в Париж. Приняв участие в англо-зулусской войне, последний Наполеон погиб, разрушив все надежды монархистов.

Но вернемся из конца века поближе к началу, а заодно и к еще одному важнейшему участнику нашей войны. Англия после буржуазной революции, которой стукнуло уже полтора века, продолжает делать все то же, что у нее получается лучше всего. Кто-то называет это «торговать», кто-то – «грабить», тут вы решайте сами. Мы просто обозначим ключевые интересы империи, над которой никогда не заходит солнце и чьи корабли бороздят все мировые океаны.

Ослабевшая Испания открыла ей право беспошлинно торговать в своих колониях Южной Америки, и вскоре начавшиеся один за другим перевороты выкинули последних донов с континента. Следующая ценная добыча Англии – это Франция. После победы 1812 года и взятия Парижа, когда решалась судьба империи Бонапарта, многие хотели ее разделения. Бургундия, Нормандия, Шампань или Прованс – чем не хорошие самостоятельные страны? Александр Первый настоял на том, что Франция должна сохраниться, а Англия за свое согласие получила право на беспошлинную торговлю на ее территориях. В итоге сложилась интересная ситуация, когда Англия и Франция остались соперниками в политике, но при этом в экономике одни почти полностью зависели от других.

Была еще одна победа, которая сделала Англию сильнее. Оказав России помощь в русско-турецкой войне 1828 года, она получила право беспошлинно торговать и на землях османов, начав неспешно скупать приближенных султана. Еще один рынок и еще одна точка влияния. При этом не будем забывать про жемчужины английской короны в виде Индии, Африки, Британской Северной Америки и, конечно, Китая. Про последний напишем отдельно. Представьте большую страну, с которой все хотят торговать и которой есть что предложить. Фарфор, чай, ткани – все это ценилось в Европе, и все это китайцы не хотели менять на дешевые товары английских фабрик и требовали серебра.

Выход был найден. С тридцатых годов Англия начала торговать в Китае опиумом. И до этого было что-то подобное в виде курительных смесей, которые использовали и другие страны, но тут в ход пошли настоящие наркотики. Если вы видели картинки с домами-курильнями, где сидят полностью потерянные для мира люда – это оно. Их больше не интересовало ничего, кроме новой дозы, и вот необходимости везти серебро в Китай разом не стало. Опиум начал интересовать людей гораздо больше.

Естественно, с этим пытались бороться, но первая Опиумная война 1842 года поставила Китай на колени. Им пришлось открыть рынки, заплатить штрафы за уничтоженный товар и на долгие годы смириться с текущим положением вещей.

Кстати, угадайте, кто и не думал отказываться от пошлин для иностранных торговцев? Правильно, Николай Первый. И пришло время рассказать, как в 19 веке шли дела у России. Опять начнем с Наполеона. После победы 1812 года общество было на подъеме, Александр Первый заключил Священный союз с Австро-Венгрией и Пруссией, договорившись о «мире, основанном на правилах», в смысле о защите монархии и порядка в Европе. И защищаться было от чего. Эпоха Просвещения сменилась романтизмом. Он с каждым годом все глубже проникал в культуру, в умы молодых людей, которые начинали жить идеей, как бы изменить мир. Подняли головы и буржуа, которые, получив деньги, задумались о власти. В воздухе все отчетливее пахло кровью.

Как итог, в 1825 году после смерти Александра Первого, пока еще не была принесена присяга новому царю, декабристы, за десяток лет обсудив в модных салонах все свои идеалы и перспективы, решают, что пришло их время, и выводят верные полки на Дворцовую площадь. Есть два крайних взгляда на эту ситуацию. Первый – они герои, готовые рискнуть жизнью ради свободы. Второй – они хотели повторить опыт эпохи дворцовых переворотов и получить власть в свои руки. Так или иначе, этот бунт и эта кровь стали тем, с чего началось царствование Николая Первого, что не могло не сказаться на его характере и многих будущих решениях.

Обычно Николая Первого описывают как твердолобого и не особо умного тирана, который продолжил держать в рабстве собственный народ, уперся в идею монархии, ради которой утопил в крови Европу, лишил нас каких-либо союзников и проиграл свою последнюю войну. Вот только если смотреть на цифры прироста производств, населения или запущенные реформы, то ко всем этим тезисам появляется много вопросов.

Возьмем, например, одну из главных претензий к Николаю – крепостное право, которое он так и не отменил. И это справедливо, вот только к пятидесятым годам 19 века 45 % крестьян Российской империи были государственными, что в свою очередь давало им право владеть землей, выкупать ее, себя, открывать собственные производства. И да, именно они, получая защиту от иностранного капитала, стали движущей силой развития нового буржуазного класса в стране.

Для понимания, много ли было прав у государственных крестьян или мало, можно вспомнить, что отмена крепостного права в 1861 году по большому счету перенесла привилегии государственных крестьян, проработанные при Николае, на всех остальных. Тем не менее, во главе угла в его царствование стояла не экономика, а военное дело. Все первые чины табели о рангах можно было получить только после службы в армии. Сразу вспоминается «Звездный десант» Хайнлайна: «гражданство не дается по рождению, его нужно заслужить».

Красивая в теории идея, на практике она приводила в армию и чиновники тех, кому не было до страны никакого дела. А это уже в свою очередь убивало волю и желание тех, кто изначально был полон надежд и энтузиазма. Впрочем, Николай ценил прежде всего пехоту, так что инженерные войска и флот были в какой-то мере избавлены от карьеристов. Но вернемся к другим важным вехам истории России 19 века, которые мы еще не затронули.

В 1830 году после революции во Франции вспыхивает еще и восстание в Польше. Обычно оно рассматривается прежде всего как национально-освободительное, но есть и интересное совпадение. Начинается оно еще и после того, как Николай Первый принимается за проверку, а потом и регулирование прав крестьянства в западных пределах империи. На центральных землях пойти против родного дворянства было непросто, а вот подвинуть польскую шляхту – вполне.

Следующий крупный этап истории России и Европы опять связан с Францией и ее революциями. На этот раз в 1848-м после основания Второй французской республики вспыхивает и Венгрия. Начинается та самая Весна народов, о которой мы читали в школе. Хотим обратить внимание, что, несмотря на звучное название, все эти выступления были не совсем народными. И очень сильно отличались от тех, на которые рассчитывали коммунисты в 20 веке и о которых уже начал писать известный журналист «Нью-Йорк Дейли Трибьюн» Карл Маркс. В 19 веке по Европе катилась волна в первую очередь буржуазных революций. И если честно, есть вопросы, насколько стихийными они были, учитывая, что везде находились централизованные организации вроде «Молодой Италии», «Молодой Германии» или «Молодых США».

Кстати, насчет юного хищника с Западного континента. США уже полвека как сбросили с себя ярмо Англии, но вот в полную силу еще не вошли. Тем не менее, своих бывших хозяев они показательно не любили и были готовы при любом удобном случае подложить им свинью. Но только анонимно. Крупного флота для прямого столкновения у США не было, а стратегия на случай войны строилась на массовом использовании каперских отрядов и разрушении торговых путей.

Но вернемся к России. После начала Венгерского восстания юный монарх Австро-Венгрии Франц-Иосиф, тот самый, что правил страной до Первой мировой включительно, попросил Николая Первого о помощи. Тот понимал, что как вспыхнули окраины в прошлый раз, так могут вспыхнуть и в этот. Тем более что венгры, несмотря на красивые речи о признании интересов России, привечали польских бунтовщиков в любых количествах. В итоге в Венгрию отправилась армия генерала Паскевича и за считанные месяцы погасила конфликт. Франц-Иосиф готов в этом момент пообещать Николаю все, что угодно, венгры улыбаются, но мечтают о мести, австрийцы благодарят, но тоже держат камень за пазухой, считая помощь России позором и признанием своей слабости.

Осталось совсем немного. Буквально пять лет до начала войны и пара стран, которые стоит упомянуть. Пруссия – она связана с Россией семейными узами и старается держать нейтралитет, но в то же время немного недовольна, так как после помощи Австрии не смогла перехватить у той знамя, вокруг которого собираются германские народы. Дальше Швеция. Со времен Карла Двенадцатого она мечтает отомстить России и вернуть захваченные тогда земли. Во время прошлой такой попытки во времена Наполеона все вышло наоборот, и Россия получила Финляндию. Что тоже подливало масло в огонь. Сил у Швеции не так много, но будет шанс, и она его не упустит.

И Турция. Николай называл ее больным человеком Европы и считал, что скоро она развалится. И у Турции действительно были проблемы. Торговая зависимость от Франции и Англии, восстание в Египте, потом в Дунайских княжествах, которые удалось замирить только когда туда ввела свои войска Россия. Николай видел эту слабость, а в ней, в свою очередь, возможность достичь двух важных целей. Первая – религиозная. Так или иначе он считал себя защитником православных народов, попавших под пяту османов. Вторая – экономическая. Взяв Стамбул, Россия получила бы проход в Средиземное море, а вместе с ним и возможность выхода на множество новых рынков. До этого приходилось либо пользоваться услугами посредников в виде Англии и Франции, либо идти по суше, что существенно увеличивало стоимость любого товара. Казалось, что игра стоит свеч.

Так же думали и с другой стороны континента, и подобное усиление России, без того «слишком много возомнившей о себе», не было нужно державам Европы. Если изучить газеты того времени, то можно увидеть множество карикатур и статей, которые готовили народы их стран к тому, что рано или поздно им придется столкнуться с варварами, которые «держат в рабстве даже свой народ». Итого, экономические противоречия, политические, эмоциональный подогрев – эта война просто не могла не начаться.

Теперь осталось сказать пару слов про военное искусство и науку. Россия в последние десятилетия сражалась только с технически более слабыми противниками, примерно та же картина у Англии с ее колониями и Франции, которая с 1830-х не вылезала из Алжира и в целом Северной Африки. В итоге генералы и адмиралы каждой из стран продолжали опираться на славный опыт Наполеоновских войн при том, что с тех пор прошло больше полувека. В то же время не сказать, что не было в армии славных имен. Взять того же Ивана Федоровича Паскевича, как его называли – нового Суворова, который не проиграл ни одной битвы, одного из четырех полных Георгиевских кавалеров за всю историю России и единственного полного кавалера орденов Георгия и Владимира, каждый из которых он получил совсем не за красивые глаза! Или герои моря: Лазарев, Корнилов, Нахимов…

Увы, итоги сражений решают не только люди. К середине 19 века в войсках начинает массово появляться качественно более сильная техника. Так, например, еще десять лет назад пароходофрегаты с колесами по бортам не давали полного преимущества против парусных кораблей, о чем нам прямо говорят итоги мексикано-американской войны, когда парусный флот США разбил паровой флот Мексики. А вот как бы могла повернуться история, если бы этого не случилось? Впрочем, оставим фантазии.

Так вот к середине века колеса на пароходах сменились на винты, более мощные паровые машины позволили усилить бронепояс кораблей линии, и все вместе это перевернуло расклад сил на море. Паруса окончательно уходили в прошлое, и это было понятно всем. Нарезная артиллерия должна была сделать то же самое на суше. Россия отстала в этих направлениях от своих конкурентов на несколько лет: новые корабли только стояли на стапелях, заказы на новые винтовки еще не были исполнены. Окно, когда одна сторона была сильнее другой, могло скоро закрыться. И вот еще одна гиря упала на весы грядущего противостояния.

Скорее всего, Крымская война должна была стать не совсем такой, как случилась. Мы считаем, что задумка была в чем-то схожа с тем, что потом удалось реализовать в 1905-м, когда Япония оказалась накачана оружием со всей Европы и смогла в одиночку выстоять против России. Турция – не смогла. В 1853 году адмирал Нахимов громит турецкую эскадру у Синопа без единой потери. Западные газеты смакуют жестокость, с которой были подавлены береговые батареи, вместе с которыми пострадали и мирные жители. Спичка была поднесена к фитилю, народы вспыхнули, Англия и Франция объявили войну России.

Неожиданно оказавшиеся готовыми эскадры отправились сразу к нескольким целям. В Балтийское море к Санкт-Петербургу, на Север – чтобы захватить или блокировать Архангельск, даже на Востоке небольшой флот подходит к Петропавловску-Камчатскому. Турки атакуют на Кавказе, Австрия угрожает войной, заставляя Россию отступить из Дунайских княжеств, флот союзников проходит Босфор и Дарданеллы, чтобы высадиться в Варне и поставить под удар все наше Черноморское побережье.

Россия держится, а нам… Пожалуй, пришло время начать нашу историю.

Глава 2

Россия, Крым, к северу от Качи, 1854

Итак, я действительно ехал в телеге, посреди степи. И следом за моей скрипело еще пять таких же. Все груженные ракетами и трубами-направляющими. Станки для них – пришла мысль – я должен был собрать на месте.

– Какие станки? – спросил я сам у себя.

– Как какие? – пришла мысль-воспоминание. – Для ракет Константинова[1]. Меншиков же посылал прошение доставить их, и вот Константин Иванович меня и отправил. Из Санкт-Петербурга в Москву по Николаевской железной дороге, потом на обозах до Одессы. Дальше я планировал морем добраться до Севастополя, но занемог. В тот день была сильная гроза, мы задержали отправку, а на следующее утро в море заметили англичан с французами, и я решил, что надежнее будет по суше. Вот и попросил выделить мне трех казаков для прикрытия и поехал через Симферополь и Бахчисарай. Вчера его проезжали, даже видел знаменитый фонтан, а сегодня… Опять была гроза, что хоть глаз выколи, и, кажется, мы сбились с пути.

Я тряхнул головой, пытаясь разобраться с неожиданными вывертами памяти, и только потом вспомнил о том человеке, чей голос меня разбудил. Наверно, тот самый казак из сопровождения. Почему-то в черкеске, под ней яркий атласный бешмет, на груди кармашки под патроны, на поясе сабля. Нет, шашка, конец же незаостренный. А еще плащ. Или бурка! Войлочный плащ – у Семеныча, кстати, был похожий, под ним не жарко летом и не холодно зимой.

– Господин поручик… – старший казак сверкнул идеально белыми зубами.

В голове пронеслось еще немного воспоминаний. Эристов Степан Георгиевич, сын наказного атамана Кавказского казачьего войска. Был отправлен с отрядом в Одессу, а потом прикреплен к моему обозу. Я кивнул, показывая, что слышу его.

– Кажется, вам стало лучше? – казак искренне улыбнулся. – Вот и хорошо, а то мы, кажется, до побережья дошли.

Я повернул голову, проследив за его взглядом, и только сейчас заметил, что творилось с другой стороны от меня. Наш обоз медленно ехал по заросшей к концу лета дороге, проложенной среди холмов. Справа тянулась узкая полоска леса и поле, а за ними… Бесконечные черные воды. Легкое волнение, небольшие белые шапки на волнах, штурмующих берег. Дух захватило. А еще я узнал эту береговую линию. Не раз мы тут с братом в детстве катались на велосипедах от Севастополя до Качи, а потом и до самой Евпатории.

И все разом стало понятно. И странные ощущения от тела: я – это больше не я. И такие же странные выверты памяти. Действительно, все это могло быть, причем в одно-единственное время. Одна тысяча восемьсот пятьдесят четвертый год. Второй год войны Российской империи с союзом Англии, Франции и Турции при молчаливой, а потом и не очень, поддержке других стран Европы. Меншиков – это не Меншиков, друг Петра Первого, а морской министр и генерал-губернатор Севастополя. И пусть их фамилии пишутся одинаково, причем обе без мягкого знака, но разница в полторы сотни лет от этого никуда не денется.

Ракеты? Тоже были… Семеныч однажды, когда обсуждали Николая Первого, рассказывал, как тот дал карт-бланш сначала Засядко, скопировавшему и доработавшему ракеты Конгрива, а потом и сыну великого князя Константина Павловича, тому самому Константинову из воспоминаний. Именно его творения я везу в Севастополь, чтобы… Никак себя не проявить. Я поморщился, вспоминая: действительно, если в Кавказской армии ракеты показали себя, неся туркам ужас и разрушения, то в Крыму отправленный с ними офицер так и не смог найти им применения.[2]

– Господин поручик, вам снова хуже стало? – Степан цокнул на коня и наклонился, чтобы получше рассмотреть мое лицо. – Вам бы собраться и доехать до Севастополя. Говорят, сам Николай Иванович Пирогов просил царя его туда отпустить. Уж он-то точно с вашими обмороками разберется.

– Уже лучше, – я потер лоб.

Неожиданно все навалившиеся изменения помогли мне пережить тот горячечный бред с пламенем и черными руками. Для меня ведь прошло не больше пары минут с тех пор, как странный взрыв стер нас с Семенычем с лица земли, как я боролся с этими порождениями кошмаров… Но в то же время сотни разделяющих нас лет, словно мокрая повязка, притупили боль. Как будто все случилось так давно. Да, страшно, да, стоит погрузиться в мысли, и пробивает дрожь, но все уже смазалось. А вокруг есть то, что гораздо важнее.

То, что еще не досталось смерти. То, что не должно ей достаться.

– Не будем терять время, едем дальше, к Севастополю, – я отдал приказ, вежливо отказался от предложения пересесть на лошадь и принялся собирать в кучу все, что мне было известно об этом времени.

Итак, я сам. Если я везу ракеты в Севастополь, то я – Щербачев.

– Точно, – подсказали воспоминания. – Григорий Дмитриевич, тридцать один год.

По воспоминаниям я должен был приехать на место еще первого сентября.

– Не успели, – подсознание радостно поддержало разговор. – Сегодня третье.

Гроза! В этом времени в отличие от нашего разразилась какая-то странная гроза с черными, словно кривые руки, молниями. По спине пробежали мурашки… И вот Щербачев заболел – из-за нее! – сбивая положенный ход вещей, задержался, а потом я каким-то образом занял его место. Догадка, но лучше ничего не было. Сейчас важнее, что мы опаздывали! Второго сентября Англия с Францией начали высадку десанта у Евпатории, их никто не встретил, и только восьмого числа Меншиков даст им бой у Альмы, на полпути к Севастополю. Бой, который мы проиграем, но если рассказать про тот же фланговый обход, то все можно будет и повернуть…

Избежать смертей! Смертей тех, кого я считаю своими!

Я понял, что щеки начинают гореть. Надо успокоиться: с советами царям и генералам не стоит спешить. Лучше сначала разобраться, правильно ли я все помню об этом времени, не сделаю ли хуже. А пока – хотя бы просто доехать до места. Ведь союзники не только высадились, но уже и выпустили разъезды во все стороны, чтобы разведать обстановку. Вот будет неприятность, если один из них наткнется на нас. С шестью телегами, набитыми железом, нам даже от пешего отряда не оторваться.

– Степан! – я позвал казака, который специально держался недалеко от моей телеги. – Можешь отправить одного из своих на север?

– Зачем? – уточнил казак, прищурив глаза.

Никакой субординации, и это одна из особенностей времени. Иногда люди могут выполнить без вопросов самый глупый приказ, следуя вбитой в подкорку палочной дисциплине. А иногда откажутся от самого разумного просто потому, что это может показаться уроном их чести.

– Еще в Одессе я слышал, что англичане и французы хотят в Евпатории высаживаться. Как бы не попасть под них, если правдой окажется, – в голове мигом родилось объяснение.

Казак тут же нахмурился, кивнул и подозвал одного из своих. Самого молодого. Ветер дул от меня, так что я разобрал только пару слов, но и того, что всадник рванул обратно по нашим следам, было достаточно. Теперь если за нами кто и погонится, то мы хотя бы об этом узнаем.

Я откинулся обратно на сено. Тело на самом деле слушалось не очень. То ли из-за переноса сознания, то ли из-за той самой болезни. Я начал одну за другой разминать мышцы, продолжая раздумывать над своим положением и наблюдая за тем, что меня окружало. Природа? В задницу природу! Взгляд еще раз пробежал по казакам, потом скользнул на сидящих на других телегах возниц. На вид обычные бородатые мужики. Чистые и аккуратные.

– Не мужики, – поправила помять Щербачева. – Служащие из департамента провиант-комиссара.

– А те? – взгляд остановился на еще одной четверке, которая, как и я, расположилась рядом с грузом, только на других телегах.

– Фейерверкер и трое рядовых, – доложила память. – Выделены вам для демонстрации и обучения работы с ракетами. Вы им, кстати, приказывали идти пешком, благо скорость позволяет. А лошади и телеги и так перегружены.

В памяти сразу же всплыла информация о том, что именно я везу. Как оказалось, Константинов отгрузил со мной шестьсот двухдюймовых ракет с разными зарядами. В основном с гранатами, но были еще осколочные и даже сигнальные. Много, общий вес под полторы тонны – на пять телег действительно по границе допустимого. И даже один худосочный солдат сверху может привести к тому, что мы сейчас тут встрянем. Прямо под какой-нибудь английский или французский разъезд!

– А ну, на землю! – рявкнул я, осознав, что кроме меня это, похоже, никого не волнует. Да и не должно – я же тут командир и за всех отвечаю.

Солдаты с фейерверкером тут же соскочили со своих мест и поспешили отойти в конец обоза, подальше от моего взгляда. Я тоже решил выбираться. Нечего нагружать телегу и лошадь, если я смогу пройти хотя бы немного. На мне прямо сейчас были белые льняные штаны и широкая рубашка. Поверх надел лежащие рядом брюки, закрепил на них подтяжки. Память подсказала, что и как делать. С ее же помощью справился с портянками под сапоги – это было даже не сложно. А вот чтобы застегнуть мундир на все пуговицы, тут пришлось помучиться.

Взгляд зацепился за погоны – три звезды. Память подсказала, что именно такие положены поручику ракетных инженерных войск, на что намекали надписи «Р1», выбитые на каждой пуговице. Между прочим, десятый класс местной табели о рангах, на один выше, чем если бы у меня было то же звание, но в обычных войсках. Не мечта, но очень даже неплохо. С точки зрения перспектив.

После того, как я остервенело сражался с черными руками, даже грыз их, как дикий зверь, я словно вырвался из привычной скорлупы правил. Нет, я не собирался теперь решать все проблемы зубами, но чувство, что я сумел справиться даже со смертью, придавало сил. Человек – это звучит гордо, человек – это тот, кто может менять мир! Раньше спокойная жизнь как будто лишала смелости в это поверить, но теперь… Я просто знал, что только так все и должно быть.

Может быть, именно поэтому я и оказался в этом времени? Даже сама война, в которую с каждым днем все глубже и глубже погружается империя – это не только смерти, не только зло. Это возможность! Показать себя, стать фигурой, которой под силу изменить то, что было в моем времени.

Сделать так, чтобы не было Парижского мира, не было отданной на откуп союзникам экономики, не было навязанного технического отставания – всего того, что так дорого нам обошлось в веке двадцатом. Во время Первой Мировой и революции, которых вместе со всеми их десятками миллионов смертей вполне можно было избежать.

Готов я на это замахнуться? После адского пламени почему бы и нет.

Размяв ноги и руки, я аккуратно спустился с телеги и, придерживаясь за борт, пошел рядом. Огромные потемневшие от времени колеса медленно проворачивались по весенней грязи, к счастью, еще не полностью вступившей в свои права. Идеальная скорость, чтобы прийти в себя. Я присматривался к миру, к людям вокруг и, наверно, последним заметил, как впереди поднялась пыль.

– Проверь, – Степан после моих слов про дозоры был настороже, но к нам приближались с юга, то есть с той стороны, где были свои.

Я присмотрелся, и через минуту смог разглядеть зеленые мундиры, золотое шитье и кивера. Точно наши – гусары, только полк не могу вспомнить. Я выдохнул, уже поверив, что скоро окажусь в Севастополе – с таким-то прикрытием нас точно не достанут – когда один из гусар выхватил пистолет и прямо на скаку разрядил его в отправленного вперед казака.

– Предатели! – кажется, я заорал первым.

И это все, на что меня хватило. Несмотря на все красивые мысли об изменениях, тело замерло и отказывалось слушаться. Степан что-то закричал и скинул с плеча винтовку – грохот выстрела, один из чужаков упал. Те стали орать громче. Степан нагнулся, чтобы подать мне руку. Мог бы сбежать, но решил вытащить хотя бы меня. Опять грохот выстрела. На лице казака появилось обиженное выражение, по черной бороде побежала струйка крови, и он рухнул с коня.

Через пару мгновений в наш обоз ворвались семнадцать гусар. В руках пистолеты, половина сразу разрядила их в приданных мне солдат, остальные пока ждали, но больше никто не думал о сопротивлении. Может, еще обойдется? Мысль появилась и тут же исчезла, стоило мне увидеть кривую улыбку на лице одного из нападавших.

– В шашки их, оружие продадим англичанам! – крикнул он своим, а потом с разгона врезал мне в лицо правым ботинком. – Пся крев!

Ругательство на польском было последним, что я услышал. В себя пришел только на следующий день. Тошнило, хотелось пить и есть, но никто не обращал на меня внимания. Сидящие у костра убийцы обсуждали свои планы, и я постарался прислушаться и выяснить, что же происходит. Говорили они на русском, видимо, привыкли за десятилетия службы в императорской армии, так что я почти все понимал. Это действительно были поляки. Их командир оказался из тех, кто бунтовал еще в тридцать первом, был разбит, а потом прощен. Двадцать с хвостиком лет в армии и присяга перед царем ничего для него не изменили, и, как только представилась возможность, он подбил солдат на побег в лагерь союзников.

Тех же из их роты, кто не согласился на предательство, поляки просто перебили. Сначала они были готовы просто сменить сторону, но мой случайно попавшийся на пути обоз все изменил. Теперь дезертиры могли не просто поступить в чужую армию, но и выручить немало денег за наши ракеты. Достаточно, чтобы переехать в Париж или Лондон, пока Варшава не станет снова свободной. Меня же оставили в живых, чтобы я смог рассказать о технической новинке и помочь выручить за нее полную цену.

Чудесное попадание в другое время оказалось совсем не таким чудесным. Разве что мое пробуждение все-таки заметили, дали отпить пару глотков из фляги, а потом под очередное «пся крев» снова приголубили по голове. И опять я провалялся без сознания еще одну часть пути. Пришел в себя от встревоженных голосов. Поляки заметили впереди еще один отправленный на разведку отряд.

Двадцать человек, спешенные матросы с одного из кораблей Черноморского флота. Не знаю, как они тут очутились, но теперь дезертиры оказались перед выбором. Тихо уйти, бросив добычу, или дать бой. Решение, впрочем, было принято очень быстро: отказываться от денег, которые мои похитители уже считали своими, никто не собирался.

Они решили провернуть ту же схему, что и до этого с моим отрядом. Изобразить своих, потом расстрелять тех, кто будет наготове, и порубить остальных. Телеги заскрипели, двигаясь навстречу очередному побоищу, а я понял, что меня опять парализовало от страха. Тело отказывалось слушаться, а дезертиры уже успели издалека обменяться приветствиями с матросами.

– Ждем, стреляем вплотную, чтобы без сюрпризов, – чужой голос долетел через стенку телеги. Про меня все словно забыли.

Безвольный, избитый, в одиночку – что я могу сделать?

– Надо хотя бы предупредить, – подсказала память из этого времени.

– Матросы после такого, может, и выживут. А меня точно зарубят, – возразил я.

– И что? – голос был удивлен. – Главное, поступишь по чести.

– Не хочу по чести… – ответил я и понял, чего на самом деле хочу. – Хочу по чести, а еще выжить.

– Иногда надо выбирать.

Я почему-то вспомнил Степана, который мог ускакать, но остался, протянул мне руку и из-за этого погиб.

Ступор прошел. Тело плохо слушалось, но я мог шевелиться и постарался как можно тише высунуться из-за борта. Меня не заметили, до отряда матросов оставалось еще метров пятьдесят. Сколько у меня времени? Руки нащупали одну из лежащих рядом ракет. Два дюйма, вместо оперения палка, торчащая сзади на метр с хвостиком. Кстати, реально рабочая конструкция, но без направляющих я все равно промажу. А они лежат в другой телеге…

Я отложил ракету. Не потому что передумал, а потому что догадался проверить маркировку. Эта была с гранатой, а мне бы больше подошла картечь. Нашел! Телега как раз остановилась, и я перевалился через борт. Земля была мокрая и мягкая – еще не просохла после недавнего дождя – то, что надо. Я прокопал борозду прямо в направлении поляков, уложил в нее ракету. Теперь оставалось только поджечь запал.

– Кто это? – офицер отряда матросов, выпучив глаза, уставился на меня.

Поляки удивленно повернулись: моего появления, особенно в таком виде, никто не ожидал. Понимание сменилось раздражением, а потом страхом. Мне даже показалось, что у одного в глазах я увидел собственное отражение. Измазанный кровью поручик стоит на четвереньках в грязи с расширившимися от безумия зрачками.

Еще бы им не расшириться, когда я только сейчас понял, что не знаю, что поджигать у этой чертовой ракеты. Неужели все зря?

– Это дезертиры и убийцы! – крикнул я, и в этот самый момент взгляд зацепился за что-то белое.

Стопина, подсказала память. Хлопок, пропитанный селитрой и пороховой мякотью. Вспыхнула спичка, я поджег ракету и откатился в сторону. Вовремя. Первый пистолет поляки разрядили в меня. Потом кто-то закричал, а я словно изнутри видел, что происходит внутри ракеты. Вспыхнул состав – оказывается, он занимал только треть длинной узкой трубы. Брак? Нет! Через мгновение стало понятно, что свободное место было нужно для появившихся огненных газов, которые и рванули ракету с места.

Выкопанная борозда задала направление полета, и стальная труба врезалась в того самого поляка, что так любил меня бить. Не сильно. Ракета недостаточно разогналась, чтобы пробить его насквозь, но так даже лучше вышло. Пороховые газы как раз добрались до заряда, и тот взорвался, раскидывая во все стороны картечины. Я успел спрятаться под телегой, куда и так откатился после первых выстрелов. Матросов прикрыли тела поляков, а вот самих дезертиров просто разбросало во все стороны. Вообще, двухдюймовая ракета девятнадцатого века бьет не особо сильно, но уж очень удачно я попал: в живых осталось не больше половины, и те не могли оказать особого сопротивления.

Я увидел, как матросы уверенно подстрелили парочку, что не догадались поднять руки. Остальных связали, а меня… Командир отряда, сверкая горящими глазами почти как я сам, подошел и протянул руку.

– Мичман Лесовский, – представился он. – Команда брига «Язон», включен в сводный отряд капитан-лейтенанта Ильинского, провожу разведку местности по его приказу.

– Поручик Щербачев, – ответил я и, опираясь на него, поднялся на ноги. – Отправлен из Санкт-Петербурга в Севастополь с секретным оружием. Был в плену, слышал о планах врага, прошу помочь доставить меня и ракеты в город.

– Конечно, – мичман почесал голову, а я лишь сейчас понял, насколько он молод. – Только сначала надо вернуться к капитану и… Я слышал, что генералы планируют дело.

Дело в этом времени – это бой. Хорош в деле – хорош в бою.

– Какое сегодня число? – в горле пересохло.

– Пятое, – ответил мичман.

Повезло, до битвы на Альме оставалось целых три дня. Значит, мы еще успеем что-то изменить.

Глава 3

Крым, правый берег реки Альмы, 6 сентября 1854 года

Сижу на правом борту телеги. Последней из моего обоза, остальные были сразу отправлены в Севастополь, чтобы провести испытания и определить, где и как стоит использовать ракеты. Вполне разумное решение со стороны генерала Меншикова, а вот от того, что он не стал меня слушать, хотелось выть. И ведь не только я пришел к нему со своими предложениями!..

Когда мы с мичманом Лесовским вернулись к стоянке сводного отряда, рядом уже начали собираться и другие полки. Меншиков, несмотря на численное превосходство врага, решил дать ему бой, воспользовавшись возможностью занять более выгодную позицию по реке Альме. Я быстро представился капитан-лейтенанту Ильинскому, чьи люди меня так выручили, сполоснулся, а потом поспешил к генералу, которому уже доложили о моем прибытии.

– Александр Сергеевич! – крик какого-то незнакомого человека вырвался наружу, стоило мне приблизиться к палатке генерала.

Я невольно вздрогнул, представив, что где-то здесь бродит сам Пушкин, но тут же выдохнул. Александр Сергеевич – это не только великий русский поэт, но еще и Меншиков, который мне и нужен. Я замер, раздумывая: подождать снаружи или сразу зайти в шатер? Стоящий у входа солдат точно не собирался меня останавливать, но и вмешиваться в чужой разговор не хотелось.

Пока я размышлял, мимо прошел мужчина лет шестидесяти с плотной фигурой и похожими на округлую букву «П» усами. Местная память оценила мундир и тут же отдала приказ вытянуться во фрунт.

– Господин генерал-лейтенант, – тело выполнило все положенные по этикету действия.

Тот окинул меня задумчивым взглядом. Невольно вспомнилось, что хоть обращение по воинскому званию и было разрешено, те, кто постарше, предпочитали, когда к ним обращались в зависимости от чина. С моим десятым меня бы называли ваше благородие. Генерал-лейтенант – это третий класс, значит, ваше превосходительство. В будущем стоит это учесть, а то как бы не наплодить себе врагов на ровном месте.

– Петр Дмитриевич, – к генералу, отвлекая его от меня, подбежала молодая круглолицая девушка с длинными белыми волосами, скрытыми под шляпой с широкими плетеными полями. – Вы не забыли, что обещали мне?..

Я замер, сделав неожиданное открытие. Генерал-лейтенант и это имя, Петр Дмитриевич, все вместе не оставляло сомнений, что я только что встретил Горчакова. В будущем сражении ему предстоит командовать правым флангом нашей армии, где как раз расположили сводный отряд матросов Ильинского. А я вместо того, чтобы установить контакт, наоборот, настроил его против себя.

Надо сказать что-то умное…

Я раскрыл рот, уже почти поймав мысль за хвост, но тут повисшая на генерале девушка обернулась и бросила на меня недовольный взгляд. Кажется, эти двое считают, что я слишком уж долго стою на месте и пялюсь на них. Вот же… Пришлось поднять подбородок повыше и поспешить в палатку, откуда снова начали доноситься звуки разговора, идущего на повышенных тонах.

– Всего четыре пушки! Поставим небольшую батарею на левом фланге, и враг не сможет поддерживать своих с моря.

Из одного края палатки в другой ходил мужчина с уже знакомыми мне округленными усами – похоже, мода. В отличие от встреченного ранее генерал-лейтенанта этот был моложе. Зачесанные налево волосы делали его чем-то похожим на современного клерка, но взгляд… Сощуренные черные глаза смотрели зло и дерзко.

Мой взгляд опустился ниже на адмиральские эполеты, и я понял, кого смог увидеть вживую. Владимир Алексеевич Корнилов! Не Лавр Георгиевич, который водил войска на Петроград в 1917 году, а однофамилец. На мой взгляд так более удачливый и успешный. Ученик Лазарева, фактический командующий Черноморским флотом, один из тех, кто организовал будущую оборону Севастополя. И кто знает, что было бы дальше, если бы его не достала вражеская пуля во время первой бомбардировки города.

Вот и сейчас он предлагал укрепить позицию армии в том самом месте, где через два дня ее прорвут французские полки. Я и так планировал по возможности спасти жизни всех будущих героев, но… Этого человека нужно вытащить любой ценой!

– Мы уже обсуждали, это лишнее. Там горы, крупные силы не провести, так что не вижу смысла ставить людей и орудия там, где их смогут достать вражеские корабли. Или вы рассчитываете четырьмя пушками остановить целый флот?

Человек, отвечавший Корнилову, сидел за столом. Несмотря на нервный энтузиазм своего подчиненного, он был совершенно спокоен. Седые волосы, такие же белые усы – короткие, без всяких модных изгибов. Узкое лицо, уверенный взгляд – Александр Сергеевич Меншиков ценил храбрость русских солдат и матросов, но предпочитал обходиться без лишних жертв.

– Поставлю бомбические пушки. Одно удачное попадание, и мы можем лишить врага одного из кораблей! – щеки Корнилова раскраснелись. – О, они сто раз подумают, прежде чем рискнуть подходить к берегу!

А я вспомнил, о чем именно он сейчас говорит. В первой половине 19 века флоты всех стран столкнулись с ситуацией, когда обычные ядра не могли сильно повредить деревянным кораблям. Малые калибры порой даже не пробивали укрепленный борт, крупные пролетали насквозь. Немного поменяли ситуацию раскаленные ядра: их грели докрасна в специальных печах, и те, угодив в корабль, могли устроить страшный пожар. Вот только пожары можно тушить.

И тогда появился генерал Пексан, предложивший идею относительно короткой пушки, стреляющей огромными снарядами. Они и сами по себе могли проделать в борту корабля дыру шириной в метр, но, главное, благодаря размеру можно было решить одну из важнейших проблем снарядов того времени. Ведь в какой тупик попадали все с обычными снарядами? Тонкие стенки позволяли засунуть в ядро больше пороха, вот только слишком велик был риск разрыва прямо в стволе. Обратная ситуация – толстые стенки, но маленький заряд. Безопасно, но и нанести вред слишком сложно.

Бомбические пушки Пексана были достаточно велики, чтобы их огромные снаряды были и надежны, и оказались способны проломить борт почти любого деревянного корабля. Именно после их применения буквально несколько лет назад датчане потеряли два шестидесятипушечных корабля при штурме крепости всего с тремя орудиями. Это сражение стало одним из толчков для развития парового флота и отработки новых тактик, в том числе одновременного штурма с моря и суши, которые англичане с французами как раз и будут отрабатывать в Крымской войне.

Тем временем Меншиков все-таки отказался от идеи Корнилова, сказав, что не собирается рисковать столь редкими и важными для обороны Севастополя орудиями, и отправил Владимира Алексеевича назад и дальше заниматься обороной города. Корнилов прожег меня взглядом, явно недовольный, что я видел его неудачу, вылетел из палатки, а сам Меншиков повернулся ко мне.[3]

– Значит, Григорий Дмитриевич, – он прямо-таки буравил меня взглядом.

– Прошу прощения, ваше высокопревосходительство, что стал невольным свидетелем вашего разговора с Владимиром Алексеевичем, – на этот раз я сразу использовал максимально вежливое обращение. А то что-то мне начинает казаться, что и Корнилов, и Горчаков ко мне будут расположены не очень позитивно. Надо хотя бы с Меншиковым не испортить отношения.

– Ничего страшного, – Александр Сергеевич махнул рукой. – Кстати, раз уж вы слышали, так что думаете о предложении Владимира Алексеевича? Он, конечно, хороший морской офицер, но сухопутные операции – совсем не его конек.

– У меня тоже мало опыта, – начал я и едва не чертыхнулся. Оправдываться, когда хочешь кого-то убедить, не самое лучшее начало. – Но я ехал сюда через Одессу, там бродит много слухов о тех генералах, что будут нам противостоять.

Естественно, я ничего не помнил из своего посещения Одессы, но вот рассказы Семеныча – вполне. И там хватало так нужных мне деталей, чтобы заставить собеседника относиться ко мне серьезнее.

– Интересно, расскажите, – подбодрил меня Меншиков.

– Англичанами руководит лорд Раглан. Возможно, вы слышали о нем в битве при Ватерлоо, тогда он потерял правую руку и по личной протекции Веллингтона был назначен адъютантом будущего короля. Потом военных подвигов за ним не известно, однако в чинах он рос стабильно и в пятьдесят втором сменил лорда Хардинга в роли главнокомандующего всех английских войск. Так что от него я бы не ждал больших подвигов на поле боя, но вот достаточное количество солдат, артиллерии и припасов он точно сможет обеспечить.

– Вы хорошо информированы, – Меншиков задумался. – Сомневаюсь, что обо всем этом болтали на улицах Одессы.

– Если честно, ваше высокопревосходительство, в Одессе еще и не то болтают, но вы правы, – я сглотнул. Волнительно, но пока разговор шел в нужную сторону. – Я давно занимаюсь артиллерией и слежу не только за нашими достижениями, но и за успехами вероятных противников.

– Вероятных противников? Очень интересный образ. И давно вы считали Англию и Францию нашими врагами?

– Если посмотреть их печать, то уже лет двадцать было видно, что кто-то старательно и планомерно готовит нас к противостоянию. Не как страны, столкнувшиеся ради временных интересов, а как цивилизации.

– Кажется, что-то такое я читал у Хомякова и Данилевского. Увлекаетесь их идеями?

– Увлекаюсь всем, что позволяет двигать вперед науку и инженерное дело, – слова Меншикова меня смутили. Не ожидал, что в этом времени принято так легко классифицировать чужие идеи. – Англия и Франция сейчас далеко продвинулись в этом направлении, и нам необходимо учитывать их успехи.

– Что вы имеете в виду?

– Например, винтовка Ли Энфилд, которой они вооружили почти всю свою армию.

– Чуть больше половины, – поправил меня Меншиков, и я неожиданно вспомнил, что помимо всего прочего он был морским министром Российской империи. И ведь спорит со случайным поручиком и даже пытается меня в чем-то убедить. Александр Сергеевич тем временем продолжал. – Они пытались удешевить новые винтовки, как могли, но на всю армию их все равно не набралось, а последствия экономии никуда не делись. Та же пуля Минье, что они используют, идет без стальной чашечки в основании, там просто выемка.

– Но ведь все равно пуля расширяется и летит дальше, – возразил я. – Насколько я помню результаты испытаний, до девятисот метров. В смысле до тысячи ярдов.

– Метры? Значит, вы еще и последователь французской метрической системы? Не стоит щеголять в обществе придумками революции, – предостерег меня Меншиков. – Что же касается дальности выстрела, да, английская винтовка хороша. Но с обычной пулей она не сильно лучше нашей. С пулей Минье – дорога. С их промежуточным вариантом Притчетта – свои проблемы. Новая пуля просто недостаточно расширяется при проходе ствола, и тот зарастает гарью. В идеале через два-три выстрела его нужно чистить. Если же нет, то через десять-двадцать ствол может разорвать. А еще знаете, что говорят офицеры нижним чинам перед боем? Стрелять, когда видите белки глаз вражеского солдата!

Меншиков насмешливо смотрел на меня, я же молчал. Неожиданно показалось, что снова говорю с Семенычем. Услышал где-то пару умных мыслей, но при этом с десяток не менее важных деталей, оказывается, не учел. А ведь про взрывающиеся стволы винтовок я читал, просто не обращал внимание. Подумаешь, пара сотен случаев на всю войну. Вот только сами солдаты так не считали и часто вместо пуль Минье использовали обычные, чтобы не рисковать.

– А еще, – Меншиков тем временем улыбнулся, – у нас тоже не винтовки Дельвиня, когда пулю забивали в ствол посильнее, чтобы ее там расперло. Тульский завод уже освоил выпуск штуцера Бернера для лучших стрелков. Да, пока он собирает их только пять тысяч в год, но это лишь начало.

И точно, я вспомнил, что в следующем году Россия будет выдавать уже шестьдесят тысяч штуцеров.

– Кажется, я не все знаю о нашем и вражеском оружии, – я вежливо склонил голову. – Спасибо, что рассказали, но позвольте продолжить о том, что я услышал об офицерах врага.

– Что ж, продолжайте, – кивнул Меншиков.

– Тогда французы. Сент-Арно, ему под шестьдесят, герой войны в Алжире. Получил там почти все свои звания, начиная с капитана. Водил в бой зуавские части и хорошо знает, на что они способны. Почему обращаю на это внимание: с ним же служит и бригадный генерал Боске, с которым Сент-Арно в пятьдесят первом подавлял мятеж в Кабилии. Они хорошо понимают друг друга, знают, на что способны зуавы, и я вполне бы ожидал суворовского маневра в их исполнении. Так что тот же обход по флангу, который смогла бы остановить батарея Корнилова, я считаю вполне возможным.

Я замолчал, ожидая реакции.

Пусть прямо предупредить и не получилось – да и кто поверит предсказаниям случайного поручика – но вроде бы мысли о возможности обхода я точно должен был заронить. Вон как Меншиков, который сначала слушал меня с интересом, под конец нахмурился. Понял, что я, несмотря ни на что, принял сторону его оппонента.

– Даже если будет обход, – вздохнул он, – генерал Кирьяков не даст перетащить через Альму артиллерию. А без нее все это не будет иметь смысла.

– Но если они смогут!.. – я не удержался и повысил голос, ведь французы в реальности действительно это сделали.

– Тогда мы просто прикроем фланг легкими батареями Московского полка, – Меншиков после секундной задумчивости выдал то, что он и сделает через три дня. – Да, придется отступить, но враг в итоге заплатит гораздо большую цену за столь дерзкий маневр.

Если бы… Мне хотелось рассказать, что генерал Кирьяков до последнего не заметит обход, а потом просто ударит в лоб на пушки, и в итоге это мы понесем потери, а не дерзкие французы. Но вот в это уже Меншиков точно не поверит. По крайней мере, пока… Может быть, после Альмы он станет больше меня слушать, и уже к следующему бою у меня появится шанс что-то изменить. Спасти хотя бы немного жизней.

Неожиданно меня осенило, что есть одно дело, на которое я способен уже сейчас. Не чтобы спасти жизни, а чтобы просто вернуть долг.

– Ваше высокопревосходительство, – я посмотрел Меншикову прямо в глаза. – Вы уже знаете, что мой обоз был захвачен польскими дезертирами, а потом спасен отрядом мичмана Лесовского. Во время нападения был убит мой друг, Эристов Степан Георгиевич. Он мог отступить, но остался, чтобы попытаться спасти меня, и был застрелен. Разрешите вернуться и забрать его тело для похорон. Его и остальных, конечно.

– Эристов? – Меншиков задумался. – Казак? Я знаю его отца и обязательно передам, каким героем был его сын. Конечно, поручик, езжайте. Думаю, на время боя я припишу вас к своей ставке, так что, как вернетесь…

– Разрешите сражаться вместе с моряками Ильинского, – нарушая все правила, я оборвал Александра Сергеевича. Когда он закончит и слово будет сказано, отменить его будет гораздо сложнее, а так… Пусть запомнит мою невежливость, но в будущем бою я хочу не просто разносить послания, которые ничего не изменят, а собираюсь попробовать новую тактику. То, с чем смогу потом прийти к генералам. Не со словами или громкими идеями, а с реальными делами.

Но сначала – Степан. Он вдохновил меня, именно благодаря ему в голову пришла эта идея, так что за мной точно должок, и не один.

– Пусть так, – Меншиков принял мое решение и махнул рукой, отпуская меня. – Но после сражения я буду вас ждать. Надо разобраться, на что способны ваши ракеты. Думаю, адмиралу Корнилову, которого вы так поддержали, тоже будет интересно на них посмотреть.

– Честь имею! – я козырнул и выскользнул из палатки под удивленную улыбку Меншикова.

Очень хотелось помыться, поесть, просто посидеть, приходя в себя после всех этих поездок, но сначала дело. Лошадь бы… Но ее не было, так что пешком добрался до стоянки матросов, уже там договорился о том, что заберу телегу с лопатой. До вечера или, может быть, до утра.

Неожиданно со мной решил отправиться уже знакомый мне Лесовский, а вместе с ним и сам капитан-лейтенант Ильинский. Я попробовал объяснить им, что всего лишь хочу похоронить друга и привезти тела остальных, но те только улыбнулись и не подумали отстать. Странные, конечно, тут люди, но на душе стало теплее.

* * *

Нужную дорогу я нашел без особого труда. Да, я гулял в этих местах только через сто пятьдесят лет, но береговая линия меняется долго, так что я довольно быстро прикинул, где именно мы выехали к побережью и как отсюда добраться до места, где на мой обоз напали. Я думал, что матросы будут меня расспрашивать, но те молчали всю дорогу. Просто сидели рядом и иногда настороженно поглядывали по сторонам.

Через четыре часа, когда уже начало темнеть, мы добрались до места. Я издалека приметил вытоптанный круг и почерневшие пятна лежащих без движения людей. Возницы, солдаты, казаки… Я спрыгнул с телеги, сжимая кулаки. У троих не было ушей, еще одному отрубили ногу и бросили рядом. Хотелось верить, что сделали это уже после его смерти. Я огляделся в поисках Степана. Старался не думать, что поляки могли сделать с тем, кто убил одного из них.

Вот только тела казака нигде не было.

– Вон там еще кто-то лежал, – Лесовский указал на помятую траву и несколько пятен крови.

– Живой, – указал на борозды от пальцев Ильинский. – Наверно, оглушило, а потом пришел в себя и постарался отползти.

Мы шли по следам, а в сердце то просыпалась, то угасала надежда.

Глава 4

Смотрю на следы, оставшиеся от ползущего человека, а внутри бушует самая настоящая буря. С одной стороны, я ужасно рад, что Степан не погиб, но с другой – если он был жив, а я только сейчас догадался вернуться… А нет, к черту самобичевание! Мы просто должны его спасти!

– Тут он повернул направо, – Лесовский присел на корточки, чтобы получше разглядеть следы в свете заходящего солнца.

– Конские копыта, – добавил Ильинский. – Похоже, его заметили и постарались догнать.

В этот момент я понял: мне больше не нужны навыки следопыта, чтобы понять, что было дальше. Если за Степаном погнались конные поляки, у него оставался только один выход. Я повернулся к идущему рядом обрыву и бросился к его краю.

– Степан! – заорал я.

Тишина.

– Эристов Степан Георгиевич! – снова ору и вглядываюсь в темноту.

Ничего не видно. И даже начни мы тут бродить, до утра точно ничего не найдем.

– Казак! Твою мать! Это свои! Отзовись! – третий крик.

Неожиданно из кустов прямо под обрывом донесся хрип, а потом я услышал уже почти забытый голос.

– Григорий Дмитриевич?

– Я это, я! – на моем лице невольно появилась улыбка.

Вытащить раненого казака оказалось непросто, но мы справились. Очень пригодились умения матросов вязать узлы. Поставили телегу на край обрыва, сделали блок из колеса и аккуратно подняли Степана. Моряки порой бросали на меня странные взгляды, но ничего не говорили. Через полчаса мы закончили, казак отправился на телегу, а остальных, чтобы не возить вместе мертвых и раненых, я оставил до завтра. Вот теперь можно и назад.

И вот на этот раз без разговоров не обошлось.

– Как ты выжил? – начал я с самого главного. – Я же видел, как у тебя кровь изо рта пошла. Думал, конец, внутреннее кровотечение.

– На самом деле просто над ухом чиркнуло, – попытался улыбнуться Степан. – А потом я язык прикусил, оттуда и кровь. Потерял сознание, потом пришел в себя, а вокруг поляки… Рубят Федьку – возничего, который в них плюнул. Было бы оружие, выстрелил бы. Но они уже все сняли, связали меня и отложили в сторону.

– Ради выкупа? – мои зубы скрипнули.

– Скорее, чтобы обработать без спешки. Но нет той веревки, что сможет удержать казака Кавказа, – Степан сверкнул белыми зубами. – Я змейкой пополз в сторону, на ходу успел скинуть часть веревок, но они заметили. Бросились следом, пришлось нырять с обрыва, вот тогда сломал ноги и пару ребер. Поляки ушли, а вот я уже не мог. Если бы вы не появились… Григорий Дмитриевич, я ведь теперь тебе жизнь должен.

– Сейчас война. Уверен, еще не раз сможешь вернуть и не такой долг, – я только отмахнулся.

* * *

Дмитрий Васильевич Ильинский иногда думал, как жизнь привела его в этот день. Может, все началось, когда он показал себя на «Двенадцати апостолах», где служил под началом Корнилова. Тогда его повысили до адъютанта будущего адмирала, а потом молодой офицер с радостью согласился стать крестным его старшего сына. Злые языки говорили, что теперь можно и на берег списываться, но Дмитрий Васильевич только улыбался в ответ. Он любил море.

Любил, когда инспектировал станции судов Черного моря на «Ореандре», любил, когда служил в штабе Берха, любил, когда в пятьдесят четвертом снова вернулся к Корнилову и получил под командование шестнадцатипушечный «Эней». Именно это в итоге и сделало его командиром свободного отряда абордажных команд, который был создан адмиралом в преддверии неминуемого столкновения на суше. И именно тут он познакомился с этим странным поручиком Щербачевым.

Сначала, когда мичман Лесовский рассказывал о попавшем в плен столичном офицере, Ильинский только улыбался. Все же понятно. Не нюхал пороху, растерялся, чуть не подарил врагу ценное оружие. До этого капитан-лейтенанту уже приходилось сталкиваться с ракетами, и хоть их точность была невысока, но и польза могла быть очень большой. Особенно в собачьей свалке, когда корабли сходились борт к борту, и быстрый удачный выстрел мог решить итог будущего противостояния. Ведь именно так они и взяли турецкий «Перваз-Бахри», когда Ильинский во главе абордажной команды ворвался на палубу вражеского пароходофрегата.

Славное было дело. И тот же Щербачев тоже оказался лихим бойцом. Смог направить ракету в спину полякам и по факту спас отряд Лесовского. Все-таки тем не хватало опыта в делах на суше, осторожности, когда нельзя точно сказать, где враг. Это на кораблях все просто и никогда не перепутаешь, а вот на земле… Впрочем, было тут и общее. Его канониры точно так же, улыбаясь в лицо смерти, заряжали пушки на прямой наводке вражеского корабля. Когда в любой момент может прозвучать чужой залп и оборвать твою жизнь. Когда все зависит только от скорости, точности и твердой руки.

После этого Ильинский признал поручика своим и не стал протестовать, когда тот договорился с Меншиковым о переводе в его отряд. Да и матросы, которые обычно не принимали чужаков, не стали спорить после того, как ребята из отряда Лесовского рассказали им о новеньком. А последние сомнения развеялись, когда вернувшийся из ставки Щербачев рассказал, что собирается за телом погибшего друга. Это точно было в тех традициях, о которых помнил и знал каждый матрос Черноморского флота, каждый, кто воспитывался на историях об адмиралах Ушакове и Лазареве.

– Что думаешь о поручике? – тихо спросил у мичмана Ильинский, когда они ехали назад. Как оказалось, их новый знакомый был не только храбрым, но еще и удачливым воином.

– Он еще и хороший инженер, – поделился своими мыслями Лесовский. – Я бы точно не додумался так телегу использовать. Колеса как рычаг, лошадь для противовеса. А еще осветительную ракету потратил без всякой жалости. Когда ты последний раз видел офицера, который не считает деньги, чтобы спасти своих?

Рядом тем временем болтали поручик и казак. Обсудив то, как один из них сбежал от смерти, они перешли к перспективам уже год как идущей войны, и вот теперь Ильинский решил, что им с мичманом тоже можно принять участие в разговоре.

– Жалко, что Паскевича контузило и ему пришлось оставить командование на Горчакова, – рассуждал казак о Дунайской части войны. – Однако Михаил Дмитриевич всю жизнь состоял в его штабе, уверен, он еще покажет себя.

Ильинский мысленно покачал головой. У них тут тоже был Горчаков, Петр Дмитриевич. И если его брат в бою столь же неспешен и нерешителен, то рассчитывать на скорые успехи точно не стоило.

– Умение выполнять приказы и умение их отдавать – это две большие разницы, – возразил тем временем поручик, и вот с этим Ильинский был полностью согласен. Ему очень непросто дались первые самостоятельные походы. – Сейчас Паскевич вывел войска из Дунайских княжеств, не потеряв ни одного человека, но мы утратили инициативу. Теперь угроза нападения Австро-Венгрии будет сковывать наши войска. И сколько полков Горчаков при самом горячем желании сможет послать нам на помощь? Уверен, англичане с французами позаботятся, чтобы их всегда было меньше, чем нужно.

– Думаю, что с австрийцами мы договоримся, – не выдержал Ильинский, поделившись теми выводами, к которым пришли в морском собрании. – Они нам очень благодарны за подавление Венгерского восстания. Австрия – монархия, им самой природой противоестественно находиться в союзе с республикой. Уверен, скоро Франц-Иосиф это поймет.

– Знаете, чем закончилось то самое подавление Венгерского восстания? – неожиданно зло возразил поручик. – Наш Паскевич без единого крупного сражения, просто за счет маневров, зажал бунтовщиков в угол и по частям заставил сдаться. Мы обещали венграм прощение, как в свое время Николай Первый простил взбунтовавшихся польских генералов. И что было дальше?

– Я не знаю, в салонах об этом не говорили, – покачал головой Ильинский.

– О, в салонах не любят говорить о жестокости к западу от нашей границы, – в голосе поручика добавилось яду. – Австрийцы казнили всех бунтовщиков, несколько сотен человек. Николай был в ярости, Франц-Иосиф, который давал слово не трогать их, извинялся и говорил, что все сделали генералы без его ведома. А как вы думаете, кто в памяти венгров будет в этом виноват?

Ильинский промолчал. Невольно вспомнил, как сам порой ругал Николая за жестокость при решении судьбы декабристов. Но тот казнил всего пятерых, а тут сотни.

– Неужели кто-то сможет забыть, кто именно отправил его семью на эшафот? – голос молодого Лесовского дрогнул.

– Те, кто видел – нет. Но тысячи других людей, что узнают все новости из газет, год за годом читают о жестокости русских варваров, о царе-жандарме, что готов утопить в крови любого, кто мечтает о свободе – вполне. Так что рассчитывать на Австрию не стоит. Более того, тот вооруженный нейтралитет, что у нас сложился сейчас – это уже больше, чем стоило ожидать. Вы бы читали лондонские газеты середины лета, как они там возмущались вероломством Николая, который дал австрийцам зайти в Дунайские княжества и отгородился ими от союзной армии.

– То есть отступление – это победа? – раненый казак резко махнул рукой и застонал от неосторожного движения.

– Это успех, – ответил поручик. Убедительно, как будто знал больше, чем мог сказать. – Мы не довели до большой войны с сотнями тысяч убитых. Войны, в которой врагов было бы в разы больше, и где мы просто не могли победить. Мы отступили, и этот маневр затянул конфликт, заставив наших врагов тратить в разы больше сил и ресурсов. Та же высадка в Крыму. Вы только представьте, сколько будет стоить каждый килограмм еды, что нужно будет сюда возить, каждый снаряд, каждый патрон. Как Кутузов заманивал Наполеона к Москве, так и мы сейчас отступили, чтобы заставить врага действовать на пределе его сил.

– Думаешь, они отступят? – Ильинский неожиданно понял, что готов поверить, о чем бы этот человек ни сказал. – Англичане те еще торгаши.

– Пока они еще и хорошие воины, не стоит их недооценивать, – возразил поручик. – И нет, они не отступят. Мы… Россия стала слишком сильна, и сейчас слишком удачный момент, чтобы попробовать нас задержать. Если мы выстоим, одни против всех армий Европы, нас будет уже не остановить. Поэтому они будут сражаться до последнего, чего бы им это ни стоило. Использовать все силы своей промышленности и торговли, чтобы победить. И нам нужно быть готовыми, что это сражение, а потом осада Севастополя будут очень жестокими.

– Осада? – нахмурился Ильинский. – Ты не веришь, что мы сможем остановить врагов на Альме?

– Их в два раза больше.

– Им придется переправляться через реку под нашим огнем.

– И они не трусы, чтобы остановиться. А наша артиллерия недостаточно сильна, чтобы под ее обстрелом это стало в принципе невозможно. Их орудия и винтовки стреляют дальше наших, они знают об этом и будут пользоваться. Будут давить, и нам придется отойти. Еще повезет, если мы сможем сохранить свои порядки и сделать это без особых потерь и паники.

– И что, ничего нельзя сделать? – казак ухватил своего друга за руку.

– Ты же не просто так начал этот разговор, – тоже понял это Ильинский. – И не просто так попросился к нам. Ведь так?

– Если мы что-то можем сделать, говори! – кулаки Лесовского сжались.

– Вам не понравится, – как-то грустно ответил поручик.

* * *

Удачной получилась поездка. Спасли Степана и сдали его на руки врачебной бригаде, которая только прибыла из Севастополя и пока сидела без дела. А матросы заинтересовались, что же именно я хочу предложить. Как можно справиться с большей дальностью ружей и пушек, в которые пока не верит Меншиков, но которые принесут победу врагам.

На самом деле идея, пришедшая мне в голову, была довольно простой. Случайно вспомнил, как мы однажды обсуждали с Семенычем нарезное оружие, и тот задал мне несколько вопросов. Кто победил во франко-прусской войне, которая начнется через двадцать лет после Крымской? Какая из сторон будет использовать нарезное, а какая гладкоствольное оружие? И какая дистанция считалась рабочей для снайперов в каждую из мировых войн?

Я тогда не смог ответить, и он рассказал. Пруссия наголову разбила Францию, хотя дальность немецких винтовок была гораздо ниже. А дистанция точного выстрела даже с оптикой в Первую Мировую была всего триста метров, во Вторую – шестьсот. Кто-то, конечно, мог работать и дальше, но это единицы, не меняющие общего правила. И как после этого всерьез воспринимать выстрелы на километр в пятидесятые годы девятнадцатого века рядовыми солдатами?

Потом Семеныч продолжил и рассказал про такую вещь, как избыточная дальность, которую, например, учитывали при создании пистолетов-пулеметов. Тут все тоже просто. Не нужно делать дорогое и далеко стреляющее оружие, если дистанция боя обычно гораздо меньше и легко покрывается более дешевыми и скорострельными аналогами. Цена, кстати, это не мелочи. Экономия на сотнях тысяч стволов – это купленные взамен обозы с едой, медициной и экипировкой.

И вот остается только дойти до того самого главного, что появится в будущем. Что так сократит дистанцию пехотного огня, и чего нет сейчас, что позволит союзникам расстреливать наши войска? И ответ тут только один – окопы. В защите, в атаке, много и очень много, а не небольшая ямка вокруг пары орудий.

В это время, конечно, тоже использовали и траншеи, и редуты… Вот только если полки шли в атаку, то они именно шли. Еще десять лет назад это было очень важно, чтобы никто не потерялся, чтобы обеспечить минимально необходимую плотность огня. Но сейчас, когда враг мог выкосить целые колонны, нужно было меняться, и я собирался ввести нужные тактики в обиход на десятки лет раньше, чем это случилось в моем мире.

С обычными солдатами и офицерами, которые считали такой поход под градом снарядов неотъемлемой частью войны, примером храбрости и чести, у меня бы ничего не вышло. А вот с матросами, которые тоже храбры, но еще не испорчены привычной этому времени муштрой, все может и получиться.

– Мы будем копать! – я принялся объяснять свой план Ильинскому и Лесовскому, подняв одну из лежащих в телеге лопат.

Короткая, тяжелая, неудобная – она совсем не походила на привычные мне из двадцать первого века. Скорее бы Тотлебен придумал свою версию, которая прошла сквозь века под названием большой саперной. Но пока мы справимся и этой.

– Копать? – в унисон переспросили матросы.

– Копать, – повторил я, а потом принялся рисовать схему того, что мы попробуем изобразить.

Неровные линии окопов, чтобы издалека нельзя было угадать, куда именно лучше класть ядра. В полный рост и со ступеньками по бокам, чтобы не опасаться случайных попаданий и суметь стрелять самим, когда враг выйдет на дистанцию удара. Сразу две линии, чтобы было куда отходить, когда для этого придет время. А оно, увы, придет… Я наметил место на правом фланге, где мы и выполним приказ Горчакова держаться в тылу и вместе с казаками прикрывать его в случае обхода, и в то же время сможем защитить Владимирский полк после его отступления.

Мы вернулись поздно, но никто не пошел спать. Разожгли костры и копали до утра, сменялись и снова копали. Пришлось немного отойти от моих рисунков, обходя каменистые участки, но к вечеру седьмого числа наш отряд в сто человек смог подготовить почти пятьдесят погонных метров окопов. Повезло, конечно, что земля была мягкой, но все равно смотрелось это очень и очень внушительно. Для меня уж точно, остальные поглядывали с сомнением, но терпели.

Мимо с шумом и гамом проехали казаки Тацына и Попова. По долетавшим крикам стало понятно, что они столкнулись с передовыми отрядами союзников и заставили тех остановиться, отступив к реке Булгонак. Там англичане с французами и заночуют, чтобы уже с утра, собравшись, атаковать наши позиции. Я посмотрел на стертые до мозолей руки, а потом отложил лопату.

– Завтра бой, – тихо сказал я копающему рядом Ильинскому. Капитан-лейтенант и не подумал отсиживаться в стороне. – Думаю, хватит, и будет лучше, если мы сегодня отоспимся.

– Согласен, – Ильинский тоже откинул лопату. – Насчет твоей тактики: ты уверен?

– Уверен, что нужно попробовать.

Мы пожали друг другу руки, разошлись по палаткам, вслед за нами потянулись и матросы. Сначала многие из них, несмотря рытье окопов, собирались остаться и посидеть с песнями у костров, но потом, посмотрев на нас, передумали – и правильно. Если и праздновать, то после боя. Сняв одежду, я рухнул на свой топчан и на пару минут замер, прислушиваясь к звукам этого мира.

Где-то справа раздавалось ржание лошадей двух казачьих полков, слева доносился запах табака. Это пушкари притащили с собой и сейчас без всякой опаски курили трубку за трубкой. Непуганые. А ведь это с Крымской войны пойдет правило трех сигарет. С первой тебя заметят, со второй возьмут на прицел позицию, с третьей – подстрелят. Глупые смерти, которых я обязательно постараюсь избежать! Главное, доказать пользу от моих идей!

И я докажу! Последняя мысль была правильной и приятной. Я невольно улыбнулся, а уставшее за день тело с радостью провалилось в сонную негу.

Ночью мне снилось, как я разжигал угольки, выманивал вражеских снайперов, а потом мои ребята сами их снимали. Приятный был сон. Утро началось со звонкого рева труб и грохота барабанов. Я вскочил на ноги, чуть не снеся палатку, и только потом память Щербачева подсказала, что это просто пехотные и конные полки доносят до своих сигналы о приближении врага.

Кажется, начинается.

Глава 5

Смотрю на часы, стрелки уверенно показывают двенадцать. Так поздно? Враг же совсем близко, и сражение должно начаться в районе полседьмого утра… Я тряхнул головой, прогоняя сон, и неожиданно осознал, что просто забыл завести свой брегет. Брегет – это форма часов, круглые на цепочке, удобно носить в кармане. Есть еще и фирма, от которой и пошло название, но, кажется, бывшему хозяину моего тела не хватило денег на оригинал. Кстати, как интересно у меня с ними? Пока ничего в памяти не всплывает.

– Дмитрий Васильевич уехал к Меншикову, хочет лично уточнить наши задачи, – возле бочки для умывания меня нашел мичман Лесовский.

– Ничего не изменится, будем стоять во второй линии рядом с Владимирским полком, прикрывая батареи Казанского. Ты же видел, как их вчера затаскивали на холм справа от Бурлюка, – отмахнулся я, думая о предстоящем бое.

Бурлюк, кстати – это деревня. Одна из трех стоящих рядом с устьем Альмы, поблизости от которых и пройдет сражение.

– Но почему? – возмутился мичман. – У нас же штуцеры! У половины литтихские, у другой – переделанные старые, но все равно! Не зря же Корнилов их нам выбивал. В передней линии мы точно принесем больше пользы.

– Не думаю, – все еще погруженный в свои мысли, я отвечал на автомате. – Если идти в лоб, как сейчас принято, то энфилды англичан и тувинены французов стреляют дальше. В первой линии нас выбьют ровно так же, как и обычных солдат. А вот во второй, если вовремя выйдем на дистанцию, как раз наши штуцеры помогут уничтожить сотни врагов. Одна проблема – будет ли такой приказ.

И действительно, контроль над армией в это время был той еще занозой в заднице. Взять нашу позицию. Действительно, в теории она имеет смысл даже с учетом технического превосходства противника, а на практике – сводный отряд, поголовно вооруженный дальнобойными ружьями, весь бой просидит без дела. И не только мы. Те же казаки рядом с нами так и не дождутся подходящего момента для атаки, а ведь сколько пользы они могли бы принести, просто совершив пару рейдов вдоль левого фланга противника, отвлекая стоящих с той стороны англичан?

Я попросил Лесовского не уходить, а сам отбежал на ближайший холм, чтобы осмотреть утреннюю Альму. Вид был, конечно, не как от ставки Меншикова, но рассветный туман уже опал под лучами солнца, и я прекрасно видел все будущее поле боя. Мы стояли напротив деревни Бурлюк, левее была еще одна, Альма-Тамак, и они словно разделяли нашу позицию на три части.

Лева треть отгородилась от реки настоящими обрывами, где наверх можно было подняться по считанным оврагам. Теперь, когда я увидел это место вживую, а не в виде двухмерной карты, как в будущем, я гораздо лучше понял Меншикова, который не опасался нападения с той стороны. И флоту не подойти близко, и пушки не поднять. Правда, генерал Кирьяков, отвечающий за это направление, расположил Белостокский и Брестский полки довольно далеко от берега, но ведь наверняка еще успеет подвинуть их поближе.

Центральная часть фронта выглядела гораздо опаснее для обороны. Широкая балка[4], по которой и протянулась главная дорога к Евпатории, выходила к деревне Бурлюк. Через Альму был перекинут мост, рядом с ним ревом и пеной выделялись броды. Не так много пространства для маневров, но оно было. А еще сады… Да, растущие вокруг деревень фруктовые деревья распространяли во все стороны чарующие ароматы, но еще они могли быть и укрытием.

Вырубить бы все эти зеленые насаждения, и кто-то даже предлагал, но генералы отказались чинить лишний вред местным жителям. Они верили, что мы справимся и так. Тридцать пять тысяч против шестидесяти, восемьдесят орудий против ста тридцати – действительно, что могло пойти не так?

Я смотрел, как наши войска занимают позиции. По центру – первая и вторая батареи шестнадцатой артиллерийской бригады. Они должны будут держать удар в лоб, спрятанные за легким аполементом. Это такое местное укрепление, примерно по пояс возвышающееся над уровнем земли. Все в духе наполеоновских войн, чтобы до последнего стрелять по врагу, а потом… Пушки должен был прикрыть построенный в колонны чуть выше Бородинский полк. Выглядело грозно.

Справа от дороги примерно на картечный выстрел стояла еще одна батарея. Ее прикрывал Казанский полк. А чуть дальше уже их прикрывали третья батарея и суздальцы. Кстати, неплохая задумка. Враг, атакуя из низины, не видит наши позиции, идет на тех, кто выглядит слабее, и в итоге попадает под перекрестный огонь. На второй линии, чтобы поддержать в случае опасности, стояли еще три полка. Минский и Владимирский плюс усиление в виде запасных легких батарей и трех тысяч казаков, готовых сорваться с места, если враг решит обходить наши позиции с фланга.

Ах да, ну и еще наш сводный морской отряд.

Прибежал Ильинский, передал приказание и нам выдвигаться на позиции. Я только успел увидеть, как напротив нашего левого фланга появились французы Боске, но остановились, не решившись переправиться через Альму. Не то чтобы они испугались, просто остальные войска задерживались. Позже я узнал, что у союзников был план: отправить зуавов вперед, заставить нас перенести все внимание на левый фланг, а потом прорвать центр. Но не сложилось.

Если Боске пришел вовремя, то вот англичане задержались, и Сент-Арно остановил своего старого боевого товарища. В итоге запланированная на семь утра атака началась только в районе одиннадцати.

– Идут! – мичман Лесовский торчал у края окопа, прислушиваясь к крикам и стараясь сквозь гром выстрелов хоть что-то разобрать. – По центру!

– Хорошо, – Ильинский, послушав обсуждения в штабе, преисполнился веры в наш успех. – Значит, англичане не решились растягивать силы до деревни Тарханлар. И правильно, тогда бы у них совсем глубины строя не было! А по центру – мы их встретим!

Следующие полчаса мы снова слышали только звуки отдельных выстрелов. Кажется, это сошлись застрельщики с каждой из сторон. Я, если честно, в будущем пару раз читал, что в это время ходили лишь строем, но нет. Сам видел, а потом и вспомнил, как Семеныч рассказывал, что даже в армейском уставе времен Николая Первого было три вида построений. Колонны – походный или для удара в штыковую. Линиями – для стрельбы. И, наконец, россыпью…

Учитывая опасность артиллерии, я бы только так пускал пехоту в бой, но вот местные генералы больше верили в силу залпа и мощь штыкового удара. Возможно, у них были и другие резоны, но кто же станет рассказывать об этом обычному поручику…[5] К выстрелам добавился грохот пушек, и я не выдержал. Окопы – это хорошо, но надо хотя бы понимать, что творится на поле боя.

– Я наверх, – предупредил я остальных. – Вы – сидите тут до команды, это приказ! Если меня убьют, опять же поднимается только один, остальные ждут на месте. Всем понятно?

Кажется, слова про мою смерть получились довольно удачными. Матросы поняли, что это не глупое геройство – тут бы у меня разом нашлись толпы конкурентов – а действительно разведка для оценки ситуации.

Выбравшись из окопа, я, ни капли не смущаясь, ползком добрался до ближайшего холма и как раз увидел первый переломный момент боя. Французские дивизии заметили, как Боске закрепился на мысе возле бывшей татарской крепости, и ушли в его сторону, зажимая идущий им навстречу Минский полк. Довольно быстро шли, быстрее наших… Кажется, не все понимали, но от скорости сейчас очень много зависело. Если наши успеют раньше, то сбросят Боске с холма и займут выгодную позицию. Если же французы, то уже они станут стрелять по нам сверху-вниз, и ни о каком возврате позиций можно будет и не мечтать.

Впрочем, не французы сейчас были нашей проблемой. Прямо по центру фронта пробивалась английская дивизия Кондрингтона. Пушки били по ним прямой наводкой картечью, и, наверно, так могло бы продолжаться вечность, если бы не штуцерники. Нет, энфилды не стреляли дальше наших пушек, как писали некоторые источники в будущем. Но под прикрытием каменных заборов стрелки подобрались на дистанцию огня и начали выбивать прислугу орудий. Наши отвечали, но враг уже нащупал, куда давить.

Воспользовавшись ослаблением огня, прямо по телам своих товарищей через Альму перебралось сразу несколько дивизий противника, повернув в сторону правого фланга. Прикрывающий это направление Казанский полк пошел вперед. Прямо в колоннах! Мне захотелось выругаться, глядя, как чужие пули выбивают из стройных рядов одно тело за другим, а они все шли и шли. Первый ответный залп… Поле заволокло дымом, и, когда его сдуло, я увидел сотни лежащих без движения английских тел. Все-таки слаженный залп – это тоже сила.

Вот только англичане не собирались принимать бой лоб в лоб. Вместо этого они отступили и, используя большую дальность оружия, продолжили обстреливать казанцев даже со своего берега реки. Те еще больше смешались и замерли… Я сжал кулаки! Да чего же они медлят?! Тут надо или вперед, или назад, но не стоять же на месте! Почему никто не отдает приказ? Или… Там что, выбили вообще всех офицеров? Впрочем, учитывая, что они шли в бой впереди строя и не думали прятаться, нет в этом ничего удивительного.

К счастью, Горчаков тоже оценил ситуацию, и трубы пропели отступление. Даже без офицеров казанцы знали, что делать, и потянулись в сторону правого аполемента. Вот только слишком медленно. Они шли и периодически разворачивались, не желая отступать, не пустив пулю в неприятеля. И некому было им сказать, что таким образом они мешают своим же пушкам прикрыть их. Не сквозь них же стрелять! А так хотелось бы именно сейчас накрыть картечью подготовившиеся к новому рывку полки второй линии англичан.

Что бы ни говорили про джентльменов, как бы я сам к ним ни относился, но в этом времени они тоже были воинами. Заметили слабость и тут же ударили. Я что-то кричал, но кто же меня услышит! Враги снесли так и не отошедших за пушки казанцев и на их плечах ворвались на батарею. Проклятье!

Я повернул взгляд к левому флангу. Там Минский полк не успел отбросить Боске и теперь был вынужден отступать под огнем объединившихся французов. У нас англичане тоже отбили выгодную позицию, и не было ни единого шанса забрать ее под огнем штуцеров и легких пушек. Вернее, это только я так думал. По ушам ударил звук труб, и вперед двинулись колонны Владимирского полка.

Я перестал дышать, так величественно это выглядело. Синхронное движение тысяч людей. Печатающий шаг под бьющими в лицо пулями. Падал то один солдат, то другой, но остальные не обращали на это внимание. Не люди, а механизм войны. Шаг сменился бегом, полк сжался подобно пружине, а потом резко выпрямился, врезаясь в еще не в упорядоченные до конца английские позиции.

Это было страшно. Крики, хруст, бесконечный гул выстрелов. Владимирцы понесли потери, но выбили врага с аполемента и погнали его дальше к Альме. Почти пятьсот метров они висели у англичан на хвосте, вот только… Мои зубы снова заскрипели от понимания, что будет дальше. Остатки Казанского полка отошли на позицию владимирцев, Суздальский был почти в километре, и им никто не отдал приказ поддержать этот порыв. В итоге наши солдаты оказались на берегу перед брошенными вперед гвардейскими батальонами англичан. В отличие от Горчакова лорд Раглан не постеснялся ввести в бой резервы. А тут и левая батарея, до этого державшаяся, была сметена, и враг сразу же выдвинул вперед свои пушки.

Владимирцы оказались в огневом мешке. Я заметил прямую, как палка, фигуру генерала Квицинского. Оценив ситуацию, он приказал отступать под защиту аполемента, но как недавно владимирцы сидели у англичан на плечах, так теперь и те не собирались отпускать ослабевшего врага. Вдали даже показалось несколько отрядов конницы Раглана, готовые добивать нас, если кто-то побежит. Но нет, не решились.

А я отступил назад, потом, пригнувшись, побежал на нашу позицию.

– Ну что там? – Ильинский встретил меня с покрасневшими от волнения щеками.

– Отступаем. У врага в два раза больше солдат, в полтора раза больше артиллерии. Но наши – герои, – коротко выдал я расклад. – Минут через десять остатки Владимирского полка выбьют с позиции, и они пойдут прямо через нас. А мы прикроем, чтобы враг и не подумал ударить в спину.

– Хорошо. Ждем! – лицо моряка закаменело, и я неожиданно осознал одну простую вещь. Если бы он видел то же, что видел я, то просто бы не смог остаться в стороне. Наплевал бы на приказы, здравый смысл и повел бы матросов вперед. Под пули, картечь, на верную смерть без какой-либо пользы для остальных солдат. Просто потому что не смог бы по-другому.

Следующие десять минут показались вечностью. Я стоял на ступеньке, выглядывая из окопа и пытаясь понять, когда же из накрывшего поле боя порохового тумана, наконец, хоть кто-то покажется. И вот я увидел силуэты… Один, десять, несколько сотен – все, что осталось от полка. Они шли назад, не бежали, а именно шли, периодически останавливаясь и давая слаженный залп по своим преследователям.

– Я – поручик Щербачев! Сводный морской отряд! – закричал я. – Кто у вас старший? Есть выжившие офицеры?

– Всех выбили, – отозвался один из солдат.

– Онуфрий Александрович только ранен. Правда, без сознания, – к разговору присоединился еще чей-то молодой голос.

Три звезды, поручик, как и я. Только солдаты его, судя по всему, за офицера не считают. Слишком молодой?

– Как зовут? – можно было просто пропустить владимирцев дальше, но уж больно удачно сложилась ситуация. Враг не стал атаковать сразу, дал нам время перегруппироваться, и грех было этим не воспользоваться.

– Поручик Стасов, – ответил парень.

– Тогда слушай приказ, поручик Стасов. Берешь двадцать человек и несешь раненых вместе с генералом в сторону Качи. Остальные уже отступают в ту сторону, – чтобы никто не потерялся, я решил сразу указать место, где соберется армия после боя.

– А вы? – спросил он. Вот так через «ты» и «вы» мы определились, кто главнее.

– Ты понял приказ?! – мне было уже некогда болтать.

– Есть! – поручик козырнул.

– Все остальные! Передайте дальше по линии! – теперь я обращался к солдатам-владимирцам. – Кто хочет отомстить англичанам за убитых, спрыгиваем в окопы и готовим винтовки!

– Куда? – переспросили у меня.

– Вниз-вниз! Повторяй за мной! – я спрыгнул в окоп и, увидев, как следом спустился ближайший солдат, забрался на ступеньку, пристроил на землю штуцер и прицелился.

Скоро к нашей сотне матросов добавилось еще в три раза больше выживших владимирцев. Кто-то был ранен, кто-то просто не услышал меня или товарищей и прошел дальше, но остальные спрятались внутри наших окопов и принялись ждать врага. Воздух как раз немного расчистился, и мы увидели две роты англичан, рассеявшихся по полю и идущих вслед за отступающими частями.

Понятно, на полноценное наступление Раглан не решился, но вот отказываться от возможности пощипать нас издалека он не собирался.

– Без моего приказа не стрелять! – я знал, что матросы Ильинского уже могли бы попробовать достать идущих в полный рост вражеских стрелков, но мне нужно было больше.

Хорошо, что капитан-лейтенант не стал спорить, уступив мне лидерство в нашем общем отряде.

– Разбирайте цели, выжить не должен никто! – я оценил дистанцию.

До англичан всего сотня метров, но они, просто не ожидая подобных укреплений в чистом поле, пока нас не замечали. Я же успел разглядеть их во всех деталях. Знаменитые белые штаны и красные мундиры. На головах киверы, похожие на высокие цилиндры. Говорят, они могут защитить от удара саблей, но вот от пули – вряд ли.

Пятьдесят метров. Вот кто-то из англичан обратил внимание на следы земляных работ, а кто-то из владимирцев слишком сильно высунулся. До меня долетели крики ругательств и приказов.

– Огонь! – я ограничился одним словом и поспешил поймать на мушку прицела выбранного противника.

Выстрел. Штуцер ударил в плечо, задрав ствол – точно мимо. К счастью, в мою цель стрелял кто-то еще, и уже он с такой дистанции не промахнулся. Вся передняя линия англичан оказалась выбита в мгновение ока, еще через одно почти два десятка владимирцев выскочили из окопов, метнулись к противнику, подбирая их оружие, а потом обратно.

Вовремя. Английская батарея с холма развернулась в нашу сторону и принялась сыпать ядрами и даже картечью. Я тут же спрыгнул со своей ступеньки вниз и крикнул, чтобы у верхнего края остался только один наблюдатель. Пара солдат замешкалась, но более опытные товарищи без лишних слов сдернули их вниз. Матросы во главе с побледневшим от напряжения Ильинским сразу все сделали как надо. Правильно, на кораблях с нарушениями дисциплины все строго. Накосячишь – пойдешь драить палубу или что они там делают?

Я понял, что стараюсь мысленно убежать от грохота разрывающихся поблизости ядер. На срочке над нами пускали танк, чтобы молодежь научилась забывать про оглушающий рев двигателя и ощущение неминуемой смерти. Так вот сейчас это очень помогло. Я стоял, вытянувшись и расправив плечи, но при этом поближе к передней стене, чтобы даже случайным осколком на зацепило. Кажется, получилось достаточно убедительно. Остальные сначала нервно оглядывались, но потом, один за другим, начали успокаиваться и повторять за мной. Словно волна прошла по окопу, и никто не поддался панике.

Десять минут обстрела подошли к концу, и я вскочил на ступеньку, оглядывая поле боя перед нами. Все в рытвинах от разрывов, а вперед идут остатки дивизии Кондрингтона. Гвардейцы, сдержавшие натиск владимирцев, предпочли остаться за аполементом. Просто на всякий случай.

– Действуем как в прошлый раз, – я спрыгнул со своего места и прошелся по окопу, проверяя, все ли в порядке. – Ждем, подпускаем, потом стреляем. На этот раз их побольше, так что огонь разрешаю открывать со ста метров. В смысле, со ста пятидесяти шагов!

Мне ответили несколько кивков. Я опасался, что кто-то захочет полезть вперед, но, кажется, недавний разгром и общее подавленное состояние пока играли мне на руку. Вот только… Пока я ходил по окопу, заметил пятерых раненых. Все-таки первый бой и обстрел взяли свою цену.

– Мичман, – я остановился рядом с тяжело дышащим Лесовским. – У меня будет к вам просьба.

– Да, поручик?

– Как отобьем этот штурм, вам нужно будет собрать раненых и увести их сначала на вторую линию окопов, а потом и дальше в тыл отправить. Понятно?

– Есть, – быстро кивнул Лесовский, но потом не удержался. – А мы точно отобьемся? Там почти пятьсот человек идет. И пушки уже пристрелялись.

– Отобьемся, – уверенно ответил я.

Благодаря укреплениям именно мы выбирали, когда начнем бой, так что дальнобойность вражеского оружия теперь не имела никакого значения. Ну и стрельба с укрытием и без – это тоже большая разница. Единственная проблема, если англичане подберутся достаточно близко и возьмут нас в штыки. В памяти невольно всплыла картина, как недавно владимирцы косили ряды в красных мундирах…

Нет, мы должны справиться! Выстоять, любой ценой! Тем более, если я хочу чего-то добиться не только здесь, но и потом в Севастополе, то важно не просто уйти, а сделать это не с пустыми руками.

Глава 6

Сегодня я спас сто жизней. Вроде бы немного, планы-то гораздо масштабнее… Вот только сто жизней – это гораздо больше, чем ничего. Мой лучший результат из будущего.

Как я понял про сто жизней? Вспомнил. Сидели в окопе под грохот разошедшейся артиллерии, и в памяти всплыли полузабытые детали. Что без меня прикрыть Владимирский полк попытались бы суздальцы. Задержались бы и попали под обстрел той самой батареи, что сейчас грохочет по нам. Суздальцы были бы дальше, но без укрытия и потеряли бы как раз тех самых сто солдат. Мелочь? А у меня все внутри кипит от осознания того, что я сделал.

И что сделаю!

– Идут! – донесся крик молодого матроса, выбранного наблюдателем за остроту зрения.

Нет еще такой тактики – наступать сразу за огневым валом, но, кажется, англичане каким-то животным чутьем ее осознали и попытались воплотить в жизнь. В ритме девятнадцатого века.

– Все на позиции! – рявкнул я.

Матросы и солдаты, трясущие головами после канонады, закивали и принялись заскакивать на ступеньки. Ружья в плечо – залп по уже вышедшим на дистанцию огня врагам. На этот раз англичане пустили больше стрелков, рассчитывая, как и раньше в этом бою, добиться успеха за счет дальности выстрела. Как там кто-то говорил, кольт сделал людей равными? Вранье, равными всех сделал окоп.

Мы стреляли. Загоняли пули в стволы, вставляли капсюли и снова стреляли. Моряки со штуцерами были точнее, владимирцы с обычными гладкоствольными винтовками – быстрее. И учитывая дистанцию, когда промахнуться было очень сложно, скорость давала больше преимуществ.

Я поймал на мушку, немного криво сидящую на кончике ствола – наверно, сбил, когда прыгал туда-сюда – очередную фигуру в красном мундире. Все немного плывет от усталости, не вижу лица англичанина, и так даже проще. Выстрел. На этот раз я попал. Спас сто человек, убил своими руками уже двоих. А уж если посчитать тех, кого подстрелили мои матросы и солдаты – счет пойдет на несколько сотен.

Горло на мгновение свело, но все тут же прошло. Я не собирался жалеть тех, кто пришел с оружием на мою землю, из-за кого в следующих войнах и не менее жестоких экономических передрягах умрут миллионы. Еще один выстрел – теперь на моем личном счету было трое. И как будто именно эта смерть переломила хребет наступлению. Англичане не выдержали огня и начали медленно откатываться назад.

– Никому не вылезать! – крикнул я, чтобы солдаты опять не отправились за добычей. К счастью, никто и не собирался.

А англичане уже отошли за дистанцию стрельбы. Еще немного, и они свернут в сторону, снова открывая нас для пушечного обстрела. А пока идеальный момент, чтобы по-тихому провести отход раненых.

– Залп! – я отдал приказ не столько чтобы кого-то достать, сколько чтобы наши позиции заволокло пороховым дымом.

Одновременно с этим наружу выбралась группа мичмана Лесовского, вытаскивая и унося подальше тех, кто не мог продолжать бой. А пройдет пара минут, и следом пойдут и все остальные… Был соблазн сыграть в триста спартанцев, но в то же время я прекрасно понимал, что дальше так легко уже не будет. Как бы удачно мы ни выдержали первые два штурма, в третий раз, когда враг точно будет знать где мы и сколько нас, он пойдет до конца.

– Залп! – мы добавили еще немного дыма.

И тут повезло. Отступающие англичане не выдержали и решили ответить. Естественно, тоже не попали, но теперь в дыму было все поле боя, и грех было этим не воспользоваться.

– Быстро! На вторую позицию! – скомандовал я и первым выскочил из окопа.

Владимирцы пока не понимали, куда именно мы отходим, но просто повторяли за мной и матросами.

– Лежа! – рявкнул я, когда солдаты снова собрались построиться.

– Русский солдат пулям не кланяется, – ухмыльнулся усач лет сорока, на которого с уважением поглядывали остальные солдаты.

Серьезно? Худшего момента для спора было не выбрать.

Дым как раз начал рассеиваться, англичане нас заметили и попытались наудачу зацепить хоть кого-то неприцельным огнем. Единственный плюс: мы у них так в печенках засели, что никто не отошел, и плотные ряды пехоты в красных мундирах до сих пор прикрывали нас от огня артиллерии. А те, кто действительно могли бы нас достать, вынуждены ждать… Представляю, как ругаются сейчас их офицеры.

– Русский матрос тоже не кланяется пулям! Много чести! – рядом вскочил Ильинский, а потом посмотрел на меня так презрительно и с жалостью, что сразу стало понятно. Если продолжу лежать, то все мои надежды на авторитет развеются как дым. И плевать всем будет на наши успехи, репутация труса весит гораздо больше.

– А русский офицер должен думать не только о чести, но и о жизнях тех, кто ему доверен или доверился! Солдат должен быть храбрым и умелым, а офицер должен сделать так, чтобы эти храбрость и умелость не спустили в унитаз, а направили на получение победы!

– Унитаз? – переспросил усатый солдат.

– Место, чтобы срать, – я не собирался следить за словами. – А наша задача – не срать, а побеждать. И каждый, кто по глупости погибнет и не даст нам выполнить задачу, будет не героем, а предателем.

Ильинский побледнел от ярости, солдат, наоборот, покраснел. Увы, слушать меня никто не собирался. И с каких пор у нас в чести митинги на поле боя? Вроде не тысяча девятьсот восемнадцатый? Или дело в том, что я по званию пока никто?

– И не надо мне про честь! – продолжил я, поднимаясь на ноги. Грохот пуль стал громче, к ним еще добавился тяжелый свист ядра, отправленного каким-то ухарем, решившимся выстрелить над головами своих же. К счастью, пока все мимо. – Вот я стою рядом с вами! Рискую своей головой! И ради чего? Ради пары пуль, которые могут попасть разве что чудом? Где тут подвиг? Или, когда мы сидели в окопе под канонадой двух десятков пушек, было проще? Да хрена с два! Вот только мы не просто сидели, а выжили в настоящем аду и потом в два раза больше, чем нас, англичан набили! Так разве ради того, чтобы кровь врагу пустить, нельзя наклониться?

– Честь важнее, – усач усмехнулся.

– Что ж, те, для кого честь важнее Родины, могут быть свободны! – я понял, что время слов закончилось, и подшагнул к распахнувшему глаза усачу. Такого обвинения он точно не ожидал. Как не ожидал, что я с размаху врежу ему в челюсть. Опыта драк у меня немного, но в крови было столько адреналина, что одного точного удара хватило, чтобы солдат покачнулся и упал. Ну, а я дальше ковал железо. – Ты! – палец ткнул в соседа усача. – Хватай болезного и тащи за нами! Все остальные – на пузо! Делай, как я!

Я больше не ждал: упал на живот и пополз вперед. Англичане как раз пристрелялись, и пули стали свистеть ближе, но попасть в лежачего – дело очень и очень непростое. А мы ползли по-пластунски, на локтях. За пару минут добрались до второй линии окопов, и солдаты с матросами уже привычно заняли свои места. Былой атмосферы азарта и братства больше не было, но и плевать. Главное, никто больше не спорил, и я прошелся по окопу, проверяя готовность плотно стоящих людей. Нас стало меньше, но и позиция эта была короче.

– Ружье ниже! Голову убери! Ты, наблюдатель, не на открытом месте торчи, а встань к кусту!

Трещина между мной и солдатами становилась все глубже, но тут закряхтел и очнулся тот усач, которого я оглушил. Как раз когда я проходил рядом.

– Сколько пальцев видишь? – я присел и провел указательным у него перед глазами.

– Один.

– Вот и хорошо. Значит, сотрясения мозга нет. Минута, чтобы прийти в себя, и вставай обратно в строй, – я отвернулся, собираясь вернуться на место.

– Ваше благородие, – меня догнал неожиданно растерянный голос усача. – Спасибо, что посмотрели, и спасибо, что врезали. Правильно это было, а то накатило… Я же десять лет ефрейтором хожу, понимаю, что мы уже сто раз должны были умереть. А благодаря вам не умерли, стоим и еще стоять будем. Так что вы, если что, просто приказывайте, мы сделаем, можно даже морды не бить.

Ефрейтор, значит? Я посмотрел на еле заметную в густых усах хитрую улыбку. Учитывая, что армия сейчас рекрутская и люди уходят сюда почти на всю жизнь, именно такие вот повидавшие все ефрейторы становятся настоящими командирами солдатам. Что тем скажет молоденький офицер, которого поставили на роту неделю назад и еще через неделю двинут куда-то еще? А ефрейторы у солдат, бомбардиры у артиллерии, приказные у казаков – это еще не офицеры, но уже и не рядовые. Это те, на ком держится армия.

– Как тебя зовут, ефрейтор? – спросил я.

– Василий! Игнатьев! – представился усач.

– Я слышал, Василий, что столы ефрейторов порой богаче, чем столы офицеров. Это правда? – и я в самом деле читал что-то такое.

Конечно, какой-нибудь князь питался одинаково что в столице, что в чистом поле, но поручики вроде меня часто жили на стандартном пайке. А паек и то, что могли достать такие вот ушлые ефрейторы – это очень и очень большая разница.

– Так точно, ваше благородие, есть такие слухи, – важно кивнул Игнатьев.

– Тогда, если все сегодня выживут, жду от вас приглашения за ефрейторский стол, – закончил я разговор. – А пока собрались! А то я, знаете ли, поесть люблю! Так что не вздумайте умирать! Запомните, убивать врагов можно, умирать – нет!

* * *

Ильинский смотрел, как молодой столичный поручик ходит среди обычных солдат и совершенно их не чурается. Нет, у них на кораблях разница между матросами и офицерами была гораздо тоньше, чем на суше. Еще Лазарев завещал, чтобы они помнили, что судьба корабля зависит от каждого. Но вот среди пехотных офицеров Дмитрий Васильевич такого почти не встречал.

А взять слова, которые приходили в голову поручика. Надо же было сказать, чтобы солдаты не умирали ради его ужина! Но тем, похоже, понравилось. Да и матросы, словно забыв про усталость, начали перешептываться. Кажется, кто-то из боцманматов[6] сказал, что надо и им к себе Щербачева за стол позвать. А ведь чем-то он на них и похож. Как говорят офицеры? Делай, как боцман. А как говорят боцманы или ефрейторы? Делай, как я. Вот и Щербачев такой же.

А потом им снова пришлось пострелять. Конечно, после англичан: те выпустили еще несколько сотен снарядов, и только потом вперед двинулись сразу два батальона. В каждом по четыре роты, а моряки с владимирцами в лучшем случае тянули только на пару. Поручик приказал выжидать, используя то, что позиция пока не была открыта. А потом первый слитный залп опрокинул не меньше пятидесяти лучших английских стрелков. Те, впрочем, все равно ринулись вперед, Ильинский почти уже было решил, что без рукопашной не обойтись, но нет.

Поручик махнул, чтобы стреляли по готовности. Каждый из матросов и солдат выжал из себя максимум, и англичане снова откатились. Щербачев же опять пошел по окопу.

– Теперь они знают, где мы, знают, что не отступили и что малыми силами нас не взять. Так что есть два варианта…

Малыми силами? Это он про четырехкратное преимущество? Ильинскому хотелось закричать.

– Первый вариант, – продолжал тем временем поручик. – Они выдвигают пушки на прямую наводку и просто срывают нашу позицию. В этом случае, как только видим движение батарей, собираем манатки и отходим. Второй же вариант – они не захотят ждать, тем более что уже почти пять, и солнце скоро сядет. Не отступать же перед нами?

Щербачев усмехнулся, и каждый в окопе невольно за ним повторил.

– Тогда, – поручик поднял указательный палец, – нас ждет атака целого полка, который будет готов понести потери, но в итоге смести нас просто количеством.

Полк, тихо прошептал Ильинский. Три тысячи человек против трех сотен, и он так спокойно об этом рассуждает.

– Но это их планы! – поручик чуть повысил голос. – Для нас массовая атака – это наилучший исход. По крайней мере один раз! Дмитрий Васильевич, помните, мы делали в углу склад? Не могли бы вы раздать ракеты?

Только сейчас Ильинский вспомнил, что действительно делали. Сложили туда всю сотню ракет Константинова, что Щербачев не стал отправлять в Севастополь. Сотня – столько ракет на флоте могли потратить за год, и это при паре эскадренных боев. А он собирался сжечь их за один раз? Ильинский почувствовал, как его сердце зашлось то ли от волнения, то ли от предвкушения, что же будет дальше. Однако это не помешало ему выполнить приказ.

Взяв на подмогу пятерку матросов, он разнес ракеты по позициям, показал, как их прятать во время канонады, чтобы не зацепило случайными разрывами, как поставить направляющие, как поджечь заряд, чтобы ни тебя, ни соседей не зацепило вырывающимися наружу потоками пламени.

И вот они ждали новой атаки. У груди ружье, в ногах стальная труба.

– Полк! Они действительно пустили против нас целый полк, и вдали видно всадников. Хотят догнать, если решим отступить, – донес наблюдатель, и Ильинский понял, что уж очень крепко они достали англичан, если те готовы рискнуть теми немногими лошадьми, что привезли в Крым на кораблях.

– Залп! – Щербачев махнул рукой, и около пятидесяти шагающих к ним англичан рухнули на землю.

– Перезаряжай! Залп!

Ильинский понял, что его потряхивает так, как не потряхивало даже в море. Впрочем, там он и не выходил на бой один корабль против десяти.

– Десять ракет через трубы! Огонь! – новый приказ.

Ильинский был одним из тех, кто вызвался идти в первой линии. Труба – изобретение, чтобы гасить пламя выстрела, специально для деревянных кораблей. Увы, их было немного, но зато с их помощью можно было обеспечить возможность выстрела для остальных. Дмитрий Васильевич высунулся почти на полкорпуса, чтобы направить ракету точно в цель.

– А ну, назад! – рванул его за хлястик проходящий мимо Щербачев, еще и лицо такое сделал, злое-злое. – Стреляем по дистанции, высоту наводки тебе покажут, все остальное – плевать. Ты и все остальные наши для меня дороже даже сотни врагов! Все понял?!

– Есть! – Ильинский мог выругаться, мог сказать, что у него звание выше. Но он не сделал так раньше, поверив, что этот странный поручик разбирается в деле лучше, чем он, не сделает и теперь.

Забыв про гордость, Ильинский сполз ниже, выровнял трубу, ориентируясь на остальных стрелков, а потом поджег стопину. Пороховая смесь вспыхнула, языки пламени безобидно вырвались из нижней части трубы, а сама ракета рванула вперед и устремилась в сторону врага.

– Три – перелет, одна – недолет, – донеслось от наблюдателя. – Шесть точно в цель.

– Вторая волна! – тут же заревел Щербачев, первым выскакивая из окопа. И кто там говорил про не рисковать?

Ильинский вылетел следом, готовый прикрыть друга – да, именно друга! – но, к счастью, этого не потребовалось. Передние ряды противника после шести картечных зарядов смешались. Они шли вперед, но почему-то не останавливались для залпа. Почему? Ответ пришел почти сразу. Потому что под огнем артиллерии – а они, кажется, решили, что их накрыла какая-то тайная батарея – не останавливаются.

Уже скоро это замешательство закончится, но все ракетчики успели навестись. Новый залп. Ильинский со вздохом проводил взглядом не меньше трети ракет, которые опять ушли мимо. Но зато почти пятьдесят накрыли английские шеренги, выкашивая картечью и взрывами гранат сотни противников. Кровавое, невероятное зрелище. И это устроили они? Всего четыре сотни человек?

– В штыки? – до Ильинского долетел крик того ефрейтора, которому двинул Щербачев.

Пожалуй, и сам капитан-лейтенант согласился бы, что сейчас это имело смысл. Воспользовавшись замешательством, они могли обратить в бегство целый полк, а потом на его плечах ворваться на батарею и захватить вражеские пушки.

– Никаких штыков! – поручик был непреклонен. – Что мне лишняя сотня трупов, если вы все сдохнете! Беглый огонь, и уходим на север!

Еще час назад Ильинский первым бы отказался выполнять такой трусливый приказ, но сейчас… После всего, что Щербачев показал и сказал, в голове не возникло даже тени сомнения в том, что поручик знает, что делает.

* * *

Я не знал, что делать.

Сначала ведь план казался таким хорошим. Отступить, прикрыться от кавалерии первой линией окоп, дать залп ракетами, а потом добить смешавшиеся порядки и, если повезет, еще и пушки прихватить для будущей обороны. Вот только после пары часов с моими матросами и владимирцами у меня просто язык не повернулся отправить их врукопашную. Видимо, я не очень хороший командир, раз не смог разменять пару пешек на слона… К счастью, в голове неожиданно родился другой план, как можно добыть ценные припасы для подготовки к обороне. И без лишнего риска.

– На север! – повторил я приказ и перешел на легкий бег.

– Нельзя бежать, – меня одновременно догнали Ильинский и Игнатьев. Ефрейтора аж потряхивало. – Солдаты от бега паникуют, команды не слышат, а враг…

– Враг считает, что мы не сможем прикрыть спину, и бьет вдогонку, – добавил Ильинский даже ему, моряку, известную истину.

– Тогда шагом, – я прислушался к совету. – Но быстро!

Мы уверенно уходили на север вдоль берега Альмы, немного не туда, куда отступала основная армия. Но вот я о чем подумал… Если в нашей истории французы удачно перехватили обоз Меншикова, то почему бы мне в свою очередь не перехватить часть их припасов?

Я ведь многого не попрошу. Немного золота, серебра и пару бухт медного кабеля для телеграфа.

– Эх, нам бы еще саперов, чтобы старый окоп заминировать, а потом взорвать, когда враг туда зайдет, – поделился я своими мыслями о недавнем бое.

– Было бы неплохо, – согласился Ильинский. – Жалко, что все саперы были поставлены возле мостов.

Тут есть саперы?

– Может, у вас еще и гранаты есть? – осторожно спросил я.

– Есть, конечно, – кивнул капитан-лейтенант. – Входят в комплект каждой абордажной команды. Стеклянные, с горючей жидкостью.

Вышло не совсем то, что я ожидал, но все равно… Гранаты, саперы – оказывается, я даже части возможностей, что у меня были под рукой, не использовал. К счастью, в ближайшее время должно быть затишье. Почти три недели до первой бомбардировки, и только потом сражения под Балаклавой и Инкерманом.

Я точно подготовлюсь так, что у ангелов на небесах запылают пятки!

Глава 7

Крым, река Кача, 9 сентября 1854 года

Ночь после сражения союзная армия встретила у Альмы и только на следующий день дошла до реки Качи, остановившись примерно в пятнадцати километрах от северной окраины Севастополя. И пусть они заставили русских отступить, но пока кампания шла совсем не так, как надеялся каждый из приплывших в эти богом забытые земли. Впрочем, незначительные неудачи не помешали генералам устроить смотр войск, превратив его в небольшой парад.

Фицрой Джеймс Генри Сомерсет, первый барон Раглан, был уже стар. В любой другой ситуации он бы отказался от сомнительной чести стоять перед строем, но после понесенных потерь солдат нужно было вдохновить, и теперь ему приходилось коченеть на холоде вместе с молодцеватым Сент-Арно. Одно утешало: француз, привыкший к Алжиру, тоже мерз.

– Дорогой мой друг Мишель, а что ты думаешь о сопротивлении русских? – Раглан решил обсудить ситуацию с союзником. Обычные совещания часто заканчивались выяснением, кто из них главнее, а сейчас… Это был просто разговор.

– Я общался с Пьером и Франсуа. Они сказали, что русские довольно медлительны в реакции на наши действия. Еще не осознали, что современная война определяется дальностью выстрела и скоростью маневра, – настроение у Сент-Арно было приподнятое. В отличие от англичан французы понесли меньшие потери и гораздо лучше себя показали.

Раглан был с ним в чем-то согласен. Боске и Канробер действительно хорошо воспользовались тем, что генерал Кирьяков поставил свои войска слишком далеко от берега, потом заняли господствующие высоты, подтянули артиллерию, подкрепления. Всегда были на шаг впереди не только за счет превосходства в оружии, но и за счет скорости маневра. После такого удивительно было не то, что русских разбили, а то, что те смогли отступить, сохранив строй.

С другой стороны, недооценивать воинский дух и мастерство этих варваров тоже не стоило. Они ведь не умеют ничего кроме как сражаться. Лорд вспомнил, как с утра ему доложили о потерях: четыре тысячи со стороны русских и почти пять тысяч у союзников. Неприемлемое соотношение, даже с учетом того, что именно они шли в атаку. А ведь только неделя прошла. И что будет через месяц?

– Я тоже так думал… – лорд Раглан не удержался и поделился своими сомнениями. – Русские действительно оказались не готовы к новым дистанциям и скоростям войны, вот только один их отряд, прикрывавший отступление, показал, что, возможно, мы все ошибаемся.

Оба генерала на мгновение замолчали.

– Тот журналист. Уильям Говард Рассел, – Сент-Арно вспомнил имя бородатого толстяка в кепке, который напоминал ему пронырливую крысу, снующую из стороны в сторону каждый день. – Я слышал, он уже с утра уехал в Евпаторию, спешит отбить послание в Лондон. Знаешь, иногда мне кажется, что телеграф – это зло, ниспосланное на наши головы господом богом.

– Увы, с Расселом ничего не поделать. Его прикрывает Пальмерстон, мечтающий сковырнуть кабинет Абердина. Так что придется терпеть чертова ирландца и просто побыстрее закончить эту заварушку. Кстати, что там Меншиков? Уже забился в самую глубь севастопольских укреплений?

– Разведка донесла, что они отступили не к городу, а на север, – француз поморщился, думая о том, что его коллеге больше интересна политика на родном острове, чем война. И ладно бы он признал это, уступив ему общее командование, так нет, до последнего упирается и только лично отдает команды английским полкам.

– Информацию передал тот ваш особый агент? Он никогда не ошибается. Значит, русские встали у Бахчисарая, – задумался Раглан.

Еще недавно все было так просто: пусть ценой крови, но им надо было лишь додавить армию русских, взяв их в клещи с суши и моря. Сейчас же те разбили свои силы, и уже союзникам нужно думать о том, что их могут атаковать с двух сторон. Пойдут на Севастополь – Меншиков ударит в спину. Пойдут за ним вглубь полуострова – и тут же лишатся поддержки флота. О, этого старого царского проныру устроил бы любой вариант.

– Я думаю, – нарушил повисшую паузу Сент-Арно, – что мы могли бы разбить армию на две части. Одна будет прикрывать тыл, другая возьмет город. Пока Горчаков связан Австро-Венгрией, он не сможет послать сюда больше пары полков, да и те вряд ли. Численное преимущество на нашей стороне.

– Или можно совершить маневр вроде тех, что вы так любите, – Раглан помахал рукой проходящему мимо полку лорда Кардигана. Наглый богатый выскочка. – Пока мы стоим к северу от Севастополя, то находимся под ударом с двух направлений. Но это работает только потому, что рядом у русских есть база в Бахчисарае, а наши коммуникации до Евпатории непозволительно растянуты. Чтобы изменить ситуацию, всего-то и надо, что обойти город и встать с его южной окраины.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Ракеты действительно были и использовались в Европе чуть ли не с Наполеоновских войн. Потом в связи с возросшей мощью, дальностью и точностью нарезного оружия от них отказались и вернулись уже только ближе ко Второй Мировой. Так как главный герой оказался с ними связан, то все детали скоро появятся в тексте, а тут не будем повторяться.

Вернуться

2

Зато написал книгу, где подробно и во всех деталях расписал, почему это не его вина.

Вернуться

3

Описывая те или иные решения исторических фигур этого времени, будем опираться на реальные решения, взятые из хроники или их дневников. Единственное, что может их менять – это главный герой. Так что, если разговаривают Меншиков и Корнилов, мы видим то, что реально было (могло быть). Если же говорят Меншиков и главный герой, то возможно все. Естественно, в рамках характеров исторических личностей, как мы их видим, законов общества и природы. Если же влияние главного героя окажется настолько велико, что кто-то изменится, кардинально отойдя от своего исторического образа, мы обязательно отметим это в тексте.

Вернуться

4

Решили отметить, потому что сами не знали точного значения слова. При этом в классической литературе слово постоянно встречали, но общий смысл был понятен, и глубоко не копали. Сейчас же, когда изучали мемуары участников сражения, решили проверить, и вот делимся. В русском языке есть два вида оврагов. Балка – широкий, с пологими краями. И яр – узкий, с крутыми.

Вернуться

5

Спойлер. Резоны были

Вернуться

6

Унтер-офицерское звание, если коротко, помощник боцмана. Обычно чины не расшифровываем, но тут уж больно похоже на опечатку, так что пусть будет.

Вернуться