Амели Вэнь Чжао
Горящая черная звезда, пепел, подобный снегу

Тем, кто не был упомянут в истории

Хронология

Эпоха воюющих кланов

– 500 циклов

Девяносто девять кланов сражаются друг с другом за территорию. Выживают только несколько доминирующих представителей (в первую очередь Мансорианский клан из Северных степей и клан Сун из Южных долин), которые становятся могущественными вождями, превращая другие кланы в простых землевладельцев.

Первое царство

Цикл 0–591

Доминирующие кланы создают могущественные государства. В попытке укрепить власть их правителям присваивается титул «король». Возникают территориальные споры, однако большую часть этой эпохи доминирующие кланы не развиваются.

Ближе к концу генерал Чжао Чжун из могущественного Центрального царства Хин начинает войну с целью объединения других вождей в единое царство Хин. Мансорианский клан вместе со своими землевладельцами ведет ожесточенную борьбу, но несет тяжелые потери. Клан Сун сдается, и его члены становятся советниками императора. Генерал Чжао провозглашается первым императором Цзином.

Срединное царство

Цикл 591–1344

За объединением некогда раздробленных кланов начинается эра стабильности, в которой первый император Цзинь и его предки проводят политику, направленную на стимулирование экономического развития новообразованного государства. Наиболее примечательным является описанный способ стандартизации всей практики в пределах Срединного царства, как способ ограничения власти завоеванных кланов. Вспыхивающие на протяжении всей этой эпохи восстания мятежных кланов быстро подавляются армией императора.

В конце данного периода императором Янь Луном (Император-Дракон) овладевает навязчивая идея о возможном восстании мансориан. Он считает, что всему виной политика императора Цзиня, позволяющая Девяноста девяти кланам сохранять свои собственные земли, культуру и быт. Слабый и жадный, в попытке удержать власть он вызывает Алого Феникса, Бога-Демона, что пребывал в глубоком сне под контролем его семьи, и начинает собственную военную кампанию с целью уничтожить Девяносто девять кланов.

Мансорианский генерал Ксан Толюйжигин, связанный с Богом-Демоном Севера Черной Черепахой, возглавляет контратаку. К нему присоединяются бывшие союзники клана. Они проигрывают, и в припадке ярости Ксан Толюйжигин бежит на север, по пути разрушая города Хин и убивая мирных жителей. По сей день неясно, где нашел упокоение его дух и нашел ли он его вообще.

Последнее царство

Цикл 1344–1424

Девяносто девять кланов почти уничтожены, разбросаны по стране и вынуждены уподобиться народу Хин. Последнее царство просуществовало всего восемьдесят циклов. Затем, в тридцать втором цикле правления династии Цин под властью Светящегося Дракона, императора Шо Луна, происходит вторжение элантийцев.

Элантийская эра

Год 1 (цикл 1424) – наши дни

Пролог

И когда первый из людей увидел Свет Творца и его Ангелов, он почувствовал, как в его крови пробуждается магия металла – сила, способная принести свет в мир, что погряз в темноте.

«Священная книга Творений», Первое Писание, стих Тринадцатый

Элантийская эра, цикл 12

Где текут реки и кончаются небеса

Снег укрыл храм, спрятанный в горах, осыпал белые сосны серым пеплом, заставил замереть некогда бурлящие реки. На резных карнизах, в зале, где когда-то струился водопад, все еще висели шелковые портьеры. В зимней тишине, застывшей среди розового дерева и камня, неба и льда, раздался резкий стук металлических ботинок.

– Верховный генерал Эрасциус. Появились новости от шпионов.

Эрасциус положил написанный на хинском томик рядом с элантийским переводом, над которым он работал. Металлические браслеты на его запястьях блеснули в сером солнечном свете, когда он, с волосами белее снега, кожей, бледной, точно молоко, и испещренной шрамами от все еще заживающих ран, поднял голову.

– Говори, – скомандовал Зимний маг. Резкое слово вырвалось струйкой морозного воздуха.

Белый ангел, патрульный, присланный на эту гору – новую базу элантийской армии, – склонил все еще защищенную шлемом голову.

– Наши разведчики обыскали Школу Сжатых Кулаков и прилегающие к ней земли. Никаких следов печатей, музыкальных инструментов или Лазурного Тигра.

Пока Ангел озвучивал свой доклад, Эрасциус поймал себя на мысли о том, что его раздражает блеск доспехов патрульного. Гнев вспыхнул, словно раскаленное добела пламя, и дыхание Зимнего мага участилось.

Месяц. Целый месяц проведен в безрезультатных поисках Лазурного Тигра – одного из четырех Богов-Демонов, способных даровать хинам невероятную силу. Они, элантийцы, пересекли море Небесного Сияния, чтобы принести свет в это падшее царство, взять его и его ресурсы под крыло великой Элантийской империи. Они свергли императора Последнего царства, истребили всех практиков… за исключением маленькой горстки. Самое ужасное, что в прошлом месяце, во время их нападения на последнюю школу практики, мальчишке и девчонке, которые привязали к себе Богов-Демонов – Черную Черепаху и Серебряного Дракона, – удалось улизнуть.

Эти двое едва не уничтожили всю элантийскую армию. Им бы это удалось, знай они, как в полной мере использовать силу Бога-Демона.

Так элантийцы оказались в затруднительном положении, а Эрасциус был вынужден сосредоточиться на поиске одного из оставшихся древних существ. Они отыскали Лазурного Тигра в Школе Белых Сосен, но практики-хины освободили его до того, как элантийцы успели им завладеть.

Смерти каждого из этих практиков было недостаточно, чтобы компенсировать подобный провал.

– Никаких следов мальчишки? – протянул Эрасциус.

– Пока никаких, верховный генерал.

– А девчонка? – его голос стал обманчиво мягким. – Что насчет нее?

– Последний раз она была замечена у западной базы. Разведчики преследовали ее и двух ее сообщников, пока те не затерялись в Эмаранской пустыне.

– Когда это было?

– Несколькими днями ранее, верховный генерал.

Браслеты на предплечьях Эрасциуса сверкнули, когда он призвал металлическую магию – магию, которая когда-то, словно стрела, пробила слабую оборону практиков и императорской армии Хин. Магия, которая помогла за считанные недели занять это огромное, богатое царство и расширить Элантийскую империю.

Вот что отличало элантийских магов от большинства военных и позволяло им отдавать приказы, которым другие подчинялись. Королевские маги были избраны самими богами, чтобы направлять силу высших существ в нужное русло. А Эрасциус являлся самым могущественным из них. Судя по разноцветным браслетам на их запястьях, сильнейшие из Сплавов овладевали магией двух или трех металлов. Эрасциус же повелевал тринадцатью.

Таких сил хватило бы, чтобы спасти вселенную.

Но было недостаточно, чтобы встретиться лицом к лицу с двумя Богами-Демонами.

Силой мысли он схватил Белого Ангела за его стальные доспехи и подвесил в воздухе. После чего начал медленно сжимать их, словно консервную банку. То, как патрульный задыхался, выпучив глаза и разинув рот, напомнило Эрасциусу любимую рыбку, которую губернатор этого царства держал в своем дворце в Небесной столице.

– Несколько дней, – спокойно произнес Эрасциус. – О моем главном приоритете, о призе, что способен склонить чашу весов, на которой покоится наше правление, ты докладываешь мне через несколько дней? Ты, Белый Ангел, избранный член Элантийской империи?

Ангел молотил по воздуху ногами и в попытке заговорить пошевелил посиневшими губами.

– Губ… Губернатор…

Еще секунда, и Эрасциус призвал бы металл, что тек по венам мужчины, дабы вырвать из груди Ангела сердце. Но, прислушавшись к хриплым стонам солдата, замер.

– Губернатор передал мне послание? – уточнил генерал и медленным, нарочитым движением пальца позволил патрульному рухнуть на пол. Кровь забрызгала сланцево-серый камень, с тысячелетиями ставший гладким под ногами хинов.

Дрожа, Ангел опустился на одно колено. Помятая броня, без сомнения, все еще сдавливала его ребра и легкие – со своего места Эрасциус чувствовал кровь, которая сочилась из ран, и сломанную кость, – но мужчина, хватая ртом воздух, доблестно продекламировал:

– Губернатор… просит… сообщить последние новости… о подавлении хинского восстания…

К этому моменту раздражение Эрасциуса достигло апогея. Он уважал губернатора не больше, чем извивающегося перед ним словно червь Ангела. Тем не менее по ту сторону моря Небесного Сияния политика назначил элантийский король, коронованный самим Создателем. Эрасциус был рожден на этой земле, чтобы через короля служить Создателю. Так что генералу оставалось только верить, что губернатор помогает ему выполнить свое предназначение.

Губернатор назвал это восстанием. Слово отскочило от стен завоеванного зала, наполненного хинскими фолиантами, историями и знаниями о практике, что были накоплены целыми династиями. Эрасциусу не нравилось это слово.

– Передай губернатору, чтобы продолжал играть в свои политические игры, – взмахнул он рукой. – Я же сосредоточусь на том, чтобы выиграть эту войну. И пошли кого-нибудь за лейтенантом Лизабет. На закате мы отправимся в Эмаранскую пустыню. Я хочу, чтобы каждая база к западу отсюда была предупреждена о хинской девчонке. Найдем ее, найдем и звездные карты, а с ними и Богов-Демонов.

Эрасциус вернулся к переводу хинской книжки, даже не обратив внимания на то, как хромающий посыльный вышел, оставляя за собой кровавый след.

«Зимний ежегодник», – перевел он. Элантийский язык читался слева направо, прямой и точный, как меч. Не то что беспорядочный водопад хинских иероглифов. Книга, которая во времена Последнего царства была изъята императорским двором из всех книгохранилищ, содержала историю кланов. Эрасциус сосредоточил свое внимание на одной конкретной странице, на которой была отображена вся интересующая его информация.

Он склонился над книгой. Золотая перьевая ручка сверкнула, когда он закончил главу и откинулся назад, чтобы оценить проделанную работу.

«Как привязать к себе Бога-Демона». Первая половина секрета, ведущего к новой вселенной, которую он планировал захватить.

А вторая половина… Эрасциус взглянул на запад, за шелковые занавески, на тусклое зимнее небо в обрамлении резьбы из розового дерева, что украшала зал храма.

Вторая половина была у девчонки. У нее хранились звездные карты, которые вели к четырем Богам-Демонам. Если они действительно собирались захватить эти земли, то именно ее им нужно было найти.

– Беги, моя маленькая певичка, – прошептал он, и ветер сорвал слова с его губ. – Беги как можно быстрее и как можно дальше, потому что я уже иду… И я найду тебя, Сун Лянь.

1

Сила в выживании. Сила – это необходимость.

Тот, кто ищет силу, сначала должен понять: там, где ее нет, ее необходимо создать.

Неизвестный, «Классика Богов и Демонов»

Элантийская эра, цикл 12 Северные степи

Руины возвышались перед ним, как погост, почерневшие кости домов, торчавшие из земли, зияли в сером грозовом небе.

Ксан Тэмурэцзэнь замер. Когда ровный хруст его овчинных сапог по снегу затих, воцарилась тишина, нарушаемая только отдаленным завыванием ветра и биением его собственного сердца. Вокруг него, так далеко, насколько он только мог видеть, простирался белый пейзаж. Пейзаж, окутанный цветом траура. Казалось, сама земля скорбела о том дне, когда погибла целая цивилизация, чьи последние мгновения теперь были похоронены течением времени.

Цзэнь опустился на колени у остатков обугленной каменной стены и затаил дыхание. Все старинные сочинения и карты, которые он изучил, вели к этому месту. Здесь когда-то возвышался дворец Мансорианского клана, и сюда он, его наследник, пришел, чтобы возродить ушедшее.

Цзэнь смахнул рукой снег, под которым скрывалась каменная табличка с гравировкой. Он сразу же узнал закрученный, выстроенный в линию мансорианский алфавит, резко контрастирующий с аккуратными, похожими на квадраты хинскими буквами. Некоторые кланы, как, например, Мансорианский, обладали настолько обособленной культурой, что придумали свое письмо, отличное от стандартного хинского, которое всем навязывал императорский двор.

Знания мансорианского потускнели, но Цзэнь все еще мог понять прочитанное.

Дворец Вечного Мира

Руки задрожали, сердце заколотилось в груди. Вот он: затерянный дворец его предков. Место, в котором Ксан Толюйжигин, или Ночной Убийца, правил, пока его цивилизации не пришел конец. Отправная точка возмездия Цзэня.

Он родился через два поколения после падения некогда могущественного Мансорианского клана, после которого его прадед Ксан Толюйжигин вел войну против императорской армии Срединного царства. Дедушка Цзэня, тогда еще мальчишка, вместе с группой мансорианцев отступил вглубь безжалостных Северных степей, где приспособился к кочевой жизни, скрываясь от строгого правления Императора-Дракона Янь Луна. Такую же жизнь вел и Цзэнь, пока тринадцать циклов назад императорская армия не перерезала тех немногих выходцев из его клана… Но затем двенадцать циклов назад сам завоеватель стал жертвой, и хины пали перед натиском элантийцев.

«Я вернулся, – мысленно обратился он к неуспокоенным душам, дремавшим под снегом. – Я взращу собственную армию и верну мощь нашему клану».

Снег закружился, сгустилась ночная тьма. Послышался хриплый шепот, вызывающий такое чувство, как если бы кто-то провел ножом по его позвоночнику:

– Армия? Ты называешь тридцать еще не сформировавшихся детишек армией?

Цзэнь страшился этого голоса: голоса Бога-Демона, существа, которое сделало его могущественным и в то же время стало его проклятием. Демонические практики считались опасными и запрещенными, и мастера, вырастившие Цзэня, объяснили ему почему.

Чтобы обладать силой Черной Черепахи, он предал все, что когда-то знал и любил.

Отогнав эти мысли, Цзэнь повернулся к маленькому каравану людей, которые следовали за ним. Так же как и он, они остановились и теперь жались друг к другу, чтобы согреться. Их светлые одежды предназначались для легких южных зим, а не для сурового климата севера. То были ученики Школы Белых Сосен, последней уцелевшей школы хинских практик, в которой вырос Цзэнь. Меньше чем одну луну назад она пала в сражении против элантийской армии и ее могущественных магов.

Ученики были эвакуированы первыми. Они ушли по скрытым горным тропам, через леса, которые вели прочь от оккупированного элантийцами востока. Найти их было несложно. В ту ночь, когда Цзэнь решил навсегда покинуть Край Небес, он уловил их ци. Он почувствовал скорбь, всеобъемлющий ужас от потери не только дома, но и привычного образа жизни.

Это задело его за живое, пробудило глубоко спрятанные воспоминания.

Мальчик, которому не было даже одиннадцати циклов от роду, что шел по выжженной траве своей родины. Такой же одинокий и такой же печальный.

Отыскав учеников, он предложил им свою защиту в обмен на клятву верности и согласие присоединиться к восстанию.

Учитывая, что их дом был разрушен, а все мастера, за исключением двух, были убиты, ученики – дети и подростки – согласились. Даже Нур, мастер Искусств Света, и Безымянный мастер Ассасинов последовали за ним.

Цзэнь и сам не до конца понимал, почему предложил это. С его стороны было глупо надеяться, что маленькая группка практиков, не обученная даже половине всех необходимых вещей, могла превратиться в армию, способную свергнуть Элантийскую империю.

Нет, подумал Цзэнь, снова поворачиваясь лицом к руинам Дворца Вечного Мира, армия, которая была так нужна ему, покоилась где-то глубоко под землей, с костями и магией его народа.

В детстве он слышал, как люди шептались об ужасной армии Всадников, которой руководил Ксан Толюйжигин. Всадники эти были призваны магией и обладали невероятной, поражающей воображение силой. Поговаривали, что Ночной Убийца побуждал их стирать в порошок целые кланы, завоевывать новые территории, чтобы сделать мансорианцев одним из самых могущественных народов в истории, уступающим разве что императорской семье. Цзэнь помнил поздние ночи, когда он сворачивался калачиком в своей юрте, на стенах которой плясал свет горящего снаружи костра. Пламя очерчивало тени взрослых, которые сидели снаружи и перешептывались то ли с благоговением, то ли со страхом.

– Верные Всадники Ксана Толюйжигина все еще существуют, – говорили они. – Их можно пробудить с помощью магии, настолько опасной и могущественной, что Ксан Толюйжигин смог использовать ее только с помощью Бога-Демона.

Теперь, когда Цзэнь унаследовал Демона своего прадеда, он мог бы вернуть к жизни легендарную армию и объявить войну элантийцам. Если и существовали следы таинственной и древней магии, которую Ночной Убийца использовал, чтобы призвать Всадников, они точно хранились в месте захоронения его людей и его наследства.

Цзэнь все продумал: его первой мишенью станут королевские маги. Стратегию мансорианской войны передавала поговорка: «Змея только тогда ядовита, когда кусает». Вся сила элантийцев заключалась в их магах. Без них падет и вся армия.

Цзэнь окинул взглядом группу учеников, зная, что, сколько бы ни искал, ему не найти того единственного лица. Глаза цвета гальки с лукаво изогнутыми уголками; похожие на лепестки цветка губы, на которые так часто набегает улыбка; напоминающие черный шелк волосы длиной до подбородка, что колыхались, стоило ей повернуться, чтобы посмотреть на него.

За болью, что пронзила грудь, последовал поток воспоминаний и сокрушительного горя, которые охватывали его при мысли о ней. Черное, словно стекло, озеро, поглощающее звездный свет. Лань, которая стояла на том же берегу, но как будто за тысячу лун от него, и предательство, что отразилось в ее глазах, когда она узнала о сделке, которую он заключил с Черной Черепахой.

Пожалуйста, Цзэнь, не делай этого.

И он произнес слова, раз и навсегда разделившие их пути: «Если ты не со мной, значит, ты против меня».

Цзэнь впился ногтями в ладони, заставляя себя вернуться к реальности.

– Шаньцзюнь, – его голос прорвался сквозь свистящий ветер.

К нему повернулся стоящий в первом ряду молодой человек, примерно такого же возраста, как и Цзэнь. Его худощавое лицо, когда-то гладкое, как речная вода, теперь выглядело изможденным. Длинные черные волосы, что раньше ниспадали чернильным листом, теперь растрепались. Его губы потрескались, ямочка покрылась коркой засохшей крови. Когда-то глаза Шаньцзюня смотрели на Цзэня с теплотой, теперь же вспыхнувшая в них искра погасла, и он склонил голову.

– Да, Тэмурэцзэнь, – его голос был спокойным. Холодным и настороженным. Он взял привычку перед всеми обращаться к Цзэню полным именем.

Возможно, они и были когда-то друзьями, но тогда Цзэнь был просто Цзэнем, практиком и учеником Школы Белых Сосен.

Теперь же он превратился в Ксана Тэмурэцзэня, единственного выжившего наследника Мансорианского клана и правнука бывшего лидера и повстанца Ксана Толюйжигина.

У него не могло быть друзей. Только союзники.

– Оставайтесь здесь, пока я не позову вас. Это место просто пропитано инь, – отрывисто бросил Цзэнь, а затем отвернулся и прошел в распахнутые ворота.

То, что, скорее всего, когда-то было великолепным внутренним двором, усеивали обломки каменных сооружений. Как и в большинстве новых мест, он сосредоточил свое внимание на текущей внутри ци.

Ци – энергия, лежащая в основе всех вещей этого мира, как физических, так и метафизических, – делилась на ян, энергию жизни, света и тепла, и инь, энергию смерти, тьмы и холода. Ци также была основой практики, или магии, как ее называли обычные люди. Она существовала во всех и во всем, просто практики рождались с возможностью чувствовать ее и вплетать ее нити в печати.

Цзэнь ощутил толстый слой инь, покрывающий руины. Так много кровопролития, боли и страха наполняли их последние дни… но до этого… Цзэнь прикрыл глаза, намереваясь копнуть глубже. До этого… здесь царили свет и жизнь, которые, как он теперь чувствовал, мерцали под слоями инь подобно утраченному теплу остывшей чашки чая.

Намек на жизнь, которая у него когда-то была, но которую он не помнил.

– Ах. – Снова раздался всеведущий голос, на этот раз напоминающий отдаленный раскат грома. Тот, кого он боялся после наступления темноты, когда костры гасли, а голоса его товарищей сменялись тишиной. – Я знавал те времена.

Облака потемнели, как если бы над Цзэнем сгустилась тьма. Демон пробудился, растянувшись на полнеба, – тень, которую мог видеть только Цзэнь, голос, который мог слышать только он. Существо, которое он привязал к себе, продолжало расти, угрожая вот-вот поглотить его.

Цзэнь напрягся, когда очертания Черной Черепахи приобрели форму. На него взглянули горящие глаза, налитые багрянцем войны и крови. Когда Бог-Демон склонил к Цзэню голову, его лапы распростерлись так, что, казалось, обхватили виднеющиеся вдалеке горы.

– Я помню, что причиталось тебе по наследству. Могу показать, что у тебя украли. То, что ты так стремишься возродить.

Цзэнь замер. Бог-Демон существовал задолго до рождения этого мира. Он был свидетелем всех поворотов истории, каждой победы, что одержало человечество, и каждого его поражения.

И он был с его прадедом, когда тот ввязался в войну с легендарной армией. Что, если Черная Черепаха могла подсказать ему, какую именно древнюю магию использовал Ксан Толюйжигин для создания своих войск?

С того момента, как на Озере Черной Жемчужины он привязал к себе демона, прошла почти целая луна. Цзэнь расходовал каждую унцию своей энергии на то, чтобы отгородиться от него. Сделка с демоном всегда подразумевала под собой обмен: отдать глаз, руку, ногу или, в самых крайних случаях, все свое тело в обмен на доступ к силе. Если бы Цзэнь не использовал силы Бога-Демона, то ему не нужно было бы ничего отдавать.

Вот уже несколько недель условия сделки отдавались эхом в его голове, отказываясь оставлять в покое.

Каждый раз, когда ты используешь мою силу, с каждой предоставленной мне душой, я буду забирать частичку твоего тела. Затем твоего разума. И наконец, твоей души.

Нет, он не будет обращать внимания на порочное искушение, которому его подвергало это существо. Как часть сделки, он обещал отдать Богу-Демону свой разум, но Цзэнь отказывался делать это настолько быстро. А значит – ему следовало воздержаться от использования демонических сил, если на то не было особой необходимости. Поэтому Цзэнь планировал выпустить Черную Черепаху на волю только в финальной битве против элантийцев.

Цзэнь продолжил идти, его шаги звучали все быстрее и резче. Впереди виднелся огромный заброшенный храм. Мансорианская архитектура, как и хинская, отличалась изгибающимися вверх зелеными крышами и красными украшениями, ведь обе культуры переплетались на протяжении тысячи циклов. Тем не менее Цзэнь заметил отличия: изогнутые боковые башни, напоминающие юрты, в которых жил его народ, а также оттенки золотого и синего, в честь Солнца и Вечного Неба, которым поклонялись мансорианцы.

Между каменными колоннами вместо входной двери зиял открытый проход. Цзэнь поставил ногу на первую ступеньку и замер. Когда изнутри повеяло сквозняком, словно чьим-то дыханием, волоски на его руках встали дыбом.

Цзэнь сосредоточился, чтобы уловить ци внутри храма. Он не придал особого значения удушливой инь, списав ее на ужасы войны, что прошла в этом месте, но теперь, закрыв глаза, он отделил энергетические слои и встревожился.

Внутри и правда что-то пряталось, бурлило под поверхностью энергий инь, оставшихся после смерти, боли и побоища.

Ночной огонь – одна из немногих семейных реликвий, оставшихся у Цзэня, длинный меч, выкованный величайшим кузнецом Севера и пропитанный эссенцией огня, – зашипел, когда он обнажил его. Цзэнь провел пальцами по маленькому черному шелковому мешочку у себя на поясе. Вышивка в виде алого пламени, символа Мансорианского клана, была зачарована печатью, которая позволяла уместить в нем гораздо больше, чем предполагал размер. Практики использовали подобные мешочки, чтобы хранить в них магическое оружие. Цзэнь не был исключением, он наполнил свой фу – написанными на бамбуковом пергаменте печатями, которые мгновенно активировались вспышкой ци.

Таких боеприпасов должно было хватить для того, что ждало его внутри.

Стальной меч сверкнул в тусклом свете, когда Цзэнь шагнул вперед.

Самые ранние ученые – мудрецы и мастера-практики – вывели определяющий принцип: ци должна быть сбалансированной. В месте, где преобладала инь, энергии могли преобразовываться в нечто противоестественное и чудовищное.

Нечто демоническое.

Когда Цзэнь ступил на руины храма, температура резко понизилась. Стоило ему продвинуться дальше, одну руку держа на Ночном огне, а другую – в шелковом мешочке на поясе, как его дыхание стало вырываться струйкой холодного воздуха. Он достал три палочки благовоний и полоску желтой бумаги с начерченным на ней красным символом.

Легким движением запястья и уколом ци Цзэнь активировал огненную печать фу.

Свет озарил похожий на пещеру коридор. Краем глаза Цзэнь заметил нечто, уползающее в тень. Все еще горящей фу он поджег палочки благовоний. Их кончики вспыхнули красным, отчего рельеф останков храма стал более резким.

Колонны вели дальше, в коридор, погруженный во тьму. Здесь виднелись следы былого убранства: покосившийся портрет на стене, треснувшая пополам нефритовая лошадка, драгоценные камни, кусочки серебра и черепки керамики были наполовину погребены под снегом, который занесло через вход. Почерневшие от сажи стены, обугленная мебель из березы и коры, что гнила на полу, свидетельствовали о том, что когда-то здесь случился пожар.

Дым от благовоний начал рассеиваться, следуя за холодным сквозняком, врывающимся из открытого прохода. Мгновение Цзэнь наблюдал за этим необычным явлением.

Со временем назначение благовоний забылось, и простые люди стали использовать их, чтобы молиться богам – тем из пантеона, кому они предпочитали поклоняться. Но первоначально палочки готовились из смеси трав, способных обнаруживать сильную энергию инь, ибо дым отгонял ее.

А значит – какое бы существо ни скрывалось здесь, оно находилось в направлении, противоположном тому, в котором распространялся дым.

Цзэнь шагнул к призрачному ветру.

– Чего ты боишься, мальчишка? – разнесся по зданию низкий, подобный раскату грома, смешок Черной Черепахи. – Ведь самое ужасное существо в этих руинах – ты сам.

Бог-Демон не ошибся. Цзэнь боялся не того демона, что прятался в темноте храма.

А того, что притаился внутри него самого.

– Помолчи, – мысленно приказал он Черной Черепахе, используя нить, что связывала их. За последнюю луну Цзэнь успел понять, что Бог-Демон мог слышать только те его мысли, которыми он добровольно делился. В остальное время, когда он разрывал связь, существо впадало в спячку, полностью отделялось от Цзэня до того момента, пока его жизни не угрожала опасность.

Как сейчас.

Цзэнь снова отгородился от Бога-Демона, в последнее время все чаще напоминая себе не ослаблять оборону.

Дым от благовоний теперь поднимался выше, а холод становился сильнее.

В темноте прямо перед ним появилась фигура.

Цзэнь уже было поднял меч и свободную руку, чтобы при необходимости начертить печать, когда свет палочек озарил статую. Ему потребовалось мгновение, чтобы понять, что это.

Из конца коридора на него взирала статуя обсидиановой черепахи размером больше самого медведя. Когда Цзэнь поднес к ней благовония, дым распространился по прямой линии. В черных бездонных глазах черепахи отразились красные кончики палочек, но Цзэнь никак не мог отделаться от странного чувства, будто представшая перед ним фигура жива.

И наблюдает за ним.

«На нее наложили печать», – подумал Цзэнь. Он прикоснулся к статуе, проведя кончиками пальцев по едва заметным следам ци. Печать была начерчена кровью, и, хотя с годами багровые полосы исчезли, ци осталась. Тем не менее Цзэнь еще никогда не видел настолько сложных узоров, а секундой позже он осознал, что и использованное письмо отличалось от того, к которому он привык. Печать состояла из петель и изгибов, не существующих в той практике, которую он изучал.

То была мансорианская печать.

По телу пробежала дрожь искушения, а сердце забилось где-то в горле. Существовала ветвь практики, изобретенная и использованная его народом, – искусство, которое исчезло из учебников по истории, когда мансорианские демонические практики оказались вне закона, а императорская армия вырезала его клан. Должно быть, мансорианцы использовали свои печати в качестве последнего средства защиты, уповая на то, что хинские практики их не изучали. Какие бы секреты ни прятали мансорианцы, те остались нетронутыми в течение тысячи циклов. Среди этих секретов вполне мог оказаться тот, что рассказывал о Всадниках Ксан Толюйжигина.

Восторг Цзэня сошел на нет при сокрушительной мысли: он не мог расшифровать эту печать.

– Ах, – протянула Черная Черепаха, – зато я могу.

Цзэнь замер с рукой, все еще прижатой к животу обсидиановой черепахи. Охваченный радостью, он забыл оградить свои мысли от Бога-Демона. Каждое слово древнего существа напоминало ему о сделке, которая тяготила, словно занесенный над головой меч.

Он прекрасно знал, чем заканчивались подобные сделки – такая судьба постигла его прадеда, последнего мансорианского демонического практика. Когда-то он был доблестным генералом, сражавшимся за свободу своего клана, но его конец был кровавым и трагичным, когда он сначала проиграл войну Императору-Дракону, который тогда правил Срединным царством, а затем отдал свои тело, разум и душу тому самому Богу-Демону, который теперь был привязан к Цзэню.

Ксан Толюйжигин не смог контролировать своего Бога-Демона, и тот в конце концов довел его до безумия. Этот печальный финал омрачало и то, что перед смертью Ксан Толюйжигин убил тысячи ни в чем не повинных людей.

Цзэнь сглотнул. Ци, содержащаяся в мансорианской печати, будто пульсировала, взывая к нему. В его руках было потерянное наследие клана, способ добиться искупления, переписать трагическую историю своего народа. Собирался ли он отказаться от этого?

«Только в этот раз», – подумал Цзэнь. Всего лишь одна капля силы Бога-Демона, чтобы открыть эту дверь. Это ничего не изменит.

Только в этот раз.

Цзэнь скомандовал: «Открой ее».

Казалось, от удовлетворения Бога-Демона зашевелился воздух. Цзэнь почувствовал прилив силы. Ощутил, как ядро демонической ци внутри него – ядро Черной Черепахи, концентрация энергии, что давала ей могущество и способность жить вечно, – немного расширилось, выпуская из себя ци, смешивая ее с ци его собственного тела. Магия прилила к его пальцам, и Цзэнь то ли с ужасом, то ли с восхищением смотрел, как его собственная рука чертит печать, которую он не знал. Он чувствовал, как тянутся тысячи ниточек ци, из которых состоит этот мир – дерево, железо, камень, воздух, золото, огонь, – и он сплетал их в порядке, за которым уследить было невозможно. Таким уровнем мастерства не обладали даже наставники Школы Белых Сосен.

То было творение бога.

Спустя несколько секунд Черная Черепаха уже очерчивала пальцем закрывающий печать круг. Стоило началу встретиться с концом, как печать пришла в действие.

Цзэнь наблюдал, как непонятные ему узоры и штрихи вспыхивают темно-красным цветом в обрамлении черного. Статуя зашевелилась, ее брюхо опустилось, пока не стало гладким, как озеро из черного стекла. Цзэнь, нахмурившись, прищурился. Внутри, казалось, кружил дым, собираясь в тени.

Воздух пронзил визг, когда из живота статуи вылетело размытое пятно. Цзэнь повиновался инстинктам. Взмах Ночного огня, легкое сопротивление плоти, сухожилий и, наконец, хруст костей. Существо взвизгнуло и отшатнулось, а Цзэнь уже поднял другую руку, собирая нити ян в печать огня и света. Ему нужен был свет…

Печать взорвалась вспышкой золотых искр, которые осветили комнату и чудовище.

Женщина… когда-то. Ее плоть обглодали личинки и крысы, так что на лице образовались зияющие дыры глубиной до самых костей. Сквозь пряди длинных черных волос невидяще таращились молочного цвета глаза, наполовину изъеденные червями. Но больше всего ужасало ее плотное парчовое платье, отороченное мехом по вороту и украшенное маленькими золотыми и черными языками пламени – отличительным знаком мансорианских практиков.

«Мо», – подумал Цзэнь. Самый страшный демон из четырех сверхъестественных существ. Он встречал одного раньше – то был Старший мастер, который позволил демону поселиться в его теле после смерти, дабы стать последней защитой своей школы от элантийцев.

Мо образовывался из выгребной ямы инь, которая сочилась ненавистью и гневом. Чтобы его победить, нужно было противопоставить его яростным атакам огонь, солнечный свет, тепло и, самое главное, – неосязаемые, состоящие из ян эмоции. Умиротворение. Счастье. Любовь. Все, из-за чего стоило жить, и все, что отделяло живое от мертвого.

Призывать что-то подобное сейчас было равносильно попытке разжечь пламя из тлеющих искр.

Цзэнь сосредоточил ци на кончиках пальцев, на этот раз обводя штрихи печати плоской стороной лезвия. Стиснув зубы, он наполнил свою печать дополнительной порцией огня и жара, а затем закрыл ее. Сначала начерченный знак коротко вспыхнул, а после по всей длине лезвия распространилось сияние.

Цзэнь уже занес оружие, но все же остановился. Обращенный в демона Старший мастер, с которым ему раньше пришлось иметь дело, оказался существом злобным и хитрым, способным управлять ци, чтобы создавать печати. С этим же мо что-то было не так – слишком уж неуклюже двигалась женщина.

Она повернулась к нему и с раскрытой пастью бросилась в атаку. Цзэнь отскочил и взмахнул мечом. Сопротивление, свист воздуха, и голова существа с глухим стуком упала на пол. Он подождал, ожидая увидеть, как обезглавленное тело вернется в свою прежнюю форму или в форму владельца души. Но к ужасу Цзэня, голова все еще скалила зубы, а отделенное от нее тело все еще ковыляло к нему.

Растерянный, Цзэнь снова поднял Ночной огонь. В хинской культуре увечить тела запрещалось, поскольку народ верил, что заключенные в них души не смогут полностью переправиться через реку Забвения. Это было обычное суеверие, ведь Цзэнь знал, что души состоят из ци и после смерти тела возвращаются в мировой круговорот энергий.

Но даже несмотря на это, снова увечить тело мансорианского практика казалось святотатством. Тем не менее мо не умер: слышался скрежет его почерневших ногтей о каменный пол.

Цзэнь обратил внимание на вещицу, болтающуюся на поясе существа. Наклонившись, он схватил ее прежде, чем размахивающий руками демон успел его задеть. Цзэнь активировал еще одну фу и поднес к свету свою находку.

Маленький парчовый вымпел с изысканным рисунком, изображающий золотых лошадей и черепа. Черными нитями, пропитанными ци, на нем была вышита мансорианская, сочащаяся ян, печать. В ее центре располагались штрихи, напоминающие что-то вроде туннеля с односторонним движением… ловушка для инь.

Ян притягивала инь, но вместо того, чтобы балансировать энергии, этот вымпел собирал и направлял инь в того, кто его носил. В этом теле не было демонического ядра, либо же оно было создано как яо – из ямы инь. В таком случае… вымпел, притянув в тело инь, создал дух.

«Не мо. Цзоу ши, – подумал Цзэнь. – Ходячий труп».

– Отлично справился, – послышался голос Черной Черепахи, сопровождаемый чем-то, что по ощущению напоминало хитрую ухмылку. – Твои предки предпочитали создавать живых трупов, чтобы использовать их как безмозглых, невидящих охранников, беспрекословно выполняющих приказы своих хозяев. Там, где Цзоу ши, там и самые темные секреты его создателя.

У Цзэня бешено заколотилось сердце. Еще одно потерянное искусство мансорианских практиков. Возможно, подумал Цзэнь, глядя на корчащийся на земле труп, некоторые искусства действительно не стоит использовать.

– И кто же, – лукаво спросил его Бог-Демон, – решает, какие искусства следует запретить?

Цзэнь отгородился от голоса и сосредоточил свое внимание на том месте, из которого выскочил Цзоу ши.

Широко раскрытое брюхо обсидиановой черепахи втягивало в себя сквозняк, который Цзэнь почувствовал ранее. Портал. Печать, которую он… то есть его Бог-Демон разблокировал, оказалась своего рода печатью Врат, ведущей в другое место. А внутри… внутри, медленно и бессмысленно прихрамывая, бродило еще больше теней. Инь, темная и всепоглощающая, накатывала волнами.

За вратами скрывалось еще больше ходячих трупов. Десятки, возможно, даже сотни.

Там, где Цзоу ши, там и самые темные секреты его создателя.

Цзэнь крепко сжал вымпел с изображением мансорианской печати и шагнул вперед.

Позади кто-то прошептал его имя.

Цзэнь развернулся, подняв Ночной огонь. Он был так сосредоточен на вратах, что даже не почувствовал, как кто-то приблизился к нему. Неожиданно он осознал, что темнота вокруг стала плотным удушающим плащом, притупляющим чувства. Его зрение исказилось, тени скривились. Он знал, что перед ним монстр: бледная тварь, что подкрадывалась все ближе, готовясь поглотить его…

– Цзэнь? Это я.

Он моргнул. Тени отступили, уступив место мерцанию фонаря. Почему всего мгновение назад он даже не заметил света, который теперь освещал знакомое лицо?

Шаньцзюнь, подняв руки в умиротворяющем жесте, остановился на приличном от него расстоянии.

– Ты…ты в порядке?

Цзэнь опустил меч.

– Я… – он прижал палец к виску. – Да. Прости. Я просто был начеку.

– В этом месте сильная инь, – ответил Шаньцзюнь, стараясь подавить дрожь в голосе, пока оглядывался вокруг. Стоило его взгляду упасть на все еще корчащийся труп, как у него расширились глаза. – Что…

Цзэнь шагнул вперед, заслоняя ходячий труп от Шаньцзюня.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он. – Я же сказал оставаться на месте, пока я не дам команду.

– Мы беспокоились о тебе, потому что почувствовали перепады в ци, – сообщил Шаньцзюнь, опуская голову. – Поэтому я и пришел проверить.

Беспокоились о тебе. Притупленная боль вспыхнула в груди Цзэня. Обезоруживающая доброта Шаньцзюня грозила пробить доспехи, в которые он облачился.

Цзэнь не мог позволить такому случиться.

– И они послали тебя, ученика, который не может начертить даже самую простую печать? – холодно заметил он. Шаньцзюнь был учеником Целителя. Он с легкостью анализировал различные нити ци и был обучен искусству врачевания, но, в отличие от остальных практикующих, не мог управлять энергией.

Когда поникший Шаньцзюнь опустил плечи, за его спиной раздался другой голос.

– Он пришел не один.

Из тени, словно отделившись от темноты, вышла другая фигура. Цзэнь крепче сжал свой клинок, когда беззвучными шагами к Шаньцзюню подошел неуловимый будто ветер Безымянный мастер Ассасинов. Его лицо было словно создано для того, чтобы не закрепляться в чужой памяти. Оно казалось настолько обычным и невзрачным, что попытайся Цзэнь описать его, он не смог бы выделить и одной отличительной черты. Только его глаза, черные и холодные, как ночь, смотрящие с настороженным безразличием.

Из всех мастеров школы только он вызывал в Цзэне что-то, похожее на страх.

«Он не знает, – напомнил Цзэнь себе. – Не знает».

Большинство не догадывалось, что это он убил Дэцзы, всеми любимого Старшего мастера Школы Белых Сосен. Знал только…

Цзэнь перевел взгляд на Шаньцзюня. Внутри зародилось еще одно семя страха: что бы сделали ученики, расскажи им Шаньцзюнь о том, что это Цзэнь убил их Старшего мастера?

– Спасибо, – произнес Цзэнь. Как долго Безымянный мастер стоял там, наблюдая? – Не о чем беспокоиться. Пожалуйста, возвращайтесь к остальным и ждите меня. Я хочу убедиться, что это место безопасно.

Цзэнь дождался, когда они скроются из виду, и только после этого снова повернулся к вратам. Дверь, ведущая в прошлое его предков, к секретам его клана, была приоткрыта. Темнота манила погрузиться в нее.

Так Цзэнь и поступил.

2

Да заберет мою душу Вечное Небо.

Да поглотит мое тело Великая Земля.

Мансорианский погребальный обряд, первый куплет

Цзэнь оказался на лестнице, спиралью уходящей вниз. Он поборол желание достать фу и зажечь свет. Боязнь темноты была человеческим недостатком; Цзэнь же принимал тени и все неизведанное. Он мог ориентироваться по движению ци в пространстве.

А здесь она двигалась… намного ниже.

Он оставил на животе обсидиановой черепахи печать, которая предупредила бы, проскользни через нее какая-либо ци, а затем начал спускаться.

С каждым шагом инь становилась сильнее, а вскоре к ней присоединился тошнотворно приторный запах гниющей плоти.

Прошло какое-то время, прежде чем он коснулся земли и почувствовал, что камень под его ногами сменился деревом. А за ним… инь, бурлящая как паводковые воды за огромной плотиной.

Цзэнь выудил из мешочка фу. Со звуком, напоминающим зажигающуюся спичку, вспыхнул золотистый свет, открывший его взору ряд красных дверей. Вместо дверных ручек или молоточков были выгравированы печати. Через коричневые, растекшиеся штрихи на дереве циркулировала ци. Пусть Цзэнь не мог прочитать их, как и любые другие мансорианские печати, но он понял, что следует сделать.

Он прижал лезвие Ночного огня к кончикам пальцев. Жалящий укус боли, и из пореза потекла кровь.

Цзэнь прижал руку к гравировке печати. Ци вытекала из его тела вместе с кровью. Мансорианская печать засветилась, и на краске начали вырисовываться черты. Мансорианские знаки, которые были стерты с лица земли Императором-Драконом и его армией. Цзэнь едва успел изучить некоторые, до того как они стали вне закона.

Ярость вызвала острую боль в груди, пока он неотрывно смотрел на слова, которые должен был знать так же хорошо, как линии на своих ладонях. Из-за гнева он забыл об осторожности, из-за гнева он обратился к голосу с хрустом сухих листьев и мертвечины.

– Добро пожаловать, дитя Мансории, – прочитал за него Бог-Демон. – У тебя развиты инстинкты. Эту печать можно открыть лишь кровью мансорианского наследника.

С громким скрипом двери распахнулись.

Ходячие трупы хлынули разом: вихрь конечностей, волос и отслаивающейся кожи, со ртами, открытыми в прерывистом из-за сгнивших голосовых связок крике. Цзэнь едва успел поднять Ночной огонь, чтобы начать рассекать гниющую плоть, сухожилия и кости. Он зажег несколько фу, ощущая вспышки ци по мере того, как печати активировались и взрывались. Стены помещения и его одежда были покрыты брызгами жил и кишок. От невыносимо приторного запаха разлагающейся плоти у него закружилась голова… Ему нужна была помощь, нужна была…

Он не почувствовал, когда Бог-Демон взял над ним контроль, только момент, когда отпустил. Цзэнь снова открыл глаза, а в комнате, пустой комнате, царила тишина. Перед ним пылала печать, окутанная огнем и тенью, дарующая свой красный цвет пеплу, что падал вокруг подобно снегу. Цзэнь чувствовал циркуляцию ци в помещении и знал, что каким-то образом она исходила от него, от создания, что пряталось внутри него.

– Я не просил тебя о помощи, – сказал он в тишину.

И тишина ответила: «Нет, но она была тебе нужна».

От гнева сжало горло, но он приказал себе отвлечься. Целые слои сильных мансорианских печатей держали это место под замком.

Бесчисленное количество живых трупов стояло на страже. В этом месте точно таились секреты.

Тогда-то Цзэнь и заметил надгробия.

Их было около сорока: выстроенные по всей длине прямоугольной комнаты, наполовину зарытые в землю гробы. Крепко запечатанные, они были изготовлены из камня, что было необычно, поскольку народ Цзэня верил, что после смерти их тела забирала Великая Земля, а души – Вечное Небо. Подойдя ближе, он увидел, что на каждом гробу было выгравировано изображение человека в традиционном мансорианском наряде. Удивительно, но на портретах их глаза были открыты, а не закрыты. У Цзэня появилось ощущение, что за ним наблюдают.

В центре живота каждого изображенного располагалась печать.

Его охватило отчаяние. Здесь скрывалось то, что так бережно защищали его предки, что смогло пережить столетие и завоевание. А он, Ксан Тэмурэцзэнь, наследник Ксана Толюйжигина не мог до этого добраться, потому что не умел читать.

Цзэнь проглотил обжигающий горло гнев и принял решение.

– Создай ключ, – сказал он, и Бог-Демон выполнил его приказ.

Низкий грохот разнесся по залу, когда каменная крышка первого гроба со скрежетом отвалилась. Стоило Цзэню склониться над ним, как кровь заледенела у него в жилах.

Внутри лежало тело – определенно мансорианин и высокопочтенный генерал, это Цзэнь понял по золотой рукояти, зажатой между пальцами сабли и поясу из самита. Мужчина так хорошо сохранился, что, если бы не окружающий его вихрь инь, Цзэнь поверил бы, что он попросту спит. Здесь переплетение энергий было гораздо сложнее, чем в более грубых печатях, управляющих ходячими трупами: безмозглыми, слабыми существами, уже разваливающимися от гниения. Нет… этот труп отличался от них.

– Ах. – Зазвучал с новой, несвойственной ему интонацией голос Бога-Демона. Он узнал мужчину. – Сорок Четыре.

– Что это такое? – спросил Цзэнь, ненавидя тот факт, что это существо знало о его предках больше, чем он сам.

Бог-Демон помолчал, а потом произнес:

– Я могу показать.

– Так покажи, – стиснул зубы Цзэнь.

Погребальная комната замерцала. У Цзэня возникло ощущение, что он падает, наблюдая, как время, двигаясь вспять, растягивает стены. Замерзшая земля под его ботинками превратилась в траву, такую же зеленую, как изумруд под сапфировым небом. Там расположилась армия численностью в несколько десятков человек, верхом на длинноногих мансорианских лошадях. Внимание Цзэня тут же привлек тот, кто сидел на черном жеребце.

Его прадед, с гордостью носивший длинные волосы. Прикрыв землистую кожу доспехами, что мерцали черным и красным, в одной руке он держал копье, а в другой – поводья.

По ту сторону нагорья виднелась армия противника: кавалерия в десять раз больше, но на тонконогих дрожащих лошадях с короткой шерстью, которые явно не привыкли к пронизывающему холоду Северных степей. Цзэнь присмотрелся и узнал изображение на флаге – скрещенные сабли, зажатые в когтях сокола.

Клан Джошеновой Стали, членами которого были Ешин Норо Улара и Дилая из Школы Белых Сосен. Они сражались против клана Цзэня… пока императорская армия не уничтожила обоих.

Матриарх Ешин Норо, возглавлявшая армию, подняла свои двойные сабли и выкрикнула приказ. С грохотом, который, казалось, исходил из самой земли, ее армия бросилась в атаку.

Ксан Толюйжигин улыбнулся. Улыбка его становилась все шире, пока он не расхохотался, откинув голову назад. Остальные Всадники присоединились к нему, пока смех не перерос в воинственный крик.

Они понеслись вперед.

Поначалу Всадники скакали на всех парах, прижавшись телами к быстроногим жеребцам. Их тени растягивались на фоне проносящейся мимо травы. Цзэнь почти ощущал, как воздух наполнялся инь, по мере того как вокруг каждого мансорианского всадника сгущалась тьма, поднимающаяся от земли и приобретающая форму монстров.

Когда первый мансорианский Всадник прорвался через вражеские ряды, его демон расправил аморфные крылья. Те накрыли тенью десять человек, над которыми он пронесся. Вихрь тьмы, и на их месте остались лишь пустые седла и визжащие, бросающиеся прочь лошади, по шерсти которых стекала кровь.

Еще один взмах крыла, и другая дюжина джошенских воинов была стерта с лица земли.

Цзэнь, застыв то ли от ужаса, то ли от благоговения, наблюдал, как страх распространяется по рядам джошенской армии. Они начали отступать, но было уже слишком поздно – мансорианские Всадники и их демоны настигли клан Джошеновой Стали.

Сцена померкла, и Цзэнь обнаружил себя стоящим в тихой погребальной комнате. Крики джошенских воинов все еще звенели в его ушах.

– Сорок Четыре, – прошептала Черная Черепаха. – В ваших историях известные как «мансорианские Всадники Смерти». Сорок четыре самых сильных демонических практика, которые верно служили Ксан Толюйжигину. Когда-то они опустошили нагорье Северных степей, сделав Мансорианский клан одной из центральных держав Последнего царства.

Сердце Цзэня бешено заколотилось. Сорок Четыре и были магической армией его прадеда, которую он искал. Осматривая развалины мансорианского дворца, он надеялся получить хотя бы какую-то подсказку, свидетельствующую об их существовании.

Цзэнь даже и мечтать не смел, что отыщет сильнейших в истории воинов захороненными в этих самых руинах.

Старинное воспоминание, которое он пережил, словно невидимыми нитями тянуло его в дальний угол комнаты. Там, между двумя гробами, стоял большой сундук из березового дерева. Цзэнь с благоговением дотронулся до него. За сотни циклов на нем образовался толстый слой пыли, под которым в свете зажженной фу поблескивали гравюры. Краска со временем выцвела, но Цзэнь все еще мог различить изображения: дворцы в облаках, бессмертные с длинными шелковыми поясами кружились среди пантеона богов, которым поклонялись Девяносто девять кланов, чье наследие перешло хинам.

А между ними – зрелище, от которого у Цзэня перехватило дыхание, – безошибочно узнаваемые фигуры четырех Богов-Демонов. Они обозначали четыре стороны света: Черная Черепаха на Севере, Алый Феникс на Юге, Серебряный Дракон на Востоке и Лазурный Тигр на Западе. Бессмертные танцевали вокруг них, как и вокруг других богов.

Цзэнь неотрывно смотрел на гравюры. Что делали четыре самых злобных существа среди богов, которым поклонялись люди? Его предки поклонялись Черной Черепахе, но сам он никогда не думал о Богах-Демонах как о богах. Они всегда стояли особняком, как демонические существа с божественными силами.

Сердце Цзэня выбивало барабанную дробь. Он был уверен, что ответы на все его вопросы хранились в этом сундуке.

– Открой его, – приказал он Богу-Демону.

Вспышка ци, и сожженная мансорианская печать растворилась в воздухе. Символы, изображенные на сундуке из березового дерева, засветились, как раскаленная лава.

Когда крышка с щелчком открылась, Цзэнь наклонился вперед.

От увиденного он забыл, как дышать.

Сундук был полон мансорианских регалий. Дрожащими руками Цзэнь достал парчовый халат, расшитый изображениями красного и черного пламени. Украшения и головные уборы из роскошных коралловых и бирюзовых бусин; нефритовые кольца и другие драгоценности; бронзовые колокольчики и железные копья – та часть его наследия, которую он никогда раньше не видел. Цзэнь вырос, скитаясь по степям с теми немногими из его клана, кому удалось выжить. Его родители носили грубую, практичную одежду, подходящую для тяжелого труда, и прочные, защищающие от холода сапоги из овчины с острыми носами на случай, если придется бежать.

Он поднял сверкающий головной убор и попытался представить, какой красивой была бы в нем его мать. Однако он едва помнил ее черты – лишь эхо смеха и глубину взгляда. Воспоминания о ней таяли, как снег с наступлением весны.

Цзэнь осторожно отложил головной убор в сторону и снова сунул руку в сундук. Пальцы нащупали что-то твердое. Стоило ему только поднять вещицу, как он уже знал, что она отличается от остальных.

Книга, изготовленная с особой тщательностью несколько династий назад, на удивление хорошо сохранилась. По краям она была обшита золотом, а название было вытиснено черным шелком, переплетенным с перьями японского журавля. Цзэнь проследил взглядом за завитками мансорианского письма и обнаружил, что ему знакомы эти знаки.

Классика Богов и Демонов

По спине побежали мурашки. Он никогда не слышал об этой книге. Всем школам практиков были известны четыре трактата. И то оставшиеся в чужой памяти или переданные мастерами, которые сумели выжить при переходе Срединного царства в Последнее.

Цзэнь приподнял фу и провел пальцем по корешку. Он уже собирался открыть книгу, когда краем глаза заметил какое-то движение.

Крепко сжав трактат, Цзэнь повернулся к открытым дверям. На него смотрела пара глаз, горящих в темноте. Искаженное лицо демона, усмехнувшись, сверкнуло зубами и высунуло язык.

Цзэнь не стал думать дважды. Печать ожила под его пальцами, и он послал в незваного гостя струю пламени.

Темнота рассеялась, когда Цзэнь зажег еще одну фу, чей свет заплясал над дверным проемом. Там, где он видел лицо существа, теперь было пустое место.

И все же… Цзэнь взглянул вверх, на ступеньки спиральной лестницы. Ошибки быть не могло: воздух клубился там, словно некто, скрывшийся из виду, всколыхнул его своим плащом.

Здесь точно был кто-то… или что-то. Мог ли незваный гость оказаться достаточно сильным, чтобы пройти незамеченным мимо его печати? На ум приходили только двое, уже находившихся здесь, – бывшие мастера Школы Белых Сосен, – но ни один из них не владел демоническими практиками.

Капля пота скатилась по виску Цзэня. На фоне черного переплета книги костяшки его пальцев казались белыми.

К этому моменту он точно знал три вещи.

Первое: его предки запечатали самых сильных демонических практиков в этой самой комнате.

Второе: он должен выяснить, как пробудить их.

И третье: обо всем этом было известно кому-то еще. В этом дворце находился шпион.

Цзэнь осторожно спрятал трактат и остальные мансорианские сокровища обратно в сундук. У него возникло предчувствие, что секрет пробуждения Всадников Смерти скрывался именно в этой книге.

Но он ушел слишком давно и не мог больше задерживаться, не вызвав при этом подозрений.

Ему придется вернуться сюда позже.

В дверном проеме он оглянулся и бросил еще один взгляд на сундук, в котором тысячу циклов хранились секреты Мансорианского клана. Сорок четыре гроба, сорок четыре демонических практика. Легендарная армия так близко.

С их помощью он мог бы стереть в порошок элантийцев. С их помощью он мог бы возродить Последнее царство, которым снова правил бы Мансорианский клан. Восстановить честь прадеда, избавившись от режима, что отнял у него все.

Сорок четыре мансорианских Всадника Смерти, погруженные в сон на протяжении последних ста циклов.

Он собирался разбудить их.

Погасив фу, Цзэнь запечатал двери, за которыми неподвижные в своем сне лежали мертвецы. Лежали в ожидании.

Когда Цзэнь покинул руины, он нашел жавшихся друг к другу учеников, которые, по-видимому, обсуждали что-то с Шаньцзюнем. Безымянный Мастер и Нур, мастер Искусств Света, тихо беседовали, но при появлении Цзэня отскочили друг от друга.

Даже если победа над Элантийской империей не зависела от этих практиков, иметь союзников было неплохо.

Цзэню нужно было заработать их уважение, заслужить их доверие.

И он планировал начать прямо сейчас, воспользовавшись силой своего Бога-Демона, чтобы основаться на земле, которая когда-то принадлежала его предкам.

Цзэнь повернулся к руинам Дворца Вечного Мира и потянулся к нити, что связывала его с притаившимся внутри Богом-Демоном:

– Я приказываю тебе вернуть этому месту былую славу. Очисти его от нанесенного урона, избавься от снега и гнили. Восстанови его красоту настолько, насколько можешь.

Он почувствовал, как Бог-Демон смотрит на него хитрыми алыми глазами одновременно отовсюду и ниоткуда.

– Как прикажешь, – прогрохотала Черная Черепаха, и Цзэнь почувствовал, как ци демона расползается по венам, беря под контроль его тело.

Их печать накрыла нужную территорию, на которой время будто бы пошло вспять. Снег и лед отслоились, обнажив зеленые, выложенные из глиняной черепицы крыши с золотой каймой вдоль изогнутых карнизов. Обломки разрушенных строений снова стали целыми; изображения флоры и фауны и Четырех Богов-Демонов сбросили налипшую на них пыль и плесень, вновь обретя свой бронзовый блеск. Трещины вдоль стен закрылись, цвета снова просочились в камень: синий как символ Вечного Неба, а коричневый как символ Великой Земли. Эти элементы, по мнению мансорианцев, поддерживали баланс в мире. В канделябрах с ревом заплясали языки пламени, наполняющие помещение светом.

К моменту, когда Черная Черепаха закончила, Цзэню казалось, что он заглянул в прошлое. Земля вокруг была пустынна, любую жизнь, существовавшую здесь, уничтожили сначала императорская армия, а затем и неумолимое течение времени. Но теперь перед ним возвышался невероятный дворец, пылающий огнем и сверкающий золотом. Иллюзия была далека от совершенства – он видел трещины в тех местах, что были безвозвратно испорчены, на камне, что был опален пожаром.

Но все же это было уже что-то. Начало.

Цзэнь, смотревший на дворец своих предков, испытывал трепет, но в то же время внутри него разверзлась бездна одиночества. Когда-то в этом дворце царила жизнь: слышалось ржание лошадей и блеяние овец, смех детей и бой барабанов, крики стражников и воинов, шагающих по длинным коридорам. Цзэнь едва ли не чувствовал, как их призраки кружат вокруг теперь уже пустого двора. Казалось, что если он протянет руку и отодвинет завесу времени, то увидит своего прадеда, сидящего на троне, и еще малыша-дедушку, бегающего с гончими по коридору.

«Однажды, – подумал он. – я все верну. Совсем скоро. Клянусь».

Если духи предков, погребенные в дремлющей земле, и слышали Цзэня, они не ответили.

Что-то мокрое и холодное коснулось его щеки, и он с удивлением поднял глаза к небу.

Шел снег. С неба падали снежинки.

«Такие же тучные, как гусиный пух», – имел привычку говорить его отец.

Цзэню послышалась песня из воспоминаний, терзающих его долгими ночами. Из тех, что грозили сломить крепость, которую он воздвиг вокруг своего сердца. Бамбуковый лес, девушка с проницательным взглядом и озорной улыбкой, кружащаяся перед ним в белом, словно снег, платье.

– Назови свою любимую песню. Я в таком хорошем настроении, что готова спеть для тебя. – Ее смех, подобный переливам серебряного колокольчика, звенел в его ушах.

– Ты ее не знаешь, – сказал он тогда.

– Значит, ты должен меня научить.

– Нет. Я ужасно пою.

– Мой голос с лихвой это компенсирует. – Улыбка, сладкая, как сахарная пудра.

– Ты меня дразнишь.

От снега щеки Цзэня стали влажными. Он провел пальцами по лицу, прежде чем повернуться к остальным, к тем, кто последовал за ним, но все еще стоял за воротами дворца.

– Дорогие ученики, – начал он, а потом поклонился Нуру и Безымянному мастеру. – Шифу. Добро пожаловать во Дворец Вечного Мира.

Он замолчал. Там, где Цзэнь раньше бывал, здание имело одно название, а место – другое, часто заимствованное у гор, лесов или рек, возле которых оно располагалось. Школа Белых Сосен стояла посреди места, которое носило название «Где текут реки и кончаются небеса».

Он понятия не имел, придумали ли его предки имя для этого холодного и темного куска земли, но ему бы оно не помешало. Такое название, что соединило бы в себе прошлое, настоящее и будущее. Такое, чтобы признавало его, но при этом отдавало дань уважения его предкам.

Внезапно в просторах глубокой ночи полоса золотого света рассекла чернильно-черное небо. Появившаяся и тут же исчезнувшая падающая звезда ярко вспыхнула на краткий миг, достаточный, чтобы пересечь небосвод. Ночью, когда шел снег, а небо заволокли тучи, подобное казалось практически невозможным.

Древние шаманы его клана увидели бы в таком явлении знак.

Цзэнь провел пальцем по алому пламени, вышитому на его черном шелковом мешочке. Название родилось так естественно, словно так и было нужно.

– Добро пожаловать Туда, где рождается огонь и падают звезды. – Он заставил себя улыбнуться, хотя совсем этого не хотел.

Ксан Тэмурэцзэнь шагнул вперед, в последние мгновения золотого света и отблеска факелов.

Начиная с этого момента он собирался создать мир заново.

3

В великой Эмаранской пустыне поющие пески исполняют мелодию смерти.

Неизвестный торговец пряностями, «Записи о Нефритовой тропе», Эпоха воюющих кланов

Элантийская эра, цикл 12 Нефритовая тропа, Юго-запад

Пески снова пели.

Сун Лянь остановилась, чтобы послушать, и поправила дули[1], плотнее натягивая на лицо газовую вуаль.

Под лучами послеполуденного солнца дюны Эмаранской пустыни растекались сверкающим океаном золота. Тишина превращала песок в бесконечную неподвижную полосу, но с наступлением темноты поднимался ветер, и пустыня пела. Торговцы, путешествующие в верблюжьих караванах по Нефритовой тропе, и местные жители, населяющие редкие в этой части царства серовато-коричневые строения, окрестили это явление шамин, или «песней песка». Лань же это больше напоминало завывание умирающей собаки.

Последние несколько недель она, Дилая и Тай шли по тропе на запад, к границе Последнего царства, которое заканчивалось там, где начиналась эта пустыня. Дальше лежали никому не принадлежавшие земли, ведущие к королевствам Эндхира и Масирия, великой империи Ахеменидов… и мифическому городу Шаклахира. К этому времени Лань начала бояться песни песка и того, что она означала – ухудшение погоды, надвигающуюся песчаную бурю. Среди местных жителей Нефритовой тропы и торговцев, что по ней путешествовали, ходили слухи, будто бы буря, предсказанная шамин, была вызвана духами и демонами пустыни. Пусть простой народ давно забыл о магии и практиках, считая их скорее частью мифов или легенд, суеверия все же укоренились в Последнем царстве, поскольку люди помнили отголоски настоящей истории.

Первую ночь в пустыне Лань и ее спутники провели, съежившись за утрамбованными земляными стенами руин, слушая, как завывают небеса, и наблюдая, как темнеют звезды. И все же, когда она сосредоточилась на смешавшейся с бурей ци, то не обнаружила ничего сверхъестественного. Ничего, что бы указывало на дисбаланс инь и ян, двух составляющих энергии этого мира.

За некоторыми суевериями не скрывалось что-то большее.

Но в любом случае им нужно было найти где укрыться, прежде чем разразится песчаная буря и станет невозможно не только разглядеть что-то, но и дышать.

Лань приложила руку козырьком, чтобы защититься от солнца, и вгляделась вдаль. Песчаные дюны. Только они вокруг. Она видела столько песка, что хватило бы на всю оставшуюся жизнь. И на несколько следующих.

– Время устроить привал.

На Лань упала тень остановившейся рядом с ней Ешин Норо Дилаи. После нескольких дней, проведенных под палящим солнцем, ее бледная, присущая жителям севера кожа стала песочно-коричневой. Она сменила обычную газовую вуаль на менее прозрачную, скрывающую ее лицо. На то имелись веские причины. С повязкой на глазу Дилая бросалась в глаза, а вся элантийская армия, скорее всего, разыскивала трех хинских практиков, которые сумели ускользнуть от высокопоставленного королевского мага.

Лань приготовилась к боли, которая возникала всякий раз при воспоминании о битве на Краю Небес. Рана была все еще свежей, а боль – рекой печали, в которой она могла бы утонуть. Не прошло и одной луны, как элантийская армия обнаружила последнюю школу практики. Двое мастеров спасли младших учеников, которые еще и половины не узнали о практике. Их местоположение все еще оставалось неизвестным. Остальные восемь мастеров, среди которых был и Старший, остались, чтобы принять бой.

Все превратилось в кровавое побоище.

Лань сморгнула воспоминания об их лицах.

Именно во время падения Края Небес и Школы Белых Сосен, в последние минуты жизни Старшего мастера, Лань узнала, что ее мать, Сун Мэй, когда-то участвовала в подпольном восстании, стремившемся положить конец циклам борьбы хинов и других кланов за право управлять четырьмя Богами-Демонами. После того как Девяносто девять кланов были истреблены, а на смену им пришло элантийское завоевание, Орден Десяти Тысяч Цветов продолжил тайно выслеживать пропавших Богов-Демонов… и оружие, что вернуло бы хранившуюся в их ядрах ци в круговорот энергий этого мира.

Некогда призванный служить гарантом баланса бесконечной силы Богов-Демонов, Убийца Богов был спрятан императорской семьей, стремившейся контролировать сразу четырех древних существ. Правители втайне построили дворец, в котором хранила свои самые драгоценные сокровища… Шаклахира, Забытый город Запада. На протяжении веков его размеры и местоположение хранились в тайне, так что вскоре Шаклахира стала не более, чем мифом.

В Последнем царстве оставалось только одно место, где сохранились все мифы и легенды этих земель – город Бессмертных, чьи жители были его же охранниками. Когда-то там правил легендарный клан ЮйЭ, который, по слухам, обладал секретом бессмертия.

В самом же городе якобы имелась волшебная библиотека, которая появлялась только в полнолуние и была кладезем старинных исторических трактатов. Если и существовали записи о Шаклахире или ведущая к ней карта, то они точно были спрятаны в городе Бессмертных.

Самое главное, город выдержал испытания временем, войной и сменой режимов. По сей день он, известный среди местных жителей как Наккар, располагался в Эмаранской пустыне и был обозначен как торговая точка на Нефритовой тропе. А еще Наккар бдительно охраняли элантийцы.

Лань бросила взгляд на тропу, по которой они шли. В это время суток на ней никого не было, если не считать нескольких караванов вдали, чьи тени, напоминающие длинные пальцы, тянулись по нескончаемым дюнам. Позади нее тащился Чо Тай, облаченный в фиолетовый тюрбан и черную тунику, которые они выменяли у одного из ахемманских торговцев. Тай слышал о Забытом городе от самого принца, с которым он вместе рос в императорском дворце. Ему было предначертано стать императорским Заклинателем Духов, ведь как член клана Чо, Тай слышал шепот мертвых и умел общаться с призраками.

Это становилось очевидным при взгляде на серебряный колокольчик, что висел у него на поясе. Не простая вещица, а семейная реликвия клана Заклинателей Духов, колокольчик Тая звенел только в присутствии сверхъестественной ци.

– Пошевеливайся, Чо Тай, – крикнула Лань. – Чего ради мама даровала тебе длинные ноги, если ты ими не пользуешься?

Они решили придерживаться Нефритовой тропы и переодеться, чтобы смешаться с торговцами, прибывающими с разных уголков Востока и Запада. И все же, в то время как торговые караваны с удовольствием останавливались на контрольно-пропускных пунктах, чтобы передохнуть и пополнить запасы, Лань, Дилая и Тай сходили с тропы, чтобы, свернувшись калачиком под тканевыми тюфяками, ночевать под звездами. На то имелась причина: хотя элантийские военные в значительной степени сосредоточились на восточном побережье Последнего царства, ворота городов, которые располагались вдоль Нефритовой тропы, охранялись, дабы следить за тем, что происходит на западе. Остановившись на контрольно-пропускном пункте, они могли привлечь внимание элантийских патрульных или того хуже – королевских магов.

Путешествие вдоль Нефритовой тропы также накладывало запрет на использование Искусств Света для более быстрого передвижения, ведь любая практика могла выдать их личности и месторасположение. Пусть хинская практика отличалась от элантийской металлической магии, они обе основывались на ци, а значит – одна легко распознавала присутствие другой. Это означало, что Лань не могла прибегнуть к помощи двух самых ценных для нее вещей: черной глиняной окарины с инкрустированным перламутровым лотосом и маленького кинжала, который сверкал как звезды.

У Лань, которая смотрела, как Тай с трудом взбирается на дюну, от жажды першило в горле.

– Я что… – произнес Заклинатель Духов, тяжело дыша, – разрешал тебе называть меня настоящим именем? – И он рухнул на песок.

Лань присела рядом с ним.

– Сложновато тебе сохранять самомнение, в таких-то обстоятельствах. – Она ткнула его в съехавший набок фиолетовый тюрбан. – Хотя, должна признать, этот цвет подходит твоим то ли золотым, то ли серым глазам. Тебе очень идет.

– Идет. Идет быть песчаным духом? – посетовал Тай.

За последние несколько недель к Заклинателю Духов вернулся его сарказм, и казалось, что он снова стал прежним. Но иногда Лань замечала, как он неотрывно смотрит вдаль, на восток. Она знала, о ком он думал в такие моменты – о Шаньцзюне, ученике Целителя.

При мысли о Шаньцзюне сердце Лань болезненно сжалось.

Последний раз, когда она видела его, ученик Целителя стоял на коленях под дождем и изо всех сил пытался воскресить Старшего мастера.

Ее отца.

Которого убил Цзэнь.

Цзэнь.

У Лань перехватило дыхание, когда боль – безудержное горе и жгучая ярость – обожгла легкие. Немного глубже таилась ненависть к себе самой, за то, что когда-то любила того, кто ее предал. Он заключил сделку с Черной Черепахой, предложив свой разум, тело и душу в обмен на безграничную мощь – самый опасный и темный вид практики, которая когда-то почти разрушила Последнее царство.

Он убил Старшего мастера, который вырастил его.

В воспоминаниях, которые преследовали ее в часы бодрствования и приходили кошмарами по ночам, Цзэнь стоял перед ней, с почерневшими белками глаз, с равнодушным выражением лица, окутывая их вихрем демонической ци. Такой красивый… Цзэнь всегда был красивым.

Ужасающий.

Демонический.

Я выбрал свой путь. Если ты не со мной, значит, ты против меня.

– Есть вероятность, что этим вечером мы не доберемся до города.

Лань вернулась к реальности. Дилая откинула вуаль: ее уцелевший глаз был серым, как сталь клинка, рот – красной полосой на длинном угловатом лице, чья уникальная красота заключалась в свирепости. Единственной рукой она развернула пергаментную карту.

– Руины. А потом еще руины, – простонал все еще лежащий на земле Тай. – Ночи на холодных камнях. А когда-то я спал во дворце, на шелковых простынях.

Лань придвинулась к Дилае, чтобы внимательнее рассмотреть карту. По их расчетам, они должны были прибыть в Наккар сразу после заката солнца, но из-за сгущающихся на горизонте сумерек и поющих песков возможность нормально поесть и улечься в мягкую кровать казалась далекой.

Она провела пальцем вниз по Нефритовой тропе в попытке установить их точное месторасположение. Они выменяли карту у одного торговца, который объяснил, что изображение верблюда обозначало стоянку, на которой можно было наполнить бурдюки и купить продуктов на день-другой. Дом символизировал город, где можно найти убежище, а корона с крыльями – элантийские пропускные пункты – оживленные поселения с кучей припасов и ресурсов, предназначенных специально для приема путешествующих по Нефритовой тропе.

– Рядом нет элантийских пунктов, – сообщила Дилая. – Я уже проверила. – Она подняла взгляд и вздохнула. Всех их тяготила мысль об еще одной ночи, проведенной на холодной твердой земле.

Дилая порылась в своей сумке, на которой, как и на сумке любого практика, была вышита уникальная эмблема. На мешке из овчины красовались две скрещенные сабли, зажатые в когтях сокола. Тай же носил с собой сумку из серого шелка, на которой был вышит белый колокольчик. Оба носили отличительные знаки некогда процветающих кланов, которые были уничтожены жестоким Императором-Драконом в эпоху Последнего царства.

Когда Дилая вытащила руку, между ее пальцами поблескивало приспособление, напоминавшее две концентрические доски из розового дерева, расписанные непонятными символами и окантованные золотом. В самом центре от каждого движения мягко подрагивала серебряная игла. Лопань, или магнитный компас, принадлежал к инструментам, которые использовали в геомантии, и для Лань оставался полной загадкой. По-видимому, древнейшие знатоки геомантии разработали его для отслеживания положения звезд и движения Земли, чтобы определить точное направление к тому или иному объекту или месту.

Его показания были неочевидны, так что Лань считала компас бесполезной вещицей.

– Зачем он тебе? У нас же есть карта.

Дилая разместила лопань на раскрытой ладони и, прищурившись, посмотрела на него. Циферблат слегка сдвинулся, словно под действием невидимого ветра, а потом застыл на месте.

– Лопань приводит в действие астрология и ци, так что он может уловить то, что на карте не указано. Я проверяю, нет ли сдвигов энергии, подразумевающих деревянные или глиняные строения. Понять бы только… Чо Тай, ты помнишь, что это значит, когда первая триграмма на земной табличке пересекается с седьмой триграммой на небесной, а циферблат указывает на флейту и лошадь?

– Музыкальную кучу лошадиного дерьма? – не удержавшись, предположила Лань.

Когда Дилая бросила на нее пронзительный взгляд, Лань практически видела, как все контенсианские аналекты так и норовят сорваться с ее языка. Их отношения прогрессировали с взаимной неприязни до своего рода сотрудничества и даже уважения, раз уж они преследовали общую цель. Тем не менее Лань не могла отказать себе в удовольствии уколоть Дилаю, а та никогда не оставалась в долгу.

– Как смешно, – отрезала Дилая. – Возможно, ты могла бы помочь, если бы уделяла больше внимания на занятиях мастера Фэна.

Она замолчала и с шумом втянула воздух. Усмешка сползла с лица Лань, а Тай медленно сел; в его выглядывающих из-под черных кудрей глазах отражался свет заходящего солнца. Когда тишину наполнили скорбные завывания песка, Лань поняла, что они думают об одном и том же: о падении Конца Небес, о мастерах, что остались защищать Лазурного Тигра, Бога-Демона, которого они так долго прятали в горах. О доме, что отобрали у них элантийцы той ночью, когда дождь смешался с огнем и кровью. Дилая тогда потеряла и мать, Ешин Норо Улару – мастера Мечей, и матриарха клана Джошеновой Стали, которым теперь стала ее дочь.

Все трое испытывали невысказанное чувство вины, побуждающее предполагать «А что, если бы…». Что, если бы они остались сражаться с мастерами? Что, если бы им удалось увести элантийскую армию подальше от Конца Небес?

Что, если бы Лань могла управлять силой Серебряного Дракона, Бога-Демона Востока, которого мать запечатала внутри нее?

Теперь, когда она подумала о нем, то с примесью страха и отвращения почувствовала его присутствие. За последние несколько недель Лань убедилась, что при желании могла общаться с Богом-Демоном. В остальное же время он, ядро невероятной силы, спал глубоко внутри нее. Существовали разные демонические сделки, но Лань была известна только та, что заключил Цзэнь: каждый раз, когда он использовал магию Черной Черепахи, то отдавал Демону часть своего тела, разума, а потом и души.

Двенадцать циклов назад ее мать заперла Бога-Демона внутри себя, а перед смертью передала его Лань, руководствуясь безнадежным желанием спрятать древнее существо от элантийцев. За эту сделку она отдала свою душу.

А Лань изменила условия: когда сделка подойдет к концу, Бог-Демон отпустит душу Сун Мэй и возьмет вместо нее душу ее дочери. Лань дотронулась до печати, которую Серебряный Дракон оставил на ее запястье. В ней были отражены все условия. Пески завыли громче, жуткий призрачный хор пронесся по стремительно темнеющему небу.

– Нам придется использовать Искусство Света, – сказала она Дилае.

– А что, если нас раскроют? Я не для того целыми днями вышагивала в этих проклятых песках, чтобы…

– Поблизости же нет контрольно-пропускных пунктов, – заметила Лань. – А с песчаной бурей на носу все патрули королевских магов вернутся на свои посты.

Честно говоря, любой, кто находился в здравом уме, к этому моменту уже укрылся бы где-нибудь.

Дилая медлила с ответом. Лань видела, как она заколебалась, когда на них обрушился еще один порыв ветра с песком.

– Согласен. Как же я согласен, – вмешался Тай. Заметно оживившийся, он сел прямее, и с его взъерошенных волос посыпался песок. Когда он стряхнул пыль со своего духовного колокольчика, тот даже не звякнул. – Либо отправимся дальше, либо умрем здесь, посреди песчаной бури.

– Или наши души высосут песчаные демоны, – добавила Лань. Она изобразила такой звук, как если бы ела лапшу, а после причмокнула губами.

Дилая выглядела так, будто серьезно подумывала о том, чтобы убить Лань.

– Ладно, – прорычала матриарх Джошеновой Стали. – Но если мы наткнемся на магов, клянусь могилами ваших предков, Сун Лянь и Чо Тай, я сама выловлю вас из реки Забвения только для того, чтобы убить еще раз. – Она потянулась к лопаню, но замерла.

Серебряная стрелка на магнитном компасе, который отливал золотом в лучах заходящего солнца, шевельнулась. Она дернулась влево, вправо, потом снова влево, пока не начала крутиться. Быстрее и быстрее, так что описываемый ею круг стал размытым.

– Что… – приоткрыла рот Дилая.

Но Лань заметила кое-что другое. На западной линии горизонта сгустилась тьма, полностью скрывающая отблески заката. На вершинах дюн появились вытянутые, искаженные тени.

Караван. Лань даже смогла различить очертания верблюдов – зрелище, к которому они, путешествуя по Нефритовой тропе, уже привыкли. Но все же что-то было не так. Животные приближались слишком быстро: рассредоточившись, они неслись в их сторону. Как если бы от чего-то спасались.

Лань уже открыла рот, чтобы что-то сказать, но тут они услышали это: отдаленные крики, нарушающие скорбные напевы песков.

На них налетел порыв холодного и пронизывающего до глубины души ветра. Он принес с собой зловоние энергии, от которой Лань стало нечем дышать. Она сталкивалась с таким видом ци только несколько раз.

Демоническая энергия.

Низкий грохот эхом разнесся по пустыне, словно кто-то на небесах бил в огромный барабан.

И колокольчик Тая залился звоном.

4

Из всех Девяноста девяти кланов, пожалуй, самым загадочным является ЮйЭ, что взращивал секрет вечной жизни, истоком которого на самом деле являются вовсе не смертные.

Различные ученые, «Исследования Девяноста девяти кланов»

Лань, сердце которой колотилось в такт пронзительному звону колокольчика Тая, уже доставала из мешочка окарину. Песок под их ногами плясал, на нем образовывались маленькие оспинки, как от невидимого дождя.

Песчаные дюны вздымались в небо, поднимаясь все выше и выше, подобно волнам, надвигаясь на них.

– Мо, – прохрипел Тай. Демон.

Сковавший горло Лань страх пробудил другое существо внутри нее. Глаза, голубые как лед, слегка приоткрылись. В темноте мелькнула серебряная чешуя. И разум Лань заполнил голос, напоминающий порыв ночного ветра.

– Мо, – мягко произнес Серебряный Дракон Востока. – Я чувствую гнев в ядре его души.

Лань, стиснув зубы, заглушила связь между ними. Единственной обязанностью Бога-Демона было защищать ее, когда она оказывалась в опасности; в остальное время девушка старалась воздвигнуть между ними воображаемую стену, не позволяющую читать ее мысли.

Когда Дракон отступил, вернулись звуки настоящего мира: отдаленные крики разбегающихся в разные стороны торговцев, завывание песка и духа, который полз вперед, затмив собой половину неба.

Стоявшая перед Лань Дилая обнажила Соколиный коготь. Изогнутый дао – реликвия клана Джошеновой Стали – был самым ценным достоянием, которое мать доверила дочери за несколько мгновений до смерти. Со своего места Лань могла видеть только развевающийся на ветру левый рукав Дилаи, ее черную повязку и то, как упрямо она вздернула подбородок, глядя на зловещего духа сверкающим глазом.

– Дилая. Нет, не вздумай, – послышался позади голос Тая. – Тебе с ним не справиться. Ты не сможешь. Элантийские маги. Они найдут нас.

Всю прошлую луну они воздерживались от использования практики, лишь бы королевские маги не отследили их местоположение. Вступи они в бой сейчас, существовал шанс, что ци демона перебьет их энергию. Но также было возможно, что они раскроют себя.

Дилая наклонила голову. В тусклом желтоватом свете ее рот был не больше, чем алая полоса.

– И что тогда, Чо Тай? Собираешься сбежать и оставить этих торговцев на милость мо?

– Нет, – пробормотал Тай. – Я имел в виду не это.

Дилая рассекла воздух Соколиным когтем: лезвие сверкнуло в последних лучах солнечного света, пробивающихся сквозь затянутое тучами небо.

– Разве мы пережили падение Конца Небес только для того, чтобы смотреть, как наш народ гибнет? Разве мастера учили нас практике, чтобы мы испугались зла? – Когда она посмотрела на своих спутников, ее глаз сиял. Лань видела в этом взгляде то, что они потеряли. Их мастеров. Мать Дилаи. Родителей Лань. Шаньцзюня. Их дома. – Я ученица Школы Белых Сосен. Матриарх клана Джошеновой Стали. И практик Последнего царства. Я не буду бездействовать, когда умирают люди.

С этими словами Дилая прыгнула, и мощная струя ци, которую она направила к своим ногам, подняла ее высоко в небо.

Лань крепче сжала свою окарину, скользя большим пальцем по знакомым очертаниям перламутрового лотоса, инкрустированного в черную поверхность. Инструмент помогал ей использовать Искусство Песни – давно утерянную магию, что была достоянием ее клана. Практики, владеющие Искусством Песни, направляли ци через музыку, комбинацию нот и мелодий, вытянутых из бесконечных энергетических нитей этого мира. Последним практиком, который умел подобное, была ее мать, которая и завещала окарину Лань.

В инструменте Сун Мэй спрятала и ключ к поиску Богов-Демонов: четыре звездные карты, которые только Лань могла воссоздать через Искусство Песни. Цзэнь привязал к себе Черную Черепаху, а Лань заключила сделку с Серебряным Драконом, местонахождение двух других – Лазурного Тигра и Алого Феникса – было неизвестно.

Вот почему их преследовали королевские маги. Один из них, известный как Эрасциус, вел войну с хинскими практиками и мечтал лично свести счеты с Лань. Двенадцать циклов назад он убил ее мать, а теперь хотел прикончить и саму девушку, чтобы привязать к себе Серебряного Дракона, а затем и всех остальных Богов-Демонов. Тогда он разрушил бы все, что осталось от хинских практик, уничтожил бы любую надежду на восстание.

Лань посмотрела на Дилаю: теперь уже маленькой красной точкой вдали она стремглав неслась к огромному песчаному демону и караванщикам, исчезающим под его клубящимися, удушающими когтями. Костяшки пальцев, которыми Лань сжимала окарину, побелели. Сражением они грозили выдать себя элантийской армии. Побегом обрекли бы на смерть десятки невинных.

На завоеванной земле всегда приходилось выбирать. И пока она замерла в нерешительности, ей вспомнился Цзэнь, который стоял напротив нее у черного, будто бы стеклянного озера. Его лицо искажали ярость и горе.

Не у каждого есть привилегия выбора, Лань. Ты же сама говорила, что мы вынуждены выбирать меньшее из двух зол!

В горле встал ком, все перед глазами заволокло туманом. В груди внезапно закололо, потому что слова парня, которого она считала своим врагом и предателем, неожиданно обрели смысл.

«Меньшее из двух зол», – подумала Лань, расправляя плечи. Несмотря ни на что, она уже знала, что выберет. Мать говорила ей, что те, у кого есть власть, должны защищать тех, у кого ее нет.

Лань открыла свои чувства, наполнила себя ци, посылая ее вниз, к ступням.

И оттолкнулась.

Небо окрасилось в удушливый желтый оттенок. Ветер теперь кричал во всю мощь, инь накатывала подобно высоким волнам прилива, грозя утянуть Лань в пучину. Когда она приземлилась, то, пошатнувшись, упала на колени и прикрыла одной рукой лицо. Инь давила на грудь.

– Дилая, – выдохнула она. – Дилая…

Ветер срывал слетающие с ее губ слова. Песок забился в горло и нос. Зловоние демонической ци в любой момент могло задушить.

Краем глаза Лань заметила какую-то тень. Слабый перезвон колокольчика.

И вот уже Тай опустился перед ней на колени. Ци расцвела на кончиках его пальцев, превратившись в печать, мерцающую бледным фиолетовым светом. В ее структуре она узнала черты, помогающие создать щит – барьер против бьющих по ним энергий, а также летящего в них мусора и песка.

Когда зрение Лань прояснилось, прямо перед ними она увидела движение.

В центре бури в дуэте развевающегося пояса и стали танцевала фигура. Вспышки ци срывались с кончика дао Дилаи, оставляя в воздухе багровый след, из которого формировались печати. Во время их путешествия Лань узнала, что однорукая девушка и ее мать, мастер Мечей, нашли способ направлять ци через клинок, поскольку в отличие от большинства практиков Дилая не могла держать оружие в одной руке, а другой создавать печати.

Соколиный коготь рассекал песчаный вихрь так, будто был продолжением самой Дилаи.

На долю секунды в песке образовалась пробоина, обнажившая ядро демона – мерцающее существо, реки звездного света и песка, обратившегося снегом.

Лань лицезрела его всего мгновение, прежде чем пески снова сомкнулись. Должно быть, Дилая тоже заметила это, потому что замедлилась, чтобы посмотреть на существо.

Демон воспользовался заминкой, и гора песка ударила девушку в живот, отчего она подлетела в воздух.

Лань вскрикнула. Тай побледнел, одним взглядом подтверждая то, чего она и боялась: живым им из этой битвы не выбраться.

Если только не случится чудо.

Дрожащими руками Лань схватила окарину. Она проучилась в Школе Белых Сосен всего одну луну, прежде чем туда вторглись элантийцы. Да и причиной ее сильной ци и врожденных способностей к практике был Бог-Демон, которого мать запечатала в шраме на ее запястье.

Без Серебряного Дракона она была никем. Едва начавшая тренировки ученица. Уличная крыса, которая выжила на колонизированных землях благодаря сноровке и удаче.

Тай двигал пальцами, подступающая к их кончикам ци шевелилась, формируясь в печать. Та мгновение мерцала, будто бы отплевываясь от шторма песчаного демона, а затем погасла. Будучи Заклинателем Духов, Тай практиковался в искусстве находить духовную ци и слышать голоса мертвых. В печатях и сражениях он был не так силен.

Лань посмотрела на скорчившуюся фигуру Дилаи примерно в дюжине шагов от них, затем на разверзшийся над их головами песчаный вихрь – туннель тьмы и демонического ци, который выл от горя и гнева поглощенных демоном душ.

Те, у кого есть власть, должны защищать тех, у кого ее нет.

Лань прыгнула вперед. Прорвавшись сквозь барьер, воздвигнутый щитом Тая, она услышала, как он зовет ее. Буря достигла своего апогея, темноту рассекла молния, а демоническая ци грозила вот-вот потопить Лань.

Она рухнула на землю рядом с Дилаей. Та была без сознания, пряди волос выбились из ее фирменной прически – двух пучков, опоясанных косичками. Наверху маячила бесформенная глотка песчаного демона, наполненная воплями тысяч душ.

«Будь прокляты небеса, если я погибну, из всех людей на этой земле спасая именно Ешин Норо Дилаю, – подумала Лань. – В следующем мире я не спущу ей это с рук».

Стоило Лань поднести окарину к губам, как ей в живот угодил комок твердого песка.

Она едва уловила удар. Только осознала, что в один момент стояла на коленях с окариной у рта, а в следующий уже лежала в песке. Дыхание сперло, голова кружилась, а сверху смыкалась пропасть тьмы и демонической энергии.

Смерть сомкнула на ней свои зубы.

Но что-то укусило ее в ответ.

Мир стал обжигающе белым, когда напоминающее иней пламя покрыло кружащийся песок. Темнота отступила, сменившись бледным сиянием. Белоснежные чешуйки, змеевидная форма, сверкающая точно луна.

Серебряный Дракон поднялся из тела Лань и навис над песчаным демоном. Он медленно, почти лениво, моргнул холодными голубыми глазами. И тут же бросился в атаку.

Рев песчаного демона сотряс землю, когда он рухнул под мощью Бога-Демона, как бумага, прогнувшаяся под сталью. Серебряный Дракон молчал, пока его тело, достаточно длинное, чтобы охватить весь горизонт, обвивалось вокруг мо.

А потом сдавило его.

Грянул взрыв демонической ци. Лань держала Дилаю, пока песок под ними ходил ходуном, а мир качался, как океан во время шторма.

Постепенно все стихло.

Лань открыла глаза. Прояснившееся фиолетовое небо обрамлял коралловый закат. Облака, румяные, как магнолии, неслись по темнеющему горизонту подобно небесной реке. Песчаная буря закончилась, пески больше не пели. Впереди между дюнами виднелись точки: сошедшие с пути из-за демона караванщики постепенно приходили в движение.

Живые.

В висках стучало. Дилая все еще не шевелилась, но ее грудная клетка ритмично поднималась и опускалась. Ее ци была слабой, но устойчивой. Она выживет… Хотя, возможно, ей придется наведаться к лекарю. И чем скорее, тем лучше.

Прежде чем подняться на ноги, Лань сделала несколько глубоких вдохов. Чувствуя, что стало легче дышать, она подняла свою окарину, что лежала неподалеку в песке, и сунула ее в набедренный мешочек.

И тут девушка заметила ее.

Мерцающую фигуру, чья длинная шелковая юбка и несколько поясов развевались на невидимом ветру. На лбу у нее сверкал сапфировый полумесяц, а браслеты на запястьях и броши на талии были явно из чистого золота.

Лань приподняла голову и задержала дыхание.

Над фигурой, едва различимый, как поток свернувшегося лунного света, парил Серебряный Дракон. Он замер лицом к незнакомке, совершенно неподвижный, за исключением усов и гривы, которые колыхались на том же невидимом ветру, что и одежды женщины.

Лань с трепетом наблюдала, как силуэт протянул руку и Бог-Демон склонил к ней голову. Стоило им дотронуться друг до друга, как они оба исчезли. Лань ощутила, как Серебряный Дракон вернулся внутрь ее тела – туда, где хранилось ядро его силы, – и опять погрузился в спячку.

– ЮйЭ, – подпрыгнула Лань. Тай подошел и опустился на колени рядом с ней. Заклинатель Духов, хмурясь, смотрел на то место, где совсем недавно стояла фигура.

– Ты тоже это видел? – пробормотала она.

– Да. ЮйЭ, – повторил Тай. – Душа, заточенная в ядре песчаного демона, принадлежала клану ЮйЭ. – Висящий на его поясе колокольчик молчал, но Тай дотронулся до него, будто хотел в чем-то удостовериться.

Демоническое ядро чем-то напоминало человеческое сердце, поскольку тоже содержало в себе душу: настоящую, принадлежащую существу, которое еще не было порабощено демонической ци и не начало поглощать души других, чтобы увеличить собственную силу.

Лань пристально посмотрела на Тая.

– Больше ты ничего не заметил?

– Я слышал… Слышал. – Заклинатель Духов выглядел мрачным. – Такую печаль.

Похоже, Тай не видел, что таинственная фигура дотронулась до Серебряного Дракона. Лань осознала, что хоть она сама и видела нить, которой Бог-Демон был к ней привязан, для всех остальных это оставалось сокрытым. И ей это только играло на руку. Демонические практики не просто так считались опасными и были запрещены, ведь часто тот, кто привязал к себе демона, терял над ним контроль. Во многих кланах подобные практики считались оскорбительными. Поэтому Лань заключила с друзьями негласное соглашение – не использовать силу Бога-Демона, учитывая, насколько это опасно.

Лань даже представить не могла, что сказала бы Ешин Норо Дилая, узнай она, что магия Серебряного Дракона только что вырвалась наружу.

Ее мысли снова обратились к душе ЮйЭ. С чего бы ей приветствовать что-то столь злобное, как Бог-Демон? Казалось, в позе силуэта читалось преклонение. Но в то же время на ее лице отражалась меланхолия, накопившаяся за долгое время печаль. Лань задумалась над тем, как кто-то столь прекрасный мог превратиться в разъяренного демона и на протяжении многих циклов питаться чужими душами.

Ей не пришлось долго размышлять об этом.

Сухой ветер пустыни принес аромат новой ци, от который у Лань сдавило горло, а легкие наполнились запахом меди. Эту энергию она узнала бы где угодно – фирменный знак тех, кто преследовал ее в кошмарах.

Элантийцы. Совсем близко.

Лань обнажила кинжал – Тот, Что Рассекает Звезды. На первый взгляд он казался маленьким и не очень-то практичным в рукопашном бою. Но его настоящая ценность заключалась в удивительной возможности на какое-то время прорезать демоническую ци.

Целься в демоническое ядро ци. Оно расположено там же, где сердце. А потом атакуй.

Голос, подобный бархатной полуночи. Взгляд, точно пылающая черная сталь. Она помнила, какими холодными и твердыми казались пальцы Цзэня, когда он накрыл ими ее, направив кончик кинжала в область своего сердца.

Лань сглотнула и быстро заморгала в попытке отогнать воспоминание. Над краем горизонта появилась тень, не силуэт, а скорее лишь нечто, закрывающее собой звезды, которыми было испещрено небо цвета индиго. Когда фигура будто бы повернулась, Лань застыла. Ей показалось, что она увидела блеск металлических браслетов и доспехов элантийского мага, почувствовала ледяной взгляд, нашедший ее посреди этой бескрайней пустыни.

Эрасциус. При их последней встрече они летели с утеса вниз. Их обоих ждала верная гибель, если бы Цзэнь не спас ее. Эрасциус должен был умереть.

Девушка крепче сжала Тот, Что Рассекает Звезды, и шагнула вперед, чтобы встретиться лицом к лицу с виднеющейся вдали фигурой…

Но та вдруг исчезла. Настолько быстро, что Лань едва успела моргнуть. Она даже задумалась, а не показалось ли ей.

Учащенно дыша, она еще несколько мгновений смотрела на вздымающиеся над горизонтом дюны, пока раздавшийся позади кашель не привлек ее внимание.

Дилая, лежавшая на земле, шевельнулась. Она приоткрыла глаз, под которым уже начал проявляться синяк.

– Коварная маленькая лисица, – прохрипела она.

Лань опустилась рядом с ней на колени.

– Лошадиная морда, – с облегчением выдохнула она. – Не думала, что когда-нибудь скажу это, но я рада, что ты жива.

Дилая мгновение смотрела на Лань затуманенным взглядом, пока тот не стал более сосредоточенным.

– Ты ее использовала.

Догадаться, о чем речь, было несложно: о силе Серебряного Дракона, что таилась внутри Лань. Та, которую она поклялась не использовать. И не использовала: Бог-Демон дал волю своей магии, чтобы спасти ее жизнь.

Но Лань понимала страх и упрек, что виднелись в глазах Дилаи. Они все стали свидетелями падения Цзэня, лицезрели, как он утратил контроль над своим Богом-Демоном. Это он привел элантийцев к Краю Небес.

– Бог-Демон был вынужден спасти меня. Только в этом и дело, – заверила Лань Дилаю. – Я никогда не призывала его и не собираюсь этого делать. Я помню, что случилось на Краю Небес. Даю тебе слово.

Дилая смотрела то в один глаз Лань, то в другой, будто бы пытаясь что-то найти. Затем она выдохнула, пошевелила рукой и, поморщившись от боли, чертыхнулась.

– Помоги мне подняться.

Вместе с Таем Лань поставила Дилаю на ноги. Бледная, с блестящим от пота лицом, она слегка покачнулась. На мгновение показалось, что девушка снова упадет, но Дилая сжала зубы и устояла, скорее всего, из чистого упрямства.

– Тебе нужно к лекарю, – заметила Лань. – Лучше нам поскорей добраться до Наккара.

– Наккар, – согласился Тай. – Мы идем.

Сама Дилая решила не спорить, видимо, признав свои раны достаточно серьезными.

Лань колебалась. В нескольких десятках шагов от них начали приходить в себя караванщики, выжившие после нападения песчаного демона.

– Нужно им помочь, – произнесла она.

– Нет, – решительно ответила Дилая. – Мы уже помогли. Один из них может узнать нас и за круглую сумму продать информацию о нашем местонахождении элантийцам.

Дилая была права, но Лань не могла отделаться от ощущения, что они не справились со своей задачей. Мать оплакивала своего ребенка; мужчина рыдал, держа на руках распростертое тело своей жены. В приглушенном свете никто из них не замечал стоящую в отдалении троицу.

Лань снова взглянула на линию горизонта. Ничего, кроме ясной звездной ночи. Она готова была поклясться, что почувствовала элантийца где-то там, среди теней, которые отбрасывали песчаные дюны.

Может, однажды они будут жить на земле, с которой им не придется бежать.

Оставшаяся часть пути до Наккара, возможно, заняла не больше одного перезвона, но время, казалось, тянулось так же долго, как бесконечная пустыня перед ними. То была кропотливая работа: песок был мягким, а ночь холодной, так что вскоре дыхание Дилаи стало затрудненным, и она вся покрылась потом. Когда Лань уже подумала, что девушка свалится с ног, она заметила, как поменялся холмистый ландшафт.

Наккар.

В отличие от остальных городов, расположенных рядом с пустыней, белые, точно яичная скорлупа, стены Наккара не украшали зубцы. Верх стены был усыпан голубыми драгоценными камнями, которые мерцали в лунном свете, как волны океана. За стенами высились дома из утрамбованной земли, их крыши были украшены золотом и лазуритом. А вдалеке возвышались тени заснеженных гор, которые погружались пиками в облака. Их, как простыню из бледного шелка, рассекал огромный водопад.

– Наконец-то, – прохрипела Дилая, но Лань заметила, что даже она была впечатлена увиденным. – Город Бессмертных.

Их благоговейный трепет продлился недолго, ведь у городских ворот ци отяжелило знакомое давление металла. Элантийская магия. Они присоединились к толпе торговцев и путешественников с Нефритовой тропы, которые ждали разрешения на въезд. В мерцающем свете факелов, освещавших ворота, фыркали верблюды, ревели ослы, ржали лошади, а их владельцы шепотом просили животных умолкнуть.

– Опусти вуаль, – напомнила Лань Дилае, когда они приблизились. – Нам лучше разделиться. Я попытаюсь пройти с одним из караванов. А ты, Тай, представишь Дилаю своей женой. Скажи им, что она больна из-за того, что много времени провела на солнце.

Трудно было понять, кого больше возмутил вымышленный брак – Дилаю или Тая, но маскировка сработала. Пусть королевские маги и поставили Лань и ее спутников во главу списка разыскиваемых, это мало мотивировало пехотинцев, стоявших у ворот одного из крупнейших торговых городов и ежедневно проверяющих тысячи въезжающих и выезжающих путешественников. Патрульный лишь бросил на Дилаю и Тая беглый взгляд, прежде чем взмахом руки позволить им проехать (при этом он прикрыл нос, будто боялся подхватить таинственное заболевание, которым страдала Дилая).

И вот настала очередь Лань. Она прищурилась, когда к ее лицу поднесли факел. После нескольких перезвонов темноты его свет казался невероятно ярким. Когда она посмотрела в зеленые глаза патрульного, на мгновение ей вспомнился другой элантийский солдат, из ее прошлой жизни в Хаак Гуне. Лань могла поклясться, что патрульный заметил страх в ее глазах и почувствовал, как напряглось ее тело.

Но он только зевнул и махнул рукой, пропуская ее. Свет факела осветил лицо следующего торговца.

Лань присоединилась к Дилае и Таю, которые ждали ее на обочине. Все трое добрались до Наккара, одного из самых оживленных торговых пунктов Нефритовой тропы… Наиболее тщательно патрулируемого западного города Последнего царства. Теперь им предстояло найти легендарную библиотеку, охраняемую кланом ЮйЭ, и выяснить, таится ли в ней путь к Шаклахире, Забытому городу Запада.

5

У каждой вещи в этом мире есть точка рождения и точка смерти.

В этом и заключается основополагающий цикл ци.

Дао Цзы, «Книга Пути» Классика добродетелей, 2.7

Цзэнь внезапно проснулся посреди ночи. Ему снился город из песка, серебряный полумесяц, окутанный тенями дракон.

И ему снилась Лань.

Он выпрямился и провел рукой по лицу. Фитиль сальной свечи догорел, а чернильница опустела; погребальная камера, в которой он теперь работал, была погружена в тишину и мрак. Наступили часы, которые простой народ называл призрачными. Это имя имело куда более глубокий смысл, чем многие полагали: инь из других миров просачивалась в этот в большем объеме, так что шансы увидеть духов и чужие души заметно возрастали.

На импровизированном столе Цзэня были разбросаны барабан из лошадиной кожи, золотое орлиное перо, латунное зеркало размером с ладонь и трактат «Классика Богов и Демонов».

Целый день он провел в одиночестве над книгой, что нашел в сундуке из березового дерева. Взгляд его стал остекленевшим, а плечи болели от кропотливого перевода мансорианского языка, со знанием которого ему суждено было вырасти, который он должен был знать так же хорошо, как линии на собственной ладони. Он не спал, не ел и даже не пил, если не считать чашечку чая, которую для него заварил Шаньцзюнь.

Тень Черной Черепахи примостилась в самом темном углу комнаты, паря в том месте, до которого не дотягивалось пламя свечи. Бог-Демон оставался рядом с Цзэнем весь прошедший день, поскольку его упорство уступило место разочарованию, и он не стал разрывать их связь. Цзэнь надеялся, что Черная Черепаха заполнит пробелы в тех местах, которые сам он перевести был не в силах.

Иногда ему казалось, что грань между его сознанием и сознанием Демона стиралась. Когда он натыкался на незнакомый знак, перевод приходил в его голову, вытянутый из океана знаний, которыми обладала Черная Черепаха.

Цзэнь поднялся на ноги, зажег новую свечу и подошел к первой могиле. Он окинул взглядом мансорианского генерала, сохранившегося настолько хорошо, что он мог бы спать на ложе из погребальных шелков. Поддавшись порыву, Цзэнь поднял руку, притянул ци к кончикам пальцев и начал чертить мансорианскую печать, которую изучил совсем недавно и расшифровал только наполовину.

Он почувствовал ее незавершенность сразу, как только она активировалась: ци растянулась неравномерно, как дырявое стеганое одеяло. Комбинация штрихов и нитей ци несколько раз вспыхнула, прежде чем с шипением растаять в клубах дыма, оставив его наедине с мерцающим светом свечи.

Цзэню захотелось швырнуть что-нибудь в стену. Много раз, пребывая в отчаянии и негодовании из-за всего, что у него отняли, он подумывал уничтожить это место волной черного огня.

Он глубоко вздохнул, позволяя пламенеющему гневу остыть. После этого снова подошел к столу, поднял трактат «Классика Богов и Демонов» и перевернул страницу.

Та оказалась пустой.

Цзэнь в ужасе уставился на нее, уверенный, что разум снова сыграл с ним злую шутку. Он опять перелистнул страницу. И еще раз.

Просмотрел оставшуюся часть книги.

Ничего.

Он вернулся к последней исписанной странице и, внимательно рассматривая следующий за ней белый лист, провел по нему пальцами. Все же там что-то было, что-то, впитавшееся в пожелтевший пергамент и мерцающее, как масирское стекло.

Цзэнь прикоснулся к этому пальцем… и громко втянул в себя воздух.

Кожу обожгло. Боль пронеслась по руке подобно лесному пожару, и его разум помутился. Отшатнувшись от книги, Цзэнь опрокинул свечу.

Пламя прокатилось по комнате. Подобно молнии, оно охватило погребальные склепы, и в мгновение ока все подземелье оказалось в огне.

Цзэнь призвал ци и создал печать, которая одновременно призывала энергию воды и высасывала из комнаты воздух. Это был один из базовых принципов, которому он научился: в великом цикле ци воздух порождал огонь, а вода его уничтожала. Чтобы стереть ту или иную ци, следовало призвать элемент разрушения и избавиться от порождающего элемента.

Стирающая печать пронеслась по комнате. И все же вода лилась сквозь огонь, как если бы он находился в другой плоскости. Даже когда вокруг пламени не осталось воздуха, оно разрасталось все выше и горело все ярче.

Вспышкой жгучей боли огонь полоснул по запястью Цзэня. Он плеснул в него водной фу, но это не возымело никакого эффекта. Вода скользнула по коже, не погасив пламя, которое продолжало подниматься по его руке. Перед глазами все покраснело: огромная птица с золотыми глазами повернулась к нему… Пламя пронзило грудь Цзэня, не позволяя дышать…

Его разум, как и комнату, окутала тьма. Когда Цзэнь моргнул, то обнаружил, что стоит на коленях, с трактатом в руке. Свеча была на месте, освещая помещение медленным, ровным пламенем. Никаких следов пожара или красной птицы. Подземелье было таким же тихим и неподвижным, как и всегда, со стен теперь мягко капала вода, вырвавшаяся из Стирающей печати, которую он в панике начертил.

Трясущимися руками Цзэнь откинул со лба прядь волос. Его пальцы были влажными от пота. На них не было ни ожогов, ни ран, но все же пожар и боль казались такими реальными. Цзэнь почувствовал, как мощная энергия Бога-Демона уменьшает свою власть над ним, снова удаляясь в те места, куда не проникал свет.

– Что это было?

Он ненавидел то, что лишился самообладания и теперь говорил прерывисто.

– Печать, – послышался ответ, медленный и в каком-то смысле неуверенный, впервые с момента знакомства Цзэня и Черной Черепахи.

Цзэнь снова взял в руки книгу и перелистнул на то место, где начинались пустые страницы. Там, в центре, теперь пылала печать, состоящая из неразборчивых штрихов. На мгновение Цзэнь уставился на нее, загипнотизированный явной сложностью и тем, какой живой казалась заключенная в ней ци. Каждый штрих будто бы оставлял след из огня и крови. Источник непостижимой силы, незаметный до тех пор, пока не присмотришься.

Мастер Печатей Гьяшо или Старший мастер даже мечтать не смели о том, чтобы достичь такого уровня мастерства.

– Создай ключ, – приказал Богу-Демону Цзэнь.

Последовала еще одна пауза, и он снова ощутил эту несвойственную неуверенность.

– Не могу, – зарычала Черная Черепаха.

– Почему это?

– Печать содержит пламя одного из Четырех. Того, кто подобен солнцу, багровому цвету огня, крови и разрушения. Попытки создать ключ вызывают галлюцинации и боль, которые ты только что испытал.

– Алый Феникс.

Птица с ярко-красным оперением, которую он видел. Бог-Демон, на протяжении нескольких династий служивший императорской семье и о котором было так мало известно. Четвертый и последний Бог-Демон, которого окарина Лань выследила на неизведанном участке звездного неба.

Да. Остальная часть трактата была запечатана тем, к кому был привязан Алый Феникс.

Цзэнь внимательно посмотрел на открытую книгу, на пустые страницы, следовавшие за печатью.

– Хочешь сказать, что эта печать, – начал он медленно, – была создана с помощью ци Алого Феникса, по приказу императорской семьи… Что оставшаяся часть книги в руках убийц моего клана?

Тени зашевелились, когда Черная Черепаха взглянула на Цзэня.

Ответ скрывался в ее молчании.

Цзэнь ударил кулаками по земле, и та с громким шумом треснула. Когда волны ци, пропитанные его гневом, накатили подобно приливу, он почувствовал толчки, отдающиеся глубоко в почве и в каменных стенах вокруг. На несколько мгновений злость, терзавшая Цзэня, затуманила зрение и лишила возможности мыслить здраво.

Императорская семья украла половину трактата, который принадлежал его предкам. Того самого трактата, который позволил бы ему призвать Всадников Смерти, армию его прадеда.

Но между приступами гнева он кое-что вспомнил.

Алый Феникс. Один из двух потерянных Богов-Демонов, которых они с Лань могли выследить по звездным картам, что появлялись, когда она играла на окарине.

Звездным картам, которые он скопировал еще несколько недель назад.

Цзэнь порылся в своем мешочке и на ощупь нашел кусочки пергамента, которых часто касался, чтобы убедиться, что они не утеряны. Даже не разворачивая карту, чтобы посмотреть на черные точки, обозначающие звезды на ночном небе, Цзэнь мог видеть прошлое так же ясно, как если бы это случилось вчера. Девушка, которая играла на окарине, четыре квадратных куска неба, что сияли над их головами. Алый, лазурный, серебристый и черный.

Он развернул пергамент и поднес его к свече. Здесь, в погребальной камере, эти точки ни о чем не говорили, но Цзэнь отчетливо помнил, что они не соответствовали ни одному участку ночного неба на Центральных равнинах.

Если он хотел получить доступ к оставшейся части «Классики Богов и Демонов», ему следовало найти Алого Феникса, чтобы тот снял свою печать с книги.

Но было невозможно сказать, сдвинулся ли с места Бог-Демон с тех пор, как они скопировали карты. К тому же как он собирался убедить Алого Феникса снять печать?

Очередная непредвиденная сложность, еще один шаг, отделяющий его от цели.

Цзэнь поднялся на ноги и направился к лестнице, ведущей прочь из погребальной комнаты. В голове стучало, но от усталости или же от едва сдерживаемой ярости – сказать было сложно. Свет свечей, спертый воздух, тишина мертвецов – все это стало удушающим. Ему нужно было выйти на улицу. Увидеть звезды.

Когда он прошел сквозь печать, которую оставил на брюхе обсидиановой черепахи, та зашептала. Чувствуя, что что-то не так, Цзэнь огляделся по сторонам.

Открытый коридор древнего дворца оставался таким же темным и холодным. Он почувствовал зимний ветерок со стороны входа, из которого должен был открываться вид на заснеженные горы, дремлющие под чернильно-черным небом, но Цзэню показалось, будто кто-то завязал ему глаза.

Сделав несколько шагов, он ощутил движение в воздухе.

Кто-то за его спиной прохрипел:

– Тэмурэцзэнь…

Цзэнь обернулся. То же лицо в темноте – бледная кожа мертвеца и прилипшие к ней пряди волос, пустые глазницы, вытянутый язык. А в руках – посиневших и со сгнившими ногтями – сосуд.

Именно этого монстра Цзэнь видел вчера, так что он выхватил Ночной огонь и нанес удар.

– Тэмурэцзэнь, – взвизгнуло существо, отскакивая в сторону. Сосуд разбился, ударившись о стену, и темнота стала всепоглощающей. Остались только отголоски криков существа и слабый горьковатый запах того, что было в сосуде. – …мурэцзэнь… цзэнь… Цзэнь… Цзэнь!

Он моргнул. Все вокруг прояснилось, когда лунный свет упал на разбросанные по земле осколки и трещины в стенах дворца. Перед ним стояла знакомая фигура с длинными волосами, собранными в конский хвост. Приоткрыв от удивления рот, Цзэнь смотрел на разбитую чащу с лекарственным отваром, от которого теперь стал скользким пол.

– Ш… Шаньцзюнь? – Цзэнь чувствовал себя так, как если бы только что очнулся от сна. От кошмара.

Шаньцзюнь обхватил себя руками за плечи.

– Я… Я не мог уснуть, а потом подумал, что ты там внизу совсем один. Я пришел, чтобы принести тебе немного горячего отвара, пополнить твою ян, – объяснил он, и Цзэнь отметил дрожь в голосе ученика Целителя. – Извини, что побеспокоил.

Стараясь выровнять дыхание, Цзэнь спрятал меч в ножны. Ему хотелось опуститься на колени перед Шаньцзюнем, единственным понимающим его человеком из прошлой жизни, и молить о прощении. Вернуться к тем дням, когда их единственной заботой было узнать, накажет ли их мастер Текстов за то, что они не выучили древние хинские трактаты.

– Нет, Шаньцзюнь, – ответил Цзэнь. – Это я должен просить прощения. Инь в этом месте… то, что здесь произошло… – Он сглотнул, не зная, как рассказать о монстре, который ему привиделся.

– Я понимаю, – заверил Шаньцзюнь, и Цзэнь отвел взгляд. Он не заслуживал сочувствия, когда едва не ранил того, кто когда-то был ему дорог. – Я все уберу.

– Оставь, – ответил Цзэнь резче, чем хотелось бы. – Пожалуйста, – добавил он уже мягче. – Постарайся поспать. Я сам все уберу.

Шаньцзюнь колебался.

– Элантийцы собирают силы в Эмаранской пустыне, – выпалил ученик Целителя, и Цзэнь догадался, что только этого он и ждал. – Безымянный мастер только что вернулся с разведки. Я подслушал, как он говорил мастеру Нуру, будто элантийцы подобрались близко к чему-то… или кому-то.

Надежда, которая отразилась в его взгляде, пронзила Цзэня острее любого меча.

– Думаешь… Думаешь, есть возможность?..

Кто-то. Было несложно догадаться, о ком говорил Шаньцзюнь. Кроме самого Цзэня существовала только одна мишень, на которую элантийцы могли слетаться как мухи.

Сун Лянь.

Цзэнь возглавил дворец, как возглавил бы любой лагерь. Он раздал ученикам задания, в том числе включающие поиск еды и воды. Он попросил Безымянного мастера и нескольких учеников постарше осмотреться вокруг и доложить ему о любом передвижении элантийских войск. Мастер Ассасинов был способен отследить ци на невероятно больших расстояниях, он слышал шепот в дуновении ветра, в качающихся деревьях и течении рек.

Раз уж за ужином Безымянный мастер ничего ему не сказал, значит, он планировал сохранить это в секрете.

У Цзэня тоже имелось несколько тайн. Например, что они были не единственными из Школы Белых Сосен, кому удалось спастись. Что среди выживших был и Чо Тай, Заклинатель Духов.

И что той ночью сам он спас Лань.

Цзэнь не мог найти в себе силы посмотреть другу в глаза. Вместо этого он взглянул на мерцающие в черном небе звезды, которые виднелись в открытом проходе.

– Зачем ты говоришь мне об этом? – произнес он.

– Потому что… если Лань жива… – Шаньцзюнь сглотнул. – Если она жива, то, возможно, ей нужна помощь.

Цзэнь на мгновение закрыл глаза. Как же это было похоже на кроткого ученика Целителя.

– И если она действительно жива, ты отправишься ее искать?

Шаньцзюнь приоткрыл рот. Он не решался заговорить, но Цзэнь и так знал ответ. Поэтому он резко повернулся и направился к выходу. Он чувствовал на себе взгляд друга. Невысказанный ответ, как и мольба Шаньцзюня, остался висеть в воздухе.

Возможно, ей нужна помощь.

Снаружи над его головой сияли звезды, такие же яркие, как монеты. Цзэню вспомнилась история, которую ему рассказала мать, – миф о королевстве, расположенном за пределами реки Забвения, и о девяти источниках бессмертия, у которых души умерших находили покой. Звезды были хранителями завесы, что отделяла этот мир от следующего. Чтобы блюсти равновесие между двумя мирами, древние практики отдали свои ци и души.

Цзэнь размышлял о том, что ждало его в том, другом королевстве.

Он поднял голову навстречу льющемуся с небес лунному свету и выдохнул струйку пара.

Честно говоря, как только Шаньцзюнь рассказал ему о последних новостях, в голове Цзэня начал формироваться план. Оставшаяся часть «Классики Богов и Демонов» была защищена печатью Алого Феникса – настолько мощной, что даже Черная Черепаха не смогла подобрать к ней ключ.

Звездные карты, что Цзэнь скопировал благодаря окарине Лань, истрепались. Он отвел взгляд от квадранта, в котором было указано местоположение Черной Черепахи, – воспоминание о предательстве, что отразилось на лице Лань, когда она узнала о его намерении связать себя с Богом-Демоном, всегда вызывало в нем чувство вины – и сосредоточился на квадранте, отведенном для Алого Феникса.

Чтобы найти место, на которое указывала звездная карта, нужно было определить, какая часть света соответствует изображенному куску ночного неба. В школе Цзэнь уделял мало внимания геомантии, которая была частью занятий по астрологии. Алый Феникс, как он мог предположить, находился где-то к юго-западу от дворца.

А точнее, если вычисления Цзэня были правильными, где-то в Эмаранской пустыне.

У входной колонны зашевелились тени. Они раздвинулись, показав мужчину, будто вылепленного из них. Было непонятно, откуда он появился, поскольку вокруг не нашлось бы места, чтобы спрятаться, но в этом и заключался талант мастера Ассасинов.

Когда Безымянный мастер остановился прямо перед ним, Цзэнь напряг челюсть. Инстинктивно ему захотелось потянуться к мечу, что было смехотворно, ведь мастер был его союзником. Однако от полуприкрытых глаз наставника ничего не укрылось. Он посмотрел на пояс Цзэня и на то, как слегка подрагивали его пальцы. Затем на звездную карту, которую Цзэнь сжимал в руке, и на книгу под мышкой.

Цзэнь задался вопросом, видел ли Безымянный мастер, как он напал на Шаньцзюня. У него возникало параноидальное ощущение, что этот практик способен читать чужие мысли.

– Вполне может быть, – шепнула Черная Черепаха. Ее тень задержалась в уголке сознания Цзэня. – Как тебе известно, ци не ограничивается физическим миром. Есть те, кто способен учуять ее в эмоциях. Или мыслях. Или в чьей-то душе.

Цзэнь сглотнул и поклонился.

– Шифу.

Неважно, насколько высокий статус кто-то мог получить в жизни, обучающий его практике всегда оставался его мастером… даже если теперь власть принадлежала Цзэню.

– Ученик Целителя уже доложил тебе, – сказал мастер Ассасинов голосом, подобным ветру в беззвездную ночь.

Уже не впервые Цзэнь не знал, что ответить.

– Могу ли я чем-то помочь? – поинтересовался он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Утихомирь Бога-Демона, – вот и все, что сказал Безымянный мастер.

– У тебя нет права приказывать мне.

– Я был твоим учителем на протяжении одиннадцати циклов. Если бы я действительно желал тебе вреда, ты бы здесь не стоял сегодня. – Безымянный мастер говорил спокойно, так что понять было трудно, угрожал он или же пытался разуверить.

Цзэнь стиснул зубы, но послушал учителя и разорвал связь с Черной Черепахой.

Тени, казалось, отступили. Воздух стал более легким. И вся настороженность, которую он испытывал по отношению к мастеру, испарилась.

– Ты и сам это чувствуешь, – моргнул мастер Ассасинов.

– Не понимаю, о чем ты, – сохранил равнодушное выражение лица Цзэнь.

– Что же ты такого увидел, что атаковал Шаньцзюня?

– Не понимаю, о чем ты, – повторил Цзэнь, чувствуя, как что-то сжимается в груди. – Он просто меня напугал.

– Так ты не видишь вещей, которые заставляют тебя задуматься, реальность перед тобой или иллюзия? Голос в темноте, например, лицо в тени, подкрадывающееся все ближе существо?

Волосы на затылке Цзэня встали дыбом, и он подумал о чудовищном монстре с пустыми глазницами и сгнившей кожей. Об ощущении, что что-то всегда наблюдает за ним, что-то, скрытое между мирами ян и инь, жизни и смерти.

Его молчание, должно быть, послужило ответом, потому что мастер шагнул вперед.

– Я работал в императорском дворце. Я знаю, как ведут себя одержимые демоном. Особенно, когда в твоем ядре ци столько инь. Если не желаешь потерять разум в угоду своему Богу-Демону, лучше тебе начать действовать, пока еще не поздно. – Еще один шаг вперед. – Поиски Феникса приведут тебя на запад, так что позволь поделиться с тобой еще одним соображением.

– Там существовал древний клан, охранявший истины этого мира, – продолжил он, повернувшись лицом к темному коридору, который вел в подземелье, к тайнам, которые мансорианцы похоронили внутри, к историям, утраченным во времени. – Поговаривали, что императорская семья веками просила у них советов и стала такой могущественной только из-за секретов, которые те раскрыли. Благодаря этому клану правители, привязанные к Богу-Демону, сохраняли здравый ум и правили на протяжении нескольких династий. И благодаря этому клану… они познали секреты Богов-Демонов. – На последней фразе мастер посмотрел Цзэню прямо в глаза. В них читалось что-то, напоминающее жалость, а также нечто, похожее на сострадание. – Инь Черной Черепахи стремительно поглотил разум твоего прадеда. Подобное бремя нелегко нести, Ксан Тэмурэцзэнь. Древние практики не так просто настаивали на том, что лучше не сворачивать с Пути. Слишком много инь может отравить твою ци. Сделать ее нестабильной.

Нестабильной. Цзэнь подумал о последнем поступке Ксана Толюйжигина, о крови невинных, которой он запятнал свою репутацию.

– Сумасшедший, – шептались жители деревни. – Одержимый демоном.

Чистое зло.

Цзэнь крепче сжал рукоять Ночного огня.

– Сколько времени было у императорской семьи, прежде чем демон поглотил их? – спросил он.

– Не путай, – ответил мастер. – Итог сделки с демоном всегда один. Но всю свою жизнь правители контролировали собственный разум. Вот к какому выводу я пришел, наблюдая за императорским лекарем во дворце.

Но Цзэнь уже не слушал. Всю жизнь.

Пообещав свою душу Черной Черепахе, он и мечтать не смел о каком-то подобии жизни, будущего. Он поклялся отдать все, что от него осталось – тело, разум, а затем и душу – лишь бы спасти эту землю от колонизаторов и вернуть ее в распоряжение Девяноста девяти кланов.

И Цзэнь, каким он был еще цикл назад – жесткий, дисциплинированный и не мечтающий о чем-либо еще, – сделал бы это без всяких сожалений.

Так было до тех пор, пока на его пути не повстречалась певичка из чайного дома на юге. Стоило Цзэню подумать о своих мечтах, о проблесках счастья, которое ему довелось испытать, его воспоминания крутились вокруг нее… вокруг Лань. В той маленькой горной деревушке, защищенной от всего мира туманом и легким дождем, в нем зародилась надежда.

Возможно… всего лишь возможно… существовал способ использовать силу Черной Черепахи и не сойти при этом с ума… хотя бы не так быстро. Может, он мог бы вернуть эти земли и продолжить жить, чтобы править ими. Чтобы увидеть, как возрождаются к жизни кланы и как практики снова ходят по водам рек и озер древности.

И возможно… всего лишь возможно… рядом с ним была бы его любимая.

Надежда – чудовищная вещь. Он сделал все возможное, чтобы погасить оставшиеся от нее угли, но от слов Безымянного мастера они снова разгорелись.

– Где этот клан? – спросил Цзэнь.

Безымянный мастер не выглядел удивленным, как будто своими проницательными глазами он видел каждую мысль в сознании Цзэня.

– На краю этого царства, в Эмаранской пустыне лежит город Бессмертных. Наккар, в котором когда-то правили ЮйЭ.

В книгах Цзэню попадались редкие упоминания о ЮйЭ, которые в их мире считали чуть ли не мифом.

– Клан ЮйЭ вымер много династий назад, – заметил он.

– Исчез, – поправил Безымянный мастер. – Клану ЮйЭ были известны секреты бессмертия, царства, которые лежат за пределами нашего мира. Когда смертные начали искать их, дабы удовлетворить свои амбиции, древний клан не смог вынести подобной ноши. Они попросту исчезли.

– И все же легенда гласит, что в ночной час, когда наступает полнолуние, а инь обретает силу, границы между нашим миром и другим королевством – царством духов и призраков – слабеют. Возможно, именно в Наккаре можно найти ответы.

Из искр надежды разгорелось пламя. Наккар. Реально существующий город. Каково это – повелевать силой Черной Черепахи без страха потерять рассудок, без чувства, что отведенное ему время подобно песку, что стекает в другую половину песочных часов?

– Почему ты помогаешь мне? – прохрипел Цзэнь.

Безымянный Мастер моргнул.

– Потому что понимаю. Ты действуешь так, как думаешь, будет лучше для общего блага. Когда-то я был мастером Ассасинов при императорском дворе и ради общего блага забирал жизни. Хотя в чем вообще заключается общее благо? Кто это решает? Тот, у кого есть сила. Мне тебя не остановить, но я могу направить, дать совет в надежде, что ты выберешь лучший путь. Я хотел бы надеяться, что ты в какой-то мере все же считал себя учеником Дэцзы, а значит, готов последовать его уроку: выбирать, руководствуясь любовью, а не жадностью или ненавистью.

Безымянный мастер будто пронзил Цзэня раскаленным клинком. Его слова пробудили воспоминание о Дэцзы, лежащем в луже крови и взирающем на него.

«Надеюсь, что в своем выборе ты будешь руководиться любовью, а не местью. Надеюсь, ты вспомнишь, какую цену заплатил за власть».

– Подожди, – выдохнул он, но Безымянный мастер исчез так же, как и появился: ни малейшего дуновения ветра, никакой дрожи теней. А Цзэнь остался стоять под небом, усыпанным звездами.

Впереди его ждал долгий путь – отыскать Алого Феникса, снять печать со второй части «Классики Богов и Демонов». Даже справься он с этим, ему все равно потребовалась бы сила Бога-Демона, чтобы призвать Всадников Смерти и повести их на войну против элантийцев.

Нельзя было делать все это, медленно теряя рассудок. В коридоре лежали осколки чайника, и Цзэнь остро ощутил отсутствие Шаньцзюня. По полу был разлит теперь уже остывший отвар.

Цзэнь перевел взгляд на Юго-запад. Таился ли ответ на, казалось бы, неразрешимый вопрос в вечном городе, которым когда-то правили легендарные бессмертные? Смог бы он использовать силу Бога-Демона и оставаться в здравом уме?

И если так… было ли у него будущее после этого? Жизнь, остаток которой он провел бы с Лань, в затуманенной дождем горной деревушке?

Он собирался найти город Бессмертных.

Цзэнь наполнил себя демонической ци, чувствуя, как та потекла по телу. Перед ним открылась печать Врат, ведущая в пустыню, в город, что был освещен яркой луной и окутан черным пламенем его ци.

Не оглядываясь, Цзэнь прошел сквозь печать.

6

О ЮйЭ сохранилось не так много записей, только несколько историй, рассказанных охотниками или практиками, которые в попытке отыскать секрет бессмертия посвятили свою жизнь поиску входа в другое царство, что якобы спрятан в городе Бессмертных.

Различные ученые, «Исследования Девяноста девяти кланов»

Кэчжань[2], освещенный красочным изобилием латунных ламп, потолочных канделябров и хинских фонариков, был наполнен болтовней посетителей и ароматом специй. Лань проскользнула по деревянной лестнице в трактир и выбрала место поближе к стойке, между ахеменидским ювелиром и эндхирским торговцем специями, которые спорили из-за цен на лазурит и корицу.

Стоял вечер второго дня в Наккаре. Первую ночь они провели в страхе, что их узнают элантийцы, поэтому поспешно забрели в первый кэчжань, который открыл свои двери в разгар песни песков. Ночь напролет Лань и Тай хлопотали вокруг Делаи. Заклинатель Духов использовал все целительные печати, которым научил его Шаньцзюнь, а Лань уговорила повара приготовить бульон с женьшенем, а потом вливала его по ложке меж пересохших губ девушки. К счастью, ранения от всепоглощающей энергии мо пришлись не столько на тело матриарха клана Джошеновой Стали, сколько на ее ци. К рассвету румянец снова появился на щеках Делаи, а измученные Лань и Тай упали на соломенный тюфяк и тут же заснули.

Теперь же наступила ночь. Ранее улицы были забиты брезентами всех цветов и узоров, торговцы предлагали шелк и соль, духи и бумагу, слоновую кость, красители и другие всевозможные товары. Это напомнило Лань о вечернем рынке в Хаак Гуне, где она когда-то торговала и захаживала к больному старику, что занимался контрабандой.

Лань заказала миску говяжьего бульона с лапшой. Тай присматривал за Дилаей, которую из-за повязки на глазу и пустого левого рукава было слишком легко заметить. К тому же Лань лучше умела «вращаться в обществе», как выразилась Дилая, а затем, одарив ее фирменным надменным взглядом, добавила: «Иди, используй свои сладкие речи для чего-то стоящего».

Слухи о нападении песчаного демона распространялись со скоростью лесного пожара, хотя то, как кто-кто сумел остаться в живых, чтобы рассказать эту историю, оставалось загадкой. Казалось, вокруг росло недовольство элантийцами и тем, как они извели хинских практиков, которые когда-то путешествовали по Нефритовой тропе, сражаясь с духами, демонами и монстрами. Теперь же Нефритовая тропа, как и Последнее царство, стала уязвимой, и торговцы из соседних королевств не очень-то хотели рисковать собственными жизнями и приезжать сюда.

– Раньше все было не так, – заметил трактирщик. Молодой человек, темноволосый и загорелый от дней, проведенных на солнце, очевидно, свободно владел всеми языками, на которых говорили в кэчжане. – В те времена, когда хинские практики ходили по рекам и озерам, они нас защищали.

Лань взглянула на полоски золотистой бумаги, прикрепленные на дверях рисовым клеем. По ним каскадом стекали мерцающие в свете лампы слова, написанные расплавленной киноварью[3]. Она и раньше видела подобные двустишия в отдаленных деревнях. Часто их прятали в укромных местах, а бумага с золотым тиснением для тех, кто мог себе ее позволить, имитировала желтое фу практиков.

Красные символы, заключенные в круги, напоминали печати, которые практики писали собственной кровью. Разумеется, в таких вещицах не было и доли ци, но каким-то образом суеверия смешивались с тем, что когда-то было реальностью.

– Твоя семья владеет трактиром? – спросила Лань у хозяина, уплетая свой заказ. Острая говяжья лапша была настолько вкусной, что ей хотелось заплакать. – Чашечку чая, пожалуйста.

И он принес ей стакан дымящегося черного чая, от которого слегка пахло корицей и розами.

– Моя семья управляла трактиром «Ароматное песчаное облако» еще до Первого царства, – с гордостью заявил парень.

Удивительно, как история продолжала жить в простом народе, который переносил перемены со спокойной стойкостью. Если Лань хотела найти место, где императорская семья пыталась похоронить свои секреты, не существовало лучшего способа, чем расспросить тех, чьи семьи жили здесь во все времена.

Обхватив чашку с чаем руками, девушка выпучила глаза и наклонилась вперед.

– Так все истории, что ходят об этом месте, правда? – спросила она. – Мои тетя и дядя провели всю жизнь в путешествиях по Нефритовой тропе, но я сама здесь впервые.

– И чем ты торгуешь? – спросил трактирщик.

– Я артистка, – усмехнувшись, ответила Лань и достала окарину. – Вот, позволь мне сыграть для тебя. – Девушка дунула в инструмент, ее пальцы двигались быстро и легко, скользя по нитям ян: энергиям комфорта, радости и доверия. Немного, чтобы никто не заметил, но ровно настолько, чтобы успокоить ее слушателя и улучшить его настроение.

К тому моменту, когда она закончила, парень улыбался.

– А ты хороша, – оценил он. – Народ заплатит кругленькую сумму, чтобы тебя послушать. Уже нашла работу?

– К сожалению, – поморщилась Лань. – У меня куча предложений.

Она сунула окарину обратно в мешочек на поясе и наклонилась вперед, подперев подбородок рукой.

– Ну так? Это и правда город Бессмертных?

– Конечно. «Наккар» с хинского так и переводится.

– Так здесь и правда есть старинная библиотека?

– Ага, – отозвался он, кивнув. – Храм Истин. Легенда гласит, что раньше он располагался на вершине Светлой горы Ошангма, за нашим городом. Ах, и говорят, его шпили задевали облака. Именно там таился вход в другое царство.

Раньше. Лань склонила голову набок.

– Мы же можем посетить этот храм?

На лице хозяина трактира отразилось любопытство. Больше он не улыбался.

– Его больше нет, – медленно произнес он. – Храм Истин, как и все монахи клана ЮйЭ, которые им управляли, исчезли сотни циклов назад.

Лань потребовалось мгновение, чтобы понять смысл его слов.

– Исчезли? – повторила она, чувствуя, как сжимается сердце. – Что ты имеешь в виду? Целый храм просто испарился?

– По-видимому, именно так, – ответил он. – История гласит… по крайней мере, так рассказывала мне бабушка… что однажды верующие поднялись на Светлую гору Ошангма, и там, где раньше находился Храм Истин, не было ничего, кроме земли, снега и сосен. Испарился, как если бы его никогда и не было.

Лань выругалась, но ее собеседник этого не услышал, потому что шум трактира «Ароматное песчаное облако» прорезал крик на языке настолько резком, что он нарушил гармонию всех других языков, на которых говорили в этом месте.

– Комендантский час!

Лань слишком поздно почувствовала изменения в воздухе, холодное и зловещее давление металлической ци, что вторглась в радостную атмосферу кэчжаня. Двое элантийских патрульных перешагнули порог всего в нескольких шагах от стола, за которым она сидела.

– Не волнуйся, – мягко произнес парень, заметив, как девушка напряглась. – Они не будут никого беспокоить. Запугивание торговцев из других королевств не пойдет на пользу торговым отношениям.

Но Лань замерла по другой причине. Элантийские патрульные держали в руках свитки. Они останавливались у каждого стола и вполголоса говорили с горсткой торговцев, при этом указывая на нарисованный чернилами портрет. Портрет, над которым она заметила свое настоящее имя – Сун Лянь.

Ее сердце колотилось, как у кролика. Внезапно Лань показалось, что ее Бог-Демон, знание практики и Искусство Песни испарились. Она снова стала беспомощной девочкой в чайном домике Хаак Гуна, где жестокие пальцы давили на кожу, а зеленые глаза насмехались над ней.

Лань отложила палочки для еды и протянула хозяину трактира горстку монет.

– Сдачу оставь себе.

Когда она попыталась ускользнуть, он крикнул:

– Эй, мисс, подожди! – его голос разнесся по кэчжаню, и Лань замерла. Краем глаза она видела, что патрульные смотрели в ее сторону. – Снаружи небезопасно… Особенно сегодня!

Лань наклонила голову и повернулась к патрульным спиной.

– Почему? – спросила она, хотя едва слышала ответ. Сосредоточившись на ци вокруг, она почувствовала, как элантийцы перешли к следующему столику, а их металлическое оружие оказалось еще ближе.

В голове Лань проносились всевозможные варианты. Дилая и Тай были в безопасности… по крайней мере, в большей, если патрульные все же обнаружат ее здесь. Как и сказал хозяин трактира, элантийцы не стали бы пугать заезжих торговцев и портить отношения с другими королевствами. Лучшим выходом было спрятаться или покинуть кэчжань.

– Сегодня полнолуние, – сообщил парень, и что-то в его голосе заставило Лань остановиться. – Люди, оказавшиеся на улице в полнолуние, говорят, что слышали вещи, которых… на самом деле нет. И у каждого свое. Некоторые мои клиенты рассказывали, что слышали вопли своих давно умерших возлюбленных. Другие же ссылались на бой часов, звон колокольчика, пение детей… и еще куча всего. – Он понизил голос. – Ты же искала город Бессмертных. Так вот, некоторые говорят, что виной всему призраки Храма Истин, которые возвращаются в Наккар для охоты… А сам город снова появляется в нашем мире.

Элантийские патрульные отвернулись и склонились над другим столом. Лань выдавила неуверенную улыбку и сказала:

– Если я встречу поющих детей, то присоединюсь к ним. Я как раз искала клиентов, для которых могла бы сыграть. Еще увидимся!

А затем она выскочила за дверь, удивив трактирщика своим быстрым уходом.

Страх, подступивший к горлу, немного отпустил, как только она скользнула под покров темноты. Ночь освещало только жуткое белое сияние луны на облачном небе. Прохладный пустынный ветер завывал над побеленными стенами. Улицы опустели, исчезли разноцветные брезенты дневных рынков; не осталось и следа от ярких драгоценных камней, горьких трав и порошкообразных специй. Кэчжани и пивнушки погасили свои фонари и закрыли двери, так что через их бумажные окна, от которых исходил слабый мерцающий свет, время от времени доносились смех или игра на цитре[4].

Лань прислонилась к таверне, жадно вдохнула воздух в попытке успокоить бешеное биение сердца. Вдалеке виднелась Светлая гора Ошангма, снежная вершина которой скрывалась в облаках.

– Эй! Ты!

Слова шипением растеклись по ее венам. Лань повернулась и увидела двух других элантийских патрульных, которые, сверкая металлическими доспехами, направлялись к ней с противоположной стороны улицы. Внутри вспыхнула тревога. Прошлой ночью она видела достаточно элантийцев, но все они оставались у ворот или дежурили на стенах. Улицы города были безопасны.

Она вдруг вспомнила о силуэтах, что видела на фоне песчаных дюн. Ощущение холодного, словно зима, взгляда, что коснулся лица. Она почувствовала, что на ее шее затягивается петля. Усиленное патрулирование.

Солдаты в трактире с ее портретом в руках.

Ей, как и ее друзьям, нельзя было оставаться в городе Бессмертных.

Краем глаза Лань заметила блеск металла. Элантийцы направлялись прямо к ней.

– Комендантский час на дворе, – услышала она. Разум Лань не сразу воспринял слова, произнесенные на элантийском, ведь она так давно не слышала этого языка. – Почему ты на улице?

Лань мысленно искала подходящий ответ. Рукой она все еще сжимала окарину, а разумом уже тянулась к ядру дремавшего внутри нее Серебряного Дракона. Но это положило бы конец их прикрытию. Пусть сила Бога-Демона помогла бы им сбежать, но, покинув Наккар, они лишились бы возможности найти хоть что-то, связанное с Шаклахирой. Город бы закрыли, чтобы допросить жителей… Она подумала о старике Вэе, хозяине ломбарда, с которым подружилась в Хаак Гуне. Он погиб от рук Белых Ангелов только потому, что она дала ему серебряную ложку.

Но Лань не знала, какая участь ее ожидает, если она останется стоять на месте. Узнают ли они в одинокой девушке ту, которая возглавляет список хинских практиков, разыскиваемых по всему царству? Или же… в голове всплыл элантийский генерал, что пытался купить ночь с ней в чайном домике Хаак Гуна. То, как его пальцы впились в горло, как невозмутимо он хохотал, пока душил ее.

Лань лихорадочно огляделась по сторонам: тусклые жилые здания, неосвещенные, если не считать отблесков свечей через окна из резной бумаги.

Когда она бросилась к ним, то за бешеным стуком собственного сердца и сапог элантийцев услышала крики патрульных. Ее преследовала металлическая ци их доспехов. Зной пустыни, смешанный с холодным ветром, ароматы чая, тканей и специй окружали со всех сторон, а посреди этого… ци, которая, казалось, схватила ее за подбородок и заставила посмотреть в нужном направлении.

Столь знакомая энергия… Такого просто не могло быть.

Он выплыл из тени переулка, будто его отпустила рассеявшаяся ночная тьма, и, схватив Лань за плечи, потянул ее за собой.

Она, слишком изумленная и в то же время повинующаяся инстинкту, последовала за ним. Крики элантийских солдат, как и улицы города, отдалялись, пока не остался только он: обнимающая ее рука, знакомый изгиб шеи, сочетание тени и пламени, которое она знала так же хорошо, как свое собственное сердце.

Цзэнь.

Цзэнь был жив.

Когда волна удивления отступила, к Лань вернулись воспоминания и умение логично мыслить. Озеро из черного стекла. Мертвый, холодный взгляд. Жесткий, искривленный рот, произносящий жестокие, ставящие в тупик слова.

Они добрались до противоположного конца переулка. Двери многоэтажных пагод, в которых располагались чайные домики, были открыты: вечерний воздух полнился музыкой и смехом, а свет их фонарей подчеркивал острые черты его лица.

Забвение рассеялось. Она больше не могла выносить его прикосновения, чувствовать его пальцы на своей коже.

Лань вырвалась из рук Цзэня, обнажила Тот, Что Рассекает Звезды – кинжал, который он дал ей, – и прижала лезвие к его шее.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Бамбуковая шляпа.

Вернуться

2

Подворье; постоялый двор, гостиница.

Вернуться

3

Минерал, сульфид ртути. Самый распространенный ртутный минерал, имеющий алую окраску и на свежем сколе напоминающий пятна крови.

Вернуться

4

Струнный щипковый музыкальный инструмент.

Вернуться