Кэйсукэ Уяма
Моя возлюбленная сакура

Каждый раз, когда вижу цветение сакуры, оживают воспоминания.
Не важно, сколько времени пройдет – я буду думать о тебе.
Мисаки, я так ничего тебе и не дал.
Не заметил боль, не спас от печали. Я оказался бессилен.
И не только.
Я обидел тебя.
Что ты чувствовала, когда провожала взглядом мою спину?
Сердце разрывается, когда я думаю об этом.
Но уже поздно раскаиваться.
Ведь мы с тобой больше не встретим весну.
Остается только пронести память о тебе через всю отведенную мне жизнь.
Поэтому, Мисаки, я буду вспоминать о тебе каждый раз, когда увижу цветущую сакуру.
Вспоминать о возлюбленной, которая, точь-в-точь как сакура, распустилась чудесным цветом лишь на короткий миг…

Глава первая
Весна

Ножницы, отщелкивая приятный ритм, наводили порядок на голове Харуто Асакуры.

Каждый раз, когда ловкие пальцы девушки за его спиной захватывали очередную прядку, сердце Харуто пропускало удар. Тело как будто расплавилось под жаркими летними лучами, а ладони вспотели. Харуто вытер их под накидкой для стрижки, внимательно наблюдая в зеркало, чтобы парикмахер не заметила.

Волнистые волосы – не черные, а каштановые. Кофточка в горизонтальную полоску. Личико круглое, как кошачья мордочка. Сосредоточиваясь, девушка чуть-чуть поднимала брови.

Мисаки Ариакэ. Так звали ту, в кого влюбился Харуто.

В салоне ненавязчиво играла битловская «I Will», и лицо у молодого человека горело, как пережаренное на угольках рисовое тесто.

В этот визит она снова казалась ему невозможной милашкой. Какие гены нужно собрать, чтобы получилась такая прелесть? Харуто хотел немедленно выразить родителям девушки свою благодарность.

И вдруг Мисаки встретилась с ним взглядом в отражении. Харуто чуть не взлетел с кресла на первой космической: «Вот же! Она заметила, как я пялюсь!»

Но Мисаки только удивленно склонила голову набок:

– Что-то не так?

Похоже, не заметила пылкого взгляда Харуто.

– Ничего, ха-ха-ха! – натянуто рассмеялся он.

«Спокойствие, только спокойствие! Сегодня я пришел в салон с великой целью. Все очень серьезно. Начинается главная битва моей жизни!»

Молодой человек бросил взгляд за окно. Там вилась узкая дорога, а за ней раскинулась сакура. Дерево чуть кренилось вправо. Пышные соцветия в ярких лучах весеннего солнца радовали глаз. Нежный ветер увлекал за собой пригоршни лепестков, и они взвивались высоко в небо – не вид, а готовая фотография. Однако даже столь умиротворяющий пейзаж в эту минуту лишь приводил сердце Харуто в еще большее смятение.

На этой неделе цветение достигло пика. Скоро сакура начнет опадать. Времени в обрез. Если приглашать вместе любоваться цветами, то только сегодня!

Тем временем трэк сменился на битловскую же «She Loves You».

«Меня даже музыка подбадривает. Джон, Пол и остальные ребята – спасибо!»

Стратегию он уже разработал. Сейчас они заговорят ни о чем, и Харуто плавно перейдет к сакуре. Например: «Какой у вас любимый десерт?» – «Пудинг, пожалуй». – «А у меня сакура-моти[1]. Кстати, о сакуре! Самый сезон, правда? Я вроде читал, что на этой неделе пик цветения. А на следующей уже дожди обещают… О! Может, сходим вместе полюбоваться цветами?»

Вот, именно так. Очень естественное и стильное приглашение. Ну всё, в бой… Нет! Стоп! Все-таки от сакура-моти к сакуре – не чересчур ли притянуто за уши? Чересчур. Лучше начать сразу с «сезона».

Харуто наскреб из самых дальних уголков сердца всю смелость, собрал ее в кулак и раскрыл рот, но перенервничал и не смог выдавить ни звука. Прядки волос падали на пол песчинками в часах, отмеряя утекающие секунды, и молодой человек ерзал, пытаясь что-то предпринять. Наконец Харуто зажмурился и выпалил:

– Са! Са! Са… се… се… се… се…

О нет! Язык не слушался и так и не дошел до «сакуры». Еще чуть-чуть – и Мисаки решит, что он эхом откликается на щелканье ножниц, как распоследний чудик. Срочно! Приглашай! Будь мужчиной, Харуто Асакура!

– Много в последнее время заказов? – опередила его Мисаки.

– А?! Э, да нет. – Харуто растерялся от неожиданности.

– Нет? Ну, все равно: восхищаюсь профессиональными фотографами! Особенно такими, которые стараются прокормить себя исключительно ремеслом. Вам, кажется, двадцать четыре?

– Ну, ну да…

– Ого! Всего год разницы! Ну все, вы меня вдохновили. А, кстати, над какими сюжетами сейчас работаете? О, весна же – наверняка снимаете сакуру?

«Сакура»?! Харуто ухватился за кодовое слово, резво обернулся и воскликнул:

– Самый сезон сакуры, правда? Может, сходим полюбоваться…

Щелк! – пронзительно скрипнули ножницы.

Мисаки застыла как вкопанная и побелела словно полотно.

«Что такое? Ой, вы случайно прядь неровно обрезали? Не обращайте внимания!»

Тут Харуто заметил, что лезвия обагрены свежей кровью.

– Ой! А откуда кровь?

В следующий миг женщина на соседнем кресле завизжала, как героиня фильма ужасов. Следом, будто по сигналу, подняли переполох сотрудники салона. Кто-то из них закричал: «Полотенце, срочно! Скорую!»

Харуто озадаченно склонил голову набок. Что происходит-то?

– Простите!.. – пропищала Мисаки. Молодой человек перевел на нее взгляд и увидел, что из глаз девушки катятся слезы.

«Да п-п-плакать-то зачем? Неужели она настолько не хочет любоваться со мной сакурой? Ох, сейчас сам расплачусь!»

– За что же вы извиняетесь? – осторожно спросил, натягивая улыбку, Харуто, и девушка дрожащей рукой указала на пол. Там лежала окровавленная мочка уха.

Ого, вот как. А чья это, интересно?

И тут вдруг Харуто понял, что его.

Он перевел взгляд на зеркало, увидел залитое кровью левое ухо и чуть не выпал из кресла.

– А-а-а-а-а-а! У-у-ухо-о-о!

А из колонок уже играло битловское «Help!»

Харуто и не думал, что все так обернется…

От бессилия он, лежа на носилках в карете скорой помощи, закрыл глаза. Перед мысленным взором тут же возникла Мисаки.

Они встретились в самый обычный день на исходе лета.

Прошли бейсбольные соревнования среди старшеклассников, Харуто окончательно заскучал и решил, что пора уже привести в порядок неприлично отросшие волосы. Отправился в Симо-Китадзаву. Тот дешевенький салончик, где ему всегда делали стрижку за две тысячи иен, оказался закрыт, так что пришлось искать другой. В Симо-Китадзаве Харуто бывал нечасто, но в тот раз он собрался завернуть в «Вилледж вангард» за сборником фотографий со смешными, похожими на онигири котами. Поэтому лениво решил, что если по пути попадется недорогая симпатичная парикмахерская, то туда он и зайдет – и с таким настроением оседлал новенький горный велик матово-черного цвета.

Салон «Пенни-лейн» нашелся на углу жилого блока неподалеку от станции. Харуто заприметил белую, без единого пятнышка витрину. На ручке гордо висела табличка с вычурной надписью: «Пенни-лейн»[2].

Признаться, заведения с такой претензией Харуто не любил. Обычно чем кичливее фасад, тем неприятнее сама парикмахерская. К гадалке не ходи: логово непризнанных гениев. Нечего изменять родному салону. Тем более что тут прайс включал уход за лицом[3] и составлял четыре тысячи иен. Но готовый уже уйти Харуто остановился, увидев на доске объявление: «Для новых посетителей скидка! Всего три тысячи иен!»

Салон ему, конечно, не понравился, но ведь дешево, а второй раз он сюда возвращаться не собирался…

За деревянной дверью его встретили переливы «Here Comes the Sun». За стойкой сидел погруженный в тяжелые мысли парень с причудливыми очками в тяжелой черной оправе – по всей видимости, директор – и что-то старательно считал на калькуляторе. Помещение оказалось тесноватое: четыре кресла и одна мойка. По залу деловито сновали двое парикмахеров. Один – крашеный блондин, второй – с андеркатом.

Харуто, глядя на этих модных парней, про себя фыркнул: «Ну я так и знал».

Он присел на диванчик и заполнил анкету, как вдруг…

– Добрый день, сегодня с вами буду работать я! Ариакэ.

Как только Харуто поднял голову, чтобы посмотреть на обладательницу столь нежного голоска, сразу влюбился без памяти.

Часто про этот миг говорят: «Меня будто прошибло током» – но только не Харуто. Какой там ток! Он будто повстречал самого бога грома, и тот принялся гонять несчастного и в хвост и в гриву.

У Мисаки на поясе висел чехол для ножниц, как у стажерки. Она улыбнулась ему черными, будто два омута, глазами. Харуто всерьез показалось, что она сияет.

Надо же, как бывает: он-то просто случайно завернул в парикмахерскую. Удивительный подарок преподнесли ему смешные коты-онигири… Ах! Харуто в панике покосился на свою одежду.

Черт возьми! Почему именно сегодня он надел такую дебильную футболку?! С огромным и размашистым «Endless Summer» через всю грудь, как будто он всеми мыслями в уходящем лете?

Харуто поспешно стер со лба пот. Спокойствие, только спокойствие! Черт, сколько пота! Лоб, прекрати потеть! А то она подумает, что Харуто – тающий снеговик!

Но Мисаки улыбнулась без тени насмешки и пригласила его в кресло.

Все то время, пока девушка работала, он не мог отвести от нее взгляд.

Сколько ей лет? Она живет поблизости? А парень есть? Сто процентов есть. Такая девушка! Наверняка встречается с кем-то из коллег. Может, даже с тем очкастым – хотя есть же предел всякому абсурду… Гм? Харуто нахмурился. Ему показалось, что девушка в отражении очень нервничает. Будто перехватив его недоуменный взгляд, она тихонько пробормотала, точно открывая ему страшную тайну:

– Вы у меня первый клиент. Ой! Только вы не думайте, я, конечно, практиковалась на добровольцах. Но немного переживаю. Если вам вдруг что-то не понравится, сразу говорите!

«Бросьте! Из-под ваших рук я готов выйти даже как после урагана! Даже хорошо: устройте мне ураган!»

Вот насколько он в нее влюбился.

При этом, несмотря на предупреждение, стрижка получилась отличная. Сказались и пристрастное отношение самого Харуто, и прежний опыт стрижки в дешевом салоне у бабули с дрожащими руками… Так что клиент остался очень доволен:

– С-спасибо вам огромное. Прям совсем другое дело. И как бы сказать… Кажется, я как-то даже похорошел, ха-ха-ха…

«Почему я не умею объясняться по-человечески?» – приуныл от собственного косноязычия Харуто, но девушка рассмеялась:

– Я очень рада!

Услышав ее смех, молодой человек окончательно потерял голову.

С тех самых пор он стал исправно раз в месяц приходить к ней в «Пенни-лейн». Поначалу они едва перебрасывались парой слов, но со временем разговор стал завязываться все непринужденнее.

Кстати, парня у Мисаки не оказалось. Узнав об этом, Харуто так обрадовался, что в тот же вечер закинул в себя аж восемь стаканов хайбола[4] в идзакае[5] на станции Симо-Китадзава.

Может, и нехорошо ходить в парикмахерскую ради конкретной работницы. Но ничто не могло заменить Харуто мимолетных встреч с Мисаки. Пожалуй, она составляла единственную радость его жизни. Если девушка рассказывала о каком-нибудь фильме, то до следующей встречи он обязательно находил время его посмотреть. А когда она пожаловалась, что кожа на руках грубеет, он разыскал в интернете действенное китайское средство.

Но в глубине души его, точно осклабившийся зверь, подтачивал страх: а если парень все-таки появится? Харуто понимал, что нужно как можно скорее звать Мисаки на свидание.

Он поспешил – и вот что из этого вышло.

Его доставили в больницу при медицинском университете Кэймэй, в Синдзюку.

Врач, увидев отсеченную мочку, дружелюбно успокоил: «Сейчас быстренько пришьем». Харуто про себя проворчал: это не то же самое, что лоскуток обратно к ткани пристрочить – но покорно следовал всем инструкциям. Благодаря анестезии, Харуто даже ничего не чувствовал, но она не спасала от саднящей боли в груди.

«Как я мог довести ее до слез… Зачем же я обернулся?»

Мочку действительно вернули на место. Молодому человеку велели прийти через неделю снимать швы, он взял выписанное обезболивающее и отправился на тот выход, который не закрывали на ночь. Ноги были как ватные.

В регистрационной ночью стояла зловещая тишина, и ни в одном коридоре Харуто не встретил ни души.

Левое ухо перевязали, и оно еще не отошло от анестезии, поэтому казалось каким-то чужим. Харуто ненадолго остановился, с досадой ударился лбом о стену и вздохнул, наверное, уже в тридцатый раз. В безмолвии коридора вздох разнесся особенно громко.

«Все кончено. Я больше никогда не осмелюсь позвать ее на свидание. А на будущей неделе сакура опадет. И моя любовь осыплется вместе с ней…»

– Извините!

За автоматическими дверями показалась запыхавшаяся Мисаки. Харуто чуть не подпрыгнул от неожиданности.

Девушка подбежала к нему, увидела перебинтованное ухо и снова чуть не расплакалась.

– Простите! Вот! Это от нашего директора!

Она протянула ему коробку с печеньем из знаменитой в Симо-Китадзаве кондитерской. Ох, как Мисаки, наверное, влетело от руководства. Глаза у девушки совершенно опухли.

Харуто вскинул руки.

– Что вы, не переживайте! – воскликнул он и кривовато улыбнулся. – Я сам виноват, что так резко обернулся.

– Конечно же, нет! Это я растяпа!

– Правда, не стоит переживать…

– Я компенсирую счет за лечение! Скажите, сколько с вас взяли?

– Это лишнее!

– Не лишнее! Позвольте загладить вину!

С каждым возражением Мисаки взвинчивалась все сильнее, пока голос ее не задрожал от слез и она не шмыгнула:

– Если… если вдруг мочка не приживется… я вам свою отдам! Простите меня, пожалуйста!

«О, ваша мочка мне очень даже нужна! Вот бы к ней прикоснуться. Но что же вы, в самом деле, так извиняетесь…»

– Бросьте!..

– Просите, чего хотите!

– А?

– Сделаю все, что в моих силах!

– П-прямо все?

– Да! Все!

Ах, «все»?.. И тут в голове Харуто мелькнула мысль. Он прекрасно знал, как нечестно поступает, но…

– Ну тогда…

Голос задрожал, и молодой человек вдохнул и выдохнул, чтобы успокоиться.

– Пойдемте на свидание!

Коридор вновь погрузился в тишину. Мисаки застыла с раскрытым ртом. Харуто тут же пожалел о сказанном. Ну, вообще, правда: вряд ли она ждала, что ее позовут на свидание. Это еще умудриться надо так плохо подобрать момент. Но раз уж сказал – придется идти до конца.

– С-сакура в самом цвету… И… ну… можно вместе полюбоваться…

Харуто смело посмотрел Мисаки прямо в глаза:

– Пойдемте любоваться сакурой?!

Кажется, девушка наконец осмыслила, что ей сказали, тут же отвела взгляд и несколько раз задумчиво стукнула тонким пальчиком по краешку губ. Очевидно, подбирала слова для отказа.

«Не согласилась. Зачем я только ляпнул?..»

Харуто понурился и мысленно распрощался с мечтой, как вдруг:

– Хорошо.

– А?

Харуто так растерялся, что не вспомнил больше ни одного слова. Ему даже показалось, будто девушка ответила на иностранном языке, поэтому он уточнил:

– То есть вы не против свидания?

Мисаки коротко, но утвердительно кивнула.

– П-п-правда?!

На лице Харуто расплылась счастливая улыбка.

«Ура! Свидание! Не зря мочку отчекрыжили!»

Молодой человек чуть не пустился в пляс от радости.

Затем они обменялись контактами, и Харуто решил, что пора домой.

Он сел на велосипед у ворот больницы и кивнул на прощание, а Мисаки неловко улыбнулась в ответ. Так Харуто и укатил, до последнего не прекращая раскланиваться.

Молодой человек колесил по дороге, и его овевал теплый ночной ветер. Расставленные на равных промежутках друг от друга фонари слепили его. Габаритные огни на обгоняющих машинах казались свежее роз, а городской пейзаж – во сто крат прекраснее, чем вчера или в любой другой день раньше.

Харуто притормозил на набережной неподалеку от станции Сасадзука и, не вставая с сиденья, залюбовался сакурой в свете фонарей. Лепестки опадали мелкими горсточками под дуновением ветерка.

Молодой человек открыл контакт Мисаки, и ему показалось, что одиннадцать цифр ее номера – самая удачная из всех возможных комбинаций. Харуто расплылся в счастливейшей улыбке. Но вдруг она угасла, точно ее унес с собой ночной ветер. А по сердцу расплылось черной кляксой чувство вины.

«Восхищаюсь профессиональными фотографами!»

Как только он вспомнил слова Мисаки, душу защемило.

Молодой человек сгорбился.

«Надо будет извиниться… Я ведь никакой не фотограф».

Ложь затянулась – и за это он обязан попросить прощения.

Анестезия начала проходить, и теперь каждое прикосновение к левому уху отдавалось болью.

А может, болело не ухо – а душа от мук совести.

«Нечестно приглашать на свидание в таких обстоятельствах. Не откажешь ведь…»

Мисаки тихонько вздохнула, прислонившись к двери поезда на линии Одакю.

Вот чего она не ожидала – так это что ее позовут на свидание.

Состав остановился на станции Умэгаока, и девушка поплелась к турникетам.

Если днем вокруг станции беспрестанно сновали студенты, то к одиннадцати вечера прохожих вообще не оставалось. Мисаки купила в супермаркете по дороге бутылочку молочного чая и желе и пошла домой, размахивая пакетом с покупками.

Вообще, не в первый раз парикмахер захватил ножницами ухо клиента. Хотя, конечно, так нельзя. И Мисаки еще не слышала, чтобы мочку прямо оттяпали. Их салон запросто могли закрыть через суд. Поэтому сразу, как только покалеченного клиента отправили в больницу, совершенно озверевший директор пригрозил понизить ее обратно до стажера. Девушка очень долго ждала, когда ее наконец повысят до стилиста, и возвращаться не хотелось совершенно. Конечно, сама виновата, но все равно наворачивались слезы.

Мисаки повернула за рыбной лавкой, и вскоре впереди показалась старая идзакая. У побитого непогодой деревянного фасада висел красный фонарь с надписью: «Ариакэ-я». Из-за стеклянной раздвижной двери просачивался свет и слышался смех гостей. В каждом районе есть хотя бы одна такая классическая идзакая, как с картинки. Там и жила Мисаки.

Девушка переступила порог и поздоровалась. Старший брат, Такаси Ариакэ, заметил, что она припозднилась, рассмеялся и вернулся к болтовне с завсегдатаями. Поприветствовали ее и посетители у барной стойки – они даже подняли в ее честь кружки. Мисаки всегда отвечала им тепло, но сегодня не нашла в себе сил на улыбку. Это заметила Аяно Ёсино, которая попивала у стойки хайбол, и спросила:

– Что-то случилось?

Аяно встречалась с Такаси, и Мисаки любила ее почти как старшую сестру. Взрослой серьезной женщине очень шли длинные прямые волосы. Брат такой красавицы не заслуживал.

– Что-то на работе? – с тревогой уточнила Аяно.

– Да нет, ничего, – заверила ее Мисаки, выдавливая из себя улыбку. Всё-то Аяно замечает!

– Мисаки, опять с чем-то накосячила? Ну ты и растяпа!

Такаси сложил на груди мускулистые руки, обтянутые черной футболкой, и расхохотался.

– Ой, заткнись, – огрызнулась на бесчувственного брата Мисаки, надув щеки, и затем пошла к лестнице на второй этаж.

– Эй, а поесть? – крикнул ей вдогонку Такаси.

– Не хочу.

– Ах, не хочешь? А у нас сегодня твои любимые морские улитки!

Морские улитки? Мисаки против воли застыла. Стоило только представить шкворчащих на гриле, запеченных вместе с раковиной морских улиток, как рот наполнился слюной. А еще соевым соусом их полить и свеженькими с самого пылу… Ух, вкуснотища! Живот заурчал.

– Так как? Будешь – не будешь?

Мисаки продержалась еще секунду, прежде чем ответить.

– Буду… – пробубнила она, присаживаясь рядом с Аяно.

– Вот и я, конечно, понимаю, что не права, и вообще мочку ему отрезала, и сама сказала, что на все готова. Но свидание?! Это против правил! – пожаловалась на сегодняшнюю трагедию Мисаки, осушая уже третью чашечку саке. Она твердо обещала себе в этот вечер не пить, поскольку знала, что иначе начнет жаловаться… Но после первой улиточки не удержалась.

Выслушав печальный рассказ, Такаси стукнул по разделочной доске кулачищем, похожим на бейсбольную перчатку.

– Уж не знаю, что он там за фотограф, но это ж какая наглость – так свидание выклянчивать! Да я сам ему мочки оторву!

Завсегдатаи согласно загалдели:

– Точно, этому порнографу надо уши отодрать и на фарш перекрутить!

Они дружно осушили бокалы в знак таинственной солидарности пьяных.

– Ну-ка, Мисаки, дай мне телефон этого с мочками! Я ему для симметрии правое ухо обкорнаю…

– Так! – гаркнула Аяно, со стуком складывая на стойку палочки. – Заткнулись все со своими мочками! Я, между прочим, ем вареные гёдза[6]! Понимаете?! Они чуть-чуть похожи на уши. Так что прекратили быстро… И вообще, хотите, чтобы Мисаки с работы вылетела?

– Но… – попытался возразить Такаси, поджимая губы, как обиженный ребенок.

– Лично я считаю, можно, – обратилась женщина уже к Мисаки.

– Что можно?

– На свидание сходить. А вдруг окажется хороший парень?

– Ты чё несешь! Ни за что! Он полный придурок!

Но Аяно не обратила внимания на вскинувшего ручищи Такаси и продолжила:

– Повеселись, раз выпала возможность!

– Ну не знаю, – откликнулась Мисаки, прихлебывая четвертую чашечку. – Он же наш клиент…

– А у вас есть какие-то правила на этот счет?

– Нет, но…

– Ты ж сто лет не ходила на свидания?

– Да, но…

– И ты, кажется, жаловалась, что новых людей не видишь. Это шанс, я тебе говорю!

– Ну какой же он «новый человек»…

Тут у Такаси лопнуло терпение, и он громко цокнул языком:

– Так, ну-ка завязывай! Тоже мне, военный стратег! А ты, Мисаки?! Новых людей ей подавай! А кто хотел себя с лучшей стороны показать? Или ты на работе ворон считаешь, потому что о мужиках думаешь?

Такого комментария Мисаки снести уже не смогла и впилась в брата взглядом:

– С дуба рухнул? Но любви-то все равно хочется, мне ж всего двадцать три!

– Вот и иди на свидание! – тут же наставила ее Аяно.

– Какое же это свидание?!

– А что тогда?

– Ну… – Девушка задумалась, подбирая слова, и осушила чашку. – Компенсация ущерба, вот!

И с этими словами она убежала на второй этаж.

Там они с братом жили. Слева от скрипучей лестницы располагалась гостиная, а дальше по коридору – кухня и ванная. В самом конце находились комнаты Такаси и Мисаки. На двоих им хватало места за глаза.

Девушка отодвинула неподатливую фусуму[7] и рухнула на кровать. Хотелось уснуть, не смывая макияж. Мисаки перевернулась в постели и уставилась на лампу под потолком. Комнату в свое время переделали на западный манер, но абажур менять не стали, и тот выбивался из интерьера. Глядя на флюоресцентную лампу в слегка пожелтевшем абажуре, девушка вздохнула.

Аяно, конечно, права, Мисаки сто лет не ходила на свидания…

В последние годы как-то совершенно не складывалось. В старшей школе Мисаки еще встречалась с одним парнем. Но родители умерли, и она не хотела висеть на шее у брата, так что тут же нашла подработку, а вечерами часто помогала в «Ариакэ-я». И парень бросил ее со словами, что та слишком много работает, и он не чувствует рядом с ней дыхания юности. До сих пор девушку это бесило. Конечно, она много работала: денег-то никто просто так не оставил!

Потом Мисаки пошла в училище, и дел не убавилось. Даже стало больше. Брат оплатил учебу, но материалы для занятий – ножницы, головы-манекены, полотенца, термобумага – тоже стоили денег. Так что у Мисаки едва оставалось хоть какое-то время между работой и подработкой, и о любви она, конечно же, даже не мечтала. Но все это, разумеется, отговорки. Вообще-то она просто жалела силы на отношения.

После долгого перерыва сложно обустроить личную жизнь. Особенно когда прошлые отношения закончились на такой дурацкой ноте – это отбивало всякую охоту пробовать еще раз. Так чувствует себя питчер, когда стоит посреди поля, и матч уже, считай, проигран, а от него требуют подавать следующий мяч. Вот и Мисаки: в первый же год рабочей жизни ее пригласил погулять парикмахер из соседнего салона – но он так пылко добивался внимания, что в конце концов девушка струсила и отказалась. А ведь симпатичный был и вроде бы добрый. И хобби у них совпадали, и каждая его шутка угождала прямиком в страйк-зону. Однако после первого отказа он ее больше не приглашал. А вскоре Мисаки услышала, что тот парень обзавелся другой девушкой, и, с одной стороны, возмутилась до глубины души тем, как быстро он переключил внимание, а с другой – посетовала об упущенном шансе. Бессрочный отпуск от романтических отношений продолжался до сих пор, и перспектив его прекращения Мисаки не видела.

Девушка достала из пакета желе и зачерпнула полную ложку.

Цветами вместе любоваться… Ну, подумаешь – свидание-извинение! Это же не значит, что Мисаки снова в игре?

На следующий день девушка еще раз извинилась перед директором за вчерашний инцидент. Начальник за ночь тоже немного успокоился, поэтому больше не злился. Мисаки сохранила за собой прежнюю должность. Но понимала, что расслабляться рано. Клиенты ходят в салон в поисках красоты. А парикмахеры воплощают их мечты в жизнь. Поэтому нельзя унывать. Выше нос! В восемь часов салон закрылся, для сотрудников провели брифинг, и директор объявил, сколько они за сегодня заработали и что можно было бы улучшить. В парикмахерской было всего четыре человека, включая директора, и рук не хватало. Каждому приходилось трудиться в поте лица. Хотя Мисаки на загруженность не жаловалась: в конце концов, иначе ей не досталось бы место стилиста.

В помещении убрались, и старшие пошли по домам, а Мисаки решила еще потренироваться. Она так делала каждый день. Оставалась наедине с учебными манекенами и отрабатывала проблемные прически. Женские короткие стрижки давались ей особенно трудно, и она не жалела на них сил.

И вот девушка глазом моргнуть не успела, как стукнул двенадцатый час. Мисаки подумала, что пора закругляться, и уже достала из кармана ключ, как вдруг застыла. Заметила на руке несколько седых волосков.

– Ну вот, опять…

Они в последнее время постоянно вылезали. От усталости, что ли?

Девушка со вздохом их выдернула, и тут в кармане завибрировал телефон.

Это кто же ей пишет в такой час? Мисаки взглянула на экран и вздрогнула. Пришло сообщение от Харуто.

Тема: Касательно свидания

Текст: Еще раз приношу извинения за неудобства, причиненные вчера вечером. Вас беспокоит Харуто Асакура. Касательно свидания, о котором мы договорились: если удобно, хотелось бы увидеться с вами в понедельник – насколько я знаю, у вас выходной. Предлагаю встретиться на станции Синдзюку у южного выхода (обращаю внимание: выход на «Саузерн террас» – с другой стороны, не перепутайте). Предположительно день для любования цветами окажется подходящий, поскольку в будний день должно прийти не так много людей. Однако невозможно исключить вариант дождливой погоды, которая не подходит для цветов, и в таком случае я буду вынужден воспользоваться запасным планом свидания. Надеюсь на ваше понимание. С нетерпением жду встречи.

Это что еще за зубодробительно деловой стиль? Может, он из тех, кто вовлекает людей в сомнительные финансовые схемы? Но вроде же Харуто – фотограф, вряд ли он стал бы таким заниматься.

Дома Мисаки решила поискать в сети: «харуто асакура фотограф». Чтобы узнать, в каком стиле он вообще работает. Но ничего подходящего не нашла.

Странно! Разве не надо загружать в сеть хотя бы какое-нибудь портфолио, чтобы тебя могли найти клиенты?..

– Значит, Харуто Асакура? – вдруг раздался голос из-за спины.

Мисаки резко обернулась и увидела распаренного после ванны Такаси – он как раз вытирал голову, заглядывая ей через плечо в экран.

– Эй! Ты зачем без спросу смотришь?

Девушка сделала вид, будто сейчас бросит в него телефон, чтобы отстал, но брат не только не испугался, а еще и насмешливо спросил:

– Ты ж вроде просто повинную отрабатываешь? Зачем решила про него что-то искать?

– Да я так, чисто разведать…

– Ах! Разве-е-едать! А рожица-то очень довольная была, разведчица.

– Ой, отвали! Неправда! Ничего не довольная!

Мисаки скривилась и ретировалась в ванную.

Глядя на пар, который поднимался от воды, девушка задумалась: «А зачем он вообще позвал меня на свидание? Понравилась я ему, что ли? Или это я губу раскатала, и надо думать поменьше?»

Но все-таки свидание же. Почему-то Мисаки это немного вскружило голову.

Когда отправишь идеальное сообщение, даже хаппосю[8] кажется вкуснее. Харуто опрокинул алюминиевую банку, глотая содержимое.

Он считал, что письмо получилось, может быть, суховатое, но по-настоящему искреннее и джентльменское. Харуто уже три года ничего такого девушкам не писал, поэтому перед отправкой ему пришлось собрать в кулак немало смелости. Собирал он ее с полчаса. Даже стыдно, что в свои двадцать четыре года он так долго решался.

Однако стыд улетучился без следа, как только пришел ответ от Мисаки:

Хорошо. До встречи (._.)

Смайлик она прислала равнодушный, но – в глазах Харуто – такой миленький! Он раз за разом перечитывал короткое сообщение и чувствовал, что лицо у него расплылось, как кусочек масла.

Молодой человек достал из холодильника еще одно хаппосю, открыл окно и впустил в свою каморку на восемь татами[9] с кухней ночной весенний ветер. Ветер и холодный напиток хоть чуть-чуть остудили пылающее сердце Харуто.

Маленькими глоточками потягивая свежее хаппосю, он смотрел на скверик по другую сторону узкой улицы. Сакура трепетала на ветру. Лепестки опадали в свете фонарей.

– Зачем я только ей соврал?.. – На душу вновь навалилось раскаяние.

«Я же просто подрабатываю в видеосалоне. Тоже мне, возомнил себя профессиональным фотографом…»

Фотографом он когда-то мечтал стать.

Отец подарил ему на прощание «Никон» третьего поколения, и Харуто устремился в Токио, сжимая в руках фотоаппарат, как билет к мечте. В мегаполисе его окружили многоэтажки, над головой нависла громада Токийской телебашни, а от больших толп мутился разум. Но молодой человек был уверен, что именно тут сбудутся его мечты, потому дух его витал под самыми облаками.

Харуто переехал в столицу сразу после школы и устроился в фотостудию в Эбису. Набросал себе такую перспективу: проработает пару лет на побегушках, зато обзаведется полезными знакомствами. Он прекрасно понимал, что будет непросто. Но твердо верил: ему хватит таланта. Наивному юноше из глубинки в Нагано еще только предстояло познать суровую натуру Токио.

Жизнь в студии бурлила значительно активнее, чем представлял себе Харуто. Приходилось бегать в мыле, готовясь к съемкам, под постоянные крики начальства, а потом как можно скорее все демонтировать, чтобы подготовиться к следующим фотосессиям – на сон времени не хватало. Поначалу Харуто держался на упорстве и энтузиазме, но вскоре разочарование и усталость его сломили.

«Я что, попал в нелегальную контору? Каждый день подыхаю на работе, недосыпаю, а платят мало, только заставляют перерабатывать…»

В общем, и года не прошло, как Харуто оттуда сбежал. После увольнения он некоторое время ходил по конкурсам. Однако и там удача ему ни разу не улыбнулась, так что вскоре он даже подаваться перестал, а подаренный отцом «Никон» спрятал в дальний ящик.

Конечно, он жалел. Родители, занимаясь сельским хозяйством, оплатили ему и старшую школу, и депозит за квартиру, и благодарственный взнос[10]. А он не оправдал их ожидания.

«С другой стороны, – думал Харуто, – я же не бросил фотографию насовсем. Просто сделал перерыв. Мне надо отдохнуть. Прийти в себя, чтобы душа снова загорелась снимать».

Прошло четыре года, и фотоаппарат все так же дремал в шкафу в ожидании своего часа. Похвастаться, что сердце за это время закалилось на новые свершения, Харуто не мог. Он сам не заметил, как пустил корни в видеосалоне. Даже не отказался наотрез, когда его позвали в основной штат. Если честно, и колебался он не сильно. Нельзя же вечно ходить без постоянной работы, да и премию обещали.

И все-таки где-то еще теплились угольки его мечты стать фотографом. Однако Харуто только терзался легкими угрызениями совести и никак не мог сделать решительный шаг, а время шло и шло.

И тут он повстречал Мисаки.

Глядя на то, как она всю душу вкладывает в стрижки, Харуто невольно вспоминал себя. Того себя, который носился с языком на шее по студии, жалел потратить лишнюю минуту на сон. И к себе нынешнему он проникался презрением. И однажды Мисаки спросила:

– Господин Асакура, кем вы работаете?

Стоило, наверное, сказать правду про подработку в видеосалоне, но Харуто вдруг ужалила какая-то муха, и он глазом не моргнув ответил:

– Фотографом!

Ему просто было стыдно признаться, что он бесцельно болтается без постоянного контракта с работодателем.

– Потрясающе! – Глаза у Мисаки засверкали, и Харуто с болезненной ясностью осознал, что отрезал себе пути к отступлению. И все же не мог разоблачить себя перед ней. Ложь копилась, и с каждым вопросом о работе, с каждым завистливым восхищенным взглядом сердце молодого человека все сильнее сковывали угрызения совести. Из семечек сожаления проклюнулся росток, который постепенно распустился пышным цветом. Мысли Харуто все время вертелись в одном направлении: «Надо обязательно рассказать правду».

Молодой человек легонько коснулся перевязанного уха.

Вот на свидании и расскажет…

В день свидания небо над Токио лучилось ярким светом. Нежное солнышко согревало землю, а ласковый ветер будто пел. От весеннего тепла кожа под кофтой с длинным рукавом потела.

Над южным выходом со станции Синдзюку царило редкое умиротворение. Харуто шагал туда-сюда перед турникетами и изо всех сил пытался унять трепещущее сердце.

Как же быть? О чем разговаривать? Ночью накануне он прокрутил в голове не одну сотню воображаемых диалогов. Заказал экспресс-доставкой с «Амазона» книгу о том, как крутые парни ведут непринужденные беседы. Но так и не понял, что делать. А ему к тому же предстояло признаться в собственной лжи. И при этом необходимо провести идеальное свидание – голова лопалась…

От напряжения он невольно застонал, и вдруг кто-то сзади беспокойно спросил:

– Вы в порядке?

«Это же не госпожа Ариакэ?»

Харуто с большой опаской оглянулся и в самом деле обнаружил за спиной Мисаки.

«О нет! Она увидела, как я стону! Что ж за неудачник стонет посреди Синдзюку?!»

Но одновременно… Харуто сглотнул – нет, ну до чего хороша!

Он впервые видел ее в повседневной одежде. На свидание девушка надела легкую кофточку мелкой вязки, джинсы в обтяжку и вязаную карминовую шапочку. Ей так шел наряд, как будто фасоны придумали специально для нее. И личико казалось еще милее, чем обычно. Видимо, из-за нежного макияжа.

Харуто от переизбытка чувств застыл, как каменный истукан.

– Что с вами? – спросила Мисаки, махая у него перед лицом ладошкой. Кажется, она немного волновалась. Ну еще бы: вот так прийти на свидание с клиентом. Да еще с тем самым, которому отрезала мочку.

– Э… Спасибо, что пришли! – поблагодарил он тоном голосового помощника, и девушка смущенно покачала головой.

Так они и пошли в Синдзюку-гёэн[11] по улице Косю.

– Чудесная погодка, правда?

– Действительно.

На этом диалог закончился.

«Что за стариковские речи?! А ну соберись! Ой, точно! Мужчина должен идти со стороны проезжей части, чтобы защищать даму! Так писали в книге!»

Восстав из пепла, Харуто попытался немедленно оказаться по правую сторону от Мисаки. Маневр не удался: они столкнулись плечами. Девушка пошатнулась, и Харуто рассыпался в извинениях.

– Что такое? – удивилась Мисаки.

Лицо у Харуто свело судорогой.

– Понимаете, я просто вспомнил, что мужчина должен идти ближе к проезжей части…

– Чего?

– Ну, а ну как машина выскочит на тротуар?

– Я думаю, тут мне все-таки ничего не грозит… – в смятении заметила Мисаки, указывая на пешеходное ограждение.

«А-а-а!!! Что ж я за идиот-то! Такое случается только в голливудских фильмах! Это уже просто клиника!»

– Надо же! И правда! Ну, тогда я спокоен! Ха-ха-ха!.. – посмеялся Харуто, а у самого наворачивались слезы. Ему хотелось исчезнуть. На этом самом месте провалиться под землю.

Мисаки словно разглядела, что творилось у спутника в душе, и предложила:

– Но если хотите, то, конечно, идите справа.

От ее деликатности захотелось плакать еще сильнее.

Но нельзя. Только не слезы. А шанс реабилитироваться еще обязательно представится.

Однако катастрофы посыпались градом.

На запертых воротах парка висела табличка с равнодушной надписью: «Сад закрыт». При виде надписи мыслительный процесс в голове Харуто остановился.

О нет… Это предел. От осознания собственной тупости Харуто поплохело. Интересно, удивится ли госпожа Ариакэ, если его прямо сейчас вывернет наизнанку? А может, он просто спит и видит очень реалистичный сон?

– Надо же, у них сегодня выходной! – вздохнула Мисаки. Харуто тут же пришел в себя.

«Проклятье! А сейчас она скажет, что ничего не поделаешь, придется разойтись по домам! Ни за что – свидание еще десяти минут не продлилось!»

– А м-может, тогда в Ёцую? Там тоже сакура растет!

Они сели на линию Маруноути и продолжили путь до новой цели.

«Вот тут уж наверняка полюбуемся», – решил Харуто… и жестоко ошибся!

В саду «Сотобори», который раскинулся между Ёцуей и Иидабаси, действительно полностью распустилась сакура – и на нее сбежалось посмотреть пол-Токио. Гости расстилали между деревьями голубые клеенки, выпивали и шумели. И несмотря на то что был еще только понедельник, и даже не вечер, прямо на земле развалился пьяный в стельку мужик, а какие-то здоровенные лбы – предположительно студенты – вовсю горланили, распивая из банок тюхай[12]. Атмосфера в парке была настолько неромантичная, что у Харуто чуть не подкосились колени.

«Ах… ах вы засранцы! Да вам не сакура нужна, а нажраться на свежем воздухе! Как вообще японцы допустили, чтобы именно так сложилась традиция любования цветами? Всё, пропало мое долгожданное свидание».

Вдруг еще и тот самый пьяный мужик застонал, и его стошнило. Мисаки брезгливо отвела взгляд.

«Мужи-и-и-ик! Ты зачем блюешь?!»

Еще бы чуть-чуть – и Харуто накинулся бы на него с кулаками. Однако он справился с собой и сказал:

– Ну, не будем стоять на месте!

Они с Мисаки почти сбежали в сторону Итигаи.

– Простите. Если честно, я никогда раньше не ходил смотреть сакуру, поэтому не знал, чего ждать. Не представлял, что будет так людно.

– Никогда? – изумилась Мисаки. – Вы ни разу не ходили на сакуру?

– Нет… Ну, то есть в детстве, может, разочек.

– Не любите цветы?

– Нет-нет, к цветам я нормально отношусь. Конкретно сакуру не очень жалую.

– Это за что же? – Мисаки непонимающе склонила голову набок.

– Как вам сказать… Красивая она, конечно, но опадает сразу, как зацветет, так? И мне всегда ужасно грустно. Хотя да: молодец я, конечно, что сам вас сюда позвал, а теперь говорю подобное.

– Вам никогда не говорили, что вы странный? – спросила девушка, пряча лицо в ладошках и хихикая. – Все японцы любят сакуру.

– Да, было дело, друзья в старшей школе считали, будто я чудак.

– Вот-вот! Впервые вижу человека, который так холодно отзывается о сакуре.

В ответ на неожиданную улыбку Харуто и сам расцвел.

Ради того, чтобы Мисаки улыбнулась, он был готов на что угодно – даже прослыть большим оригиналом.

Девушка, кажется, немного расслабилась и стала разговорчивее. В том числе рассказала больше о себе.

На выходных она часто выбирается в кино, особенно на боевики, а под влиянием старшего брата влюбилась в бейсбол. Их семья держит скромную идзакаю, и Мисаки с какой-то даже гордостью поделилась, что брат готовит очень вкусный тяхан[13]. А еще она сладкоежка, притом понимает, что рано или поздно растолстеет, но по дороге с работы никак не может отказать себе в пудинге или желе.

– Почему вы решили стать парикмахером? – спросил Харуто.

Девушка, идя от него по левую руку, стала смущенно накручивать на палец прядь.

– Если честно, у меня от природы вьются волосы. Мальчишки в младшей школе дразнили «Кудряшкой». Я страшно комплексовала и постоянно жаловалась маме с папой, как мне не нравятся волосы. А они никак не помогали – только повторяли, чтобы я не принимала близко к сердцу. Я отчаялась. Думала, мне всю жизнь так мучиться. И тут брат заметил, как я рыдаю, и отвел меня в ближайшую парикмахерскую. Я так волновалась! А парикмахер сказал: «Не боись, сейчас все починим» – и распрямил волосы… Я поверить не могла, что столько страдала из-за такой ерунды! Раз – и волосы прямые, настоящая магия! И тогда мне впервые понравилось собственное отражение.

Мисаки сощурилась, как будто смотрела на старые фотографии и предавалась воспоминаниям. Тут она остановилась перед особо раскидистой сакурой и, улыбаясь, поглядела в небо.

– Вот тогда все и решилось. Что я хочу делать прически. Такие прически, чтобы клиент смотрел на себя в зеркало и любовался.

Ее улыбка походила на юные лепестки сакуры. Харуто, глядя на нежное лицо в обрамлении розовых кружев, подивился такой прелести. Неужели и в детстве, когда смотрела в зеркало в салоне, она так же изумительно улыбалась? На сердце стало тепло.

Тут Мисаки, кажется, смутилась, что так разоткровенничалась, и поспешила сменить тему:

– Ну да что мы все обо мне да обо мне. Давайте о вас! Почему вы решили стать фотографом?

Молодой человек стиснул зубы: пора сказать правду.

Между ними пролетел порыв ветра, унося вдаль ворох розовых лепестков.

Харуто медленно, чтобы голос не дрожал, проговорил:

– Госпожа Ариакэ. Понимаете…

– Ой! Да это же Харуто! – воскликнул кто-то из-за спины. Обернувшись, молодой человек увидел бывшего коллегу из фотостудии. На плече у того болтался чехол с фотоаппаратом. Мужчина, махая рукой, спешил к давнему приятелю. – Сто лет не виделись!

Харуто приготовился к худшему. Перебинтованное ухо запульсировало болью. Он молил только, чтобы коллега не сболтнул ничего лишнего. Но, как известно, чем истовее ты жаждешь чего-то избежать, тем точнее сбываются твои страхи.

– Ты как, окончательно съемки забросил? Чем занимаешься?

Харуто похолодел, разве только инеем не покрылся. Он робко стрельнул глазами в сторону Мисаки и увидел, как та подозрительно нахмурилась. От этого взгляда температура Харуто упала еще на пару градусов.

– Ты знаешь, как нам тяжко пришлось, когда ты уволился из студии? Эх ты, безответственный!

Не в силах больше выносить присутствие бестактного коллеги, Харуто выдохнул: «Идем!» – и унесся прочь.

Они присели на лавочку уже возле самой станции Итигая. Молодой человек не смел посмотреть на свою спутницу, поэтому вперился взглядом в горизонт. Зловеще проскрежетал поезд, спешивший по линии Тюо в сторону Синдзюку, а следом грянул веселый смех других посетителей парка.

Она ничего не говорила. Безучастно молчала. И тишина пугала Харуто больше всего.

– Я вам солгал. – От страха он не мог совладать с дрожью в голосе. – Если честно, я не фотограф. Не выиграл ни одного конкурса и не зарабатываю фотоаппаратом себе на жизнь. Все неправда. Но какое-то время действительно фотографировал. Только я был ассистентом. И быстро уволился. – С рук, сцепленных на коленях, капал пот. – Поначалу я в самом деле хотел освоить профессию. И считал, что у меня талант. Но на работе на меня каждый день только кричали, я не справлялся, и с конкурсами тоже не везло. Поэтому я перестал верить в свои силы и в конце концов совсем бросил фотографировать. Я подрабатываю в видеосалоне.

Мисаки не смотрела в его сторону, а буравила взглядом многоэтажки на другом берегу канала.

– Простите, что солгал, – извинился Харуто, низко кланяясь.

Усталый вздох Мисаки пронзил ему сердце:

– Зачем хотя бы?

Он не придумал, что ответить. Даже не нашел в себе силы поднять голову под ее острым, точно иглы, взглядом. В конце концов Мисаки произнесла:

– Давайте пойдем по домам. – Поднялась и направилась в сторону станции. Харуто впился в уходящую спину глазами. Он знал, что видит ее в последний раз. Тут невыразимая паника подтолкнула его, и Харуто что было мочи крикнул Мисаки вслед:

– Я не хотел, чтобы вы во мне разочаровались!

Девушка остановилась.

– Когда я сказал, что работаю фотографом, у вас так загорелись глаза, и вы с таким вниманием меня выслушали! Я был на седьмом небе от счастья. Мне так захотелось хоть чуточку вам понравиться, что я наплел с три короба! Я сгорал от стыда! Хотел объясниться и попросить прощения. Но никак не мог набраться духу. Если бы я признался, что у меня нет постоянной работы, вы бы тут же перестали со мной общаться… И я не смог остановиться!

Теперь он выложил ей все как на духу. Теперь она поймет…

– Чего?! – на полпарка крикнула она, разворачиваясь обратно к Харуто. Брови девушки уползли на лоб. – Вы, значит, хотите сказать, что я из тех, кто судит человека по профессии?! И слушала вас только потому, что вы назвались фотографом?!

Харуто ни разу не видел, чтобы ее прелестное личико искажалось таким гневом. Он пролепетал, отступая:

– Н-нет, что вы!

А Мисаки, испепеляя его взглядом, топала прямо на него.

– А вот и да! Хорошо, не спорю, я правда подумала: надо же, фотограф, классно! Да, подумала! Да, из-за профессии! Но, знаете, не потерплю, чтобы меня в этом обвиняли!

– П-простите!

– Нет уж, это вы простите! А все-таки нельзя бросать мечту, пока не испробовали все средства! Сами сказали, что верили в свой талант! Зачем бросили фотографию? Дурак, что ли?!

– Простите…

– Хватит извиняться! Лучше б взяли себя в руки! Вдруг получилось бы?!

– А?

– А вы просто бросили! Как так-то? Хватит мяться! Если бредили фотографией, то и продолжали бы! Не надо сразу отступаться!

– Т-то есть, вы считаете, у меня правда талант?

– Чего?

– И желаете, чтобы у меня все получилось?

– Я вроде ничего не желала?

– Спасибо огромное! – воскликнул Харуто, хватая ее за руки, и Мисаки по-кошачьи подпрыгнула. – Ой, п-простите!

Молодой человек, устыдившись, тут же ее отпустил.

– Честное слово, все сделаю! Я вам верю и попробую еще раз!

– Нет, стойте, я же не в этом смысле…

– Спасибо тебе, Мисаки!

Девушка застыла: она никак не ожидала, что он вдруг перейдет на «ты».

– Вот увидишь: я стану тебя достоин!

Ему захотелось измениться. Чтобы больше никогда не прятаться за трусливой ложью. Харуто решил, что научится собой гордиться. Он захотел измениться, и потому:

– Я обязательно изменюсь!

Харуто сжал кулаки так, что побелели костяшки.

– И меня будет не стыдно полюбить!

Щеки у Мисаки порозовели, как сакура. Южный ветер взметнул в воздух ворох лепестков, и они опали между ними, точно нежные снежинки. При виде кружащейся розовой пены сердце Харуто преисполнилось решимости.

Он сделает новый шаг. И время, которое для него застыло, возобновит свой ход.

Однажды он заработает право идти рядом с ней.

Мисаки этого не хотела. Но на короткий миг сердце в груди все-таки затрепетало.

Девушка громко вздохнула. Прислонившись к стеклу, она поглядела, что за пейзаж проплывает за окнами поезда. На город уже опустился закат. Дома и многоэтажки перекрасились в рыжий.

«Я стану тебя достоин!»

Никогда в жизни Мисаки не признавались в чувствах настолько прямо. Хотя, строго говоря, не прямо тоже не признавались… «Признавались»? А он точно признался? Или Мисаки выдумала себе невесть что? Но ведь Харуто так и сказал: станет таким, «чтобы его было не стыдно полюбить». Так что, наверное, признался.

Девушка в волнении крепче сжала поручень. Нечего тут фантазировать. Этот человек уже показал себя обманщиком. Он и не такое скажет, лишь бы набить себе цену!

Когда Мисаки вышла на своей станции, закат навис над самым железнодорожным полотном. Девушка накручивала прядку на палец и думала, вправду ли Харуто теперь снова возьмется за фотоаппарат.

«Хотя нет: если он принял так близко к сердцу, мне же потом будет хуже. Откуда я знаю, что у него с талантом…»

Такаси со старичками-завсегдатаями уже заждались возвращения Мисаки. В тот же миг, как девушка открыла дверь «Ариакэ-я», брат прямо из-за стойки выпалил:

– Ну как, не приставал?!

От его напора, который посетители только усиливали, Мисаки даже чуть оробела и проблеяла:

– Ничего такого! – И попыталась ретироваться на второй этаж. Оокума, один из старых клиентов, воскликнул, проглотив бокал хоппи[14]:

– Подозрительно! Что-то явно случилось!

– Честное слово! Ничего! – отрезала девушка и взлетела по лестнице.

«Чего им вообще надо? Мне все-таки уже двадцать три года, могли бы и не лезть. Тем более что ничего такого правда не было. Не было же? Ну, разве что совсем чуть-чуть…»

Оказавшись у себя, девушка повесила шапочку на голову-манекен и распахнула окно над кроватью. Она вся пылала. Прохладный вечерний ветер коснулся ее волос, и Мисаки перевела дух. Пахло весной. Ветер колыхал занавески и расписание смен, которое она повесила на пробковую доску.

Прислонившись к кремовой стене, девушка заново прокрутила в голове события дня. Тут вдруг из коридора ее окликнули:

– Мисаки?

Это Аяно. Видимо, уже пришла в идзакаю с работы.

Аяно чуть-чуть отодвинула фусуму и озорно спросила с порога, закрыв лицо, точно маской, пачкой какой-то соленой закуски:

– Как прошло?

«Ну вот, и она туда же…»

Мисаки немного надулась, но решила рассказать все как есть, чтобы немного разогнать странные чувства на душе.

Внимательно выслушав рассказ, Аяно захихикала в кулак.

– Эй! А смеяться-то зачем!

– Прости-прости. Но кто ж читает такие отповеди на первом свидании! Да еще и клиенту.

Мисаки надула щеки и отобрала еду.

– Меня просто выбесило, как он оправдывается. Увереннее надо держаться! Хотя, наверное, я в самом деле наговорила лишнего. Сама не пойму, что на меня нашло…

– Просто если тебе кровь в голову ударит – ты сразу как будто другой человек. Вся в брата.

Тут Аяно попала в яблочко. Поддавшись вспышке гнева, Мисаки говорила прежде, чем успевала как следует подумать. Про этот свой недостаток она и сама знала.

– Я думаю, ты так вспылила, потому что вы два сапога пара.

– В смысле?

– Ну, вы же похожи.

– Чего?! В каком это месте?!

– Так-так, кому-то опять кровь в голову бьет!

Мисаки тут же зажала рот ладонью.

– Помнишь, как ты извелась, пока не стала стилистом? И таланта-то у тебя типа нет, и вообще – помнишь, сколько плакалась?

– Ну… – В бытность ассистенткой Мисаки и впрямь каждый день получала нагоняй от начальства, поэтому изрядно излила душу Аяно. – Зато я никому не врала.

– Да, врать нехорошо. Но, – Аяно широко улыбнулась, так что вокруг глаз собрались сеточкой морщинки, – согласись, было приятно? Когда он сказал, что станет тебя достоин?

– Ни капельки, – Мисаки отвела глаза.

– Да-а? А вот я бы обрадовалась.

Мисаки бы предпочла, чтобы ее не читали как открытую книгу. Хотя если уж ставить вопрос ребром, то, скорее, приятно…

Харуто во время своей речи так покраснел. Наверняка ему пришлось собрать в кулак всю храбрость. Когда Мисаки вспоминала, с каким серьезным выражением лица он ей признавался, по спине пробегали мурашки.

Чтобы не показывать пылающее лицо, девушка уткнулась носом в бледно-розовую подушку. Аяно склонилась над ней с озорной улыбкой. Мисаки махнула рукой, прогоняя подругу из комнаты, но та на этот раз почему-то уперлась. От смущения Мисаки чувствовала себя настолько не в своей тарелке, что уже собралась запустить подушкой в незваную гостью, как вдруг та выставила перед собой веером три билета на бейсбольный матч.

– Бейсбол?!

– Идем с Такаси на следующей неделе. Хочешь с нами?

– А я-то вам там зачем?

– Скучает твой братец. Говорит, совсем в последнее время с сестренкой не видится.

– Так взрослые же люди, сколько можно…

– Да ладно, ты ему вроде дочки. Знаешь, как тяжело родителям отпускать своих деток?

Мисаки представила себе грустное и обиженное лицо брата, рассмеялась:

– Ну ладно, изредка можно! – И взяла билеты.

На следующей неделе они втроем отправились на стадион «Дзингу». Мисаки уже и не помнила, когда в последний раз выбиралась на игру. Ждала с огромным нетерпением. К тому же матч выдался удивительно напряженный. Если «Своллоуз[15]» зарабатывали очко, то противники тут же отыгрывались. После каждой маленькой победы одной из команд стадион взрывался ликованием. В такой атмосфере на сердце стало легко, и после третьего стакана пива Мисаки уже тоже вовсю болела за своих.

В последний момент «Своллоуз» все ж таки переломили ход поединка в свою пользу и победили. По предложению окрыленного победой Такаси они после матча отправились в идзакаю неподалеку, чтобы отметить. Выбрали кафе, в котором собрались в основном фанаты «Своллоуз», и брат набросился на пиво вместе с такими же восторженными соседями, так что быстро захмелел и в итоге обрушился на столик.

– Ох, простудишься же так! – проворчала Аяно, накидывая на плечи парню свой кардиган.

Мисаки спросила:

– За что ты любишь Такаси?

– Что это вдруг на тебя нашло?

– Ну, то есть, ты такая красавица, работаешь на знаменитый косметический бренд, зарабатываешь наверняка… ну, не в два раза, но все-таки больше. Вот я и не понимаю, что ты в нем нашла.

Аяно набрала целую горстку эдамамэ[16] и захихикала:

– Чистая правда, я умница и красавица!

– Ну я серьезно.

– Извини, – рассмеялась Аяно, смахивая со своего бокала капли. – Он еще и храпит громко, ноги воняют, манерам не обучен, деньги считать не умеет – горюшка я с ним, надо сказать, хлебнула. А все-таки почему-то люблю.

Несколько нет назад брат еще и увлекался азартными играми. Спускал деньги на патинко[17], лодочные и лошадиные гонки – и в результате залез в долги. От Мисаки и Аяно он это скрывал. Когда все всплыло наружу, Аяно расплакалась и попросила больше никогда не играть. Ее слезы привели Такаси в чувство, и с тех пор он держался от азартных игр за пушечный выстрел.

– Аяно, ты такая терпеливая. Я бы ни за что не выдержала.

– Ну неправда. У меня никогда прежде не было таких долгих отношений.

– А как же ты в тот раз его не бросила?

– Даже не знаю, – задумчиво ответила Аяно, подпирая щеку кулаком. А затем чуть-чуть улыбнулась. – Наверное, дело в том, что у меня от него не только головная боль.

– А что же еще?

Женщина ласково тыкнула мирно спящего парня в щеку.

– Мы уже скоро шесть лет как встречаемся, а этот от меня до сих пор без ума. Я иногда как думаю? Что когда тебя всем сердцем любят – это одна из женских радостей.

– Каких еще радостей? – Мисаки непонимающе похлопала глазами.

– Ну, быть любимой очень приятно. Одна из прелестей родиться девочкой… Хотя мне ж скоро двадцать девять, какая я «девочка».

– Не знаю, я как-то не думала, в чем прелесть… Не понимаю.

– Погоди-ка! А у вас разве не сложилось с тем парнем со свидания?

Мисаки не ожидала такого коварного вопроса и поперхнулась.

– Да что там «сложилось»… – проворчала она, поджимая губы. – Повторите пиво, пожалуйста!

– Он что, больше не звонил и не писал?

– Нет! И что с того?

Больно надо. Но после всех тех красивых слов и такого обмана мог бы, вообще-то, и написать разочек. Поэтому Мисаки сердилась. А может, он всем девчонкам так мозги пудрит. Плейбой. Да наверняка даже. Вот и не надо, чтобы такой кобель ей писал.

Как только подали пиво, Мисаки тут же опустошила бокал.

Весна пролетает в мгновение ока. Казалось, еще вчера в городе розовела сакура, но сегодня она уже совсем опала и сменила наряд на молодые листья. Когда Мисаки проходила по расположенному неподалеку парку «Ханэги», то невольно задумалась: даже не верится, будто это те же самые деревья. Охнуть не успеваешь – а самая весенняя пора уже и миновала.

Ведь буквально только что люди целыми толпами собирались, чтобы полюбоваться сакурой. А теперь, когда она облачилась листвой, никто даже не остановится взглянуть. Проходят мимо с пресными лицами.

Сердце Мисаки наполнилось тоской.

Девушка украдкой коснулась ствола дерева, которое тихо и незаметно жило своей жизнью.

В конце апреля Мисаки исполнилось двадцать четыре.

В какой-то степени она, конечно, радовалась дню рождения, но ей и смена выпала, и поздравили только Такаси и дядьки-завсегдатаи.

«Вот девчонки, у которых есть парни, в такой день ужинают с ними в каком-нибудь кафе. А мне пропел поздравление нестройный мужской хор. Даже грустно как-то».

Мужики в идзакае относились уже к старшей возрастной категории, так что голоса у них загрубели, да и в ноты они не попадали. А вот Аяно подарила подруге популярный крем для рук – тут уж Мисаки очень обрадовалась.

«А то ты всегда жалуешься, что кожа грубая», – сказала при этом женщина.

Грубые руки – профессиональный симптом парикмахера. У Мисаки он еще не так сильно проявлялся, а некоторым, как она знала, приходилось серьезно лечиться.

Девушка воспользовалась подарком тем же вечером, а пока наносила крем на кожу, бросила взгляд на лежащий на зарядке телефон. Нахмурилась на равнодушный экран.

Она же вроде говорила во время прошлой стрижки, когда у нее день рождения? Конечно, не просила поздравить, но можно же было черкнуть хоть пару строчек? Хотя он, вообще, уже месяц как канул в воду, с чего бы ему вдруг писать. И вообще, какая ей разница…

В этом году на Золотую неделю[18] у Мисаки голова шла кругом от загруженности. Каждый день она работала до полного изнеможения и какое-то время после окончания смены еще не могла пошевелиться.

В последнее время ей стала изменять прежняя выносливость. Девушке не в первый раз приходилось недосыпать, но теперь изнеможение сказывалось особенно тяжело. Что бы она ни делала, не могла избавиться от усталости. Теперь ей каждый день приходилось с охами и ахами вытаскивать себя из постели.

Однако среди весеннего аврала случилось и кое-что хорошее. Такаси позвал Аяно замуж.

Когда большая часть посетителей уже разошлась и остались только завсегдатаи, Такаси достал кольцо и сказал:

– Выходи за меня.

Мисаки никак не ожидала такого поворота и даже выронила кусочек жареного тофу, который держала в палочках. На Аяно, само собой, предложение тоже свалилось как гром среди ясного неба.

От удивления женщина распахнула рот, как не престало бы такой красотке.

Тем временем брат продолжил, и голос его немного дрожал от волнения:

– Честное слово, на плошку риса всегда заработаю. И играть больше никогда не буду. И постараюсь никогда не изменять. Ты больше из-за меня и слезинки не прольешь. Поэтому давай жить вместе.

Мисаки и посетители следили за парочкой затаив дыхание.

Какое-то время Аяно сидела, не поднимая глаз от пола, а потом надулась:

– В смысле – «постараешься» не изменять? То есть мысль все-таки допускаешь?

Однако Такаси пальцами сдул ее щеки и, нежно улыбнувшись, пообещал:

– Не допускаю. Ты у меня единственная.

Аяно от этих слов расплылась в счастливой улыбке, как маленькая девочка. Такаси, кажется, не хотел, чтобы остальные увидели его возлюбленную такой счастливой, поэтому заерзал на месте и уточнил в своей обычной шутливой манере:

– Ну так как? Пойдешь за меня, нет?

Аяно выхватила у него кольцо вместе с коробочкой и рассмеялась:

– Пойду, ясное дело!

«Какое счастье», – подумала Мисаки, смахивая слезинки. Она обрадовалась за Такаси как за саму себя. Когда мама с папой погибли, он бросил университет и стал управлять идзакаей. А ведь наверняка иначе хотел построить жизнь. Он говорил, что мечтает преподавать в школе. И от всего отказался ради сестры. Потому Мисаки так обрадовалась, что он наконец обрел собственное счастье.

Все присутствующие аплодировали паре, пока не онемели руки.

Мисаки пошла провожать Аяно до последнего поезда.

– Значит, ты скоро станешь моей невесткой…

– Надеюсь, золовка не будет вредничать?

– Посмотрим по твоему поведению!

– Это еще что! – прыснула Аяно.

– Хотя после вашей свадьбы надо будет мне куда-нибудь съехать.

– Зачем?

– Ну а зачем молодоженам в доме золовка? И вообще, я давно хотела попробовать пожить самостоятельно.

Это была неправда. Если честно, то Мисаки бросало в дрожь от мысли, что в жизни придется что-то менять.

– Мисаки.

– М?

– Давай с нами.

– Но…

– Я вот хочу, чтобы мы жили все вместе. Поняла? Я старше, и я тебе приказываю.

Мисаки рассмеялась.

– Ах, приказываешь? Ну, тогда слушаю и повинуюсь.

Счастье согрело девушку до глубины души.

Когда они добрались до станции Умэгахара, Аяно вдруг спросила:

– Кстати, а тот парень тебе так и не написал?

– Не хочу о нем говорить. – Мисаки спрятала руки в карманы толстовки и криво усмехнулась. Аяно как будто хотела что-то добавить, но девушка почувствовала, как настроение портится, спешно попрощалась и ушла домой.

По дороге она, понуро плетясь по улице, вспоминала слова Харуто.

«Я стану тебя достоин»… Никто никогда не говорил ей ничего подобного, так что Мисаки искренне обрадовалась. Но с тех пор он ни разу не позвонил и не написал, и ей стало противно, что ее так осчастливили его слова. Чертовы балаболы! Постыдился бы, а!

Мисаки сердито нахмурилась, поглядела на луну, которая наполовину пряталась за облаком, и подумала: «Не нужны мне никакие отношения, еще пока отдохну. Надо сосредоточиться на работе. Стану полноценным стилистом и открою собственное дело. Опять же, Такаси с Аяно так за меня болеют».

И вдруг телефон в кармане завибрировал. Прочитав имя на экране, девушка невольно застыла.

«Харуто Асакура». Кажется, сердце забилось чуть сильнее.

Вот тоже, нашел когда звонить: а еще позже нельзя было? Она только что решила всю себя посвятить работе. Всё, поезд ушел!

Мисаки фыркнула и хотела положить телефон обратно в карман… и не смогла. Она еще какое-то время буравила взглядом экран, но в конце концов решила, что невежливо игнорировать человека, и приняла вызов.

– Алло? – поприветствовала она собеседника, кажется, чуть более обиженным тоном, чем хотела.

– Добрый вечер! Это Асакура.

Мисаки уже давно не слышала его голоса, и теперь он показался ей ниже, чем она помнила.

– Простите, я так давно не звонил.

– Вам не стоит извиняться. Что-то случилось?

– Мне… Мне заплатили первые деньги.

– Простите?

– То есть… Я уже месяц как устроился в агентство фотографом. Хотел сразу рассказать, но совершенно завалило работой.

Надо же, фотографом… Постойте-ка! А это не попытка ли исполнить обещание и добиться ее расположения? В глазах защипало.

– Вот… И, знаете, если будет время… – начал Харуто, и Мисаки чувствовала, как он волнуется. У нее у самой сердце заколотилось как бешеное, а руки ослабли, и пришлось перехватить телефон покрепче. – М-может, сходим вместе поужинать?!

Да кто ж так делает! Сначала не пишет сто лет, а потом зовет на ужин! Мисаки хотела тут же ему отказать, но какая-то часть души крепко задумалась. Девушка стала взвешивать, как бы лучше ответить, и голос в трубке ее подстегнул:

– Н-ну как?!

Ох, что же делать. Мисаки долго мялась и в конце концов ответила суховато:

– Ну, можно.

Но Харуто обрадовался как ребенок:

– Правда?!

Мисаки легко представила себе, как Харуто ликует, и ей показалось, что она сама как лодочка на волнах.

В итоге они договорились встретиться в ближайший понедельник, в выходной Мисаки.

Опустив телефон, девушка тяжело вздохнула и подняла глаза к небу. Луна выглянула из-за облака, и теперь от ее света вокруг вытянулись тени. Мисаки отправилась домой, будто гонясь за собственной проекцией на земле. А шаг ее стал легче, чем до звонка.

Наступил понедельник, и небо затянуло низкими тучами. С самого утра немного накрапывало. Ко второй половине дня дождь вроде бы прекратился, но грозил начаться снова в любой момент. Вот такая непостоянная погода.

Мисаки, которая валялась у себя и изучала модный журнал, перевела взгляд на часы у изголовья. Пять пятнадцать. Пора потихоньку собираться. Девушка поднялась и вытащила из ящика косметичку.

В самом ли деле стоило соглашаться на свидание? Мисаки красилась, а сама продолжала терзаться сомнениями. И вдруг, глядя на свое отражение, застыла. Нахмурилась и убрала прядь.

Седина… Седых волос сильно прибавилось, и они белели как молоко, которое только что добавили в кофе.

– Да что ж такое…

Это все стресс и усталость? Или еще что-то?..

Девушка постаралась отогнать тревогу, сделала себе новый пробор и спрятала седину среди черных волос.

По вечерам на Синдзюку яблоку негде упасть.

Парочки, которые возвращаются со свиданий, подвыпившие и подобревшие работяги. Мисаки украдкой глянула на розовые с золотом часы у себя на запястье. Назначенное время уже давно настало.

Кто ж опаздывает на свидание, которое сам назначил? Но стоило только Мисаки насупиться, как она увидела бегущего к ней Харуто.

Они давно не виделись. Наверное, поэтому Мисаки показалось, что он как-то повзрослел. Руки из-под укороченного рукава белой рубашки виднелись довольно жилистые, черты лица стали мужественнее. А вот волосы отросли и совершенно – видимо, от спешки – растрепались.

Мисаки почему-то засмущалась и отвела взгляд.

– Прости за опоздание! – Харуто принялся раскланиваться.

– Что ты, я сама только подошла! – ответила девушка, поднимая глаза. Невольно она обратила внимание на ухо, с которого сняли повязку, и увидела там выпуклый, похожий на червячка шрам. Виновато заметила: – След остался…

Харуто зажал мочку между пальцами и нарочито широко улыбнулся:

– Да не болит совсем, не страшно!

– Ну тогда ладно, – промолвила Мисаки, а перед глазами ожили ужасы того дня, и сердце сдавило чувство вины.

Харуто выбрал кафе где-то в десяти минутах ходьбы в сторону Ёёги – это оказался французский ресторанчик на выходе с узкой улочки, в кирпичном здании сдержанного стиля. Мисаки с первого взгляда поняла: дорогой. За порогом их укутал теплый оранжевый свет, а квадратные столы укрывали безупречно выглаженные скатерти без единого пятнышка. Харуто сказал, что на его имя забронирован столик для двоих, и их проводили в глубь зала. Официант изысканно предложил им присесть, и Мисаки почему-то окончательно оробела. Она впервые ужинала в заведении такого класса. Все совсем не как в «Ариакэ-я»: ни алого фонаря на входе, ни спящих пьянчуг. Ни, разумеется, шумного хозяина за стойкой.

Зачем, интересно, Харуто выбрал именно такой ресторан? Девушка бросила на него быстрый взгляд и заметила, что парень, кажется, и сам сидит как на иголках. Он разом осушил воду из изящного стакана и салфеткой утер со лба пот.

– Никогда раньше не был в таких ресторанах, волнуюсь что-то.

– Никогда?

– Ох, ни разу. Мне его посоветовала коллега на работе. Спросил, куда лучше пойти с самым важным человеком на свете. Но я себя тут чувствую немного не в своей тарелке.

Надо же, никогда… Постойте-ка! Харуто только что сказал – «с самым важным человеком на свете»? Он это специально? Или само сорвалось?

Мисаки тряхнула головой. Нет-нет-нет, нельзя так просто поддаваться на провокации.

– И как на новом месте? Ты теперь фотограф? – спросила она, чтобы переменить тему.

– Да. Хотя только младший из троих ассистентов. Каждый день готовлю съемки, таскаю вещи, ну и вообще помогаю по мелочи. И то постоянно все делаю не так. – Молодой человек нахмурился и невесело рассмеялся. – И к тому же я медленно привыкаю к новому делу, поэтому постоянно приходится ночевать на работе… Ой! Вы не подумайте! Я сегодня нормально помылся! – Он замахал рукой, как ребенок, который попался на шалости, и Мисаки даже немного умилилась.

Когда принесли заказ и Мисаки увидела, какая красота у нее на тарелке, все волнение испарилось, зато разыгрался аппетит. Официант представил блюдо:

– Террин из фуа-гра с белым инжиром и лемонграссом.

Мисаки ничего не поняла и не запомнила. Но первый же кусочек блюда привел ее в дикий восторг, и она аж замычала от удовольствия.

Харуто широко заулыбался.

Потихоньку им выносили все новые блюда, а молодой человек тем временем рассказывал о работе. Он устроился у рекламного фотографа, некого Кёсукэ Саваи. Мисаки о таком никогда не слышала, но, судя по всему, человека в своих кругах хорошо знали.

– Здорово, что ты устроился в его компанию.

– Повезло. Увидел объявление в журнале, ну и решил: а что мне терять? И вдруг взяли. До сих пор не понимаю за что.

Харуто принялся с увлечением рассказывать, чем так хороши снимки, которыми прославился Саваи. Наверное, язык ему подразвязало еще и вино, но все же Мисаки отметила, что Харуто говорил значительно охотнее, чем в прошлый раз. Сразу понятно, что ему нравилась новая работа.

Отправив в рот кусочек белой спаржи под соусом голландез, девушка подумала: «Как старается». Кажется, она в нем все-таки немного ошиблась. И в конце концов в голове промелькнула мысль: «Он в самом деле так старается ради меня? Кажется, я слишком много о себе думаю! Наверное, он просто счастлив, что вернулся к фотографии».

И все же… она не удержалась от улыбки. Как хорошо, что к Харуто вернулся энтузиазм.

– Можно спросить?

От этого вопроса нож с вилкой в руках у Харуто застыли.

– Я, может, уже спрашивала, но все-таки: почему ты решил стать фотографом? Наверное, какой-то случай подтолкнул?

– Я бы не сказал, что «случай»… – Он вытер рот салфеткой и неловко улыбнулся. – Когда мы в детстве ездили куда-нибудь с семьей, отец всегда брал с собой фотоаппарат. И мне он казался волшебной коробочкой, потому что мог запечатлеть и небо, и облака, и храмы, и вообще, все что на глаза попадется.

– «Волшебной»!

– Потому что только волшебством можно вырезать из реальности пейзажи и улыбки – ну вроде как ножницами – и переносить их на фотографию.

Пожалуй, так. Мисаки, откусывая хлеб, кивнула.

– Люди ведь рано или поздно забудут даже то, что не хотят забывать, а время никак не повернешь вспять. Но фотографии сохраняют память навсегда. Поэтому мне захотелось такую работу, на которой я бы сохранял важные мгновения из жизни людей, – поделился Харуто, потирая кончик носа пальцем, обернутым в пластырь. У Мисаки сердце невольно пропустило удар. Их глаза встретились, и Харуто поспешно упер взгляд в скатерть.

– Слушай, а если ты не против… – Харуто заметно нервничал и мгновенно осушил бокал вина. – Может… посмотришь как-нибудь мои фотографии?

От смущения Мисаки принялась теребить рукав платья, пока подбирала слова, но тут Харуто сам рассмеялся:

– Простите! Шучу! То есть не шучу, но…

Он вдохнул, выдохнул. И дрожащим голосом продолжил:

– Мне еще надо многому научиться и хорошенько отточить свои навыки. Вот когда я сделаю такие фотографии, что сам буду доволен, тогда я буду очень рад, если вы их посмотрите. То есть если захотите, конечно же.

Мисаки энергично кивнула и выпалила:

– Если захочу – обязательно.

– Спасибо… А, и еще кое-что!

– А?! А на этот раз что? – не подумав, ляпнула девушка.

Харуто извинился и вытащил какую-то коробочку. И придвинул со словами:

– Прости, что с опозданием, но с днем рождения…

– Это подарок? – Мисаки так удивилась, что забыла закрыть рот.

– Хотелось выбрать что-нибудь практичное для работы, а потом я подумал: а вдруг тебе не понравится? В общем, если подойдет, то хорошо.

Девушка открыла коробочку и обнаружила внутри чехол для ножниц. От него тут же характерно пахнуло. Чехол из хорошей светло-розовой дубленой кожи.

– Какая прелесть! – Мисаки улыбнулась.

– Мне показалось, ваш цвет.

– То есть?

– Как лепестки сакуры… Вам очень идет.

От неожиданного комплимента щеки у девушки зарделись.

– То есть мы вместе ходили любоваться сакурой, вот, наверное, я и подумал! – Харуто, видимо, сам смутился от собственных слов и попытался, активно жестикулируя, придумать какое-то оправдание.

Тут уж Мисаки невольно рассмеялась:

– То есть я правда могу принять твой подарок?

– Ну конечно!

– Спасибо большое. Мой нынешний чехол уже совсем затерся, я как раз думала, не купить ли новый. Буду использовать с удовольствием.

– Рад, если правда понравился! – с облегчением выдохнул Харуто, откидываясь к спинке стула.

После блюд им принесли кофе, а затем и счет. Харуто, заглянув во вложенный в кожаный чехол чек, несколько напрягся. Наверняка ужин обошелся в круглую сумму. Глядя на интерьер и припоминая вкус блюд, Мисаки примерно прикинула, что удовольствие перевалило за тридцать тысяч иен.

Она не могла заставить молодого человека после замечательного подарка еще и раскошелиться на такую сумму, поэтому потянулась за деньгами, но Харуто резко воспротивился:

– Нет-нет, я сам!

Он так категорично отверг любые возражения, что Мисаки даже почувствовала себя виноватой.

Снаружи тем временем, как оказалось, полил дождь. Когда молодые люди с тоской поглядели на него из-под навеса над порогом, официант протянул им прозрачный зонтик. Харуто взглянул на попутчицу с каменным выражением лица и предложил пойти под руку. Мисаки робко согласилась.

Так что до станции они шли нога в ногу. Дорога, которая в прошлый раз показалась короткой, под одним зонтом тянулась намного дольше. Харуто тактично наклонил зонтик в ее сторону, чтобы у девушки не намокло плечо. Галантный жест наполнил Мисаки одновременно радостью и смущением. Девушка украдкой, чтобы молодой человек не заметил, заглянула ему в лицо. Пожалуй, прежде она не осознавала, что Харуто мужчина. Но он был выше ее ростом, на крепкой шее отчетливо выделялось адамово яблоко. И он, наверное, каждый день таскает тяжести? Потому что ноги в узких чиносах тоже показались ей теперь очень даже мускулистыми…

Харуто перевел взгляд на попутчицу, и та поспешно отвернулась. А чтобы скрыть смущение, выпалила:

– Давай я все-таки половину отдам. А то и подарок, и ужин – мне неловко.

– Нет-нет! Позволь тебя угостить! – возразил Харуто, помотав головой с энергичностью отряхивающейся собаки.

Но Мисаки нутром чувствовала, что платили ее попутчику не так уж и щедро. Расценок за фотографию она, конечно, не знала. Но все-таки чувствовала себя неловко и бросила виноватый взгляд на бумажный пакет с подарком. Нельзя же так…

– О! – Мисаки вдруг остановилась. – По крайней мере позволь отплатить любезностью!

Мисаки отперла «Пенни-лейн», быстро включила свет и пригласила Харуто пройти. Тот с опаской принял приглашение и, беспокойно нахмурившись, уточнил:

– Правда можно? Вовсе необязательно…

– Можно, можно! Давай хотя бы стрижку сделаю!

Харуто неловко провел по растрепанным волосам.

– Ну, присаживайся! – пригласила Мисаки, хлопая по спинке кресла.

Стоило молодому человеку опуститься на сидение, как она запахнула вокруг него халат и уточнила:

– Просто подстричь?

Все-таки было уже поздно, да и бесплатно, поэтому Мисаки решила в этот раз просто намочить ему волосы, без шампуня.

Она прицепила к поясу новенький чехол для ножниц и показалась Харуто в зеркале:

– Ну как?

Тот радостно улыбнулся:

– Очень идет!

Мисаки своему отражению тоже порадовалась: чехол смотрелся прелестнейше. На губах сама собой заиграла улыбка.

Она коснулась волос Харуто впервые после долгого перерыва, и они показались ей очень мягкими. Сердце почему-то забилось в учащенном темпе.

Мисаки глубоко вздохнула, чтобы привести чувства в порядок, и принялась за дело. Подровняла волосы в нижнезатылочной части, затем на височных – и добралась до челки. Когда она закончила задавать общий фасон, настала очередь фена – чтобы оценить, как стрижка смотрится на сухих волосах. Остались филировка и финальные штрихи.

– Как? – спросила она, выставляя за головой Харуто еще одно зеркало.

– Спасибо большое. Красота! – Он расплылся в широкой улыбке.

Мисаки считала, что с учетом скорости справилась блестяще, и довольно кивнула.

Теперь предстояло помыть волосы, и девушка отвела гостя к мойке, накрыла лицо воздушным платком и мягким движением включила воду.

– Ну вот, пригласил поужинать, а в итоге сам как в сказку попал, – заметил Харуто из-под ткани.

– Вот неправда. Кстати, а ведь с первой зарплаты обычно что-нибудь дарят родителям? Смотри, пожалеешь о том, что решил потратиться на какую-то парикмахершу! – пошутила Мисаки, промывая пряди.

– Я рад, что решил поступить именно так…

– А?

– Я решился пойти на эту работу только потому, что вы меня тогда подтолкнули. Да, я пока ассистент у всех на побегушках и ничего толком не умею, но без вас я бы вовсе забросил мечту.

– Так я ж ничего не сделала! Просто сказала, ну, что в голову взбрело!

На миг она задумалась, что вот вроде все тот же шампунь, которым она мылила клиентов каждый день, а ощущается совершенно необычно – и уже не смогла выкинуть эту мысль из головы. Мисаки стало неловко, что она прикасается к голове Харуто, такой приятной и круглой. Щеки вспыхнули.

– Мисаки.

Девушка не могла надолго отвлечься от работы, потому ответила гостю только коротким взглядом.

– Простите, что обманывал.

– Ну что ты…

– Но я сделаю так, что моя ложь еще станет правдой.

В его голосе звучала такая решимость. И Мисаки задумалась: «Он старается сделать свои слова правдой. Изо всех сил старается сдержать обещание, даже в ущерб собственному сну. Лишь бы только стать… мужчиной, который „достоин меня“…»

Девушка не удержалась и спросила:

– Почему именно я?

Этот вопрос мучил ее уже давно. Чем она ему так приглянулась? Она хотела узнать наверняка. Но как только слова сорвались с языка, девушка тут же пожалела о них. И выпалила, чтобы скрыть смущение:

– Во мне же ничего такого особенного! Ты обо мне слишком высокого мнения. Нас таких пруд пруди, и красавицей меня не назовешь, вкуса нет, характер как у сварливого дядьки, и вспыльчивая я и…

– Но ты мне такая очень нравишься.

У Мисаки аж дыхание перехватило.

– Каждый раз, когда смотрел, как ты меня стрижешь, думал: что же я делаю со своей жизнью? Фотографию забросил, живу без цели – стыдно. И мне хотелось так же, как ты. Посвятить себя любимой работе.

Девушка не знала, что на такое сказать, поэтому просто повернула кран, переключая его на душ. Харуто – видимо, от волнения – смял в руках ткань брюк. Повисла неловкая тишина.

– Но теперь-то ты тоже стараешься на работе? – преувеличенно бодро спросила Мисаки. Однако Харуто ничего не ответил, и о чем он там думал себе под платком – девушка понятия не имела.

«Как же неловко. Скажи что-нибудь!»

И тут он пробормотал:

– Благодаря тому, что влюбился в тебя. – У него дрожал голос. Дрожали пальцы. Казалось, в это признание, от которого сердце Мисаки дрогнуло, он вложил всю душу. – Я так счастлив, что в тебя влюбился.

Теплая вода омывала чуть огрубевшие руки Мисаки. Больше они ничего не говорили. В салоне только с эхом журчала вода. Девушка затаила дыхание, лишь бы не проронить ни звука. Ей казалось, что если она откроет рот, то Харуто услышит стук ее сердца.

«Надо что-нибудь ответить…»

Но что? Ох, беда. Мисаки совершенно растерялась. «Спасибо»? Слишком просто. «Я так смущена»? Тоже что-то не то. «Как я рада»? Но это все равно что признаться в ответ…

– Прости-прости-прости-прости-прости! – вдруг затараторил как пулемет Харуто, так что девушка вздрогнула.

– За что?

– Да я представляю, как тебе противно! Что-то я под платком совсем осмелел и столько всего наговорил! Простите, пожалуйста! Отпугнул, да?!

– Да нет, я…

– Так и знал! Ну а что я хотел? Нашелся тоже, огрызок героя-любовника! Наверняка вы решили, что в мусорке мне самое место, да? Простите! Умоляю, забудьте! Очень прошу прощения!

Харуто заерзал прямо с намыленными волосами и отвернулся. Уши у него пылали, как будто их раскалили докрасна.

«И вовсе необязательно настолько себя распекать», – подумала Мисаки, глядя на эти телодвижения, и невольно захихикала.

Даже когда они закончили стричься и вышли из парикмахерской, Харуто, кажется, не до конца пришел в себя и почти ничего не говорил.

Дождь практически закончился, и в лужах рассеянно отражалась луна. Ловко их перепрыгивая, молодой человек шел немного впереди. А Мисаки все думала о его словах. И немного улыбалась.

Они добрались до станции и молча миновали турникеты.

– Мне на линию Кэйо.

– А мне на Одакю.

– Тогда до свидания?

– Спасибо большое за ужин.

– Это вам спасибо, – поблагодарил он, проводя рукой по свежей стрижке.

– До свидания! – Мисаки махнула рукой.

– До свидания…

Харуто неохотно зашагал прочь. Мисаки глядела ему вслед. Ну, вот и все… И вдруг она крикнула:

– Слушай!

Молодой человек обернулся. Мисаки, повесив голову, нервно перебирала руками ремень сумочки. А затем промолвила тихо-тихо, так, что ее голос чуть не заглушил приближающийся поезд:

– Я еще подумаю, ладно?

– То есть?

– О том, что ты сказал. – Мисаки вскинула подбородок. – Мне надо подумать над твоими словами. Хорошо?

У Харуто от удивления глаза стали как блюдца и открылся рот.

– То есть…

– Ой, все, поезд идет!

И Мисаки ретировалась вниз по ступенькам эскалатора. Вслед ей Харуто крикнул:

– Я буду ждать!

Она колебалась, стоит ли оборачиваться. Харуто наверняка провожал ее взглядом. В конце концов засмущалась и не обернулась. Не хотела, чтобы он увидел, как она улыбается.

Когда девушка вернулась в «Ариакэ-я», Такаси как раз жарил куриные шашлычки. Он заметил:

– Ты что-то поздно. Чем занималась?

Но мысли Мисаки витали слишком далеко, чтобы ответить что-то внятное. В голове крутились, будто хомячок в колесе, только слова Харуто.

– Мне в любви признавались…

Такаси, ошарашенный такими новостями, воскликнул:

– Тот самый, фотограф?!

Завсегдатаи наперебой отчаянно загалдели:

– Мисаки, деточка, не дай себя одурачить!

Но девушка не обратила на дядек никакого внимания и ушла на второй этаж. Ей казалось, что она не идет, а плывет по воздуху – и в итоге Мисаки споткнулась и растянулась на полу.

На следующий день девушка проснулась с температурой.

А ведь Мисаки всегда гордилась здоровьем…

«Все из-за него!» – с обидой заключила она, припомнив лицо Харуто. Наговорил ей всякого – вот она и переволновалась.

Когда градусник показал 37,8 °C, Мисаки горестно вздохнула. К ней на сегодня уже записались клиенты, поэтому пришлось выпить противопростудное и идти на работу.

В салоне она полностью погрузилась в стрижки и совершенно забыла про недомогание. Однако в перерывах между клиентами накатывала слабость, и девушка совершенно раскисала в комнате отдыха.

С уборкой вместо нее вызвался помочь один из старших коллег, так что домой Мисаки в этот день вернулась пораньше. Накупила в супермаркете у станции побольше энергетиков, проглотила дзосуй[19]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Моти – традиционное японское пирожное из рисового теста с начинкой из бобовой пасты. Cакура-моти делают из розоватого теста и заворачивают в маринованные листья сакуры. Такие моти часто готовят именно в честь цветения японской вишни.

Вернуться

2

«Penny Lane» – песня группы «Битлз».

Вернуться

3

В японских салонах красоты широко распространена практика полного выбривания лица и корректировки формы бровей.

Вернуться

4

Коктейль из виски с содовой.

Вернуться

5

Японское заведение, по духу напоминающее паб.

Вернуться

6

Азиатское блюдо, напоминающее вареники. Делаются из теста с мясной и, как правило, овощной начинкой.

Вернуться

7

Раздвижная дверь в японском доме.

Вернуться

8

Дешевое японское пиво с низким содержанием солода.

Вернуться

9

Около 13 м². Татами – японские соломенные маты размером примерно с одно спальное место. Ими выстилают пол в традиционном жилище.

Вернуться

10

В Японии принято выплачивать арендодателю «благодарственный взнос» в размере одной месячной платы за право пользования недвижимостью. В отличие от депозита, он не возвращается.

Вернуться

11

Большой парк в Токио, знаменитый своими садами.

Вернуться

12

Коктейль из сётю – японского алкогольного напитка из риса, ржи и сладкого картофеля – с содовой.

Вернуться

13

Жаренный в особых соусах рис, обычно с мясной и/или овощной начинкой.

Вернуться

14

Японский безалкогольный напиток. Его могут смешивать с сётю, чтобы получить дешевый аналог пива.

Вернуться

15

Одна из двух профессиональных бейсбольных команд в Токио.

Вернуться

16

Зеленые бобы. Сваренные в соленой воде эдамамэ – популярная в Японии закуска к пиву.

Вернуться

17

Азартная игра. В игровой автомат загружаются металлические шарики, которые случайным образом достигают финиша. Очень популярна в Японии, поскольку другие азартные игры запрещены законом.

Вернуться

18

Цепочка майских праздников в Японии, традиционное время отпусков.

Вернуться

19

Японский рисовый суп. Чуть тяжелее рисовой каши (окаю), которую традиционно дают больным, чтобы напитать ослабленный организм.

Вернуться