Скотт Кершоу
Игра

Посвящается моей семье

Первый уровень

1
Первый игрок

Предрассветные лучи проникают через разбитое окно, освещая тусклым светом жуткую картину, худший кошмар любого родителя: кровать пуста, ребенок исчез.

Застыв на пороге детской, Мэгги Доусон пытается осмыслить увиденное: скомканные простыни, осколки стекла, болтающееся снаружи на пожарной лестнице одеяло ее малыша. Ноги наливаются свинцом, а в легких больше не остается воздуха. Завтрак, принесенный для сына, выскальзывает из рук, «Поп-тартс» рассыпается, и когда, наконец, Мэгги может дышать, то сдавленно выкрикивает имя:

– Джексон!

В комнате настолько холодно, что на ковре поблескивает иней. Мэгги, спотыкаясь, наступая на осколки стекла, подходит к окну, но боится выглянуть. В ее голове завывает сирена: «Он выпал, боже мой, он выпал, он там, внизу, ночью, лежит на земле, ему больно, он мертв, он упал, он…»

Снаружи зигзагообразная пожарная лестница, одна из тех, которые можно увидеть на многоэтажных домах по всем штатам. Мэгги живет на последнем пятом этаже; даже свежие сугробы не смягчили бы падение. Она хочет закрыть глаза, отвернуться, но заставляет себя посмотреть. Затаив дыхание, сквозь растопыренные пальцы она бросает взгляд вниз.

Ни Джексона, ни следов на снегу – ничего.

Только на перилах висит его одеялко с Человеком-пауком, задубевшее, как будто он помочился на него ночью.

Он от нее сбежал? Неужели он правда это сделал? По прогнозу ночью должно было быть около –28. Взрослый мужик не смог бы разгуливать в такую погоду по городу, что уж говорить о мальчике. Ее мальчике. Ее сыне.

Она сосредоточенно рассматривает окно: осколки стекла на полу, рама сломана. Как такое могло произойти? Сильный порыв ветра, какая-нибудь глыба льда или перепад температур? Ей нужно собраться. Это же Сент-Пол, ради всего святого! Тихая гавань, Миннесота. Это не Мексика, Венесуэла или Бразилия. Дети просто так здесь не исчезают. Верно?

Она хлопает ладонями по карманам фланелевого халата, но там пусто. Метнувшись обратно в гостиную, обнаруживает свой телефон на зарядке рядом с диваном, на котором проснулась всего несколько минут назад. На экране высвечивается сообщение. Не читая его, она набирает номер.

– 911, назовите ваш адрес.

– Мой сын! Мой сын пропал! Я… я думаю… – Слова даются с трудом. Застревают в горле. Это немыслимо. – Кто-то забрал его! Кто-то забрал моего мальчика!

Голос женщины-диспетчера тверд, тон – профессионален.

– Назовите ваш адрес.

– Номер 13, Лорел Флэтс, Северо-Западная авеню.

– Окей. – Слышится щелканье клавиш. – Машина выехала. Сколько лет вашему сыну?

– Восемь. Я зашла в его комнату, а он просто… Он просто исчез!

– Как вас зовут?

– М-Мэгги. Маргарет Доусон.

– Сколько вам лет, Мэгги?

– Двадцать четыре. Нет. Двадцать пять.

– Вы одна?

– Да.

– В квартире безопасно?

– Окно в его комнате, кажется, разбито снаружи.

Остаток разговора выходит каким-то скомканным. Видела ли она что-нибудь? Нет. Что-то слышала? Нет. Женщина-диспетчер велит Мэгги ничего не трогать и ждать. Помощь идет.

Мэгги нажимает отбой и пытается успокоить дыхание. Дыши. Она обводит взглядом комнату. Возле дивана пустая бутылка из-под «Саузен комфорт». Там и было-то всего полбутылки, но картина вырисовывается отстойная. На дне, как дохлый таракан, валяется окурок самокрутки. «Ровно столько, чтобы уснуть», – говорила она себе. Достаточно, чтобы отключиться на диване и проспать все на свете. Господи, как бы ей хотелось проснуться от этого кошмара!

Она сгребает в пакет из-под продуктов бутылку, остатки табака и бумаги, зажигалку, выскакивает из дверей квартиры и выбрасывает пакет в мусоропровод в дальнем конце коридора на пятом этаже. Откуда-то снизу до нее доносится хруст содержимого. Все-таки светлая у нее голова. Повернув обратно, она замечает мокрую цепочку кровавых следов, тянущуюся от ее входной двери. В ее ступнях стекла.

– Черт!

Она наконец дает волю слезам, пока бежит домой за бумажными полотенцами. Ей не хватает только, чтобы копы застукали ее вытирающей кровь возле мусоропровода. Молодец, Мэгги. Тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что ты безответственная? Прежде чем отправиться на кухню, проверяет свой телефон, чтобы узнать, сколько времени прошло.

Только сейчас она обращает внимание на уведомление на экране, открывает сообщение, замирает и читает. Оно короткое, но чтение занимает у нее много времени, как будто оно написано на другом языке. Но нет. Лаконичные, четкие, резкие, пугающие в своей простоте. Она доходит до конца и возвращается к началу. Дважды. Там есть и фотография. Она скачивает изображение. Это не укладывается в голове.

Колени подкашиваются. У нее точно сердечный приступ.

Спустя мгновение она снова прижимает телефон к уху. На этот раз отвечает мужской голос:

– 911, назовите свой адрес.

– Я… я только что звонила насчет моего сына, – лепечет она. – Он…

– Назовите адрес.

– Северо-Западная авеню.

– Северо-Западная… – стучат клавиши. В трубке слышится сопение. – Вы Мэгги?

– Да.

– Вы заявляли о пропаже ребенка?

– Д-да, но…

– Полиция уже едет, они должны быть у вас через…

– Я нашла его! – выпаливает она так быстро, что это похоже на крик.

– Вы нашли своего сына?

– Да. – Она не может поверить в то, что говорит. Если прямо сейчас положит трубку, прибудет помощь, завывающие сирены, полицеские в форме, оружие. Но им никогда не найти Джексона живым. Это понятно из сообщения, которое она только что прочла. Фотография говорит сама за себя. Правила ясны.

– Он спрятался, – слышит она собственный шепот. – Пошутил.

– Здесь сказано, что вы сообщили о разбитом окне в помещении.

– Я запаниковала. Оно было открыто, только и всего. В комнате было холодно. Так холодно…

Мужчина на какое-то время замолкает. Молчание – это плохо. Мэгги уже в красках представляет себе, как этот кошмар крутят в вечерних новостях.

– Хорошо, Мэгги, – говорит он. – Кажется, вы в шоке. Я собираюсь позволить нашим офицерам действовать по плану и…

– Нет! – Она близка к истерике. – Вы что, не слышали, что я сказала? Он в порядке! Они мне здесь не нужны!

– Мэм! – Его голос неуловимо меняется. – Я хочу, чтобы вы оставались на месте. Офицеры уже в двух минутах от вас. Если вам нужно…

Она сбрасывает вызов. Большой палец делает это за нее, тело работает быстрее, чем мозг.

В двух минутах. Две минуты. Надо бежать.

Живо. Еще одного взгляда на фотографию в телефоне – фото ее мальчика – достаточно для того, чтобы заставить ее действовать.

Она надевает высокие красные кеды, выскакивает из квартиры и мчится мимо кровавых следов вниз по лестнице.

Одна минута.

Бежит по снегу в халатике и белье, не взяв с собой ничего, кроме телефона. Ее сын похищен, полиция уже почти на месте, и все же Мэгги Доусон сбегает с места преступления.

Сейчас январское утро, около восьми часов.

Игра только что началась.

2
Второй игрок

У Бретта Палмера чувство, что он единственный чернокожий на стадионе. Это странно, неприятно, давно он такого не испытывал – чувство, что он тут лишний или просто какой-то чудик, и ему никак не удается от него избавиться.

Он говорит об этом Крейгу, пока они маневрируют в толпе, и Крейг громко хохочет. Крейгу легко смеяться: он весит больше девяноста килограмм, и кожа у него белее снега. Он голосовал за то, чтобы вновь сделать Америку великой. Кроме того, он уже немного протрезвел от выпивки, которой Бретт его накачивал в «Hooters».

Нет, не накачивал. Угощал. Шотами в честь дня рождения. Егермейстером и текилой. Всякой дрянью.

Крейг отлично смотрится в своем джерси оверсайз, и любой может это подтвердить. Оно почти полностью голубое, в цветовой гамме команды, и обтягивает его плечи. Бретт чувствует себя тощим в своей. Дохляк, как говорили они в старшей школе. Рост у него больше ста восьмидесяти, и старшая школа давным-давно позади, но он практически ощущает коленями в джинсах подол джерси. Да он знает, что все это у него в голове, так же как и ощущение собственной черноты, и все же ему никак не удается избавиться от этих странных предчувствий. Это должен был быть их вечер, но он чувствует себя на взводе и не в своей тарелке.

– Расслабься, придурок, – говорит Крейг. – Ты же раньше любил хоккей.

– И сейчас люблю. Просто говорю тебе: посмотри вокруг, это игра белых парней.

– Знаешь, как называется это дерьмо? – У Крейга в руках оказывается один из огромных пенопластовых пальцев, и он тычет им в лицо Бретту. – Расовые предрассудки. Что ты будешь делать, когда у вас с Келли наконец-то появится парочка милых детишек смешанной расы? Будешь сверять каждого ребенка с таблицей цветов перед тем, как решить дать ему гребаный баскетбольный мяч или хоккейную клюшку?

Бретт ловит пенопластовый палец и направляет его на Крейга.

– Почему бы тебе не сесть на это?

Крейг снова хохочет.

– Держу пари, ты бы все отдал, чтобы на это посмотреть, правда, сладенький?

– В твоих мечтах.

Они подходят к ближайшему киоску в вестибюле, и Крейг достает бумажник рукой, свободной от пенопласта.

Бретт хватает его за локоть.

– Я сам заплачу.

– Да иди ты. Ты купил билеты.

– И что с того? – Бретт шлепает пластиковой картой по прилавку. – Какой смысл в работе, если парень не может побаловать своего друга на его сороковник?

– Эй, полегче! – Крейг прочищает горло и подмигивает молоденькой девушке за стойкой. – Вы должны простить моего приятеля. Он хотел сказать тридцатник.

Она отвечает застенчивой улыбкой. Все женщины улыбаются Крейгу. Сколько Бретт помнит, они делали так всегда.

Самое дешевое пиво – «Миллер лайт» в банках, по 11 баксов за штуку. Бретт заказывает шесть – столько, сколько они смогут унести, и старается не дернуться, когда девушка прикладывает к экрану его «Мастеркард». Обычно он очень скромен в расходах и в уме уже машинально подсчитывает цифры. Вдобавок к пиву билеты, которые обошлись почти в четыре сотни, потом крылышки в «Hooters», и этот вечер превращается в один из самых дорогих в его жизни. Именно поэтому он продолжает говорить себе, что не может пойти на попятную, когда придет время. От этой мысли желудок сжимается.

Все, что он может сейчас сделать, – это ждать, когда наступит момент, и надеяться, что он сообразит, что сказать, когда это случится.

Сегодня он должен сделать то, чего ждал очень долго.

У них места в двухсотой секции, откуда открывается отличный вид на весь огромный «Медисон Сквер Гарден», и атмосфера здесь просто невероятная. Им с трудом удается затолкать пиво под складные сиденья, и Бретт почти упирается коленями в голову парня, сидящего впереди, но стоит потерпеть тесноту ради одного вида. Запах свежего льда, его прохлада почти отрезвляют. Голубой свет прожекторов танцует по нетронутой поверхности под саундтрек бунтарской мужественности – AC/ DC «Ярость против машин», «Белые зомби», а затем наступает очередь гимнов города, когда двадцать тысяч голосов подвывают «Нью-Йорк, Нью-Йорк» и «Нью-Йорк – состояние души» Билли Джоэла. От этого просто захватывает дух.

– Черт возьми! – Крейг хлопает Бретта по спине ладонью размером с лопату. – «Рейнджеры» против «Дьяволов» в гребаном «Гардене»! Сколько мы говорили про это?

– Давно, чувак.

– Вечность! Ты чертовски хороший парень, Бретт, ты знаешь это? Я не часто такое говорю, но это так.

– Ах, да ладно… – Бретт пожимает плечами, но улыбается от уха до уха и достает телефон из кармана. На экране сообщение от Келли – она просит его вести себя хорошо и как следует повеселиться. Конечно, она шутит; можно подумать, он хоть раз в жизни плохо себя вел, не говоря уже о девяти годах их совместной жизни. Вместо ответа он делает фото катка, загружает в социальную сеть, отмечает игру и Крейга Уилсона, и на телефон Крейга приходит оповещение.

Крейг видит оповещение и хмыкает.

– Эх, вот дерьмо. Теперь никаких шансов взять больничный на понедельник. Придется работать в свой сороковой день рождения, мужик. Просто зашибись. Не думал, что они заставят нас работать в праздник, даже если это всего лишь день Мартина Лютера Кинга.

Улыбка Бретта слегка увядает. Он подозревает, что это, возможно, последняя его искренняя улыбка на сегодняшний вечер.

– У тебя останется еще целый день завтра, чтобы полечиться от похмелья. К тому же Кирк может надрать тебе задницу, если ты пропустишь еще один день.

– Кирк может отсосать. Еще немного – и я этого мудака урою.

Бретт ничего не отвечает.

Свет гаснет, очередная кричалка «Вперед, Рейнджеры!» затихает, и для первого торжественного вбрасывания шайбы диктор объявляет почетного гостя: это женщина в инвалидном кресле, ветеран, удостоенная наград и побывавшая в трех командировках с Корпусом морской пехоты США.

– О, чувак! – Бретт следует примеру остальных зрителей и тоже поднимается с места. – Ненавижу эту часть.

– Бедная сучка присела поссать над миной, – тихо бормочет Крейг, стараясь, чтобы это не услышали окружающие. – Пользуйся своими ногами, пока можешь.

– Я знаю, знаю, это просто… Мне как-то не по себе из-за этого.

– Не по себе? Это называется служить своей стране, придурок. Сражаться за то, чтобы мы с тобой пили это пиво. Что-то я не вижу, чтобы ты собирался возглавить в ближайшее время атаку на Фаллуджу.

– Эй, – шепчет Бретт. – Я поучаствовал в серьезной передряге. Ты говоришь с парнем, который противостоял Тренту Нолану в восьмом классе, помнишь?

– Я помню, как мне пришлось вытаскивать тебя из-под глыбы-полузащитника, прежде чем он отправил бы тебя в больницу, если ты это имеешь в виду.

Бретт кривит губы в улыбке, но в ней больше нет теплоты.

– Это была последняя драка, в которой я участвовал в своей жизни.

– Серьезно? – Крейг выгибает бровь. – У нас не всегда есть роскошь выбора, приятель.

Ветеран запевает гимн, слова бегут по экрану, и Крейг бьет себя в грудь поролоновым пальцем, вколачивая каждое слово.

– Скажи, видишь ли ты сейчас в свете зари то, что мы так гордо приветствовали на закате?

Бретт вторит, но мысли заняты предстоящим разговором. Он знает, что его ждет горькая ночь. Время пришло. Сердце готово разорваться.

В любом случае, с каждым мгновением приближается конец их тридцатилетней дружбы, а Крейг ни о чем не догадывается.

Бретт тянется вниз за очередной банкой пива, когда все добропорядочные американцы садятся обратно на свои места.

Они ревут все как один, весь стадион, и игроки выходят на лед вереницей сверкающих смертоносных лезвий.

3
Третий игрок

Сара Маллиган не поняла, сколько просидела в ванной комнате, пока не бросила взгляд на часы и сердце не забилось тревожно.

Быть такого не может. Часы показывают половину шестого.

– Вот дерьмо!

Она вскакивает, поднимает крышку унитаза, на котором просидела все это время, и, выбежав из ванной, бросается вниз по лестнице.

Дети по-прежнему в гостиной, там, где она их и оставила. Арчи агукает в люльке, тянется к погремушке, висящей на дуге. Ханна дремлет на ковре в окружении кубиков Duplo и кукол, как будто среди обломков после взрыва какой-то фантастической самодельной бомбы. «Русалочка» уже закончилась, и на экран вернулось меню DVD, без остановки крутя мелодию песни «Весь этот мир». Сара швыряет iPad на захламленный кофейный столик и идет на кухню. Здесь в шкафу все еще лежат ингредиенты для картошки фри на их сегодняшний ужин – сырые клубни белого картофеля. Она включает фритюрницу, достает из ящика овощечистку и принимается за работу.

Спешит, забывая об осторожности; от четырех лихорадочных ударов по первой же картофелине овощечистка соскальзывает и срезает кожу на безымянном пальце.

– Дерьмо! – Сара чувствует, как кровь отливает от лица. Картошка откатывается, словно голова от гильотины. Сара роняет овощечистку и зажимает палец так сильно, что еще немного – и сломала бы. Она чувствует вкус слез и ненавидит себя за это.

Тупая корова. Идиотка. Резкая, обжигающая боль выбивает из колеи.

Затем она слышит это: на кафельную плитку с невероятно громким звуком падает тяжелая капля крови.

И этого достаточно. Кухонные шкафчики растворяются в сером цвете, пол уходит из-под ног. Задыхаясь, она падает навзничь спиной на стиральную машину.

Короткое время – секунд двадцать, может, чуть больше, – нет ничего. Звук дождя за окном. Покой. Затем сквозь пелену она видит над собой ангельское личико своей маленькой дочери. В глазах у Ханны стоят слезы, а нижняя губа мелко дрожит.

– Мамочке пьехо?

– Да. – Сара сглатывает, пытаясь сесть. – Мамочке плохо.

Ханна злится, бросаясь через всю кухню, будто настоящая рыжеволосая русалочка, и шлепает по лежащей картошке, как в пиджак, завернутой в собачью шерсть.

– Плохая калтошка! Плохая калтошка!

Сара не может сдержать улыбки. Глубоко вздохнув, неохотно оценивает ущерб. На кончике пальца срезан миллиметр кожи, может чуть больше. На полу четыре капли крови. Примерно таков итог, но она все еще чувствует рвотные позывы. Как выясняется, спешка была напрасна. На улице лязгает замок садовой калитки.

– Папочка! – Ханна уже несется по коридору, словно огненный фейерверк. – Папочка! Папочка! Ура!

– Ура! – ворчит Сара, пытаясь подняться с пола. От удара у нее болит спина, а ноги как обычно ее не держат. За три года после свадьбы она набрала больше восемнадцати килограммов – вес ребенка, который так любезно оставили на ней дети после себя.

Открывается входная дверь, и Нил Маллиган заходит в дом, вытирая ноги у порога. Сара слышит, как он подхватывает и целует Ханну, затем возникает пауза. Вероятно, сейчас он осматривает гостиную. Сегодняшняя инспекция сопровождается знакомым хриплым вздохом.

Его фигура в комбинезоне появляется на пороге кухни. Держа на руках их дочь, уцепившуюся ему за шею, он наблюдает за тем, как его жена пытается подняться.

– Что ты на этот раз учудила? – спрашивает он.

– Просто несчастный случай, – отвечает она, наконец поднявшись и отряхивая собачью шерсть со штанов. – Там была кровь и… Ну ты знаешь…

– Ради бога, Сара, тебе тридцать семь! – Ей тридцать шесть, но Нил склонен все округлять, когда хочет унизить ее. – Что, если что-нибудь случится с одним из детей? Тоже упадешь на задницу?

Ханна, не отпуская одной рукой его шею, тычет обвиняюще другой:

– Это была непослушная калтошка, папочка!

– Нет, – говорит Нил. – Мамочке просто надо быть поосторожнее, да? Скажи ей, что она непослушная мамочка.

Ханна хихикает, переводя пальчик в сторону матери:

– Непослушная мамочка! Непослушная мамочка!

Это гораздо больнее, чем пульсирующая боль в руке Сары.

– Ну спасибо, – бормочет она.

Нил опускает Ханну вниз, ставя на неуклюжие ножки, и поворачивается к картошке на кухонном столе.

– Только не говори мне, что это мой ужин.

Она чего-то другого ожидала? Нет, вовсе нет. Давно уже ничего не ждала. Тем не менее Сара пытается слабо улыбнуться.

– Я подумала, мы могли бы сходить сегодня в закусочную.

Нил хмурится. Он крупный лысый мужчина, работает на стройке и со дня их свадьбы стал совершенно неузнаваем – во всех смыслах.

– Мы только два дня назад закупались в магазине!

– Я знаю, я потеряла счет времени и…

– Ты же не собираешься всерьез стоять здесь и говорить мне, что тебе не хватает времени в сутках, когда я с восьми утра на коленях укладываю пол?

Она прикусывает губу, пожимая плечами.

Нил качает головой, капли дождя на лысине отражают свет, как самый убогий в мире диско-шар.

– Сара, разве я многого прошу? Я просто хочу приходить в прибранный дом с накрытым на стол ужином, а ты даже этого не можешь. Ты хоть раз оторвала свою задницу, чтобы пройтись по этому чертовому… – Он замирает, хмуро глядя себе под ноги, словно ожидая там что-то увидеть.

У Сары сводит живот, когда до нее доходит, чего не хватает в этой картине.

Муж проносится мимо нее в узкий коридор в задней части кухни и распахивает дверь черного хода. Через секунду в дом вбегает Дюк, их большая немецкая овчарка, промокший под ливнем от носа до хвоста, весь в грязи от того, что рылся в клумбах. Пес отряхивается, разбрызгивая грязь по всей кухне. Ханна прыгает и визжит во всю глотку. Из гостиной ей в ответ начинает подвывать Арчи. Внезапно все вокруг превращается в сумасшедший дом.

– Ради бога! – кричит Нил, удерживая ногой собаку на расстоянии. – Как долго она там торчит?

– Всего несколько минут, – врет она, с ужасом наблюдая, как собака елозит лапами по плитке.

– Там же льет как из ведра!

Она открывает рот. Яростное неповиновение, поднимающееся откуда-то из глубины души, так и подмывает напомнить ему, что это Солфорд, Большой Манчестер, одно из самых дождливых мест в Англии, но прикусывает язык. Дело не в почтовом индексе. Она забыла о собаке, вот и все. Это на ее совести.

– Фритюрница горячая, – говорит она, хватаясь за полотенце. – Давай я приготовлю ужин, а потом…

– Забудь, я пойду в закусочную. Приберись к моему приходу, если, конечно, ты вообще способна на это.

Он топает через дом, сыпля ругательствами себе под нос, и захлопывает дверь с такой силой, что рамка с фотографией со стены в прихожей падает и разбивается.

Это снимок с их медового месяца в Бенидорме. Сара вздыхает.

Довольный пес катается по кафелю, размазывая принесенную грязь, Арчи продолжает плакать в гостиной, а Ханна настороженно смотрит на мать широко распахнутыми глазами.

Превозмогая боль в коленях, Сара опускается вниз, становясь вровень с дочерью, и рукой приподнимает ее подбородок. Несколько мгновений она пристально смотрит на Ханну.

– Все ради тебя, мое чудо. Ты придаешь всему этому смысл.

Ханна не понимает – ей нет еще и трех лет, – но целует указательный пальчик матери и улыбается. И как всегда, это делает все чуточку лучше.

4
Четвертый игрок

Ной Дюран никогда прежде не бывал в месте, подобном этому. Он ведет себя так, как будто для него в этом нет ничего необычного, но почти уверен, что его выдает в том числе и пиджак, который он надел впервые с похорон отца.

Этот отель Shangri-La расположен в одном из самых престижных районов Парижа. Его построили в 1896 году для принца Ролана Бонапарта. Ной вырос в предместье Парижа за много миль отсюда, среди жителей магрибского происхождения. Знаменитые трущобы. По правую руку от него – София, богиня красоты и почему-то его невеста, но она этого о нем не знает.

София эстонка, прожила здесь всего год, ее французский пока слабоват, так что консьерж говорит с ними на английском, их втором общем языке. Консьерж – невысокий мужчина с усами, зовут его Паскаль. Он жестами показывает на стены этого великолепного зала, от пола до потолка украшенные латунными деталями, но сам почти не сводит глаз с невероятного тела Софии. Ною не удается скрыть горечь, хотя он вовсе не удивлен такому вниманию. Он все еще не может поверить, просыпаясь каждое утро с ней рядом.

– Мы называем эту комнату Le Grand Salon, – рассказывает им Паскаль. – Она украшена в классическом стиле Людовика Четырнадцатого, все архитектурные детали оригинальные, присутствуют мотивы, характерные для семьи Бонапарт. Обратите внимание на императорские короны, пчел и головы львов. Оригинальны так же хрустальные люстры и камин из мрамора. В этом зале в 1907 году состоялась помолвка принцессы Марии Бонапарт с принцем Греции и Дании. Для банкета здесь может разместиться сто двадцать гостей. – Он останавливается, переводя взгляд на Ноя. – Где будет проходить ваша церемония?

– В церкви Святого Иосифа, – отвечает Ной.

– Ах! – Паскаль хлопает в ладоши. – Англоязычная католическая церковь Святого Иосифа? Отлично! Отсюда до нее всего пять-десять минут езды.

– Да, поэтому мы здесь.

– И вы пришли в правильное место. – Паскаль ведет их в просторный Le Salon Roland Bonaparte, бывшие конюшни принца. – Если вы собираетесь устроить вечеринку с танцами, то вам подойдет этот зал. Вмещает до двухсот гостей и оснащен самыми современными развлекательными технологиями.

– Очень красиво, – говорит София. Ее английский, в отличие от французского, очень хорош, но говорит она со странной смесью восточноевропейского и североамериканского акцентов, хотя никогда не пересекала Атлантику. А все потому, – как она однажды призналась Ною, – что вместо того, чтобы учить английский в школе, она подражала ситкомам типа «Друзья» или «Симпсоны». София на несколько дюймов выше Ноя, с резкими, яркими чертами лица и зелеными, почти светящимися глазами. – Поистине невероятно.

– Да, – соглашается Паскаль, разглядывая ее фигуру в длинном черном пальто. – Затем, конечно, у нас есть Le Terrace Eiffel. Прошу… – приглашает он вперед молодую пару и, как фокусник, показывающий свой величайший трюк, открывает перед ними двойные двери на террасу.

София проходит первой, оторвавшись от руки Ноя. Она вдыхает зимний воздух и замирает, зажав рот обеими руками.

– О, боже!

Ной следует за ней и останавливается рядом.

– Вау!

Всю свою жизнь он прожил в этом городе, но никогда не видел башню с такого ракурса. Она выглядит так, как будто была построена исключительно для того, чтобы люди могли любоваться ею с балкона. Он задается вопросом, сможет ли попасть в нее стаканом с водой, который держит в руке, и приходит к выводу, что вероятно, сможет. Ной поворачивается к Софии, собираясь поделиться шуткой, и видит, что она чуть не плачет.

Сердце сжимается от понимания: для его будущей невесты ничто и никогда не сравнится с этим моментом.

Паскаль провожает их на террасу к столику, на котором при свете уличного фонаря уже лежат брошюры.

– Во-первых, – говорит он, когда все рассаживаются, – у нас есть пакет «Изумрудный». Он включает в себя по пять канапе на каждого гостя и шампанское по прибытии, меню, разработанное персонально для вас двумя шефами со звездами Мишлена, вино на столах, по бокалу шампанского для тостов плюс свадебный торт, цветы и приглашения. Для зала Бонапарта в цену включены еще танцпол и сцена.

– Ладно. – Ной тяжело сглатывает и задерживает дыхание как перед прыжком в воду. – А цена?

Паскаль наклоняется, отстегивает серебряную ручку от лацкана и обводит цифру на ближайшей брошюре.

– Триста пять за каждого гостя, налоги включены.

Софи тихонько ахает.

Ничего не заметив, Паскаль продолжает:

– Однако пакет «Нефритовый» у нас пользуется наибольшей популярностью. В него включено все из «Изумрудного» плюс номер люкс для новобрачных и открытый бар. Стоимость четыреста пятнадцать на одного гостя, с налогами. Вы уже знаете количество гостей?

София открывает и закрывает рот. Ной замечает, что она начинает краснеть, и быстро отвечает вместо нее:

– Мы еще не до конца составили список, но думаем, где-то в районе семидесяти, в зависимости от того, смогут ли приехать друзья и семья Софии.

– Ну вот и чудесно!

София достает телефон из сумочки. Она отвернула экран от консьержа, но Ною прекрасно видно, что она там делает. Открыв калькулятор, она умножает обе цены на количество гостей, проверяет дважды, как будто телефон может ошибиться.

Наконец осознав, что все молчат, Паскаль складывает кончики пальцев в грубой имитации башни за его спиной.

– Конечно, думаю, вы захотите пойти домой и все обсудить.

София с тоской кивает, бросая мимолетный взгляд на башню. Это ничтожное движение, но Ной его улавливает. Ее взгляд тускнеет от осознания того, что после этой встречи у нее больше никогда не будет такого вида.

– Не думаю, что нам нужно куда-то идти, – слышит он собственный голос.

Паскаль выгибает бровь.

– Нет?

Ной качает головой.

– Давайте разберемся с депозитом за этот «Нефритовый» пакет.

Идеального цвета лицо Софии становится белым.

– Ты серьезно?

Ной пожимает плечами так, словно он самый крутой чувак на всем белом свете.

– Что скажешь?

Она не отвечает, начинает рыдать и бросается к нему, окутывая теплом нежных объятий.

Паскаль вскакивает и восклицает:

– Magnifique![1] Тут не обойтись без шампанского!

– Почему бы и нет? – смеется Ной, глядя поверх ее плеча, крепко обнимая и чувствуя головокружение.

Паскаль уходит за шампанским и контрактом. София подводит глаза, а затем тянет Ноя на край террасы, чтобы сделать селфи на фоне башни.

Он старается не выглядеть потрясенным, потому что знает, что не пройдет и часа, как снимок выложат в соцсети. Сейчас София набирает по тридцать тысяч лайков за пост. Если бы ей платили по евро за каждый лайк, один пост с этой фотографией практически окупил бы их свадьбу. Она делает около двадцати снимков, немного меняя позы – некоторые с Ноем, большинство только с собой, а потом нежно целует его снова и снова.

Она лучшее, что было в его жизни. Его сердце готово разорваться.

– Ты чертов сумасшедший, – шепчет она.

– Moi? Немного. Это всего лишь деньги.

Услышав это, она хмурится.

– Дело не только в деньгах, Ной.

Он придвигается ближе, ловит прядь ее каштановых волос и глубоко вдыхает их аромат, как наркотик.

– Я хочу, чтобы все было правильно. Женщина моей мечты заслуживает свадьбы своей мечты, и я сделаю все для тебя, София.

Она прижимается своим лбом к его, понимая, что он говорит серьезно.

Он сделает ради нее все что угодно и пойдет на все, чтобы удержать ее. Абсолютно на все.

5
Пятый игрок

Линда Мэлоун должна была уйти в семь часов, но уже почти девять, а ей приходилось разбираться с троицей бэкпекеров в зоне вылета. После восьми часов непрерывной проверки толпы, проходящей через рамки металлодетекторов, последнее, что ей было нужно, – эти трое правонарушителей, воняющие наркотой, с покрасневшими, опухшими глазами, по очереди подползающие к ней. Судя по всему, они решили начать свое путешествие в Амстердам заблаговременно, и это в конечном счете стоило им полета.

О чем они вообще думали? Кто пытается сесть в самолет обкуренным?

В такие моменты Линда радовалась, что ее дочь очень уравновешенная девушка. Алисса никогда бы не совершила такой глупости.

Линде удается спихнуть растерянных бэкпекеров на других офицеров, а затем она, наконец, может покинуть терминал. Несмотря на форму службы безопасности – черный бронежилет поверх белой рубашки, ей приходится предъявлять пропуск, чтобы попасть на парковку для служащих. Иногда она улыбается коллеге, работающему здесь, но не сегодня. Сегодня она не в настроении. Аэропорт Лутон не так уж велик. По сути, по размерам это аэродром, но он всегда очень многолюден, и Линда медленно пробирается в потоке машин к выезду, потихоньку закипая от злости. Именно такое дерьмо заставило ее уйти с прежней работы. Самое главное – это время с семьей, которое пропускаешь из-за работы. Напрасно потраченные вечера. Потерянные годы. Ожидалось, что эта работа будет другой, но уже четвертый вечер на этой неделе она задерживается допоздна.

Через Bluetooth BMW она пытается позвонить Алиссе, чтобы узнать, поела ли она. Звонок не проходит, что еще больше портит Линде настроение. Рядом с аэропортом связь всегда никудышная, а ее телефон безнадежно устарел. Она собирается на всякий случай купить что-нибудь из замороженных продуктов, потому что дома шаром покати. Конечно, проще было бы взять еду навынос, но Алиссе семнадцать, а Линда не успевает следить за ее диетами и перепадами настроения. Алисса дулась два дня после того, как в последний раз Линда пришла домой с внеплановым ведерком курицы. Подростки.

Линда заходит в «Экспресс еда и вино» на Лайнэм-роуд. Она бывает здесь почти каждый вечер. Это маленький заурядный магазинчик, которым владеет семейная пара из Бангладеша. Подобных этому магазину в Лутоне сотни, просто этот по пути, всего в паре кварталов от аэропорта.

Она достает две замороженные лазаньи из морозильного ларя с раздвижными дверцами, дополняет их самой дешевой бутылкой красного вина и расплачивается наличными с хозяином магазина Аджаем.

Уже сев в машину и положив покупки на пассажирское сиденье, она собирается завести двигатель, когда замечает в отдалении на тротуаре фигуру человека в капюшоне.

Мужчина, он очень худой, это видно по тому, как болтается на нем темного цвета одежда – словно портьера. Он идет, озираясь по сторонам. Подозрительно. Похоже, он не заметил Линду. Он невысоко подпрыгивает, как боксер, который перед рингом настраивает себя на бой. В правой руке у него что-то есть, что-то, что ловит желтый отблеск ближайшего уличного фонаря. Это нож. Отлично.

Линда молча наблюдает, как мужчина врывается в магазин, едва не срывая дверь с петель. Поначалу сердце начинает биться чуть быстрее. Ее к таким ситуациям готовили. Она набирает 999 и без лишнего шума сообщает о вооруженном ограблении, затем нажимает отбой и поворачивает ключ в замке зажигания.

День выдался долгий. Слишком долгий. Ей это совершенно ни к чему. Ей уже пятьдесят один год, ради всего святого! Не надо ей туда лезть. Алисса дома ждет. Подумай об Алиссе.

С единственной взлетной полосы аэропорта поднимается самолет, пролетая над головой. Мигают огни, ревет двигатель, стекла в машине дребезжат. Темная улица пустынна, окна ближайших домов за задернутыми шторами светятся приглушенным светом и мягко мерцают включенными телевизорами. Линда так и сидит за рулем.

На наружной стене магазина – встроенный банкомат. Остается только узкая полоска окна с видом на прилавок, но через нее хорошо просматривается все, что происходит внутри. Мужчина в капюшоне опрокинул витрину, на которой лежали скретч-карты. В одной руке он держит нож, другой запихивает пачки скретч-карт в свою сумку. Аджай, хозяин магазина, по всей видимости, не пострадал. Это радует. Касса уже стоит открытая и пустая. Аджай поспешно бросает пачки сигарет в сумку. Линда качает головой. Сигареты сейчас стали дороже, чем когда-либо. Пятьдесят пачек могут принести этому идиоту еще несколько сотен, но он теряет драгоценное время. До аэропорта чуть больше полутора километров, полиция скоро будет здесь. Это не имеет к ней никакого отношения.

Иди домой, к Алиссе. Приготовь ужин. Посмотри сериал. Побудь матерью.

Она внимательно смотрит на бутылку, которую только что купила. Как и у всех вин в экспрессе, на ней винтовая крышка. Линда откручивает ее и делает глоток. Солодовый уксус и то приятнее на вкус. Нервы на взводе, под кожей пробегает миллион электрических разрядов. Она чувствует нездоровый азарт.

Бросив еще один взгляд на магазин, она понимает, что грабитель сделал дело и застегивает молнию сумки, а сирен по-прежнему не слышно.

Он выйдет сухим из воды. Линда ставит одну ногу на порог. Он собирается выходить.

– К черту! – ругается она, завинчивая крышку на бутылке.

Выходит из машины, бесшумно закрывая дверцу и держа бутылку за горлышко.

Из магазина доносится грохот. Линда не уверена, но по звуку похоже, что, направляясь к выходу, мужчина опрокинул центральный стеллаж. Свободной ладонью она нажимает на бронежилет, чтобы убедиться, что он на месте, и чувствует биение пульса, но страха у нее нет. Она слишком взбудоражена, чтобы бояться.

Дверь «Экспресс еда и вино» открывается внутрь. Колокольчик мелодично звякает.

Грабитель выскакивает головой вперед, под траекторию удара Линды, замахнувшейся двумя руками, как крикетной битой. От удара бутылка взрывается. Парень с размаху падает на тротуар. Линда ногой отбрасывает подальше нож, пока дешевое вино стекает в сточную канаву.

Проходит еще несколько секунд, прежде чем из-за угла появляется полицейская машина с мигалкой.

Первый офицер, выскочивший из нее, достает ярко-желтый электрошокер.

– Ты! – кричит он. – Стой на месте!

Линда бросает взгляд на свои часы.

– Шесть минут, – спокойно произносит она. – Почему так долго?

Офицер колеблется. Прищуривается, убирает электрошокер в кобуру и качает головой.

– Мэлоун, ради всего святого! Что ты наделала?

Она смотрит вниз на бесформенное тело в капюшоне и пожимает плечами. У них над головами в темном небе с ревом проносится еще один самолет.

6
Первый игрок

Мэгги Доусон успевает пройти меньше двадцати шагов, прежде чем на Вестерн-авеню появляются копы.

Копы, которым она позвонила после того, как обнаружила, что ее маленький мальчик Джексон пропал.

Копы, от которых ей нужно срочно избавиться, если верить этому жуткому анонимному сообщению.

И с чего бы ей не верить? Ее мальчик пропал. Это факт. Какой-то психопат его забрал, а ей прислал единственную фотографию и инструкции.

Не просто инструкции. Правила. Так они их назвали. Правила, как будто все это какая-то…

Она ныряет в сугроб за припаркованный «Додж» и оглядывается на свой дом на противоположной стороне посыпанной песком дороги. Ее голые ноги замерзли. Мелкие осколки разбитого окна впиваются в ступни. И к тому же она начинает чувствовать себя глупо.

А вдруг все это — какая-то садистская мистификация?

Шон и Кэролайн, законные опекуны Джексона, всегда были против того, чтобы Мэгги вернулась в жизнь мальчика. Категорически. Мэгги это видела, что бы они там ни говорили. А как иначе? В их глазах Мэгги навсегда останется отродьем, которая продала ребенка, своего собственного ребенка. Она хотела продать, они хотели купить. Спрос рождает предложение. Они покрыли ее расходы и решили много других проблем, а затем пошли каждый своей дорогой. Все выиграли. На какое-то время. Но когда спустя восемь лет в их дом постучалась Мэгги, – уже взрослая женщина, – они согласились отдавать ей Джексона на один уик-энд в месяц. Это был испытательный срок.

Сейчас Мэгги не может не задаваться вопросом: как далеко они могут зайти, чтобы навсегда от нее избавиться? Чтобы раз и навсегда доказать ее нерадивость?

Не настолько далеко. Быть такого не может. Все это слишком серьезно.

Патрульная машина – здоровенный «Форд» с «кенгурятником» на решетке радиатора. Из нее выходят два офицера – парни в форменных темных куртках поверх синих хлопковых рубашек. Конечно, оба они вооружены. В солнцезащитных очках. Сейчас чуть больше восьми часов, и солнечный свет, отражаясь от снега, ослепляет.

Это шанс для нее. Ей надо всего лишь встать, и ее заметят из-за машины. Она – растерянная блондинка, в халатике и кедах. По мнению большинства мужиков, она горячая штучка и она белая; хоть думать об этом противно, но это может сыграть свою роль. Ей нужно все рассказать копам, показать им сообщение и фотографию, и они должны помочь. Они знают, что делать. Надо забыть об этих так называемых правилах.

Она судорожно сглатывает, оглядывая пустые окна и безлюдную улицу.

Неужели за ней и правда следят? Вряд ли. Дорога совершенно пуста. Сегодня День Мартина Лютера Кинга, все школы закрыты, соседи наслаждаются беззаботным утром. Писатель Скотт Фитцджеральд родился в соседнем квартале. Здесь тихо. Спокойно.

Вскочи на ноги, Мэгги. Закричи. Завопи. Просто вставай!

Она почти выпрямляется, когда в ее мыслях вихрем проносится воспоминание о той ужасной истории несколько лет назад. Одна женщина в соседнем Миннеаполисе позвонила 911, чтобы сообщить об изнасиловании, и была застрелена первым же прибывшим сотрудником. Этой промелькнувшей мысли достаточно, чтобы заставить Мэгги снова оказаться в снегу. Кажется, такое стало случаться сплошь и рядом. У копов так и чешутся руки нажать на спусковой крючок. Она должна все хорошенько обдумать. Взгляд возвращается к пустым окнам, отражающим мертвый зимний свет. Чувство, что за ней наблюдают, становится острее.

Звонок, доносящийся от ее дома, заставляет ее подпрыгнуть и посмотреть на «Додж». Один из офицеров нажимает на кнопку у входа. Ответа, естественно, нет.

Тем временем второй коп обходит здание по периметру. Он доходит до начала пожарной лестницы и останавливается, задрав голову.

– Эй, Стэн! Иди сюда.

Первый коп, Стэн, ниже ростом. Мэгги наблюдает за тем, как он двигается большими шагами, приземляясь на следы напарника.

Следы.

Она оглядывается назад на путь, которым шла. Как и следовало ожидать, жуткая цепочка следов ведет от порога здания к этому самому месту. Ей надо бежать. Вперед или назад? Сердце колотится. Это ад.

Полицейские переговариваются между собой:

– Там, наверху. На что это похоже, Стэн?

– Может быть, на флаг. Но не видно звезд. Красный и синий. Возможно, «Рэд Сокс»?

– В Сент-Поле? Не думаю. Если бы у тебя были дети, ты бы точно знал, что значат эти цвета.

– И что они значат?

– Человек-паук. По-моему, похоже на одеяло. Или покрывало.

– Что-то похожее на вещь, которая может быть у восьмилетнего парня, ты про это?

– Именно.

На мгновение воцаряется тишина.

– Стоит расспросить соседей.

К тому времени, когда Мэгги снова слышит звонок, она уже ползет на четвереньках за «Дождем». Руки у нее покраснели и онемели от холода. Она перебирается за соседнюю «Тойоту», а затем за «Хонду-Сивик». И наконец, выбираясь из укрытия, мчится на свободу. Опять спасается бегством. Она стремится на север, превозмогая острую боль в ногах, хрустя реагентом посередине проезжей части. Это самая открытая часть улицы, но по обеим сторонам дорога смертельно опасна из-за льда.

Копы не замечают ее бегства.

В конце квартала пролегает Селби-авеню, одна из главных улиц района. Слева на перекрестке – кофейня Nina’s. Она открыта. Мэгги останавливается. Она на короткой ноге со всеми здешними бариста. Можно притвориться, что захлопнула дверь квартиры. Можно попросить Синди одолжить пальто. И что потом? Увидев свое отражение в окне кофейни, она вздрагивает и отшатывается. Впервые за десять лет она вышла на улицу без макияжа. Синди ее не узнает. Да она сама себя с трудом узнает.

Прямо напротив Селби находится офис YWCA[2]. За ним – штаб-квартира организации по борьбе с домашним насилием. Мэгги понятия не имеет, как устроена их работа. Может ли она просто зайти и попросить джинсы? Скорее всего, она сломается, прежде чем произнесет хоть слово.

По Селби мчится машина, а Мэгги просто тупо стоит, будто окаменев. Машина проезжает мимо, забрызгивая стылой грязью ее голые ноги, и ей, полуобнаженной блондинке, одобрительно сигналит тучный водитель. Мэгги пораженно смотрит ему вслед. Ее малыш пропал, а этот ублюдок счастлив, как свинья в грязи. Ей надо уйти с улицы. Она чувствует, что еще немного, и она упадет в обморок.

На задворках кофейни Nina’s проходит узкий переулок. Мэгги прячется в тени, садится на корточки и начинает рыдать. Картинки в голове быстро сменяют одна другую, и каждая лишь усиливает ее агонию.

Джексон, ее мальчик, исчезнувший в темной и морозной ночи. Избитый. Раздетый. Мертвый.

Она наклоняется вперед, и ее рвет. Во рту остался кислый привкус «Саузен комфорт».

Кто это сделал? Кто смог такое сотворить? Один мужчина? Больше? Надо вернуться в полицию. Она должна это сделать, иначе порадует того ублюдка, который отправил ей сообщение. Ее страх дает похитителю время, но правда в том, что интернет – это одна огромная дорожка из хлебных крошек, ведь так? Мобильные телефоны – как отпечатки пальцев. Полиция штата может отследить сообщение и посадить урода – а она уверена, что это мужчину, – в течение часа. Федералы еще быстрее.

А если они узнают об алкоголе в крови Мэгги, то ее, скорее всего, вообще лишат любого доступа к сыну. Это разрывает ей сердце, но за безопасность Джексона цена невелика.

Она мысленно возвращается к сообщению, и боль в сердце на мгновение уступает место чему-то другому, яростному. Материнской любви. Она и так слишком часто подводила своего малыша, неужели накосячит и сейчас?

Нет. Кто бы это ни был, он заплатит за это. В конце концов, это Соединенные Штаты Америки.

Мэгги всегда может раздобыть пистолет.

Она достает телефон и, скорчившись на холоде, еще раз перечитывает правила.

7
Второй игрок

Застонав, Бретт тянется к прикроватной тумбочке. Сквозь пелену слипающимися глазами проверяет время на телефоне. Почти одиннадцать, сообщений нет. Швыряет телефон экраном вниз и снова стонет. Затем скулит. Башка раскалывается. Пробивающийся через жалюзи свет совершенно ни к чему. Он слышит в ушах невыносимо громкий шум собственного пульса.

В футболке «Рейнджерс» он скатывается с кровати и ползет в ванную, где его рвет. Желудок опустошается еще четыре раза, прежде чем рвотные позывы становятся сухими. Вчера он вырубился, не сняв контактных линз, так что еще несколько минут мучается, вынимая линзы из опухших глаз.

Весь сегодняшний день насмарку. Пока, воскресенье. На следующей неделе повезет больше.

Он находит Келли на кухне, сидящей за барной стойкой. Склонившись над своим iPad, она пьет свежесваренный латте. Келли поднимает на него взгляд и начинает хохотать.

– Давай смейся, – ворчит Бретт, заныривает в холодильник за апельсиновым соком и пьет прямо из пакета.

– Бедный малыш! – Келли подкрадывается к нему сзади, обнимает за талию и прижимается, собираясь поцеловать. Бретт резко отворачивает лицо.

– Ты не захочешь этого делать.

– Нет? – Она в шутку изображает, что ее тошнит, и отпускает его. – Тогда лучше воздержусь. Кто выиграл?

– «Рейнджерс», – не слишком уверенно отвечает он. В памяти после второго периода мало что осталось.

– Крейг наверняка чуть с ума не сошел от радости. Он что, опять был занозой в заднице?

Бретт неуверенно пожимает плечами и делает еще глоток.

Келли умная, амбициозная, иногда забавная. Природа одарила ее фигурой с аппетитными изгибами. У нее волнистые каштановые волосы и очки в роговой оправе, как у секретарши из порно. В метро как мужчины, так и женщины пялятся на ее большую грудь, не задумываясь о том, какую боль такой вес причиняет ее спине. Подростки с безопасного расстояния противоположных платформ часто кричат ей «милфа», чего она терпеть не может; она говорит, что это еще один способ назвать ее старой. Келли постоянно твердит Бретту, что он красивый, но он этого не чувствует. Никогда не чувствовал, а сейчас, когда близится сорокалетие и он уже семь месяцев не посещает спортзал, – и подавно. Келли – вторая женщина, с которой он когда-либо спал.

Бретт делает глубокий судорожный вдох.

– Слушай, насчет прошлой ночи. Я был пьян. Надрался в хлам, а ты же знаешь, как алкоголь на меня действует…

– Эй, все в порядке. Я все равно вчера была слишком уставшая. – Она сочувственно улыбается, и от этого ему становится только хуже. – Тебе просто придется сегодня остаться трезвым и вечером загладить передо мной свою вину, ладно?

– Думаю, с этим я справлюсь, – выдавливает он высокий, фальшивый смешок.

– Да? – Она делает еще один большой глоток кофе, прожигая тело Бретта взглядом, как солнечным лучом через лупу. – Не обещай того, что не сможешь выполнить, здоровяк.

Он улыбается и отворачивается к окну. На улице сегодня, похоже, похолодало. Его улыбка тает. Он вспоминает, как возвращался в Бруклин на Uber. Водитель слушал какое-то грохочущее техно, и к тому времени, как они съехали с моста, Бретт чувствовал тошноту, а ночные огни устроили вокруг него хоровод. Он помнит, как лег спать, как отбивался от Келли. Почему же не может вспомнить предыдущие часы? Там черная бездонная дыра, и где-то в этой бездне все пошло не так. Страшный разговор состоялся, он открыл Крейгу правду, но теперь это стало воспоминанием о воспоминании, превратилось в эмоции вместо реальных слов.

У него хрустнула челюсть, и под левым глазом Бретт почувствовал тупую боль. Неужели Крейг его ударил? Неужели все закончилось таким образом?

Не так. Пожалуйста, только не так.

Он все еще стоит, уставившись в сторону Проспект-парка, когда внезапно его зрение затуманивается от нахлынувшего жара. В груди появляется боль. Он уже забыл, какой сильной она может быть. Это боль одиночества и стыда.

– О, дорогой… – Келли стоит у него за плечом и поглаживает по спине. – Неужели и вправду настолько плохо?

Он смеется и вытирает слезы тыльной стороны ладони.

– Наверное. Никак не могу очухаться, как раньше.

– Тебе просто нужно поваляться на диване под какой-нибудь сериал от Netflix. Я утром сходила в магазин и купила тебе все самое необходимое: молочный коктейль, бекон, аспирин, педиалайт.

– Ты ходила в магазин? – Он шмыгает носом, как мальчишка, поцарапавший коленку. – Ты слишком добра ко мне.

– А ты просто жалеешь себя. Иди ложись. Я приготовлю тебе завтрак.

Боже, какая же она хорошая. Просто идеальная.

Переместившись на диван, Бретт оглядывает дом, который они обустраивали вместе. Их гнездышко, наполненное безделушками, рамками с фотографиями и воспоминаниями. У них прекрасный дом из коричневого кирпича, один из самых престижных домов в Бруклине. Хоть это и дуплекс, но с соседями проблем нет. Келли – аналитик, занимается подбором персонала для Microsoft и Amazon. Бретту это кажется скучным, но ей нравится, а ее зарплата позволяет ему заниматься собственной карьерой. Полгода назад ему удалось устроить Крейга к себе, однако Крейг не разделял его энтузиазма по поводу этой работы.

Бретт устраивается под двумя одеялами и решает наконец начать смотреть «Корону», хотя на самом деле он не глядит на экран дольше пяти минут. Ему хочется вспомнить, что произошло прошлой ночью, и в то же время надеется, что никогда об этом не вспомнит. Весь день он то погружается в тошнотворный сон, то выныривает из него. Обычно, особенно по воскресеньям, Крэйг почти постоянно торчит в WhatsApp, либо комментируя любые спортивные соревнования, на которые наткнется, либо присылая шизанутые ролики, которые варьируются от странной, выворачивающей желудок порнографии до несчастных случаев со смертельным исходом на производстве и жестоких казней наркокартелей. Сегодня телефон молчит, и Бретта не покидает чувство, что его бросили. Он проверяет исходящие сообщения и видит, что Крейгу ничего не отсылал, и это хоть и маленькое, но утешение. Обычно его пьяные звонки – это кошмар.

В семь вечера он все еще мается, когда Келли, свернувшаяся у него под боком, начинает поглаживать правой рукой его по бедру все выше и выше. Она не отрывает взгляда от телевизора, но Бретт чувствует жар ее плоти, когда Келли добирается до прорези в его свободных трусах. Он прочищает горло, бормочет что-то о том, что ему нужно в ванную, и уходит. На обратном пути к дивану ему удается проглотить свое первое пиво. Поначалу с трудом, но за следующие пару часов он вливает в себя еще пять бутылок. Келли наблюдает за ним, но ничего не говорит. Она такая хорошая. Всегда была такой. Она идеальная.

Позже Бретт засыпает, как только его голова касается подушки. Наступает следующий день – понедельник. Крэйг на работе так и не появляется.

8
Третий игрок

В полшестого утра во вторник Сара встает, укачивает Арчи, в темноте тихонько напевая себе под нос.

С каждым днем малыш становится все тяжелее, и колени у нее ноют от напряжения. В одной руке она держит телефон, листая соцсети. С тех пор, как она легла спать шесть часов назад, ничего особенного не опубликовали. Экран iPhone освещает пластырь с георями Disney, которым обмотан ее безымянный палец. Взгляд у Золушки надменный.

Ханна просыпается спустя несколько минут, выходит из своей спальни и, зевая, бредет к заграждению на вершине лестницы. Хозяин дома храпит. Сара ведет детей вниз и зажигает свет. В январе по утрам морозно, и ей приходится включать воду сейчас, чтобы она успела пробежать и Нил смог принять горячий душ. Со дня на день они ждут комбинированный бойлер. Они обсуждали это не один год.

Она открывает заднюю дверь, чтобы выпустить собаку, холод заставляет ее поплотнее закутаться в халат. Сара ждет, пока собака все обнюхает и опорожнит мочевой пузырь на мерзлую заросшую лужайку. Дюк возвращается в дом, а она готовит Арчи первую бутылочку, пока Ханна ноет, путаясь у нее под ногами, потому что CBeebies не начинает вещание раньше шести. Сара целует дочь в макушку и терпеливо показывает на циферблат часов, в сотый раз объясняя: когда стрелки встанут вертикальной линией, ее канал включится. Малышке эти обьяснения как об стену горох. Ханна хочет все и сразу.

Проходит чуть больше часа, и Сара слышит, как муж идет в ванную наверху под аккомпанемент ворчания и утреннего пердежа. Приняв душ и одевшись, он устраивается в гостиной с детьми, пока Сара готовит тост для него. Передавая завтрак, она смотрит на мужа с тихой завистью. Ему-то малыши всегда достаются в своем самом прилизанном виде. Даже пес сворачивается клубком у его ног.

Рассвет наступает только в половине седьмого, к этому времени Нил целует детей и уходит. Сара не помнит, когда он в последний раз целовал на прощание ее, не то чтобы ее это особенно волновало. Как все может измениться за каких-то пару лет.

После его ухода начинается второй этап привычной утренней рутины.

Уже ждет полная раковина грязной посуды, которую нужно помыть, и ковер в шерсти, который нужно пропылесосить. Дом провонял мокрой псиной вперемешку с пикшей и картошкой фри. Хорошо еще, что Арчи пока не умеет ходить, потому что одна Ханна как торнадо. Пока дети залипают в телевизор, Сара возится с домашними делами, но пальцы у нее уже подергиваются, как у наркоманки. Она скрежещет зубами, то и дело бросая взгляд на iPad на кофейном столике.

К одиннадцати нужно выгулять Дюка. Он здоровенный пес и без физической активности становится бешеным. Но даже собрать двоих детей и вывести на улицу – целое приключение. К тому же наступает время их первого дневного сна. Разумеется, Сара обожает своих детей, но их сон – единственная передышка для нее, и она не собирается ею жертвовать. Она выпускает Дюка в сад на заднем дворе, где он может побегать пять-десять минут. Дождя нет, земля кажется довольно сухой. Нет причин для беспокойства.

Сара наливает себе чашку чая и с iPad на коленях плюхается на диван. Разблокировав устройство, она еще раз маниакально проверяет соцсети, а затем приступает к делу. С хрустом размяв пальцы, открывает браузер и изучает расписание на день.

В ближайшие пять минут начинаются четыре игры по девяносто шаров. Она покупает по двадцать карточек на каждую игру, в общей сложности на два фунта. Мелочь, но это пока только разминка. С тех пор, как год назад она начала играть в онлайн-бинго, на ее счету скопился выигрыш порядка девяти тысячи фунтов. Это ее секрет. Ее игра.

В правой части веб-страницы, постоянно открытой рядом с билетами, висит чат. Игроки в течение дня меняются, но Сара всегда может рассчитывать на несколько имен. Она желает доброго утра Джилл, Мэнди, Сью, Мо и Джен, и они отвечают ей взаимностью, желая удачи, а затем возобновляют разговор о вчерашней серии «Жителей Ист-Энда». Смотрела ли ее Сара? Нет, она была слишком занята купанием собаки.

Эти незнакомцы, пожалуй, самые близкие друзья Сары, но она никогда не видела их лиц. Они могут быть где угодно, они могут быть кем угодно. В подростковом возрасте друзей у нее было столько, что не сосчитать. Но что случилось потом? Годы быстро пролетели, а друзья исчезли из ее жизни еще быстрее. И что важнее, друзья завели детей, а она нет.

В какой-то момент, лет в двадцать, Сара перешла от пьяных девичников с подружками к празднованиям дней рождения с желе и мороженым их многочисленных детей.

Вскоре даже эти приглашения перестали поступать.

Она часто представляла, как они говорят: «Бедная старушка Сара, меньше всего ей захочется приходить на праздник Фредди, когда кругом будет столько детей. Бедная старушка Сара, слыхали, она потеряла еще одного? И еще одного? Какое несчастье. Как печально».

Сейчас она переводит взгляд на Ханну, которая задремала на своем привычном месте на ковре. Ханна, первое из двух чудес, которые Нил Маллиган подарил ей, когда в ее жизни наступила самая черная полоса. Сара смотрит, как она дышит, ее долгожданная мечта, этот невероятный живой механизм, взявший начало из клетки отца и матери и с каждым днем становящийся все более самостоятельной личностью. Сара любит своего мужа – все еще, возможно, это не та любовь с букетами-поэмами, о которой грезят маленькие девочки, но все равно это оттенок любви, и за то, что он подарил ей этих детей, она будет вечно любить его.

Сара в долгу перед ним, и она с радостью возвращает этот долг.

За несколько мгновений до начала игры в бинго ей приходит уведомление о том, что продажа карточек закрыта. Вкладки четырех ее игр открыты в верхней части экрана, и она переключается между ними по мере того, как компьютерный симулятор начинает мигать цифрами с частотой один номер в секунду. Из-за этого каждая игра может длиться не более девяноста секунд и заканчивается, когда выигрышная карточка заполняется.

Сара проигрывает первые четыре игры и понуро прихлебывает чай. За несколько раундов ей удается заполнить пару рядов, и проходит еще сорок пять минут, прежде чем она получает свой первый фул-хаус за день.

– Бинго! – Она потрясает в воздухе кулаком и тут же зажимает рот рукой. Ханна зашевелилась, но вскрик заглушил телевизор. Сара глубоко вздыхает. У нее очередная победная серия, она уже чувствует это, и адреналин бурлит в венах. Ничто не заводит ее так, как это; серьезно, это лучше, чем секс. Она вместе с iPad крадется из комнаты в ванную и, закрыв дверь, садится на крышку унитаза.

Это ее излюбленное место, куда можно зайти и просто посидеть, единственное место, где можно уединиться, логово, куда Ханна не зайдет за ней и не будет задавать вопросов. Однако время имеет привычку незаметно ускользать от нее, поэтому, а еще из-за того, что произошло вчера, она ставит будильник на iPad. Двадцать минут. Дети вряд ли проснутся раньше этого времени, а входная и задняя двери заперты. Все в порядке. Все спокойно.

Но кажется, что двадцать минут пролетают за пять, будильник срабатывает вовремя и еще три раза, прежде чем Сара наконец сдается под напором его непрерывного звона, прощается с остальными дамами и выходит из игры. Ей на счет добавилось двадцать фунтов. Она терпеть не может бросать выигрышную серию, но это не конец света. Возможно, ей удастся выкроить еще после обеда полчаса, когда погуляет…

Дюк.

Вскочив на ноги, она мчится вниз по лестнице, моля Бога, чтобы сегодня он не влез в какую-нибудь дрянь, как вчера. Это последнее, что ей нужно. Пробегая мимо гостиной, Сара швыряет iPad на кухонную столешницу и распахивает заднюю дверь.

Как и следовало ожидать, Дюк торчит в дальнем углу сада, глубоко зарывшись мордой в чертовой клумбе. Сад смахивает на джунгли, но ей все равно видно его мохнатые задние лапы, торчащие из схваченных морозом сорняков.

– Дюк! Убери оттуда свою задницу!

Пес не обращает на нее внимания. Она высовывается наружу, стоя в носках на пороге и ухватившись за дверной косяк.

– Так! Похоже, он нарывается… – Немного помедлив, она произносит страшное слово: – Ванна!

Собака не двигается. Ни на дюйм.

Внутри нарастает беспокойство. С тех пор, как Дюк был щенком размером с ее ладонь, это слово неизменно вызывало ответную реакцию – немедленную реакцию, и не только тот факт, что он не среагировал, странно настораживает ее. Это его молчание. Абсолютная тишина снаружи и полная неподвижность пса, как будто она открыла дверь, за которой моментальный снимок, стоп-кадр, Вселенная, поставленная на паузу.

Внезапно что-то кажется очень, очень неправильным.

Сара проводит языком по губам и обнаруживает, что они сухие.

– …Дюк?

Она зовет его еще три раза, прежде чем понимает, что ее пес мертв.

9
Четвертый игрок

Ной сидит на карнизе, пуская дым в бодрящий вечерний воздух. Он вылез остыть совершенно голый, но это не имеет значения, потому что окно выходит на кирпичную стену соседнего дома.

Повернувшись к Софии, он наблюдает за тем, как она по-кошачьи потягивается на простынях. Даже раскрасневшаяся и вспотевшая, она выглядит потрясающе. Как всегда, Ной задается вопросом, не притворяется ли она. В ее присутствии оставаться уверенным в себе не так-то просто. Ной понимает, что в нем нет ничего такого. У него французкая фамилия и кожа пепельного оттенка от отца в сочетании с темными марокканскими глазами и черными волосами от матери. Такая комбинация делает его похожим на вампира, попавшегося в ловушку вечной унылой юности. Ему тридцать один, но выглядит он на двадцать пять, как ровесник Софии.

София, как и многие другие, приехала в Париж, чтобы сделать карьеру модели. Ной познакомился с ней год назад в ночном клубе на какой-то тусовке и пообещал ей весь мир.

Их съемная комнатка на двоих – это не весь мир.

Париж разделен на двадцать пронумерованных муниципальных районов, или округов. Ной с Софией живут на востоке восемнадцатого округа, Ла-Шапель, в районе, более известном как «маленькая Джаффна» из-за многочисленных тамильских беженцев. Если бы Ной раскинулся морской звездой поперек матраса, он, наверное, смог бы коснуться всех стен их комнаты одновременно. Их кухонный уголок – это переносная плитка в шкафу. Посуду они моют в ванной, которая достаточно просторна, чтобы они могли встать в ней вдвоем.

София вроде как не имеет ничего против. Она уверяет, что счастлива, но сколько бы раз это ни повторяла, Ной не может поверить. Он сказал ей, что унаследовал состояние от своих родителей, которое из-за каких-то бюрократических проволочек зависло между банками. Его родители ничего ему не оставляли. София никогда не просит у него денег и никогда не обвиняет его во вранье, и все же он снова и снова слышит собственную ложь, слетающую с губ, как будто если почаще повторять, она станет правдой.

Он отрывает взгляд от ее тела, но ему больше не на чем остановиться. На месте винтажных киноафиш Ноя теперь висят фотографии с последней Недели моды коллекции осень-зима. Софияв Chanel, Dior, Louis Vuitton и Lacroix. Она создает крутое портфолио. Жаль, что участие в показах не приносит особого дохода.

Она переворачивается на живот, лампа отбрасывает свет на ее ягодицы. Пролистывая соцсети на своем телефоне, София говорит ему:

– Тебе надо собираться, mon chéri. Уже почти пора.

Ной вздыхает:

– Oui, – и щелчком отправляет окурок в темноту. Он с усилием захлопывает окно, потому что рама от времени рассохлась и звуки сирен с улицы становятся тише.

С тех пор, как восемь дней назад они заказали свадьбу за 30 000 евро, мысль о том, чтобы вернуться на работу, поселила в животе у Ноя бабочек. Нездоровых бабочек с острыми, как бритва, крыльями. Снимая униформу с вешалки, ему приходится напоминать себе, ради чего все это делается. Все это ради нее.

Когда он уже наполовину одет, София, закутавшись в простыню, идет вслед за ним в тесную ванную. Она обнимает его со спины худыми руками, и Ной наблюдает в зеркале за тем, как она застегивает пуговицы на его рубашке, пряча его костлявую волосатую грудь, и как накидывает ему на шею шнурок с бейджем. Ее отражение улыбается из-за его плеча.

– Вы только посмотрите, какой у меня красавчик.

И он смотрит, стараясь не подавать виду, насколько расстроен. Черная рубашка с короткими рукавами с логотипами Hard Rock Cafe, вышитыми на обоих рукавах. Шнурок сделан в виде ремня гитары, на нем красуются три бейджа, заработанные за десять месяцев: медиатор, гитара Rickenbacker и Эйфелева башня. Зубы у него немного пожелтели от никотина, борода все время растет клочками. Он, прямо скажем, не модель.

– Что ты во мне нашла? – спрашивает он, удивляясь сам себе.

Она пробегается пальцами по его кудрявым волосам и, не колеблясь, отвечает:

– Своего жениха. Свое будущее. Своего героя.

– Героя? – повторяет Ной, но из его уст это звучит совсем не так. – Я так не считаю.

– А я считаю. Париж – опасный город для иностранки. Даже год назад я этого не понимала. Не до конца. Пока не увидела женщин на ночных улицах. Я была… – она ненадолго замолкает, только чтобы подобрать слово на английском, – …наивной. Романтичной. Ты подарил мне дом. Ты дал мне возможность сделать карьеру. Ты мой герой.

Он ворчливо не соглашается.

– Ты собираешься сегодня вечером куда-нибудь?

– Oui, – отвечает она, продолжая играть с его волосами. – Встречаюсь с Габриэлем, чтобы запланировать следующую съемку.

– С Габриэлем. – Ной замечает, как его собственное отражение передергивает в зеркале. – София, эти агенты – как летучие мыши. Они выходят только после наступления темноты.

– Ты же знаешь Габриэля, – пожимает она плечами. – Он вечно занят.

Ной кивает. Да, Габриэля он знает. Его и мужиков, подобных ему.

– Где вы встречаетесь?

– В Harry’s. Я вернусь раньше, чем ты закончишь работу.

– Бар Harry’s? – Помолчав, добавляет: – Сосредоточиться на работе будет трудно? Разве нет?

Вместо ответа она обеими руками поворачивает его к себе и нежно целует в губы.

– Я люблю вас, месье Дюран. Только вас. Не забывайте об этом.

Бабочки у него в животе устраивают бой.

– Я тоже тебя люблю.

– Я знаю. – Она отходит от него, насколько позволяет помещение, что означает на полшага, поднимает руку и принюхивается, поддразнивая его: – А теперь иди! Мне надо принять душ. Я начинаю вонять, как француз.

– Sacré bleu![3]– Он еще раз ее целует. – Ступай. Я позвоню после работы.

Ной выходит из ванной, чтобы София могла втиснуться в душевую кабинку, и прикрывает дверь. Он обувается, завязывает шнурки и ждет, когда вода с шумом побежит по ветхим трубам. Он выбирает самое длинное, самое неприметное зимнее пальто. Черное, с капюшоном. Пальто преступника, если таковое вообще бывает.

Затем, убедившись, что София моется и не ворвется внезапно в комнату, он протягивают руку к кондиционеру над входной дверью. Кондиционер не работал, когда они въехали. Ной открывает запылившуюся решетку, просовывает руку в дальний угол и достает небольшую тряпичную сумку.

Hard Rock Cafe располагается на Монмартре. На метро до него можно добраться за полчаса. Однако Ной не собирается пользоваться метро этим вечером.

На прошлой неделе он уволился из Hard Rock Cafe. Он сделал это втихаря и держал в тайне.

Ной возвращает решетку кондиционера на место и сметает с пола слетевшую с него пыль.

А после того, как за стенкой София начинает напевать на эстонском, он засовывает сумку с пистолетом в карман пальто и выходит на очередную долгую рабочую ночь.

10
Пятый игрок

Линда Мэлоун берет с полки «Экспресс еда и вино» новую бутылку вина взамен той, что разбила буквально только что о череп вооруженного грабителя.

Кладет пятифунтовую банкноту на прилавок рядом с опустевшей кассой, открывает бутылку и делает пару глотков. На этот раз белое. Теплое, но по вкусу лучше, чем красное, вытекшее в канаву. Руки у нее дрожат. Запоздалая реакция. Всегда одно и то же. Она перешагивает через выпавшие из банок равиоли и мятые коробки китайской лапши и выходит из магазина.

На улице все жители Лайнэм Роуд, как мотыльки, слетелись на мигалки. «Скорая помощь» уже здесь, как и вторая полицейская машина. Истекающему кровью грабителю делают перевязку в карете «скорой помощи». Не к добру это. Хозяин магазина дает показания.

Офицер, первым прибывший на место происшествия, тот, что с электрошокером, привалившись плечом к банкомату, держит в руках записную книжку с карандашом. Это Крис Хадсон, стройный тридцатилетний парень. Линда помнит его более упитанным в те времена, когда они работали в одном здании.

– Ему потребуются швы, – сообщает он ей, как только Линда выходит на улицу. – Это по самым оптимистичным прогнозам.

– Надо было смотреть, куда идет, – отвечает она. – Этот идиот с размаху в меня врезался.

– Мэм, думаете, хоть один адвокат в это поверит?

Она хмурится скорее устало, чем раздраженно.

– Я уже ни для кого не мэм, Хадсон. Больше нет.

– Нет. – Хадсон осматривает ее с головы до ног. – Хотя не смогла отказаться от униформы.

– Служба безопасности аэропорта. Не такая уж передовая.

– И все же ты здесь. Кстати, тебе по-прежнему идет. Форма.

Линда чувствует, что немного краснеет, и бросает взгляд на закрытую дверь. Хадсон либо лжет, либо просто тупой. Женщина, отражающаяся в стекле – уставшая и измученная, со светлыми волосами, седыми у корней. Она забрызгана бордовыми каплями, смахивающими на кровь, хотя, возможно, это она и есть.

– Он напал на меня с ножом, не забудьте упомянуть об этом, когда его адвокат попытается разыграть свои карты.

– Конечно. – Хадсон прочищает горло, постукивая карандашом по обложке записной книжки. – И все же, возможно, ты захочешь дать показания. Просто на всякий случай.

Она качает головой.

– Владелец магазина Аджай даст вам достаточно для обвинения и даже больше. У него над кассой есть камера. Он всегда казался мне порядочным.

– А что насчет тебя?

Линда выуживает из кармана ключи от машины.

– Думаю, я предпочту извлечь максимум из гражданской жизни. Сыграю роль анонимного свидетеля для разнообразия. Такого, каких раньше терпеть не могла.

Хадсон выдавливает хмурую улыбку, но многозначительно переводит взгляд с бутылки в ее дрожащей руке на припаркованный через дорогу BMW.

– С тобой все в порядке, доберешься до дома?

– Тут ехать-то пару минут, – кивает она.

– Хочешь, я вместо тебя позвоню домой Ричарду? Расскажу ему, что случилось?

Резкий удар – бац – прямо в сердце.

– Нет. – Линда безуспешно пытается скрыть дрожь в голосе. – Ричарда там нет.

– О. – Хадсон отводит взгляд, немного краснея. – Извини.

– Ничего. Все это уже в прошлом.

Воцаряется неловкое молчание. Хадсон вздыхает.

– Мне все равно придется записать твой адрес и номер телефона. Ты же знаешь правила.

– Да. Я знаю.

Она спокойно уходит и держит себя в руках, пока отъезжает на два квартала от места происшествия, а затем летит по сонным улицам района, почти вдвое превышая скорость.

– А что, Хадсон, это ты здорово придумал! – кричит она в пустой салон своей машины. – Почему бы тебе не позвонить легендарному Ричарду Мэлоуну? Нет, правда, я не против. И почему бы тебе заодно не спросить у него, почему он больше не заботится о собственной дочери? Или сколько лет его новой подружке, это же так смешно. Господи, ты, наверное, в школу вместе с ней ходил. Правильно, почти вдвое младше меня. Нет, я не думаю, что это странно. Что такое? Тебе не помешает еще немного сплетен для парней на завтрашней линейке? Твоего бывшего босса, разбившего кому-то голову, недостаточно? Что ж, только скажи, я помогу, чем смогу. С удовольствием! – Она продолжает разглагольствовать, ведя машину, пока огонь не угасает, и к тому моменту, когда она въезжает на подъездную дорожку к своему дому, она чувствует смущение и усталость.

Выходя из машины, Линда отмечает время на часах на приборной панели. Алисса уже несколько часов как должна быть дома. Линда многие годы посвятила полиции Бедфордшира, годы, которые уже не вернуть, и после того, как наконец уволилась, поклялась проводить свои вечера по-другому. Но было поздно. Ричард уже ушел, их единственная дочь начала превращаться в молодую женщину. Семейная глава в жизни Линды подошла к концу. Она все пропустила. Она все потеряла.

Линда заходит в дом, и здесь еще темнее, чем на улице. Как все подростки, Алисса редко выходит из своей комнаты. Держа под мышкой замороженную лазанью, Линда начинает включать свет, наполняя дом фальшивой жизнью. Она швыряет на стол готовую еду, ставит открытую бутылку вина и наливает себе бокал.

– Алисса! Спускайся! Ты не поверишь, что только что произошло!

Ответа нет. Линда смотрит на пустую раковину. Ни одной грязной тарелки. Это начинает ее беспокоить. Алисса всегда была пухленьким, ну хорошо, вроде как полным ребенком, пока сильно не похудела два года назад, и с тех пор, как подсказывает материнское сердце Линде, дочь в шаге от расстройства пищевого поведения.

– Алисса, ты сегодня ела?

Она поворачивает голову, прислушиваясь к звукам в коридоре, но слышит только жужжание включенных энергосберегающих ламп.

Это будут наушники.

Линда твердит себе, что Алисса в наушниках, почему бы и нет? С чего должно быть по-другому? И все же в доме что-то есть. Пустота. Что-то почти…

Пугающее.

Линда поднимается по лестнице, стараясь не торопиться. Спешка слишком похожа на панику, а паника бывает только тогда, когда что-то не так. Ужасно неправильно. Здесь нет ничего неправильного.

Но лестница скрипит слишком громко. Дерево почти стонет.

Только когда Линда добирается до лестничной площадки, ее испуг превращается в нечто осязаемое. Из-под двери Алиссы не пробивается полоска света.

– Алисса? – Она подходит к комнате дочери и со все возрастающим беспокойством молится, чтобы застать внутри Алиссу, кувыркающуюся с мальчиком под одеялом. Когда-нибудь это обязательно случится даже с такой девочкой, как Алисса. Дети растут.

Линда распахивает дверь немного сильнее, чем хотела, и тут ее охватывает паника.

Алиссы нет.

Второй уровень

Игра

Сообщение

Сегодня

ДОРОГОЙ ИГРОК,

ЧЕЛОВЕКУ, КОТОРОГО ТЫ ЛЮБИШЬ БОЛЬШЕ ВСЕГО НА СВЕТЕ, ГРОЗИТ ОПАСНОСТЬ. ЧТОБЫ СПАСТИ ЕГО, ТЫ ДОЛЖЕН СЫГРАТЬ В ИГРУ. ПРАВИЛА ИГРЫ СЛЕДУЮЩИЕ: ВСЕ ИГРОКИ ИГРАЮТ ПООДИНОЧКЕ. НЕ ПЕРЕДАВАЙ ЭТО СООБЩЕНИЕ. НЕ ОБРАЩАЙСЯ ЗА ПОМОЩЬЮ. ЗА КАЖДЫМ ТВОИМ ШАГОМ СЛЕДЯТ. МОШЕННИКИ БУДУТ ДИСКВАЛИФИЦИРОВАНЫ. ДИСКВАЛИФИКАЦИЯ ОКОНЧАТЕЛЬНАЯ. СЛЕДУЙ ДАЛЬНЕЙШИМ ИНСТРУКЦИЯМ. ПОБЕДИТЕЛЬ МОЖЕТ БЫТЬ ТОЛЬКО ОДИН. И ЕСЛИ ТЫ ПРОИГРАЕШЬ, ТВОЙ ЛЮБИМЫЙ ЧЕЛОВЕК УМРЕТ. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ИГРУ. ТВОЯ ИГРА ТОЛЬКО ЧТО НАЧАЛАСЬ.

Нажмите, чтобы скачать

IMG_1.JPG

1.2MB

Отправителя нет в вашем списке контактов.

Сообщить о спаме.

11
Первый игрок

Дрожа на холоде Миннесоты, Мэгги Доусон так и торчит в переулке за кофейней Nina’s.

Задница у нее уже замерзла, особенно после того, как Мэгги посидела на земле, чтобы вытащить осколки стекол из ступней, и хотя, по идее, ей должно было стать лучше, она настолько не обращает внимания на свое физическое состояние, что облегчения не чувствует.

Сейчас Мэгги, натянув высокие кеды, снова стоит и с такой силой тычет в экран телефона, что тот едва не трещит, но ее полные отчаяния сообщения – уже больше тридцати, и все с неистовой мольбой или безумной яростью – абсолютно бесполезны:

«КТО ТЫ МАТЬ ТВОЮ ТАКОЙ? ЧТО ТЕ НАДО, ДЕНЬГИ?!»

Не доставлено.

«Пожалст не делай больно моему мальчику. Пожалуйста. Я сделаю что угодно, толкверни мне его».

Не доставлено.

«ГДЕ МОЙ СЫН ТЫ БОЛЬНОЙ УБЛЮДОК!»

Не доставлено.

Сообщения уходят в никуда, потому что нет номера для ответа. Отправитель обозначен только одним словом: «Игра».

Она читает вслух со смесью отвращения и неверия. Внезапно из горла почти вырывается истерический смех. Так же было на похоронах бабушки. Мэгги хихикала, пока ее дядя произносил трогательную надгробную речь, но не потому что находила это смешным. Просто все это было настолько тяжело, что она не справлялась.

Ей хочется курить. Она не брала в руки простые сигареты немногим больше года, но прямо сейчас готова убить за одну. Или бухло. От прогрессирующей болезни Паркинсона у нее дрожат руки, а ноги могут отказать в любой момент.

Глубоко вздохнув, она заставляет себя вернуться к фотографии, которую прислали вместе с сообщением. Она смотрит на нее, чувствуя, как то, что осталось от ее сердца, разрывается на мелкие кусочки. Мэгги пытается убедить себя, что это может быть любой маленький мальчик. Он почти полностью закрыт спальным мешком, в котором лежит, свернувшись калачиком на гладком бетонном полу где-то в подвале или гараже. Все, что Мэгги может хоть как-то разглядеть, – это копна светлых волос и закрытые глаза. Похоже, он спит. Она задается вопросом, как, черт возьми, он мог проспать все это, а затем ее вновь захлестывает волна ужаса, скручивая все внутри от боли, и она молит Бога, чтобы он действительно просто спал.

Она проводит большим пальцем по экрану, отчаянно желая почувствовать его тепло, но под пальцем только твердое холодное стекло.

– Прости меня, малыш. Мне так жаль. Это я во всем виновата. Я вытащу тебя. Обещаю. Все будет хорошо…

Ей самой хочется в это верить, ужасно хочется, но она знает, что слезами делу не поможешь. Надо выбираться из подворотни. Она должна бежать.

Конечно, речь зайдет о деньгах. Детей, которые в самом деле пропадают, тех бедных детей, что выбирают короткий путь домой и просто бесследно исчезают, – никогда не выменивают, присылая смс. Их семьи не могут позволить себе роскошь загадок и подсказок. Этот диалог к чему-то ведет, и Мэгги все больше убеждается, что разгадка придет через банкомат.

Что влечет за собой еще одну проблему: Мэгги на мели. Досудебное соглашение крайне неприятного дела, о котором она предпочитает не вспоминать и за счет которого она долгое время существовала, давно истекло. Последняя зарплата от подработки в баре потрачена еще до праздников, и у нее осталась единственная кредитка на ее имя. Черт, у нее даже нет никого, у кого она могла бы занять. Больше нет. Ее семья редко вспоминает о ней. Единственные люди, у которых есть хоть какие-то деньги, просто лежащие в банке, это…

Она сглатывает. Конечно, Тейлоры. Шон и Кэролайн. Приемные родители Джексона.

Трудно поверить, что прошло всего каких-то двадцать минут с того момента, как она впервые открыла дверь в пустую холодную спальню Джексона, комнату, которая до недавнего времени была не более чем кладовкой в ее тесной, захламленной квартире. Двадцать ужасных, разрушительных минут. И сколько еще она сможет откладывать звонок Тейлорам? Эта мысль вызывает у нее дрожь ужаса. Ее разрывает между отвращением к себе за то, что держит их в неведении, и чувством самосохранения. Тейлоры – его семья, и это лишь вопрос времени, когда они обо всем узнают. Даже если копы не свяжутся с ними, Джексон, конечно, ни за что не станет держать язык за зубами, когда все закончится, как бы Мэгги его ни умоляла.

Но у Тейлоров есть деньги – достаточно, чтобы купить мальчика, что они уже сделали, – с отвращением замечает она, и теперь, когда она подумала об этом, все детали пазла встали на свои места. Это не может быть совпадением.

А может быть, главная цель всего этого – состоятельные ли приемные родители Джексона? Уверена, так и есть. Тейлоры живут в закрытом поселке с сигнализацией, камерами и частной охраной, но их сын с недавнего времени стал оставаться в съемной квартире своей биологической матери в соседнем городе, куда легче легкого проникнуть. Идеальное место для похищения.

– Сукин сын! – Забывшись, Мэгги топает, ломая пяткой лед, и чувстует укол боли в ступне.

Когда телефон вибрирует, оповещая о поступлении очередного сообщения, она так удивляется, что едва не роняет его.

Не замечая, как ее прошибает холодный пот, Мэгги открывает сообщение и читает:

«ТЫ ИЗБАВИЛАСЬ ОТ ПОЛИЦИИ. ПОЗДРАВЛЯЮ. ЕЩЕ ОДИН ТАКОЙ КОСЯК = ИГРА ОКОНЧЕНА. В СЛЕДУЮЩЕМ СООБЩЕНИИ ПРИДЕТ ССЫЛКА. ЧТОБЫ ПРОЙТИ ДАЛЬШЕ, ОТКРОЙ ЭТОТ URL-АДРЕС В TOR-BROWSER НА ПРЕДОПЛАЧЕННОМ СМАРТФОНЕ. НЕ НА ЭТОМ УСТРОЙСТВЕ. ТВОЙ ТЕЛЕФОН ДОЛЖЕН БЫТЬ ГОТОВ К РАБОТЕ С ИНТЕРНЕТОМ И ПРИЛОЖЕНИЕМ. ПРОЙДИ ПО ССЫЛКЕ, ТЕБЯ ПОПРОСЯТ ВВЕСТИ ТВОЕ ИМЯ. ТОЛЬКО ТВОЕ ИМЯ. ТВОЕ ИМЯ: ИГРОК 1. У ТЕБЯ ЕСТЬ 30 МИНУТ. СПАСИ ЕМУ ЖИЗНЬ. СЫГРАЙ В ИГРУ».

Мэгги несколько раз перечитывает сообщение от начала до конца, и ей приходится максимально собраться, чтобы не сорваться, как бывало раньше. Она должна сосредоточиться.

Игрок 1. Возможно ли, что это происходит еще с кем-то? Быть такого не может. Наверняка здесь какой-то подвох… Но тогда каким образом мог кто-то узнать о том, что она позвонила в полицию и сбежала? Она бросает опасливый взгляд на вход в узкий переулок, страшась того, что там увидит, но переулок был пуст. Мэгги начинает представлять микрофоны в своей квартире, скрытые камеры, показывающие ее самые интимные моменты какому-то психованному вуайеристу, и, пожалуй, больше всего мороз по коже вызывает именно мысль о том, что ее снимают и за ней наблюдают.

Она переводит взгляд на объектив фронтальной камеры телефона, и ей приходит в голову, что в наши дни шпионам не нужно прятаться в темной подворотне. Она быстро передвигает большой палец вверх, чтобы прикрыть камеру, и вдруг ей становится страшно издать малейший звук рядом с микрофоном.

Не успевает она хоть немного прийти в себя, как приходит третье сообщение. В нем только короткая ссылка, которую Мэгги тут же вставляет в поисковую строку Google. Однако ее палец зависает над кнопкой поиска. Она остро чувствует, что надо проявить осторожность с действиями на этом телефоне, и закрывает поисковую строку.

Сейчас ей нужен другой телефон. Предоплаченный мобильник. Одноразовый. Кажется, так их называли в сериалах «Прослушка» и «Во все тяжкие»? Шоу, которые она смотрела на своем уютном диванчике. Шоу о преступниках. Людей, скрывающихся от правосудия. Плохих парнях.

Итак, что это ей дает?

Она уверена, что на большинстве заправок до сих пор должны продавать одноразовые телефоны. Наверное, в Best Buy тоже есть, но ближайший находится в пригороде в северной части города. Где-то в миле на запад по Селби есть заправка. Сколько это? Полчаса пешком, не меньше. Ей придется идти быстро, а спешка на льду опасна.

От холода у нее начало сводить ноги. Кожа под халатиком покрылась пятнами, в других местах стала мертвенно-бледной. Она чувствует себя зомби – не таким, какой бродит, поедая плоть, а старухой, воскрешенной с помощью обрядов вуду, чтобы быть безмозглой марионеткой в чужих руках. Мэгги смотрит на время. В сообщении было сказано полчаса. У нее осталось двадцать семь минут.

– Шевелитесь, – яростно приказывает она собственным ногам. – Шевелитесь, черт вас дери! Живо!

И, к счастью, ее ноги тоже слишком напуганы и не думают противиться.

12
Второй игрок

Проснувшись в понедельник утром, и до выхода из дома Бретт больше двадцати раз проверяет телефон, но обнаруживает уведомление о новом сообщении, только пока едет в вагоне метро на запад и бросает очередной навязчивый взгляд на экран. Как всегда.

Он задерживает дыхание. Желудок начинает бунтовать до момента, пока вместе с противоречивыми чувствами разочарования и облегчения на него не обрушивается осознание, что это не долгожданное сообщение от Крейга. Это какая-то ерунда. Просто спам.

Бретт тяжело сглатывает и оглядывается по сторонам, задумавшись о том, что если бы в вагоне было поменьше народу, он мог бы снова заплакать. Он поправляет очки – на неделе редко надевает линзы – и говорит себе, что ему должно быть стыдно так жалеть себя, что на этой планете есть хорошие люди, которым гораздо хуже, чем ему, но его горе – настоящее. В его животе черная дыра, сжирающая заживо, и этот голод неутолим. К тому же, похмелье еще не прошло. Вот они прелести среднего возраста: седеющие волосы и муки похмелья. Средний возраст! Сегодня Крейгу исполняется сорок. Бретт не пропустил ни одного дня рождения своего друга, даже во время учебы в колледже, и пытка молчанием сейчас невыносима. Он выкручивает на максимум громкость своих AirPods, позволяя Принсу проораться так, как сам не может.

День Мартина Лютера Кинга, или день МЛК – это американский федеральный праздник, который ежегодно отмечается в третий понедельник января, но по размеру толпы, перемещающейся из Бруклина в Манхэттен, вы бы никогда не догадались, что сегодня какой-то праздник. Бретт как-то прочитал, что в среднем в будний день нью-йоркское метро перевозит почти шесть миллионов, причем в каждый вагон втискивается до двухсот человек. В такие поездки, как сегодня, он готов поверить в это.

Чтобы не смотреть в лица тех, кто нарушает его личное пространство, он снова переключает внимание на телефон. Под Ист-Ривер сигнала сети нет, поэтому Бретт открывает сообщение, которое пришло, по-видимому, за секунду до спуска под землю. С наушниками в ушах он не осознает, что читает сообщение вслух, бормоча себе под нос:

– «Дорогой игрок, человеку, которого ты любишь больше всего на свете, грозит опасность. Чтобы спасти его, ты должен сыграть в игру. Правила игры следующие…» Хм…

Вместе с текстом прикреплена картинка, но без интернета она не открывается.

Да и ладно. Как правило, у таких мобильных игр дешевые, незапоминающиеся обложки, и Бретту это чертовски хорошо известно. В конце концов, это в сфере его компетенции.

Когда он пять лет назад впервые пришел в Kickstart Games, это была компания, получившая известность благодаря довольно спорным релизам: жестокие экшн-приключения, такие как Hit’n’Run и Criminal Frenzy, а также серия зверских ужасов на выживание. Однако сейчас Kickstart ценят за новаторский игровой движок, отмеченные наградами сюжетные линии и одну из наиболее передовых графических разработок, когда-либо виденных в индустрии. В обязанности Бретта как видеомонтажера входит съемка игрового материала и превращение его в рекламные ролики, что означает, что он проводит большую часть своей жизни, всматриваясь в цифровые выдуманные миры.

Поэтому ему приходит в голову, что, возможно, все-таки это сообщение – не случайный спам. Это был бы не первый случай, когда мнящие себя дизайнерами пытаются пролезть в компанию, используя необычную тактику. Бретт до сих пор помнит презентацию Cracked, игры про ограбление, которая так и не вышла в свет, потому что ее создатели отправили Kickstart планы запуска в настоящем чугунном сейфе, который никто так и не смог открыть. Затем была игра De-fuser, отправленная по почте в тикающей посылке, которая перекрыла Бродвей на три квартала во всех направлениях. От воспоминаний об этом Бретт почти готов рассмеяться. Почти. После субботнего вечера ему не до смеха.

Он еще разок внимательно читает сообщение. Если это действительно чья-то концепция, то даже по меркам игр для мобильных телефонов брендинг у нее конкретно отвратителен. Без логотипа, нет даже названия. Только тег отправителя: Игра.

Бретт задумывается. В 80—90-х годах, когда он рос в Бруклине, многие дети были в игре. Хастлеры[4], хопперы, косящие под гангстеров. Игроки играли в игру, и многие из знакомых Бретта в итоге получили или пулю, или длительный тюремный срок задолго до того, как джентрификация[5] перешагнула реку. Были те, кто пытался попасть в рэп-игру, и те, кто просто играл. Бретт хмурится, вспоминая что-то более конкретное. Игра. Не в это ли играли они еще в колледже, подсмотрев в интернете, в его юные, «модемные» дни? Он кивает сам себе. Так и было. Цель игры была – забыть о существовании игры. Студент врывался в класс и кричал: «Я проиграл!» – и все смеялись или стонали, а затем сознавались в том же самом. Теория иронических процессов, так это называется, или «принцип белого медведя». Попробуйте не думать о белом медведе, и первое, о чем вы подумаете, это…

Он вздыхает. Вот так, помимо своей воли он добавил еще одно разочарование в самом начале этой, без сомнения, самой разочаровывающей недели. До этого момента он выигрывал в этой Игре больше двух десятков лет, даже не подозревая об этом.

Бретт блокирует телефон и сует его обратно в карман.

Поезд с грохотом разрезает темноту под рекой, и Бретт произносит слова, никогда еще не казавшиеся настолько подходящими:

– Я проиграл.

13
Третий игрок

Запах собачьей мочи на траве она чувствует еще до того, как открывает глаза.

Спереди Сара вся промокла из-за того, что лежала на влажном газоне. В январе земля после осадков сохнет несколько дней.

Это падение оказалось неудачным. Ее подташнивает, и она дрожит. Она понятия не имеет, сколько пролежала так, лицом в грязи, но когда переворачивается и смотрит на облака, затянутое свинцовыми тучами, небо кажется еще мрачнее, чем когда Сара только вышла на улицу. В доме раздается плач Арчи.

Сара медленно садится, не отрывая глаз от цветочной клумбы рядом. Она знает, что он все еще там, наполовину скрытый сорняками, но не может заставить себя посмотреть на него. Пока нет. Вместо этого, не глядя, протягивает руку и зарывается пальцами в его густую шерсть. На ум приходит единственное слово – безжизненный.

Она начинает тихо всхлипывать, тряся собаку, будто хочет разбудить его.

– Дюк. Нет, Дюк, нет, нет, мой милый мальчик…

В эту самую секунду, когда кажется, что сердце разрывается на куски, она пытается разобраться, что, черт возьми, произошло. Это нелегко сделать, если не можешь повернуться к нему в поисках подсказок. Все, что она помнит – как сделала первый шаг на лужайку в одних носках и увидела кровь. Невозможное количество крови, словно роса забрызгала зелень вокруг. Как немецкая овчарка, закрытая в маленьком, но заросшем саду, защищенном от детей двухметровым забором, могла истечь кровью до смерти, было выше ее понимания.

Он мог что-то съесть? Выкопал в конце концов что-то из земли, что в клочья разорвало его внутренности, как нож разрезает ткань? От представившейся картины тошнота подступает к горлу, и Сара шарит по карманам в поисках телефона.

Ветеринарной «неотложке» звонить, конечно, уже поздно. Значит, придется звонить Нилу, но даже мысль о звонке мужу приводит ее в ужас. Еще ужаснее осознавать то, что это правда: последнее, что ей сейчас нужно, – это шквал обвинений вдобавок к душевным терзаниям и чувству вины.

До того, как Сара успевает что-нибудь сделать, она обнаруживает, что ее ждет непрочитанное сообщение. Сара всхлипывает, вытирая слезы и пытаясь разобрать слова на экране.

Прочитав половину, она трясет головой, чтобы прогнать туман, и начинает сначала, но ничего не понимает. Только когда она дочитывает последние слова «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ИГРУ. ТВОЯ ИГРА ТОЛЬКО ЧТО НАЧАЛАСЬ», до нее наконец доходит, как надрывно плачет в доме Арчи.

Он правда плачет. Достаточно громко, чтобы разбудить мертвого – как любил говорить дедушка Сары.

Так почему же Ханна до сих пор не отправилась на поиски своей мамы?

По всему телу Сары пробегает такой холод, какого она не испытывала никогда в жизни. Руки становятся липкими настолько, что пластырь с Золушкой соскальзывает с пальца. Она оглядывается на дверь в дом. Почему-то он кажется более пустым, чем когда-либо прежде. Если не считать пола в коридоре. С такого расстояния кажется, что земля попала на него с перекопанной клумбы, но Сара отскребла каждый сантиметр плитки после вчерашнего инцидента с Дюком. Если бы она не понимала, что это невозможно, она бы почти поверила, что кто-то побывал в помещении, пока она валялась в отключке на лужайке. Кто-то бесшумный и смертоносный.

– Ханна? – выдавливает она слабо. – Ханна, пока не выходи сюда, ладно, милая?

Хорошая мысль. Последнее, что нужно сейчас Ханне – выйти и заметить своего любимого пса лежащим мертвым среди зарослей сорняков.

Так почему же в глубине души Саре больше всего на свете хочется увидеть свою дочь на пороге?

Сара вновь смотрит на странное сообщение в телефоне, беспомощно наблюдая, как загружается прикрепленное изображение.

То, что она чувствует потом, очень похоже на отключку из-за ее приступов гемофобии.

Такая же кратковременная невесомость, сюрреалистический отрыв от реальности. Это, откровенно говоря, абсурд.

На фотографии Ханна, одетая в ту же одежду, которую надевала на нее Сара этим утром, только она не в гостиной. Она сидит на замызганных одеялах на заднем сиденье незнакомой машины, что невозможно. Не может она находиться в двух местах одновременно. У нее на коленях лежит закрытая диснеевская книжка-раскраска с нераспечатанными восковыми мелками, прикрепленными к обложке, но девочка, похожая на Ханну, настороженно смотрит в камеру или на того, кто за ней находится. Без подходящего автокресла ремень опасно высоко обмотан у нее вокруг шеи. Сара замечает, что у девочки на фото нет обуви, и ненадолго задумывается, как ей удалось добраться до машины, не испачкав белые носочки. Странное, бессмысленное рассуждение.

Затем блаженство шока проходит, оставляя ее один на один с жестокой реальностью, и Сара Маллиган начинает кричать.

14
Четвертый игрок

– Эй! Cinq euros![6]

Ной, уже шагнувший одной ногой из такси, оборачивается и смотрит на водителя, который хмурится и протягивает к нему раскрытую ладонь. Ной понимает, что должен что-то сделать, но еще секунду стоит в оцепенении, силясь вспомнить, что именно.

– Tu comprends Français?[7]– кричит водитель. – Пять! Пять евро!

– Ох! – Ной отнимает телефон от уха и достает из кармана пальто пачку скомканных бумажек. Рука у него дрожит так сильно, что яркие банкноты рассыпаются на заднем сиденье, а среди мятых евро в свете тусклой лампы в салоне машины мелькают маленькие прозрачные полиэтиленовые пакетики с грязно-бежевым порошком. Ной краснеет, собирает свои порционные пакетики и с мольбой в глазах сует десятку шокированному водителю.

Чаевые никак не улучшают настроение мужчины. Как только Ной выходит из машины, водитель опускает стекло и с отвращением выплевывает:

– Putain de dealer![8] – И срывается с места.

На противоположной стороне дороги неоновая вывеска Harry’s New York Bar яростно полыхает на фоне ночи. К счастью, ругательств водителя не слышат ни курильщики на входе, ни швейцар.

Даже сейчас, в тяжелый январский понедельник, бар Harry’s заполнен до самых своих знаменитых салунных дверей. София обожает это местечко. Оно самое близкое к Большому яблоку[9] из того, что она может позволить себе на данный момент. А может, вообще когда-нибудь.

Обычно Ной старается не подходить к этому зданию – не потому, что испытывает какую-то особенную неприязнь к туристам, а потому, что вообще опасается людской толпы, но сегодняшний день далек от обычного.

Пятнадцать минут прошло с тех пор, как он прочитал сообщение, присланное на английском.

Пятнадцать минут, которые больше похожи на пятьдесят часов.

Помимо пистолета, который все еще скрыт в недрах его пальто, у Ноя с собой два телефона для работы.

Продавать товар босса его научили именно так с самого начала, с подросткового возраста, и эту работу он столько раз бросал, а затем снова возвращался к ней, что уже сбился со счета. Последний раз это произошло после того, как София вошла в его жизнь, и он решил жить честно. Она не знала о наркотиках. Он решил, что она заслуживает лучшего. Возможно, он и на этот раз остался бы честным – продолжил бы собирать значки в Hard Rock Café, и, возможно, заслужил бы в ближайший год или два должность управляющего, если бы не заказал буквально только что непомерно дорогую свадьбу голливудского актера, или рок-звезды, или наркодилера. Сейчас у него снова два телефона, и он все это ненавидит.

Первый – его айфон – был выключен последние несколько ночей, в основном потому, что у него паранойя по поводу GPS-слежки, когда он торчит на улице, но еще из-за того, что написать ему может только София, а она верит, что телефон выключен и лежит в шкафчике в подсобке ресторана до самого утра.

Второй телефон – одноразовый – принимает заказы от клиентов в этом районе.

Из-за этой схемы Ной не видел ни сообщения, ни фотографии на своем айфоне, пока не включил его почти в одиннадцать часов. Пятнадцать минут назад. Каким-то образом, пока он бродил по пестро освещенной Пигаль в районе красных фонарей в поисках разбуянившихся холостяков и подвыпивших бэкпекеров, чтобы продать им товар, у него забрали невесту. Этот факт с трудом укладывается у него в голове. Он уже раз пятьдесят пытался дозвониться до нее, и единственное, что слышал в ответ – душераздирающий звук ее голоса на автоответчике:

– Бонжур, вы позвонили Софии. К сожалению, сейчас ответить не могу, но если вы…

– Бонжур, вы позвонили Софии…

– Бонжур, вы позвонили…

– Бонж…

Ему удается держать себя в руках, проходя мимо пары лысых вышибал на входе, и, оглядев посетителей наверху, Ной спускается вниз по лестнице в подвал, убеждая себя, что она здесь. Конечно, она здесь. Она будет сидеть со своим агентом Габриэлем, и щеки у нее будут розовыми от выпитого. Принимая во внимание то, что сейчас происходит в его душе, Ной действительно испытал бы облегчение, даже застукав ее целующейся с этим мерзким ублюдком. Во всяком случае, секундное облегчение.

Он старается не думать о фотографии, которую прислали с сообщением, но образ отпечатался в его сознании: высокая, изящная фигурка, которая так хорошо ему знакома, съежившаяся в слишком похожем на ее пальто, меховая отделка которого теперь оторвана и свисает с капюшона. Что-то темное натянуто на ее голову – мешок или наволочка, как у осужденного на виселицу. София сидит на голом матрасе в полутемном помещении. Ной стискивает зубы почти до хруста. Он – сторонний наблюдатель в кошмаре.

В баре внизу царит интимная атмосфера времен сухого закона: низкий потолок, тусклый свет, бордовый плюш, и здоровенный чернокожий парень играет в углу на пианино. Это местечко всегда напоминало Ною декорации из фильма Дэвида Линча, и сегодня вечером из-за того тихого ужаса, который творится, оно действительно становится таким.

На какую-то жалкую короткую долю секунды мир исправляется. Ной видит Габриэля и молодую женщину, сидящих вместе, и едва не тонет в океане облегчения. Затем глаза привыкают к полумраку, и он не узнает изгиб ее спины. Волосы перекинуты не на ту сторону, и у него внутри все переворачивается.

Женщина, прильнувшая к Габриэлю – не София, но это не останавливает Ноя от того, чтобы подбежать к ним и хлопнуть ладонью по столу. Бокалы подлетают в воздух. Бокал Габриэля падает, заливая дешевым шампанским визитку агента, лежащую на столе между ними, и люди за ближайшими столиками оборачиваются и пялятся на них.

– Где она? – спрашивает Ной на родном французском.

Габриэль даже не вздрагивает. У него светло-оранжевый загар, толстые потные ладони и лысеющая голова. Ему за пятьдесят. За прошедший год Габриэль встречался с Ноем четыре раза, но сейчас долго и мучительно не проявляет даже намека на узнавание. Он берет черную салфетку из держателя в центре стола и кладет ее на растекающееся шампанское.

– София, – произносит он, то ли отвечая, то ли спрашивая.

– Да, София!

Габриэль пожимает плечами.

– Последнее, что я слышал, – она была на пути сюда, но это было четыре или пять часов назад.

– Пять. Часов. – Несмотря на всю свою ярость, Ной опускает голову и понимает, что тянется на автомате вытереть со стола салфеткой пролитый напиток. Профессиональная привычка со времен работы. Он отдергивает руку. – Она так и не появилась, а ты даже и не думал беспокоиться?

– Мне некогда бегать за клиентами, – холодно отвечает Габриэль, но выгнутая бровь его выдает. На лице читается любопытство и волнение. Женщина за столом пожирает эту странную драму широко распахнутыми голодными глазами.

– Что последнее она сказала тебе? – спрашивает Ной. – Что именно это было? Слово в слово? Сообщение или телефонный звонок?

– Телефонный звонок. Она сказала, что в метро.

– Она сказала, что заходит или уже вышла?

Габриэль сглатывает.

– Я не знаю. Возможно, это было в шесть тридцать.

– Никаких возможно! – Ной слышит, как нарастает громкость его собственного голоса. Теперь он чувствует спиной, как к нему приковано внимание всего зала – барменов в белых кителях и всех любителей коктейлей. Голова у Ноя раскалывается. Скоро здесь появятся вышибалы. Пианино все еще играет, но мелодия как будто замедляется.

– Достань свой телефон и покажи мне! Я хочу увидеть звонок!

Габриэль лишь хлопает глазами.

– Что случилось?

– Что случилось? – лихорадочно вторит ему Ной, желая обрести большую уверенность, но его ярость слишком сильно напоминает мольбу, его злость слишком близка к слезам, и прежде чем он успевает остановиться, изо рта вырывается крик: – Где София?!

Пианист берет фальшивую ноту, и инструмент замолкает. На лестнице раздаются шаги.

Габриэль краснеет, смущенным взглядом обводит помещение и понижает голос:

– Ной, успокойся. Что бы ты ни думал…

Ной дергается вперед. От быстрого и неуклюжего движения стол между ними сдвигается в сторону, ударяя в живот гостью Габриэля. Ной хватает агента за грудки и поднимает с места.

– Ты просишь клиента, девушку двадцати пяти лет, встретиться с тобой вечером в городе, в баре. Она не появляется целых пять часов, и вместо того, чтобы вызвать полицию, ты приглашаешь какую-то шлюху вместо нее! Если с Софией что-то случилось, если с ней действительно что-то случилось, клянусь Богом, ты, кусок дерьма, я вернусь за тобой, и я… я…

Он смотрит в обмякшее, как у выброшенной на берег рыбы, лицо Габриэля и думает о Софии и пистолете, пистолете в своем кармане.

Он колеблется, и этой паузы достаточно, чтобы сзади раздался резкий мужской окрик:

– Эй! – И в следующий момент Ной чувствует себя беспомощным ребенком. Из-за того, что его без труда поднимают и тащат вверх по лестнице, его разрывает между яростью и стыдом. Несколько секунд спустя его выбрасывают, как прокаженного, на мерзлый тротуар, распугивая курильщиков.

– Да пошли вы! – кричит он в спину вышибалам, пытаясь подняться. По щекам его текут слезы.

Полчаса назад он думал о приглашениях и карточках для гостей, пока охотился за клиентами. Он рассуждал, кого из сомнительных друзей своего детства мог бы пригласить на свою свадьбу, поскольку большинство приглашений достанутся гостям Софии. Сейчас же он близок к нервному срыву.

Ему надо убираться отсюда. Надо каким-то образом связаться с ней.

Он достает одноразовый телефон и нажимает кнопку быстрого набора. На звонок отвечают мгновенно.

– Да?

– Нам нужно встретиться, – выдыхает Ной.

На том конце раздается кашель, больше похожий на фырканье. Голос хриплый, медленный и осторожный.

– Когда?

– Сейчас. – Ной уже уходит прочь от огней Harry’s Bar, спеша обратно в неблагополучный криминальный теневой мир города, место, которое он знает с детства, мир, который он называет своим. – Я уже в пути. Мне нужна твоя помощь… – Он судорожно сглатывает. – У меня серьезные проблемы.

15
Пятый игрок

Линда уставилась на сообщение.

Она анализирует слова, язык, проверяет, нет ли чего-то такого, что может выдать автора. Его изложение довольно элементарное. В каком-то смысле невыразительное. Буквы все заглавные, но без восклицательных знаков. Властный, но не кричит. Она подносит бутылку к губам – чистый джин, найденный в недрах кухонного шкафа – и слышит стук передних зубов о горлышко. Слышит, но ничего не чувствует. Бутылка давно опустела. Линда оцепенела, отстранилась, как будто наблюдая за этой жуткой картиной со стороны.

Она сидит со скрещенными ногами на кровати в комнате Алиссы, накинув на плечи одеяло своей девочки. От него слабо пахнет ее дочерью… Кажется, запах выветривается. Между ног лежит единственная мягкая игрушка, сохранившаяся с раннего детства Алиссы, – потрепанный зверек, валявшийся на шкафу. Это вязаный дракончик по имени Дракоша. Много лет этот бездушный кусок шерсти, набитый ватой, был лучшим другом Алиссы на всем белом свете. Теперь он запылился, а черные шарики глаз поцарапаны, но его можно подержать в руках. Что-то настоящее. Снаружи зимнее солнце с ленивой неохотой собирается всходить. Кажется, что с момента разыгравшейся драмы в «Экспресс еда и вино» прошла целая жизнь. Без дочери время не имеет значения. Все изменилось.

Установленный порядок Линде известен. Она должна набрать 999 и положить конец этому безумию, еще до его начала. Если не на 999, тогда кому-нибудь из бывших коллег, начать хотя бы с этого. Но она не может заставить себя сделать это. Алиссы больше нет. Слишком поздно. Запущенный маховик уже не остановить, пока все не закончится так или иначе.

Она оглядывает освещенную только мягким белым светом экрана спальню, и среди разбросанных вещей Алиссы видит в очертаниях теней невозможные вещи. То, что заставляет волоски на коже встать дыбом. Годы работы в полиции превращаются в материализовавшихся монстров, мутировавших и уродливых, и все те лица, что она пыталась забыть, сейчас уставились на нее пустыми стеклянными глазами.

Аманда Бирн; Лаура Коллинз; Анна Кещинская; Кайрон Гарвуд.

Чемодан; русло реки; морозильная камера; печь.

Она чувствует вкус слез на верхней губе из-за каждого из них. Как дошло до этого? Каким образом все могло пойти настолько неправильно? Отрешенно она отмечает про себя жестокую иронию всего этого. Ричард, ее муж, ее бывший муж, говорил, что она никогда не могла отделить «работу от семьи». Он обвинял ее в том, что она приносила это домой, к их дочери, это извечное клише о домочадцах за тонкой синей линией[10], и сейчас она здесь, в темноте, и эти противоположные миры действительно столкнулись.

Бедфордшир – одно из самых маленьких графств Англии, но уровень преступности в нем сопоставим с показателями большинства мегаполисов. На протяжении многих лет наркотики, банды, убийства и терроризм были ежедневной работой Линды. Сейчас она вспомнила погибших.

Бирн, Коллинз, Кещинская, Гарвуд.

Четыре дела – совершенно не связанные между собой и разделенные годами, дела, в которых все офицеры, волонтеры, листовки и человеко-часы, которые ей удалось подключить, привели к одинаково душераздирающей развязке.

Чемодан. Русло реки. Морозильная камера. Печь.

Мертвые в четырех текстурах, и никакие законы этой страны не спасли их. Так что даже если она позвонит, как мигалки могут помочь в этой ситуации? Никак. Криминалисты перевернут дом вверх дном, прочешут дома всех знакомых и родственников, конфискуют телефоны, чтобы просмотреть личные сообщения и истории поиска, соберут зубные щетки и нижнее белье для определения ДНК. Фургон телевизионщиков припаркуется у входа. Алиби поставят под сомнения, тщательно изучат, папарацци будут жаждать крови. Никто не захочет такого. Это ее крест, она должна нести его сама. Она часто задавалась вопросом, сколько похищений остается незарегистрированными каждый год. Их может быть сотни, даже тысячи, те, что завершаются без какого-либо вмешательства полиции. И кто может их винить?

Просто следуйте инструкциям и совершите сделку. Вот так это должно быть. Просто и ясно, и все закончится в считаные часы. Урок усвоен и никогда не забудется. Никто не должен пострадать. Она сделает для Алиссы все и начнет с этого сообщения.

Возвращаясь к нему, она начинает дрожать.

Ответить невозможно. Разумеется, это первое, что она проверила.

Односторонняя передача сообщений. Линда помнит стажировку: сотрудники ее отдела расположились за столами, уставившись перед собой. Большинство или раздражены, или зевают, потому что утром стояла удушливая жара, а в кабинете не было ни окон, ни кондиционера. Приглашенный спикер потеет, крайне медленно елозя по своей презентации в PowerPoint.

– Односторонняя передача сообщений, – монотонно бубнит он, – чаще называют массовой sms-рассылкой. Это система, широко используемая в мобильных маркетинговых кампаниях. Уверен, вы все с ними сталкивались. Компании доставки используют эту технологию для отправки автоматизированных систем слежения, хирурги – для напоминания о приеме, а банки – для одноразовых кодов аутентификации. Если вы, как и я, любите иногда полакомиться пиццей, то, возможно, получали специальные предложения, но не с номера мобильного телефона как такового, а в смс, отправленном от имени ресторана. – Клик, и слайд сменился. – Часто номер не отображается, потому что его действительно нет. Эти сообщения отправляются из интернета, и отправитель может выбрать любой дескриптор, который ему нравится. Иногда они сопровождаются виртуальным номером мобильного телефона, который также генерируется в сети, или коротким кодом, на который нужно ответить. Например, «ответьте „ДА“, чтобы подтвердить заказ», или «отправьте „ГОЛОСОВАНИЕ“ на номер 5404…» К сожалению, односторонняя передача сообщений становится мощным подспорьем для киберпреступников, которые могут маскироваться, в частности, под ваш банк, вашего дантиста или даже школу вашего ребенка. Сейчас откройте ноутбуки, лежащие перед вами, и я покажу вам, как это работает, как устроена эта система и что мы можем сделать, чтобы распознать риски…

Линда трет глаза, глядя в экран.

У данного сообщения нет виртуального номера, на который можно было бы ответить. Это будет не так просто. Это полностью односторонний разговор. Всем командует Игра.

Линда знает, что команда уже давно могла бы отследить это сообщение, если бы о нем доложили, но куда в итоге это приведет? В лабиринт даркнета? Через пятьдесят тысяч порталов, через Китай и Россию, через столько невероятно сложных международных протоколов, а все это время в песочных часах песок убывает. Дверь закрывается.

Чемодан; русло реки; морозильная камера; печь. Исчез; потерялся; умер; навсегда.

К горлу поднимается тошнота из желудка, в котором полно неразбавленного джина – того, что они называли «выворотное зелье».

Выворотное зелье. Как смешно. Только она не улыбается.

Все, что у нее сейчас есть – это фотография Алиссы. Она снова и снова смотрит на нее, лодыжки и запястья не связаны, и вновь накатившая боль прогоняет оцепенение, вырывая из горла Линды громкий стон. Это ее девочка! Ее красивая, талантливая, невероятная девочка, но на фотографии нет ни юмора, ни искры, ничего из того, что есть у Алиссы. Это кадр ужаса, запечатленный в широко распахнутых изумленных глазах. Паника застыла на лице ее дочери, как мошки в кубиках льда.

Линда плотнее натягивает одеяло, закручивает его вокруг своей шеи, пока не начинает задыхаться, а затем зарывается лицом в потрепанное тельце дракончика, которого так любила ее девочка. Она никогда не чувствовала себя настолько испуганной, настолько одинокой, но поняла, что должна сделать. Она уверена, что любой, оказавшийся в ее ситуации, любой, кто столкнулся с такой невероятной потерей, поступил бы так же.

Есть только один способ покончить с этим.

Игра должна быть сыграна.

Игра должна быть выиграна.

16
Первый игрок

Мэгги движется по Селби на запад, в сторону заправки, до которой остается еще не менее полумили.

Она бредет по слякоти сточной канавы, забрызгивая себя грязью, потому что асфальт слишком скользкий, передвигаться по нему можно только осторожно шаркая ногами. По мере пробуждения города улицы становятся все оживленнее, и прохожие провожают ее недоуменными взглядами. Ее голые ноги мокрые, красные, обмороженные почти до волдырей. Изрезанные стеклом ступни потеряли чувствительность.

Мэгги ощущает себя марионеткой, которую кто-то откуда-то дергает за ниточки.

Она ищет телефон, но думает только о пушке. Не то чтобы оружие могло помочь ей как-то прямо сейчас. Просто его приятная тяжесть придала бы ей уверенности. Холодная сталь и огневая мощь принесли бы успокоение. Контроль – вот чего ей сейчас отчаянно не хватает.

Она понимает, что самый простой и дешевый способ – это позаимствовать оружие у кого-нибудь. Это охотничий штат, где более трети взрослого населения владеют огнестрельным оружием. В сельской местности посещаемость школ во время сезона охоты по-прежнему падает, и тысячи миннесотцев упражняются в стендовой стрельбе, еще учась в старшей школе. Команда Мэгги участвовала в чемпионате штата по стрельбе по глиняным мишеням, где она поразила восемьдесят шесть мишеней из ста. Как же жаль, что она не продолжила заниматься стрельбой. Уже несколько лет она не общалась ни с кем из команды. Или, вернее, они не общались с ней. Ее мысли блуждают, отчаянно пытаясь обходить такие темы, как изнеможение, похмелье, поражение.

На свой четырнадцатый день рождения она выбрала самозарядный полуавтоматический Winchester Super X4 Compact с двадцатишестидюймовым стволом. Мэгги продала это ружье девять лет назад, когда началось то, что она называет «плохими временами», но она все еще должна быть внесена в систему, и сегодня утром ей, вероятнее всего, одобрят другое оружие.

Ведь так?

Есть три обстоятельства, что могут повлиять на быструю проверку, которую они проводят в магазине: они проверят наличие правонарушений или судимостей; они поищут сообщения о домашнем насилии, и она почти уверена, что они поинтересуются записями о психическом здоровье. С последним могут возникнуть проблемы. Есть еще вариант купить нелегально, заплатить наличными, чтобы удалили серийный номер, но бывает ли такое в реальной жизни – она не знает.

Левой ногой она почти проваливается в отверстие ливневой канализации, скрытое под снегом, и инстинктивно отскакивает на проезжую часть. За спиной раздается автомобильный сигнал. Она оборачивается, машинально махнув рукой, извиняясь, а затем еще раз оборачивается. Это такси.

Внутреннее чутье подсказывает ей что-то странное: впервые за все утро какое-то невероятное озарение, бесконечно мизерный проблеск надежды.

Она бросается к водителю, размахивая телефоном, и наклоняется, когда он, остановившись, опускает стекло.

– Вы принимаете Apple Pay? – хрипит она. – Кредитные карты?

Он кивает, опуская взгляд в вырез ее халата, она запахивает полы и забирается на заднее сиденье.

– Заправка сразу за… – начинает она и останавливается. – Нет, подождите. «Таргет» открыт в день МЛК, верно?

Водитель пожимает плечами, глядя в зеркало заднего вида:

– Думаю, да.

– Тогда к «Таргет» в Мидуэе, – твердо произносит она, почти приказывает ему давить на газ, и из ее горла вырывается еще один ужасный безумный смешок.

Водитель трогается с места. Она проверяет телефон. Больше ничего с того момента, как пришло последнее сообщение. Каким-то образом прошло уже семнадцать минут. Что произойдет еще через тринадцать? Ей не хочется это выяснять.

«Таргет» находится в трех минутах езды. Это громадный гипермаркет, в котором есть абсолютно все – от бакалеи и мебельного до аптеки и клиники. Мэгги была там пару раз с тех пор, как закрылись ближайшие «Сирс», «Уолмарт» и «Кеймарт». Она знает, что в нем есть отдел электроники. Еще там продают одежду, что очень кстати, потому что она не собирается возвращаться домой и переодеваться, пока не найдет Джексона. Водитель везет ее мимо заправки, которая была первоначальным пунктом назначения, и она всячески сопротивляется желанию остановиться. Эта авантюра должна окупиться. Должна.

На двадцатой минуте из назначенных ей тридцати она расплачивается с водителем, используя свой телефон, а затем присоединяется к редким ранним покупателям, толкающим перед собой красные тележки. Ее промокшая обувь громко скрипит вдоль проходов, но она делает вид, что в ее наряде нет ничего необычного. Сегодня праздник. Дайте ей передохнуть, черт возьми! Как только она проходит через рамки отдела электроники, ее окликает консультант:

– Доброе утро! – Он излучает свойственную миннесотцам любезность, затем ему удается рассмотреть ее получше, и его рябые щеки становятся пунцовыми. – Ч-чем я могу вам помочь?

– Предоплаченные телефоны, – говорит она. – Покажите, где они.

– Вот здесь все аппараты с предоплатой. Вы можете выбрать оператора или производителя в зависимости от ваших нужд. Вы ищете что-то конкретное?

Мэгги уже не слушает его. Она достает свой айфон, вынимает из защитного чехла, и кредитка, спрятанная внутри, выпадает ей в ладонь.

– О! – восклицает продавец, заметив ее телефон. – Если с вашим телефоном что-то не так, мы можем посмотреть…

– Вот этот… – грубо обрывает она, пихает в карман айфон и хватает с прилавка первый попавшийся за пятьдесят долларов. – У него есть интернет?

– Конечно, это андроид, у него шестнадцать гигабайт памяти и…

– Я его беру. – Она шлепает кредитку поверх коробки и сует все вместе ему в пустые руки, а затем почти бегом устремляется к кассе.

Там кассирша с кольцом в носу жует жвачку. Паренек из зала заходит за прилавок и подталкивает ее локтем:

– Ээ, Клэр, не могла бы ты оформить покупку для этой… ммм… леди?

Кассирша разглядывает Мэгги, пока сканирует коробку.

– Не хотите расширенную гарантию на телефон?

Мэгги отрицательно качает головой. Джексон в спальном мешке. Она пытается отогнать от себя эту картину, но та все время возвращается. Коллеги обмениваются смущенными взглядами. На мгновение ей кажется, что ее попросят предъявить удостоверение личности вместе с кредиткой, но ни один из них этого не делает.

Едва оплата по кредитке проходит, как Мэгги уже роется в коробке. Она находит под инструкцией аккумулятор, вставляет его в заднюю панель телефона. Экран загорается белым светом, батарея полностью заряжена. Круг загрузки вращается под логотипом Verizon. Кажется, что он крутится вечность. Ладони Мэгги становятся скользкими. Она чувствует, как к горлу подступает очередной приступ тошноты. Не сейчас, пожалуйста, Господи, потому что если она соберется блевать, она сделает это прямо здесь и не будет тратить ни минуты на поиски туалета. Она действительно рыгает. Продавцы увлеченно наблюдают за разворачивающимся спектаклем.

«Активируйте Ваш предоплаченный телефон в сети № 1 Америки».

– Деньги! – вскрикивает Мэгги, топая ногой, которая онемела и стала тяжелой, как кирпич. – Как положить деньги на эту штуку?

Консультант указывает на стенд с пластиковыми картами.

– Покупаете одну из них, набираете 611 на телефоне и вводите код скретч-карты…

– Хорошо. – Мэгги стучит пальцем по своей кредитке и кладет ее обратно на прилавок вместе с телефоном. – Положите тридцать долларов, ладно? Быстро.

Кассирша закатывает глаза, но все равно выполняет просьбу.

Вновь достав айфон, Мэгги еще раз читает последнюю полученную инструкцию.

– Вы когда-нибудь слышали о браузере Тор? – спрашивает она. – Мне нужно его скачать.

– Конечно, – кивает первый консультант со все возрастающим интересом, а затем, понизив голос, спрашивает: – Не поймите меня превратно, не хочу лезть не в свое дело, мэм, но вы часом не заглядываете на всякие конспирологические сайты?

– Что? – моргает Мэгги.

– Ну… – Он выразительно смотрит на ее халат, и щеки его снова вспыхивают. – Просто Тор обычно используют… эээ… для защиты от слежки, от надзора правительства, и я просто не уверен, что… Хотя знаете? Неважно.

Мэгги чувствует, как накатывает очередная истерика. Этот парнишка, должно быть, еще школьник, принял ее за сумасшедшую в шапочке из фольги, из тех, что околачиваются под мостами и бормочут себе под нос. Она сдерживается, чтобы не расхохотаться или не заплакать, и улыбается. Она задается вопросом, насколько ужасно выглядит без макияжа. Сегодня утром она даже зубы не почистила.

– Вы можете помочь мне установить этот браузер?

Мэгги замечает, как девушка бросает предупреждающий взгляд на парня. Тот колеблется, оглядываясь по сторонам.

– Может, я лучше позову управляющую, и она сможет…

– Это срочно. – Мэгги пытается еще раз улыбнуться обезоруживающей улыбкой, и парень, смущенно забрав телефон у своей коллеги, принимается за дело. Кажется, что его руки двигаются до ужаса медленно.

– Тор пропускает трафик через тысячи ретрансляторов по всему миру, – обьясняет он. – Что означает, что он может быть немного медленнее, чем ваш стандартный браузер, но такова цена полной анонимности, понимаете?

Мэгги кивает, но не вникает. Теперь, когда наступило затишье, на нее накатила усталость, затуманив мысли. Она возвращается к айфону.

Прошло двадцать восемь минут. Двадцать восемь минут. Она нетерпеливо барабанит пальцами, оставляя на прилавке влажные отпечатки.

Каждая секунда все сильнее скручивает ей внутренности, как какое-то средневековое пыточное устройство. Она следит за пальцами консультанта, мысленно отсчитывая мгновения, и в конце концов, не выдержав, срывается:

– Ну давай! Черт возьми, сколько там еще осталось?

Консультант бледнеет.

– В-вот, – произносит он, протягивая ей телефон. – Все готово.

Она хватает телефон, как ревнивый питбуль. Времени на извинения нет. На экране появляется приложение с яркой фиолетовой заставкой. Мэгги вводит ссылку из последнего сообщения, присланного на айфон. Сайт, на который она попадает, почти полностью пустой, черный, с единственным белым окошком для ввода текста. Она чувствует, как время, ускорившись, мчится к финишной линии без нее.

На какое-то мгновение ей приходит в голову написать что-то личное. Что-то злое и отчаянное. Но вместо этого она пишет именно то, что ей разрешили написать: свое имя. Затем, когда остаются считаные мгновения, Мэгги нажимает клавишу ввода и швыряет телефон на прилавок, как будто он может укусить ее за руку. Все сделано.

Ничего не происходит. Мэгги цепенеет. Она думает о сыне и делает глубокий вдох, как будто первый за эти полчаса.

Поднимает голову и видит, что оба сотрудника, конечно же, все еще смотрят на нее. Пару секунд она силится вспомнить, где она и как здесь очутилась. Такое странное чувство в еще более странное утро.

– Одежда, – хрипит она. – Где ее можно найти?

Ей показывают направление, в ответ она поднимает вверх большой палец. Но прежде чем отойти, она наклоняется вперед и на мгновение закрывает глаза. Она может упасть в обморок прямо здесь на прилавок.

К ней приходит короткий, но успокаивающий сон наяву: ярко-оранжевая глиняная мишень, летящая по хмурому осеннему небу, звук выстрела, хлопок, заглушаемый берушами, и запах пороха. Гильза, подпрыгивающая и дымящаяся на земле, возгласы вдалеке. Проблеск времени и жизни, давно потерянные.

Одноразовый телефон издает пронзительный звонок, вибрируя недалеко на прилавке, и все подскакивают на месте. Мэгги не хочет, но она должна посмотреть.

На экране – простой прямоугольник уведомления, мало чем отличающийся от обычного смс, сообщения в Ватсап или в соцсетях, за исключением того, что цвета перевернуты: белая надпись на черном фоне.

То, что Мэгги читает между строк, вызывает такую сильную дрожь по спине, что сотрудники магазина наверняка замечают это.

«ИГРОК 1 ВСТУПИЛ В ИГРУ».

Что бы это ни было – это только начало.

17
Второй игрок

Американская штаб-квартира Kickstart Games базируется в Нижнем Манхэттене, в неприметном шестиэтажном здании на юге Бродвея. На фасаде нет вывески, а на первом этаже находится круглосуточный магазин.

Бретт работает в постпродакшене в одном из множества помещений с открытой планировкой, где рабочие места сотрудников рассчитаны на четверых и расположены крест на крест. Это означает, что если Бретт встанет и посмотрит прямо перед собой, взгляд его упрется прямиком в лицо очень тучному парню по имени Стив, в то время как справа и слева от него сидят Дилан и Амир. Бретт – видеомонтажер, Стив и Дилан вносят последние штрихи в моушн-графику, а Амир, художник по свету, добавляет блики и отражения цифровым металлоконструкциям и воде. Их четыре соединенных между собой рабочих стола разделены низкими тонкими перегородками на уровне глаз, чтобы создать ощущение личного пространства без необходимости возвращаться к печально известным унылым кабинкам прошлых лет. Во времена «пузыря доткомов»[11] Бретт вдоволь наработался в «кубических фермах»[12].

Сами внешние стены общего рабочего пространства могут похвастаться гигантской росписью с концептуальными артами из релизов компании: за кофейной станцией два члена банды El Loko из игры Criminal Frenzy позируют с бейсбольными битами в руках; возле уборной – межгалактический Shriek Bomber из культового ужастика на выживание Empty Space. Униформу здесь не требуют, а каждую пятницу начальство угощает сотрудников обедом для того, чтобы поддержать так называемый командный дух.

Однако несмотря на всю свою крутую хипстерскую атмосферу, в результате произошедшей восемнадцать месяцев назад крупной утечки информации Kickstart ввел жесткие ограничения на использование личных мобильных телефонов.

Поначалу Бретт считал это излишней демонстрацией силы, поскольку все рабочие места в здании все равно имели свой доступ в интернет, но затем он, как и все остальные, начал страдать от казавшихся бесконечными последствий этой утечки. Кто-то где-то записал и выложил в общий доступ финальный поворот сюжета из долгожданного приключенческого боевика Endless Fall; это был ролик на полторы минуты, который задержал выход игры почти на год и стоил миллионов при перезаписи.

Теперь при входе в здание телефоны запираются внутри маленьких персональных ящичков. Из-за этого Бретт не может больше навязчиво проверять, не написал ли Крейг, и это сводит с ума. Однако он видит, что в рабочем чате Крейг офлайн. Любой, кто заходит внутрь здания, должен автоматически становиться онлайн. Так где же он?

Крейг – младший системный администратор – должность, которую занимают люди вдвое моложе него. В его обязанности входит определенная техподдержка сотрудников, но в основном он проводит инвентаризацию, доставку IT оборудования и обслуживание складских помещений. Он ходит в тяжелых ботинках и носит с собой набор отверток. Он далек от видеоигр. Крейг не часто приходит сюда и, конечно, не захотел бы при свидетелях заканчивать то, что они начали в субботу вечером, но он всегда был импульсивен, вспыльчив и, чего греха таить, – в какой-то степени жесток. Возможно, это к лучшему, что он не появился сегодня.

Неужели Бретт боится своего лучшего друга? Да. Крейг может одним махом поставить крест на карьере, отношениях и социальном положении Бретта. Но Крейга здесь нет. Пока.

На столе у Бретта три плоских монитора, расположенных полукругом. На одном из них он играет в игру, бета-тест Endless Fall: Online. На втором экране открыта раскадровка. Сегодня ему нужен кадр, на котором героиня бежит по песчаной постапокалиптической пустыне, а интерактивная виртуальная камера выезжает из-за ее левого плеча и показывает пушку в правой руке. Такие кадры обычно обычно длятся около двух секунд, а на их отработку уходит почти целый день, если не больше.

Третий монитор на его столе заполнен кадрами игры. Здесь Бретт может вырезать и компоновать их, чтобы записать трейлер для соцсетей. В данном случае он выступает одновременно в роли режиссера, оператора, исполнителя главной роли и монтажера. Этим утром игра в основном стоит на паузе.

Со все возрастающим раздражением и невесть откуда взявшейся клаустрофобией Бретт проверяет свою личную почту. Есть одно письмо от Келли. Каждый рабочий день она присылает по меньшей мере одно. Тема письма – грустный смайлик. Она написала, что надеется, голова у него не сильно болит.

Что ж, голова у него болит не так сильно, как сердце, но сказать ей об этом он, конечно, не может. Он уже заносит пальцы над клавиатурой, когда из-за левого плеча раздается голос:

– Это сообщение по работе, Бретт?

Бретт молниеносно закрывает окошко и поворачивается на стуле, обнаруживая перед собой Кирка.

– П-прости…

Кирк смеется.

– Эй, чувак, я просто пошутил! Не парься. Расслабься.

Бретт откуда-то находит силы выдавить кислую улыбку и откидывается на спинку кресла, пытаясь сделать невозмутимый вид, хотя чувствует себя совершенно противоположно.

Кирку тридцать один, и он практически в одиночку ежедневно управляет всем зданием. Серьезно. Наверное, именно поэтому Крейг его терпеть не может, хотя Бретт подозревает, что это может быть по любой из других причин: Кирк слишком хорошо одевается и он нравится женщинам; он геймер, конечно же, самый ярый фанат; социально активный, здравомыслящий и, что самое главное, с ним всегда довольно приятно общаться. Он полная противоположность Крейга Уилсона.

– Слушай, Бретт… – Кирк пощелкал пальцами, как будто только что вспомнил что-то, когда случайно проходил мимо. – Есть минутка заскочить ко мне в офис?

– Да, конечно. – Бретт сглатывает. – Если это о трейлере, так я не был уверен насчет кенгуру-мутанта, но подумал…

– Это не из-за трейлера, – перебивает его Кирк, обнажая белые зубы в улыбке. – Чувак, трейлер классный. Трейлер отпад. Нет, давай ты потом напишешь своей старушке.

Бретт часто задавался вопросом, настанет ли такое время, когда все боссы будут разговаривать подобным же образом. Вполне возможно, в Нью-Йорке так и будет.

Он встает и идет вслед за Кирком, спиной ощущая на себе взгляды. Ладони у него слишком горячие.

Окна офиса Кирка выходят на утренний Бродвей. На стенах вместо росписи – картины в рамках. Здесь стоит книжный шкаф с личными вещами, в том числе с наградами, фотографиями и коллекцией виниловых фигурок, представляющих именно ту поп-культуру, что нравилась Кирку: Марвел, «Игра престолов», «Рик и Морти»… Всякое лузерское дерьмо, как назвал бы это Крейг, за исключением разве что, может, «Игры престолов», потому что там сплошные сиськи.

Кирк приглашает Бретта присесть и сам устраивается в своем кресле.

– Как прошла игра? – спрашивает он.

– Игра? – Что-то в этих словах не дает покоя Бретту, дергает за оголенный нерв подсознания, и он чувствует странную дрожь. – Какая игра?

– «Рейнджерс», чувак. Ты ведь ходил в Гарден в субботу вечером?

– Ах, да! – Конечно. – Да, игра была… – Он колеблется. – Ты интересуешься хоккеем?

– Только версией EA Sports. – Кирк улыбается, но улыбка тает, и взгляд его становится извиняющимся, щенячьим. – Слушай, я позвал тебя лишь из вежливости. Это насчет Уилсона.

– Крейга? – У Бретта пересыхает во рту. Боль под глазом, о которой он почти забыл, возвращается с новой остротой. Неужели на Бретта донесли за то, чего он даже вспомнить не может? Уволить ведь его не могут? Не в наше время. Или могут? – Что насчет Крейга?

– Он не появился. Опять. Это уже третий раз за год, Бретт, а сейчас только третья неделя января. – Кирк поднимает руки вверх, как жертва ограбления. – Знаешь, я тоже люблю хорошо провести время, как любой другой парень, но если взрослый мужчина не может сделать это в…

– Что он сказал? – с тревогой перебивает Бретт. – Когда звонил сказать, что заболел, какую причину назвал?

– Причину? – Kирк покачал головой. – В том то и дело, Бретт. Он не звонил. Ни единого слова.

– И на email не писал? Ты спрашивал в отделе кадров?

– Ничего. Говорю тебе, парень исчез как призрак.

– Призрак. – Бретт чувствует откуда-то сквозняк.

Кирк вдавливается в спинку своего эргономичного кресла, откидываясь назад с помощью пневмоподвески, и складывает ухоженные руки на груди.

– Слушай, я знаю, как это бывает, чувак. Ты из кожи вон лезешь, чтобы помочь приятелю, а он тебя подводит, тут все просто и ясно. С кем не бывает. На тебе это никак не отразится, если тебя это беспокоит. Ты же знаешь – ты мой парень, из моей команды «А»! Черт, если тебе будет легче, я могу попросить отдел кадров сказать этому недоумку, что ты боролся за то, чтобы он остался в команде.

Бретт пытается кивнуть. Он чувствует себя в кресле как в невесомости.

– Наверное, мне стоит проверить хотя бы свой сотовый, как считаешь?

Кирк смотрит на Бретта ровным взглядом. Именно этот выдержанный, пронизывающий взгляд помог ему достичь такого положения в бизнесе.

– Этому парню сколько? – спрашивает он. – Тридцать девять, сорок? Он не твоя зона ответственности. Если он правда заболел, то должен пройти соответствующую процедуру.

– Я знаю, просто… – Бретт замолкает, потому что ему больше нечего сказать и потому что чувствует, как в горле начинает свербить.

Кирк вздыхает, сдвигает кресло вперед и опускает ноги на пол.

– Ладно. Он твой приятель, я все понимаю. Давай проверь свой телефон, позвони ему, если хочешь, но на твоем месте я бы не стал ему говорить об этой встрече. Предоставь это отделу кадров. Ты отличный работник, Бретт. Тебе не нужно вмешиваться. Эти проблемы тебе ни к чему.

– Нет, – соглашается Бретт. – Никаких проблем. Я не люблю высовываться.

– Вот и правильно. – Кирк на мгновение замолкает, пристально глядя ему в глаза. – Слушай, приятель, давай начистоту. Я знаю, ты присматриваешься к команде сценаристов и дизайнеров, и рано или поздно там может освободиться местечко, но из-за конкуренции туда не так просто попасть. Ты много работал, чтобы оказаться здесь. Я в курсе, где ты начинал. Как ты знаешь, после той утечки мы проводили проверку анкетных данных, и все это для меня неважно.

– Проверку анкетных данных, – повторяет Бретт, машинально поправляя очки. – Ясно.

– Эх, мы все с чего-то начинали. Меня интересует только то, что сейчас ты выполняешь свои обязанности на отлично, это понятно?

– Конечно. – Бретт, немного замявшись, встает. – Спасибо, Кирк, я признателен за твои замечания, правда спасибо.

– Даже не упоминай об этом, – произносит Кирк.

Бретт выходит из офиса, спокойный и собранный. Он закрывает за собой дверь и проходит через весь зал так, как будто едет на траволаторе в аэропорту.

Затем почти бежит через все здание, не возвращаясь к своему столу.

Его сердце, такое болезненно тяжелое все утро, теперь слишком опасно колотится.

Парень из службы безопасности достает телефон из ящика на ресепшн.

От Крейга ничего нет, как и опасался Бретт.

Он снова открывает спам, полученный этим утром, и возвращается к изображению, которое не смог загрузить в метро. Открывая файл, замечает, что большой палец оставил на экране слишком влажный отпечаток от пота.

Картинка загружается.

Наконец впервые после вечера субботы Бретт видит своего старого друга Крейга Уилсона.

18
Третий игрок

Сара выскакивает из дома, крепко прижимая Арчи к себе и бормоча одно и то же слово, пока в одних носках пересекает небольшой палисадник:

– Нет-нет-нет-нет-нет…

Придерживая одной рукой ребенка, другой она пытается дозвониться до Нила, нажимая одну за другой зеленую и красную кнопки. Он не отвечает, и она оставляет ему голосовое сообщение:

– Нил! Нил, перезвони мне, ради всего святого! Что-то… что-то случилось, и я не знаю, что делать! О господи, я не знаю, что делать! Ты мне нужен здесь! Пожалуйста, просто перезвони мне!

Она нажимает красную кнопку на тот случай, если он уже пытается ей перезвонить, и, пошатываясь, доходит до конца дороги; это недалеко: в их тупике всего восемнадцать домов, но Арчи завывает и извивается, и он слишком большой, чтобы идти с ним в быстром темпе. Если только ей удастся достаточно быстро двигаться, она сможет догнать свою дочь – так, по крайней мере, считает ее тело. Она устремляется вперед, движимая адреналином, волоски на ее шее встали дыбом. Она обезумевшая, испуганная мать-медведица.

В тупике пусто, за исключением нескольких соседских машин, которые она хорошо знает, но за перекрестком дорога длинная, и есть шанс, что она увидит там машину незнакомца.

В голове у нее крутится пронзительный, безумный припев какой-то детской песенки: незнакомец опасен, незнакомец опасен, незнакомец о… И это случилось – ночной кошмар любого родителя с незапамятных времен: ее маленькую девочку ПОХИТИЛИ.

Она доходит до перекрестка, на какое-то короткое мгновение горе сменяется отрицанием: она почти ожидает увидеть бредущую ей навстречу Ханну, заблудившуюся и растерянную, как это часто бывает с маленькими детьми. Но ни на тротуарах, ни на прямой дороге, убегающей вдаль в обе стороны, нет никакого движения ни в одну, ни в другую сторону. Ханна исчезла.

Сара в отчаянии крутится на месте, словно подбрасывая невидимую монетку: направо или налево?

На нее давит груз, невыносимая тяжесть выжимает кислород из легких. Направо или налево?

Никакой инстинкт не ведет ее – ни материнский радар, ни биологическое чутье, ни запах ее ребенка в воздухе. Налево или направо? Потерять или найти? Живая или мертвая?

Она не выбирает ни того, ни другого направления. Дальше она не идет, падает на колени посреди дороги и сжимает оставшегося у нее ребенка так, что почти делает ему больно. Она рыдает, и Арчи рыдает вместе с ней, продолжая пинать ее по левой груди, словно чувствуя через простые формы и цвета своего мира, что происходит что-то ужасно неправильное.

Сара подносит телефон к лицу. Муж не отвечает. Она набирает две девятки, чтобы вызвать полицию… И останавливается. По какой-то причине она не может набрать третью цифру. Ее рука заблокирована, захвачена и не позволяет ей продолжать. Почему? Сообщение. Она чувствует, что может описаться от страха.

Не передавай это сообщение. Не обращайся за помощью.

Безумная мысль – ведь она никогда еще не ощущала себя настолько беспомощной, даже после тех бесконечных часов родов, после последнего, самого мучительного толчка, когда из ее тела появился ребенок, ребенок перед Ханной, девочка, которая так и не заплакала, девочка, которая повисла на руке хирурга, как какая-то жуткая…

– Сара?

Голос. Она поворачивается на него со все еще орущим в одно ухо Арчи. Голос раздается рядом, но кажется, что он проделал огромный путь, чтобы добраться до нее.

– Вы Сара, так ведь?

В тупике стоит маленький старичок. Вязаный кардиган, сухая, как пергамент, кожа, скрюченные артритом пальцы. Она узнала этого мужчину. Он живет в доме на углу, его жена рассылала рождественские открытки всей улице – жена умерла два, может, три года назад, и открытки перестали приходить, а мужа с тех пор они почти не встречали, но сейчас его имя совершенно вылетело из головы. Да это и неважно. Ничто не мешает захотеть довериться ему, как когда-то она могла прийти к своему дедушке, еще в те времена, когда пара ободранных коленок – худшее, что мог принести день. Она кивает, отвечая на вопрос, который не может вспомнить, и сует телефон в карман.

Сосед с явным трудом, медленно и неуверенно, шаркающей походкой подходит ближе. На лице его отражается беспокойство.

– В чем дело?

Она трясет головой, не в силах произнести это вслух, не в силах позволить кошмару стать реальностью.

– А ну-ка, – произносит мужчина, оглядывая пустую улицу, – давай поднимем тебя с дороги, ладно?

Он протягивает ей руку, скрюченную, как клешня, и у нее нет другого выхода, кроме как опереться на нее, хотя Сара замечает, как старик морщится от боли при этом. Одной ей не справиться. Если он предлагает ей руку, превозмогая свою боль, то и она сможет встать на ноги. Она поднимается, едва не опрокидывая его на себя, слыша, как он резко выдыхает, зато Арчи наконец перестает завывать, заинтересовавшись новым персонажем этой странной сцены.

– Что такое? – спрашивает мужчина. – Что стряслось?

Сара судорожно всхлипывает.

– Д… – запинается она, – д… д… – а затем замолкает, приоткрыв рот. Не обращайся за помощью. Она делает медленный осторожный шаг назад. – Мой… Дюк.

Сосед – Роджер? Роберт? – слегка хмурится, силясь разобрать. Он оглядывается на оставшуюся открытой дверь ее дома в конце тупика.

– Дюк? Твой пес? Он выскочил на улицу? Он убежал?

Она качает головой… кивает… снова качает. Она озирается по сторонам. Новое чувство, повергающее в паранойю: подозрительность, чувство, что за тобой наблюдают, вызывает панику.

– Ладно, – медленно произносит он, – мы зайдем обратно в дом и попробуем позвонить…

– Нет! – с яростью кричит она, делая еще пару шагов прочь, обходя его и направляясь к своему дому. – Не надо мне помогать.

Он моргает, поднимая обе руки, и склоняет голову набок.

– Все хорошо, я просто пытаюсь…

– Не помогайте мне, черт возьми! – Арчи снова начинает завывать. – Я не просила у вас помощи! – И теперь, больше обращаясь в никуда, чем к нему: – Я не просила никакой помощи! Я ее не просила! Я не просила, черт возьми!

Старичок сбит с толку и невероятно обижен, она это прекрасно видит, и другая ее часть, та, что отвечает за рационализм, понимает, что потом ей будет стыдно, если это потом наступит, но сейчас все, о чем она может думать, – это заднее сиденье чужой машины, ее девочка и это жуткое сообщение извращенца.

Она поднимает руку, жестом приказывая соседу оставаться на месте, и продолжает идти так всю дорогу, спиной вперед, другой рукой сражаясь со своим ребенком. Мужчина не двигается с места и не пытается следовать за ней, с его лица не сходит обиженное выражение. Он так и стоит на том же месте в конце дороги, когда она пинком закрывает входную дверь, скрывая его от своих глаз.

И когда замок защелкивается и она проворачивает ключ, приходит еще одно сообщение, то самое, в котором ей велят достать одноразовый телефон.

19
Четвертый игрок

– Халид, ты должен мне помочь. – Ной заламывает руки. – Пожалуйста. Ты должен помочь ей.

Ной снова на Пигаль, в квартале красных фонарей, в подпольном офисе без окон. Воздух здесь кислый от запаха пота, под потолком беспрестанно грохочет музыка из клуба, расположенного наверху. Халид – владелец клуба. Он владеет еще какой-то частью города, правда, это не то, что он записывает в бухгалтерские книги. Письменные улики – не его стиль.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Magnifique – превосходно (франц.).

Вернуться

2

Ассоциация молодых христианских женщин (прим. пер.).

Вернуться

3

Святые угодники (франу.).

Вернуться

4

Хастлер – некто, обделывающий разного рода незаконные делишки одновременно с легальной детальностью, но не являющийся гангстером (прим. пер.).

Вернуться

5

Джентрификация – реконструкция пришедших в упадок городских кварталов путем благоустройства и последующего привлечения более богатых жителей.

Вернуться

6

Пять евро (франц.).

Вернуться

7

Ты понимаешь по-французски? (франц.).

Вернуться

8

Гребаный барыга (франц.).

Вернуться

9

Самое известное прозвище Нью-Йорка.

Вернуться

10

Тонкая синяя линия – фраза и символ, используемый правоохранительными органами во многих странах. Эта фраза фигурально означает и позиционирует правоохранительные органы как тонкую грань между порядком и анархией (прим. пер.).

Вернуться

11

На стыке девяностых и двухтысячных из-за спекуляций и неоправданного оптимизма инвесторы потеряли около 5 триллионов долларов. Биржу обрушил взлет убыточных интернет-стартапов.

Вернуться

12

Открытая площадь в офисе, разделенная перегородками на кабинки (прим. перев.).

Вернуться