Максим Кустодиев
Фабрика игрушек

1

Ее назвали Серафимой в честь бабушки. Старушка к тому времени давно уже померла, и ей все равно, а каково девчонке расти с таким экзотическим именем – про это, похоже, никто и не подумал. В необычном имени слышался какой-то вызов, приходилось всякий раз и окружающим, и, прежде всего, самой себе что-то доказывать. Очень может быть, что имя Серафима и образованное от него брезгливое какое-то прозвище Фима сыграли немалую роль в том, что характер у нее сделался властным и решительным.

Родители погибли, когда она еще училась в школе, угорели при пожаре по пьяному делу. Ничего плохого, если не считать несуразного имени, они ей не сделали, даже напротив. Фима выросла безусловной красавицей – и кого же, как не родителей благодарить за это?

Могла бы стать супермоделью, менеджером в каком-нибудь лакированном офисе, стюардессой или, наконец, высококлассной путаной. Но не стала.

В ее окружении, правильнее сказать, в ее полном подчинении находились одни мужики, и Фимина власть над ними была не женского, а, скорее, какого-то мистического свойства. Дисциплина в банде, которой верховодила Фима, была железной. Она могла закричать, отчебучить что-нибудь из ненормативной лексики с переливами, но применяла это свое умение редко – иногда нецензурные вопли в контрасте с внешностью элегантной школьной учительницы производили нужный эффект. Однако среди своих мужиков, даже в споре, Серафима никогда не ругалась, не повышала голоса. Стоило ее холодным, светлым глазам остановиться на каком-то субъекте, как тот замирал с открытым ртом, вяло кивал головой, словно опутанный паутиной, и покорно со всем соглашался.

Ярославский коллекционер был уже совсем никакой. Кисти его рук прибили гвоздями к столу, из разбитого носа капала кровь, на столешнице образовалась целая лужа, словно перерезали горло, а всего-то только и дали разок по носу. Учитывая преклонный возраст. Будь он помоложе, отрихтовали б его как следует.

– Ну, так, где у тебя медальки хранятся? – нарочито грубо спросила Фима, присаживаясь к столу. – Что, с миноискателем тут лазать?

– В квартире ничего нет, все в банке, – захрипел упрямец. – Вас неверно проинформировали…

– Проинформировали. Это все ты правильно понимаешь, папаша. Конечно, мы по наводке. Вчетвером приехали из Москвы. И что, думаешь, ты перехитришь нас, думаешь, самый умный?

Старикашка был тертый калач. Фима с утра пыталась проникнуть в квартиру под видом сотрудницы СЭС, но хитрый коллекционер ее не впустил. Пришлось ждать, когда объявится внучка. Было известно, что она навещает старика по субботам. Вот и сидели в тачке у подъезда, считай полдня, отсвечивали у всех на виду. Не очень-то благоразумно, а что прикажете делать? А теперь это старое чучело надумало играть в партизана.

– Плохо слышишь, дед? – спросил Федя. – Засадить тебе в ухо отвертку?

– Будешь упрямиться, смотри, ребята прямо здесь перережут внучке горло, – пообещала Фима. – Ты ведь этого не хочешь?

Удивительный старик посмотрел Фиме в глаза и молча отвернулся.

– Тащите девчонку!

Ее внесли вместе со стулом, к которому она была привязана. Максим потянул за волосы книзу, голова с выпученными от ужаса глазами запрокинулась, белая шея выгнулась. Девчонка не кричала лишь потому, что рот ее был надежно заклеен скотчем. Она сдавленно стонала.

– Смотри, папаша!

Максим ловко выхватил блеснувшее лезвие и сделал неглубокий надрез, по краям раны выступила кровь. Девушка судорожно дернулась всем телом, издав полный ужаса то ли стон, то ли всхлип.

Дед, наконец-то, перестал ломаться, сказал все, что надо.

Молодец! – похвалила его Фима. – А то прямо неудобно.

Получив в свои руки коллекцию, они хладнокровно убили хозяина. Федя, добродушного вида плечистый парень, похожий на былинного богатыря, взял молоток, тот самый, которым прибивали к столу руки упрямца, и с размаху звезданул несчастного по голове. Фима благоразумно отошла в сторону, чтобы содержимое разваливающейся черепной коробки не испортило ей костюм.

Максим ростом был не ниже Феди, но не такой мощный, однако гибкий, подвижный, с длинными руками. Он вознамерился заняться внучкой, но прежде, чем снова, на этот раз основательно, полоснуть ножом по горлу, он несильно хлестнул девушку по лицу. При виде расправы с дедом она отключилась, и это не устраивало Максима, ему нравилось смотреть жертве в глаза. В отличие от Феди, который всегда, словно Бастер Китон, сохранял нарочитую невозмутимость, Максим не скрывал своих чувств, хотя чисто внешне скорее именно он напоминал знаменитого актера. Вот и сейчас на лице его читалось удовольствие от предвкушения кровавой сцены.

Какой садист! Серафима понимала, что его следует контролировать.

– Остынь, Макс! – сказала она негромким, властным голосом.

– Пусть это сделает Парамоша.

Четвертого члена банды, Парамошу, по-настоящему, звали Юрой. Юра Волков. Он присоединился к ним недавно, Фима оценила его умение виртуозно водить машину. Кроме того, он не пил, не увлекался наркотой, не имел криминального прошлого. Это все было то, что надо. Единственной проблемой оставалась одержимость игровыми автоматами, за что он и получил свою кликуху. Азартный Парамоша.

Макс готов делать кровавую работу за всех. Да, ничего, пускай отдохнет, надо и Юре пройти курс молодого бойца. Садюга уступил неохотно, но подчинился, вложил свой нож в руку Парамоше.

Юра знал, что придется через это пройти, что придется убивать. Сейчас за ним внимательно наблюдали товарищи, Федя с Максимом, Серафима и, что самое ужасное, совсем молодая девушка, которую он должен зарезать. Не выстрелить откуда-нибудь с чердака, а вот так – ножом по горлу! Уж лучше бы этого противного старика. А то – молодая, красивая девушка. Никакая она не красивая, она же страшная, сказал сам себе Юра, глазищи выпучены, рот залеплен пленкой…

– Что дрожишь, будто кур воровал? – усмехнулся Макс. Он протянул длинную руку и неожиданно сорвал скотч с лица девушки.

– Пожалуйста, – сразу же заговорила она, заглядывая Юре в глаза, – пожалуйста, не убивайте меня! Я все сделаю! Я так жить хочу!

Юра бы не оплошал, просто его опередили.

Выстрела никто не услышал, только легкий щелчок – у Серафимы пистолет был с глушителем. На лбу несчастной девушки, в самом центре, возникло темное пятнышко, и голова ее с некрасиво раскрытым ртом откинулась на спинку стула. Все трое парней уставились на Серафиму. Она не опустила руку с пистолетом, ствол только немного сместился, и теперь линия прицела упиралась в голову Парамоши.

Сейчас на лбу его появится такая же темная клякса – и прощай Юра Волков! Он не испугался. Он проиграл, просто проиграл! Как опытный укротитель слот-машин Юра хорошо знал это ощущение проигрыша, и Фима с ее пушкой ничем не отличалась от игрового автомата.

– Гильзу надо найти, – будничным тоном сказала Фима, пряча оружие в плечевую кобуру.

– А пуля? – резонно спросил Максим.

– Парамоша пусть голову отпилит, мы ее с собой заберем.

2

Как Серафима поступила в томский мединститут, это отдельная история. Но она поступила, и уже училась на третьем курсе, когда с ней случилось это. Давно это было, почти шесть лет назад, однако она помнила все в подробностях.

В дождливый, осенний вечер Серафима стояла на остановке, ждала автобус. В ее дорожной черной сумке лежали все ее вещи – комнату, которую она снимала, пришлось срочно освободить, и на время она собиралась поселиться у подруги.

Подвернулся частник, и Серафима беспечно села в машину, забросив сумку на заднее сидение. Она с удивлением взглянула на водителя, только когда тот проехал нужный поворот.

– Не сюда, – сказала она.

Водитель остановил свой «жигуль» у тротуара, вечерняя, залитая дождем улица выглядела совершенно пустынной. Парень медленно повернулся, и Серафима поняла, что у нее проблемы. При свете уличного фонаря она могла достаточно хорошо разглядеть лицо попутчика: глазки злые, подпираемые массивными небритыми скулами, в нехорошей ухмылке блеснули два золотых зуба. В руке у парня оказался нож. Фима машинально посмотрела на руку и отметила, что безымянный палец на ней отсутствует, а на других пальцах наколки в виде перстней. Он заговорил, ощутимо пахнуло водочным перегаром, но главное, его голос – с характерной охриплостью – голос бывалого обитателя тюрьмы.

Они поехали к нему домой. В тот период Серафима уже три месяца посещала секцию каратэ, но она реально оценивала свои шансы, и позволила привезти себя в квартиру. Это оказалась двухкомнатная холостяцкая берлога, в которой, похоже, никогда не вытирали пыль и не мыли полов.

Негодяй не выпускал из рук нож, однако, Серафима почувствовала это, терялся, не встречая сопротивления. Он был запрограммирован на насилие.

– Не надо рвать на мне одежду, – Серафима остановила его грубую руку. – Я сама. Но… понимаешь, так получилось, я только приехала, и в дороге три дня не снимала колготки, и все остальное – тоже. Тебе самому будет неприятно. Можно мне в ванную? Тебя хоть как зовут-то?

– Толян, – машинально ответил негодяй. Он подозрительно смотрел на Фиму, словно искал в ней скрытые дефекты, например, стеклянный глаз.

Она покорно ждала.

– Ладно, – согласился, наконец, Толян. – Но сначала отсосешь!

Ему определенно следовало бы помыться, но он, очевидно, об этом не подозревал.

Даже теперь, спустя много лет, Фима внутренне содрогается, вспоминая тот запах мочи и мужского пота.

Она брезгливо держала во рту его член, просто держала, как термометр. Толян, жестко схватив ее за голову, ритмично дергался всем своим слоновьим, под сто двадцать килограммов, телом. Пытка закончилась довольно-таки скоро. Фима осторожно улыбнулась.

– Чего радуешься? – хрипло спросил он. – Может тебя порезать прямо сейчас?

Он опасался насмешки, предпочитая, конечно, чтобы девушка его боялась. И Фима подыграла ему. Главное – не открывать противнику свои чувства и мысли – первая заповедь, которой учил ее тренер по каратэ.

Дверь в ванную не запиралась, но не беда. Осмотревшись, она сразу нашла то, что надо. Когда соблазнительно завернутая в грязное полотенце, она вошла в комнату, негодяй бесцеремонно рылся в ее сумке. Нож с недлинным, но широким лезвием лежал рядом на полу.

– Я не понимаю, это что, не работает? – спросила Фима, сама невинность, вытягивая руку с флаконом аэрозольного мужского одеколона?

– Чего?

Она щедро брызнула струей одеколона, целясь негодяю в глаза. Получилось! Вслед за этим она схватила со столика тяжелую хрустальную пепельницу, полную окурков, и с силой опустила ее на голову врага. Еще, и еще раз!

Серафима мгновенно напялила на себя свою одежду, взялась за сумку и остановилась.

Поверженный насильник с окровавленной башкой лежал на полу среди живописно разбросанных окурков. Он шевелился и силился открыть глаза, словно спросонок.

Далеко ли она убежит? Поздний час, на улице дождь, ни души. Негодяй придет в себя, догонит и прирежет ее прямо на улице. Что делать?

Фима подняла нож, опасливо покосилась на окно. Комната была ярко освещена голой лампочкой, свисавшей на шнуре с потолка, но окно зашторено грязной занавеской, с улицы ничего не видно.

Негодяй разлепил, наконец, глаза.

– Ты чего, сука? – удивленно спросил он.

С коротким замахом Фима всадила тесак ему в грудь по рукоятку, в самое сердце. Она знала, куда ударить, для студентки мединститута вполне посильная задача.

Что она почувствовала? Раскаяние? Ни в малейшей степени. Радость? Радость – да, но какое-то невысокого градуса чувство, примерно так она ощущала себя после успешно сданного зачета.

Серафима осмотрелась в квартире. Здесь ее ждал сюрприз. В полупустом шкафу, на полке открыто лежали пачки денег, много пачек. Не раздумывая, она сложила деньги в свою сумку. Еще нашлась коробочка с золотыми цацками: сережки, колечки, тоненькие цепочки. Фима взяла и это.

Потом она намочила тряпку и принялась за работу – стала тщательно вытирать повсюду пыль, делая то, чего в квартире давным-давно никто не делал. Движения ее были спокойны, она никуда не торопилась. Если бы сквозь пыльные занавески кто-нибудь все же заглянул в окно, он мог бы подумать, что молодая женщина затеяла усердную уборку. Разве что удивился бы, что в такое неурочное время – глубокой ночью. И еще больше удивился бы, разглядев на полу труп крупного мужчины с открытыми глазами и торчащей из груди рукояткой ножа. Серафима вытирала пыль не из любви к чистоте, она уничтожала отпечатки пальцев.

Трупов Серафима не боялась. Она подрабатывала санитаркой в морге, как правило, в ночную смену, и всякого там насмотрелась.

На другой день, прямо на рабочем месте, она отдалась Федору, коллеге-санитару. В первый и в последний раз, потом она расценивала случившееся как минутную слабость, не стоило так далеко заходить с Федей, однако на их дальнейших отношениях это никак не отразилось.

Федя был младше ее на три года, носил веселую фамилию Гапочка, но казался угрюмым, замкнутым. Силищей он обладал чрезвычайной – чистый медведь. К Серафиме относился с каким-то священным обожанием, как к кумиру, и, понятно, любого за нее готов был порвать на куски. Впрочем, это его чувство не оставалось на виду, а, напротив, глубоко скрывалось. И вообще, Федор Гапочка был чрезмерно сдержан в проявлении своих эмоций. Как он сам признавался Фиме, это не было проявлением застенчивости либо каких-то других черт характера. Скупость эмоций явилась продуктом жизненных наблюдений, особой, если угодно, философии, основанной на постоянном общении юноши Гапочки с покойниками.

Дежуря в морге по ночам, он имел обыкновение отрабатывать на трупах удары. Ребром ладони или ногой запросто переламывал ребра.

Все вместе – огромная сила, хладнокровие и полное пренебрежение к чужой жизни – делало его весьма ценным человеком в банде, и все это очень пригодилось, когда они с Фимой обосновались в Москве.

Поначалу они занялись в столице банальным разбоем, от случая к случаю. Свидетелей в живых не оставляли, убивали своих жертв с равнодушной жестокостью. Больших денег, это стало очевидно, подобным способом не заработать. Однако нашелся вскоре нужный человечек.

Они встретились, словно в романтическом сериале, дождливым летним днем на Тверском бульваре. Серафима шла навстречу ему, опустив голову и низко надвинув капюшон.

Поэтому он не сразу разглядел платиновые волосы, загадочные, притягивающие светлым холодом глаза, завитки ушей, похожие на маленькие пирожные… Ее супер-ноги были прикрыты джинсами, прочие достижения – свободного покроя курткой. Кожа, которая заставляла думать об особо качественной выделке, была совершенно недоступна. Все это он разглядит и оценит, но потом. А пока же немолодой романтический герой остановился, очарованный ее губами: чувственные, изящно изогнутые губы на белом, незагорелом лице, на той части лица, которая не скрыта капюшоном.

Он заговорил с ней. Что сказал вначале? Ну, самые простые слова. Про дождь, про то, что он здесь неподалеку живет, неважно. Дождь, представьте, почти сразу же закончился. Обходя лужи, они пошли к нему домой. Ничего удивительного, дамы всегда от него угорали.

Он не спешил. Соблазнение – это процесс, и женщина должна наслаждаться каждой его минутой.

В постели ей было с ним очень хорошо, он бы моментально почувствовал фальшь. Спросив разрешения, он затянулся сигареткой, бережно выпуская дым в сторону (она не курит). Если честно, он ждал каких-то проявлений признательности, принял бы их как должное. Менее всего он готов был услышать то, что она, наконец, сказала, спокойно рассматривая его холодными светлыми глазами.

– Секс, – произнесла она, – для меня не главное.

И по тому, как это было сказано, он понял, что это правда.

Положение, которое он занимал у себя на работе, позволяло ему вступать в контакт с весьма состоятельными клиентами. Плюс умение держаться на людях, располагающие манеры, остроумие – неудивительно, что многие из клиентов со временем делались его друзьями.

Сам он был человеком совсем не бедным, главным образом, благодаря удачной женитьбе, но, разумеется, это ни в какое сравнение не шло с материальными возможностями друзей. Мысли об экспроприации зародились в его сознании давно. И встреча с Фимой, или, как он называл ее, Фиминой, придала тайным его планам окончательный вид. Конечно, речь могла идти не о самых продвинутых клиентах. Первые операции планировались особо тщательно. Старались скрыть сам факт наводки. Все обставлялось так, будто ограбление случайно или же подозрение неизбежно падало на ближайших родственников. Но в дальнейшем, поскольку злоумышленникам все легко сходило с рук, их действия становились все более дерзкими.

Деньги потекли рекой, он исправно получал свою долю. В ту часть работы, которую брала на себя Фимина, он старался не вникать. Главное – результат, материальный, осязаемый результат, то есть, деньги.

– Для меня деньги – не главное, – заявила однажды Фимина, в очередной раз удивив его.

Странно. Но тогда, зачем же огород городить?

– А вот я ради денег готов идти на все, даже на работу, – пошутил он.

3

Юра Мартынов привычно обнимал жену. Он был сзади (она предпочитала сзади), но мог наблюдать за выражением ее лица в зеркале. Глаза закрыты, ноздри чувственно раздувались, она прерывисто дышала. Лицо жены, освещенное желтоватым ночником (она предпочитала при свете), было по-прежнему красиво. Да и тело не вызывало сомнений. Но удовольствия все это уже не доставляло. Интересно, о чем она думает? Сам Мартынов думал о котельной.

Собственная котельная, надо признать, была совершеннейшим балластом для маленькой фабрики игрушек. В далекие докризисные времена, когда собирались расширяться, в котельную вбухали столько денег, что после жаль стало от нее отказываться. И что же теперь? В результате аварии без тепла не только его фабрика, но и соседний таксопарк, а в ответе за все он, директор Мартынов. Конечно, завтра же он уволит этого алкаша, дежурного оператора, но теплее от этого не сделается…

Скрипнула дверь спальни. На пороге стояла девочка в длинной, до пола, спальной сорочке, левой рукой она прижимала к себе белого мишку. Творение фабрики Мартынова – медведь белый, пушистый, артикул 7246, лидер прошлогодних продаж.

– Два часа ночи! Ты почему не спишь, Анна? – вопросила жена, приподнимаясь на локте; голос звучал строго, но в глазах ее светилось обожание.

– Не спится почему-то.

Дочка осенью впервые пошла в школу и как-то сразу же повзрослела. Во всяком случае, у нее появились взрослые интонации.

– Возвращайся в кроватку, я сейчас к тебе подойду!

Если б не дочь, они с Ленкой давно бы разбежались.

Апрель 2001 года. Мартынову 38. До финального свистка еще далеко, он, надо думать, где-то посредине трассы. Итоги подводить рано, но промежуточный результат не впечатляет, даже если сравнивать с его прежними, честно сказать, скромными показателями. Бизнес едва дышит, семья, считай, распалась, дочка… да, Анечка, – дочка – это получилось!

На момент увольнения из армии будущее рисовалось капитану Мартынову неясным, и только когда он представлял себе свою автомашину, туман как бы рассеивался, мечты приобретали вполне конкретные очертания. В этих видениях молодой, преуспевающий бизнесмен Юра Мартынов отворял мягко щелкающую замком лакированную дверцу «БМВ». Песня, а не машина, куда больше, чем средство передвижения!

Мечта сбылась, очень быстро и с завораживающей легкостью. Начав буквально с нуля, он вскоре объединил свои усилия с Антоном Седых, энергичным челночником, промышлявшим китайскими шмотками. Тот крутился уже несколько лет, и довольно успешно; его-то капиталец и лег в основу новой питерской фирмы. Вместе ездили в Пекин, еще чаще – в Москву, где у Антона была арендована квартира, в самом центре, у Никитских ворот.

Сейчас, с дистанции в три года, можно с уверенностью сказать, что лучшие дни его фирмы остались в прошлом. В 98-м, за пару месяцев до кризиса, дела шли настолько лихо, что они с Антоном даже намеревались купить в Китае фабрику игрушек. И купили бы, если б не кризис.

Последние годы они держались кое-как, лишь бы оставаться в бизнесе. Брали, как правило, мягкие китайские игрушки, передирали их, подыскивали при этом подходящие отечественные материалы, получалось не хуже. Проблема была даже не в конкуренции со стороны челноков и торговых фирм, контейнерами завозивших игрушки из того же Китая, беда в скромных материальных возможностях российского покупателя. И в самом деле, чего с него возьмешь? Если за какого-нибудь синего слоника надо отвалить столько бабок, что самому страшно делается, особенно если пересчитать на водку. А кто-то ведь возит виноград из Чили, цветы из Голландии-а если не раскупят, все перегниет, пойдет на свалку – Господи, какой риск! По сравнению с этим их собственный бизнес – словно тихая и величественная музыка – мишки, зайки, обезьянки и прочий плюшевый народец никуда не денутся, полежат себе спокойно на складе, а там, глядишь, раньше или позже найдется покупатель…

В их симпатичном современном офисе на светлых стенах не висят дипломы в красивых рамках, как это сейчас принято, – нету дипломов. Ни один из компаньонов никогда не учился бизнесу в смысле академического образования. Антон Седых был талантливым самоучкой, а Мартынов во всем, что касалось коммерции, перенимал опыт более искушенного товарища. В конце концов, все премудрости, освоенные Антоном, сводились к простой житейской формуле: не обманешь – не поедешь! Или в более развернутом виде так: если поблизости нет ни одного лоха, которого можно обуть, то ты сам и есть этот лох.

Как бы то ни было, игрушки раскупались, фабрика работала, на скромную жизнь хватало… Правда, директору приходилось ездить все на том же старом, 91-го года выпуска «БМВ». Несолидно.

Это Антон считает, что несолидно, Мартынову «БМВ» в самый раз. У Антохи новенький «Лексус», подарок тестя. Такого тестя, ясное дело, поискать надо. И, что интересно, с Нинкой и, соответственно, с её богатеньким папой познакомил друга Антоху не кто иной, как сам Мартынов. Ну, не так, чтобы сам, но с помощью супруги своей Елены, что почти одно и то же. Нину он знал лет сто, она же не раз бывала у них в доме на правах старой, еще с института, Ленкиной приятельницы. И все это время он, Мартынов, даже и не подозревал, что есть такой папа. А вот Антон быстренько все разузнал, в первый же вечер, едва познакомившись, и, не мешкая, женился на дочке банкира. Совсем, может быть, и не из-за денег, вполне вероятно, что по любви. Но ведь правильно говорят, что влюбляться лучше там, где есть деньги. Антоша Седых сделал как лучше.

Правда, что богатство портит людей, но про Антона этого не скажешь. Живут они с Нинкой, может, и пошикарнее, чем Мартыновы, но не настолько, чтобы говорить о социальном неравенстве. По-прежнему дружат, теперь уже домами. А с кем же удобнее дружить, если не с ближайшим соратником по бизнесу? Все деловые возможности, открывшиеся перед Антоном благодаря тестю, в равной степени распространялись и на соратника. Грех жаловаться, банкир не раз подставлял плечо, когда фабрика переживала трудные времена. Да и в нынешней гонконгской операции родственному банку отводилась весьма важная роль.

Погода в воскресенье выдалась чудесная: легкий морозец, солнышко – все это настраивало на оптимистичные мысли. Мартынов вышел из зоопарка и, держа дочку за руку, направился к машине, оставленной на Кронверкском проспекте. Стало совсем тепло, прохожие на улице улыбались как иностранцы, все, казалось, хорошо, и злодейство, которого, конечно же, вокруг не счесть, запряталось и ждет, как минимум, наступления ночи. Но не тут-то было. Из невзрачного кафе на углу Кронверкского и улицы Ленина вышел молодой человек и сделал несколько шагов к ожидавшему его солидному черному «Мерседесу». Откуда ни возьмись, вырулила «девятка» с затемненными стеклами. Выстрелов Мартынов не услышал, по-видимому, у киллеров было оружие с глушителем. Вальяжный молодой человек успел только схватиться за ручку. Автоматная очередь вспорола лакированную дверцу, брызнуло осколками стекло, человек, прошитый пулями, сполз на асфальт. «Девятка» умчалась. Нестрашным, похожим на кетчуп ручейком потекла кровь. Все это происходило прямо на глазах Мартынова и Анечки, волею случая они оказались как бы в первом ряду, у самой сцены. Из-за угла, словно ожидавшая наготове, выскочила милицейская машина с мигалками, и почти сразу же вслед за ней – бесполезная уже «скорая помощь». Место покушения оградили пластиковой лентой, и внутри периметра засуетились озабоченные мужчины в кожаных куртках и в милицейской форме.

Собралась небольшая толпа. Обычные воскресные пьяницы, тетки в платках, все это напоминало кинематографическую массовку. Убитого, оказывается, знали. Он был совладельцем кафе и, по слухам, был связан с наркобизнесом.

Мартынов смотрел как зачарованный. Он понимал, что лучше бы уйти поскорее, пока милиция не стала опрашивать очевидцев, да и ребенку это зрелище совсем ни к чему. Все это понимал, но не мог оторваться.

Опасный бизнес, подумал он, разглядывая бутафорскую, похожую на кетчуп, лужицу крови. Как все это далеко от его игрушечной фабрики! Пластиковая лента ограждения, словно экран телевизора отделяла его, Мартынова, от этой ужасной реальности, в которой стреляют и взрывают из-за денег.

4

Вечером того же воскресенья, в клубе, он поделился впечатлениями от увиденного с Антоном и Полянцевым.

– Ужас, что творится, – довольно равнодушно заметил Антон.

– Большие деньги, – сказал Юра Мартынов, отхлебывая вермут из высокого, сувенирного вида, стакана, – большие проблемы…

Если на него самого, на очевидца, убийство бизнесмена не произвело особого впечатления, то чего, спрашивается, ждать от товарища, кого нынче удивишь подобным рассказом? Юра, однако, имел в виду связь с их собственной ситуацией. Ведь затевая гонконгскую тему, они рассчитывают выйти на существенно более высокий уровень, а это чревато… Полянцев среагировал чутко.

– Дело не в деньгах, – возразил он. – В нелегальном бизнесе традиционно более высокий уровень интриг.

Полянцева раскопал Антон, выписал из Москвы за бешеные бабки. Разумеется, если гонконгская операция пройдет, как задумано, все расходы окупятся.

Геннадий Павлович Полянцев, авторитетный имиджмейкер, тоже считает, что ездить на десятилетнем «БМВ» несолидно. Придется сменить тачку. Отступать поздно, раз уж дал уговорить себя, ничего не остается, кроме как следовать в кильватере. Часы послушный Мартынов уже сменил – московский специалист рекомендовал «Патек Филипп». Костюм, ботинки, галстук, сорочка – все, оказывается, очень важно. Плюс особый прикид для вечернего выхода и соответствующие наряды жене. Особое внимание обратить на драгоценности…

Сам-то известный имиджмейкер одевается кое-как, словно командированный из Урюпинска. Первое, о чем подумал Мартынов, завидев московского гостя – какой противный парень! Приезжий был высок, статен, волосы имел черные с проседью, слегка вьющиеся. Лицом напоминал записного сердцееда Василия Ланового, еще не старого, в пору цветения мужской красы. Но, удивительно, вместо того, чтобы подобно знаменитому артисту принимать горделивые позы, Полянцев повел себя запросто, легко, и его невозможная романтическая стать уже не бросалась в глаза, словно бы так и надо. Мало того, что у москвича хватало ума скрывать неизбежное при таких внешних данных самолюбование, он еще и предлагал себя в качестве иллюстрации.

– Смотрите, пожалуйста, – объяснял он, чуть улыбаясь блестящими глазами, – несколько тенденциозная внешность способна изначально создавать ненужные в общении барьеры. И для нейтрализации красивости, для снижения пафоса сгодится некоторая продуманная неряшливость в одежде. С другой стороны, смотрите, пожалуйста, вы обратились в «ФОРТ», в компанию с известной репутацией, и для меня как представителя компании мой собственный имидж не имеет столь решающего значения; на меня работает авторитет фирмы…

“ФОРТ” расшифровывается как фонд рекламных технологий. Естественно, для Юры Мартынова это пустой звук, на него произвела впечатление лишь оговоренная сумма гонорара, но Антон делал глаза, рассказывал, как трудно было заполучить москвичей, и все проявления восторженной признательности, на которую оказался способен компаньон, казались ему совершенно недостаточными.

– Я мог бы одеться, как заблагорассудится, – продолжал гость, выставляя на обозрение скромный черный ботинок, – а вот вам так нельзя, в вашем случае всякий нюанс очень существенен. Ведь в глазах опытного покупателя ваша фабрика должна выглядеть чрезвычайно привлекательным, процветающим предприятием.

Олег Рубакин, хозяин наимоднейшего питерского клуба, в сопровождении трех жизнерадостного вида девиц бродил по залам своего заведения. В клубе действовала карточная система, и случайные люди не имели сюда доступа. Неудивительно, что большинство посетителей были знакомы между собой и, естественно, знали хозяина. Олег на ходу улыбался во все стороны, пожимал протянутые руки, кого-то похлопывал по плечам, а некоторых попадавшихся навстречу молодых людей бесцеремонно прихватывал за задницу. Ребята все как один довольно похохатывали, никто из них, в том числе и весьма бывалого вида, не возмущался. Они не были голубыми, в отличие от хозяина, во всяком случае, не все. Но странная фамильярность воспринималась как принятая в доме шутка, тем более простительная, что Олег всем обласканным выставлял выпивку. А выпивка в клубе стоила ощутимо дорого. 43-летний Олег Рубакин был почти вдвое старше большинства своих гостей. Исключение составляли трое мужчин такого же примерно возраста, как и хозяин. Они скромно примостились за столиком подальше от паркетного подиума, на котором с привычной изощренностью двигались длинноногие ухоженные девушки и их кавалеры.

Когда Полянцев ненадолго вышел из-за стола, Антон придвинулся к другу, так, что они соприкоснулись коленями, и, заглядывая ему в глаза, спросил:

– Что, Юрка, не нравятся тебе современные танцы?

– Не в этом дело… Мне наша затея не нравится. Чувствую, плохо это кончится.

– Я ж тебя про танцы спрашиваю.

– Танцы само собой не нравятся. Но жрачка здесь отменная, да и водка холодная. Только цены… или твой приятель Олег сделает скидку?

– На это не надейся. Но не в пельменную же нам ходить? Мы ж скоро будем миллионерами. Давай за это выпьем! Тебе водку или вермут?

– Давай водку!

– Давай. За того парня! Из Гонконга. Друзья чокнулись и выпили.

– А что касается нашей темы… если тебя что-то беспокоит, скажи мне. Полянцеву не надо знать, что ты колеблешься.

– Да я не колеблюсь, – Мартынов пожал плечами.

– И это правильно. Назад пути нет. Без инвестиций дальше нельзя, согласен? Другого пути получить деньги не имеется, только продаться.

– Но контрольный пакет – это еще не все. А если китаец захочет нас выгнать?

– Зачем это? Где он найдет кого-то лучше?

– Но если захочет?

– Если умеет считать деньги, не захочет.

Подошел официант с выражением снисходительной скуки на лице. Антон заказал еще водки.

Действительно, что касается китайской темы, Мартынов уже дал согласие. И мало того, что как человек слова он не собирался передумывать (о чем и Антону хорошо известно), под тему уже затрачены существенные усилия, в том числе и материальные. Завтра, например, их уже ждут в банке. Назад, конечно же, поздно. Поэтому возникший разговор носил, скорее, риторический характер. Антон между тем продолжал что-то объяснять, про то, как они подстрахуются на случай неожиданных шагов гонконгского партнера.

– Знаешь, – прервал его Мартынов, – ты очень убедителен. Ты действительно похож на беллетризированный образ бизнесмена западного толка.

– Сам придумал? – усмехнулся Антон.

– Это определение Полянцева. Он во всем мне ставит тебя в пример.

Полянцев вернулся к столу в сопровождении Олега Рубакина. Тот называл Полянцева Генкой, хлопал по плечам, оказалось, что у них много общих знакомых.

– Рука у него, между прочим, не хилая, – заметил Мартынов, когда хозяин вместе с эскортом из девушек отвалил от столика.

– От онанизма.

– Добрый ты, Антон!

– А от чего ж еще? Он в жизни ничего тяжелее члена в руках не держал.

– Кстати, о рукопожатии, – вставил Полянцев. – У Юры, – он улыбнулся, – тоже очень крепкое рукопожатие.

– Это другое дело! – авторитетно сказал Антон. – Мартынов только выглядит как послушный мальчик. А он и подводный охотник, и боксер, и даже на войне воевал.

– Вот как? – удивился Полянцев. – А где же вы воевали? В Чечне?

– Да, нет, в другом месте. Да и когда все это было – сто лет назад, – отмахнулся Юра и заговорил о том, что их всех занимало – о предстоящем визите китайцев.

* * *

За все эти годы Юра Мартынов виделся со знаменитым тестем банкиром всего-то несколько раз, и всякий раз это было связано с помощью со стороны банка, естественно, не бескорыстной. Нынешняя акция выделялась на общем фоне, и сумма, которую банк в лице тестя запросил за поддержку, пугала нулями. Хорошо, если операция с гонконгским бизнесменом удастся, а если нет? Выпить яду?

Тесть, Евгений Семенович, лысый, полноватый человек лет пятидесяти, ухитрялся выглядеть значительно, обладая весьма скромными внешними данными. Для этого он использовал простую уловку: каждое слово произносил медленно и торжественно, словно исполнял государственный гимн.

– Мне пришлось использовать все свое влияние, – Евгений Семенович откинулся в кресле, сложив пухлые руки на животе, всем видом напоминая карикатурное изображение буржуя из старой советской периодики. – И это при том, что наша предыдущая совместная работа оценивается только положительно. Руководство банка считает, что по степени риска предстоящее сравнимо с операциями с ГКО накануне дефолта, вы понимаете, о чем я толкую? Но не важно. Решение принято. Предстоящее рассматривается нами через призму поддержки отечественного производителя с безупречной кредитной историей. Вместе с тем, вам я могу сказать открытым текстом, банк отдает себе отчет в том, что с помощью этих нескольких трансакций и синдицированного кредита мы помогаем создать иллюзию финансового положения фабрики, которая далека от реального. Смею надеяться, мы не даром получаем свои комиссионные. Любая внешняя проверка покажет, что фабрика работает устойчиво и прибыльно, движение средств на счетах впечатляющее. Вашего потенциального акционера, вероятно, в первую очередь заинтересует оффшорная компания – ее счета также приведены в достойное состояние. Но предупреждаю, в случае любых нестыковок либо полного провала вашей операции банк дистанцируется от фабрики, для чего приняты специальные меры. Имейте в виду, в этом случае я буду абсолютно бессилен чем-либо помочь.

Друзья выслушали торжественный монолог с выражением собачьего восторга на лицах. Они уже заранее знали, что банк отыграл все в лучшем виде, тем не менее, слова замечательного тестя не казались лишними, они были частью композиции как последний аккорд.

– Представь, Юра, чего мне это стоило, – прочувственно произнес Антон Седых, как только они остались наедине. – Но это только зачеты, экзамен у нас впереди.

Юра должен понять, что они не на равных. Антон все, абсолютно все поставил на карту. Если их план провалится, то помимо разбитой мечты, они, конечно, лишатся денег. На них повиснет долг, надо будет рассчитываться с банком. Понятно, Юре придется все попродавать, возможно, даже фамильную картину. Антон, естественно, знает, что картина стоит очень дорого, но, в конце концов, это только вещь. А вот что касается самого Антона, то он в случае неудачи лишится тестя. Неужели Юра не понимает – тесть – это жизнь!

Переговоры с китайцами идут очень медленно, но успешно. Собственно, Юра Мартынов еще в пору челночных поездок усвоил их нудную восточную манеру: казалось бы, все уже трижды оговорено, ясно все, дальше некуда – нет, чего-то тянут, превращая любой процесс в бесконечную чайную церемонию.

Конечно, они с Антоном готовились к приезду гонконгского парня: приукрасили свое финансовое положение, сделали ремонт и, вообще, позаботились об имидже, даже специалиста имиджмейкера из Москвы пригласили. (Он, кстати, присосался, похоже, уезжать не собирается, все продолжает консультировать). Ну и что? Никто китайцев обманывать и не думал. Вот купят они фабрику, вобьют в нее деньжат, к слову, совсем немного по западным или, там, гонконгским меркам, получат в итоге изумительное производство со связями по сырью и по сбыту и, глядишь, легко сумеют завалить всю Россию своими игрушками, без всяких таможенных и транспортных проблем. Чего же, спрашивается, тянуть?

Переговоры идут каждый Божий день, с десяти утра. Мартынов чувствует себя свадебным генералом – у него важная роль, но свадьба-то чужая. Потому что переговоры с ушлым пожилым китайцем ведет Антон Седых. Китаец бегло говорит по-английски, натаскался у себя в Гонконге, в бытность острова под протекторатом английской короны. Антон тоже шпарит как заводной. А директор Мартынов вынужден пользоваться услугами переводчика. И кто бы вы думали переводчик? Ну, конечно же, вездесущий имиджмейкер Полянцев. Он вполголоса бормочет чуть ли не в ухо директору, тот слушает, удивляясь про себя, сколько же можно говорить о том, что и так уже понятно. Монотонный голос Полянцева напоминает озвученный переводом видеофильм, и от этого ощущение, что он, Мартынов, посторонний, еще больше усиливается. Как если бы он умер и беспокойно витал над столом, слышал бы все, но не мог вмешаться.

Пергаментного гонконгского бизнесмена сопровождают два соплеменника, оба из Пекина. Одного зовут Петей, он когда-то давно учился в Союзе, и здесь его так называли. Не очень молод, хотя и не такой желтый и морщинистый, как главный китаец. На лацкане пиджака Петя с гордостью носит ромбик советского вуза, он подчеркнуто дружелюбен, всегда готов улыбаться и говорить по-русски. Третий член команды – совсем юная девушка, которую легко принять за парня. Неизменно ходит в брючках и курточке, этакий китайский вариант унисекса, и лихо печатает на портативном компьютере.

По заведенному распорядку ежедневные переговоры завершаются обедом, а вечером – культурная программа. Здесь уже, продуманно варьируя наряды и брильянты, подтягиваются жены, Нинка и Елена. А затем каждый вечер Мартынов равнодушно выслушивает ворчание своей супруги.

Вообще, ведь не такая уж она зануда, но понять-то ее можно? И надеть-то ей нечего, и ожерелье она принуждена одалживать у той же Нинки, а разве она чем-то хуже Нинки? И почему это надо было ждать приезда китайцев, чтобы выбраться в театр, никуда Мартынов ее не водит, зачем, спрашивается, жить в Питере, если все время сидеть дома? Она сама знает, что «Щелкунчик» – это премьера, но, что, разве нет других спектаклей, нельзя было раньше сходить в театр, без китайских товарищей? Да и приятно ли ходить с ним куда-нибудь? Такая красота, Шемякин – просто божественный художник, а он, Мартынов, весь вечер боролся со сном, чуть со стула не свалился…

Юра необдуманно заметил, что Чайковский как автор музыки, сопровождающей зрелище, не дотягивает до Нино Рота и других современных авторов, второй акт балета – вообще сплошь банальные, надоевшие мелодии… Что тут началось! Впрочем, каждый раз одно и то же, он уже наизусть все выучил!

Вяло возражая, Юра нечаянно зацепил ненужную струну. Просто хотел напомнить, что им не с руки вести светскую жизнь, поскольку не с кем оставлять дочку – теща не в счет, а их приходящая няня не согласится каждый вечер, как, например, сегодня, сидеть с ребенком. Реакция Лены удивила его. Она, оказывается, давно замечала, что Юра как кот поглядывает на нянечку, он, Юра, понятно, хотел бы, чтобы эта или другая смазливая мадам жила бы у них постоянно, ночевала бы здесь, под боком, а что, очень удобно, ясно, к чему он клонит, да только дудки, никогда этого не будет. И что, спрашивается, в ней интересного, кроме того, что она не носит трусов?!

Кое-как утихомирив жену, Мартынов задумался. Неужели он и в самом деле как-то по-особенному поглядывает на Настю (так звали их нянечку)? Он представил себе, как она двигается, как наклоняется, застегивая липучки на Аничкиных ботах, как улыбается. Симпатичная, и совсем не дура, не то, что некоторые, учится в университете. Но только вряд ли он, Мартынов, засматривается на нее, вряд ли… А насчет трусов – он действительно этого не заметил, хотя думать об этом было почему-то приятно.

5

Настя Игнатьева опаздывала. Ей надо было успеть в школу к полвторого, забрать Анечку, привести домой, накормить, уложить спать, затем снова на Васильевский, вечером в университете был семинар, который она никак не хотела пропускать. Ожидался Андрей Булкин, модный тусовщик и не последний человек в журналистике. В прошлый раз он отметил Настю, выделил ее блестящим мужским взглядом из толпы возбужденных студенток. Впечатление следовало закрепить. Собственно, тусовки – важная часть любой почти современной работы, но в рекламном бизнесе, которому Настя надумала посвятить свои лучшие годы, это вообще, как серьга в ухе для серьезного пирата.

Она с огорчением вспомнила, что так и не сумела попасть на сборище рекламистов в Дюнах. Это было бы полезно, да и к тому же прикольно – соберутся рекламные люди со всей страны. Узок круг этих людей и страшно далеки они от народа. Добыть приглашение для скромной студентки факультета журналистики оказалось почти невозможно. То есть вроде как можно, но через постель. Три дня в Дюнах, все основные шишки из Москвы, и не только. Заманчиво? Еще бы! Но Настя не подписалась. Дело не в том, что через постель в принципе табу, отнюдь. Просто она посчитала, что цена слишком высока.

Нянькой в семействе Мартыновых она подрабатывала почти полгода. И что – неплохо, особенно для материального положения скромной провинциальной студентки. Бывают, конечно, напряги, вот как сегодня. Переполненные маршрутки и не думали останавливаться. Она представила себе, как Анечка сиротливо ждет ее на улице – маленький замерзший столбик в красной курточке, и черт с ними, с деньгами – остановила такси, точнее, левака.

Приехала даже раньше, чем нужно. Возле школы наблюдалось обычное оживление: мамы, бабушки, множество машин. Целый выводок будущих женщин под управлением учительницы загружался в автобус. Настя обратила внимание на давно не мытый «жигуленок». В салоне трое ребят бандитского вида, и все курили. А, может, и не бандиты? Но зачем же курить так дружно, если сейчас в машину сядет ребенок? И зачем трое встречающих? Подкатила дама на отутюженном «Вольво», посигналила этим, в «жигуленке» – подвиньтесь, мол, дайте припарковаться. Парни даже не пошевелились. Ну, нравится им стоять именно здесь, у фонаря, на том самом месте, где она всегда встречается с Анечкой.

А вот и наша школьница в красной курточке. Увидела Настю, помахала варежкой, топает навстречу.

– Извините, – рядом вдруг оказался один из тех, что загорали в «Жигулях». Он по-хозяйски отодвинул Настину руку, которую та уж протянула к девочке. – Аня? Мартынова?

– Ну, да, – растерянно подтвердила Настя. – А в чем дело? Парень мельком взглянул на нее, но как-то странно, словно поверх нее, возможно, увидел что-то позади. И именно оттуда, сзади, на Настю обрушился страшной силы удар.

Она пришла в себя, не понимая вполне, сколько времени прошло. Наверное, немного, несколько минут. Две тетки помогли ей подняться. На затылке, под шапкой вздулась шишка. Крови не было, и голова, кажется, цела.

Анечки нет. Ее посадили в грязный «жигуленок» и увезли. Семинар с Андреем Булкиным накрылся медным тазом – пронеслась нелепая, неуместная мысль. Не иначе, как травма головы дает себя знать.

Это было их первое похищение, но Серафима держалась уверенно. Она позвонила Мартынову из обычного таксофона.

– Девочка у нас, – сказала она. – Если обратитесь в милицию, больше никогда ее не увидите.

– Что вам надо?

– Миллион долларов.

– Но откуда?! У меня нет таких денег, – растерянно произнес Мартынов.

– Понятно, что нет. Знали бы, что они лежат у вас в тумбочке, просто взяли бы, и все. Вы сумеете быстро собрать такую сумму, это вполне в ваших силах.

– Быстро? Но…

Но Фима уже отключилась.

Мартынов удивленно уставился на замолкшую трубку, затем обвел глазами сидевших в комнате.

– Бред какой-то, а? – пробормотал он.

– Теперь ясно, чего они хотят. Они еще позвонят, – произнес Антон. Все присутствующие слышали разговор через громкоговоритель.

– Больше часа прошло, – заметила Настя. – Почему они требуют, чтобы не обращались в милицию? Может, уже обратились?

– Возможно, следили за тобой.

– И за квартирой?

– И за квартирой. И потом, похитители всегда говорят, чтобы не ходили в ментовку, – сказал Антон.

– Плевать на то, что они говорят! – Лена встала. Глаза у нее были красные от слез. – Я иду в милицию!

– Сядь! – приказал Мартынов. – Антон, что ты думаешь?

– Есть варианты. Но, скорее всего, это недоразумение. Кто-то что-то пронюхал о нашем китайском госте, но информация искаженная, и похитители переоценивают наши возможности.

– Это ладно. Но что сейчас делать?

– Если ты о ментах, думаю, Лена права.

* * *

Старший лейтенант милиции Рустам Губайдуллин готовился в зарубежную командировку, во Франкфурт. Там коллеги из дружественной германской полиции задержали некого Селина, группу которого он как раз и разрабатывал. Еще в прошлом году все бандиты оказались за решеткой, а сам Селин ухитрился удрать за границу. И хорошо сделал, потому как теперь у Рустама появился замечательный повод съездить во Франкфурт. Об экстрадиции бандюги даже речи не велось – он там у немцев натворил всяких чудес, но снять с него показания следовало обязательно. И кому ж это сделать как не Рустаму? Решение начальства о командировке он воспринял как заслуженное поощрение. Приняли это решение две недели назад, и с тех пор Рустам тем только и занимался, что распихивал зависшие на нем материалы разным товарищам по работе.

И в такой-то момент принять к производству похищение дочки бизнесмена Мартынова! Но на то и начальство, чтобы раздавать указания. Мол, в отделе никого более подходящего нет, до отъезда, мол, все еще можно сделать по горячим следам, а в случае чего, найдем, кому передать. Главное, начинай, Рустам!

С одной стороны, подобное отношение начальства душу, что несомненно, грело. Как ни крути, а, стало быть, никто лучше старшего лейтенанта Губайдуллина не сумеет расстроить злые козни. Но, с другой стороны, глядишь, и во Франкфурт вместо него запросто может слетать какой-нибудь сотрудник прокуратуры в хорошем дорогом костюме.

Короче, Мартынов со своими проблемами явился совсем некстати. И это была только одна из причин, и не главная, из-за чего старший лейтенант демонстрировал визитеру сдержанную нахмуренность, переходящую даже в суровость. Главная же причина такого отношения заключалась в том, что Рустам органически недолюбливал каждого, у кого в кармане водилось более пяти тысяч рублей. А с этого скромного трудяги-бизнесмена хотят снять миллион баксов! Неслабо! И ведь ясно же, что злодеи не ошиблись адресом – деньжата у убитого горем отца, конечно, имеются. Так что особого сочувствия к потерпевшему не наблюдалось.

Да и чем можно его утешить? Тем, что дочь, возможно, еще жива? По статистике преступники не всегда сразу же убивают похищенного – не всегда, а только в 70 % случаев. Да, такая статистика. Высказываться на эту тему Рустам не стал из гуманных соображений.

Потерпевший выглядел пришибленным, словно после мучительного похмелья, говорил медленно, а Рустам строчил быстро, размашистым, неразборчивым почерком. Так часто пишут участковые терапевты и вообще люди, которым по долгу службы приходится много записывать. Рустам в причудливости своего почерка достиг заметных успехов. Почти каждое слово, даже не самое длинное, растягивалось у него в целую строку разлинованного протокольного листа со щедрым отгибом для последующей склейки. При этом он не фиксировал дословно, а литературно обрабатывал текст, превращая сбивчивый рассказ потерпевшего в привычный милицейский канцелярит. Из всех знаков препинания Рустам признавал только точку. И вот он поставил последнюю, в конце, и придвинул стопку листов Мартынову.

Тот не стал даже делать вид, что разбирает каракули, вывел под диктовку, мол, записано верно, поставил подпись. Возвращая листки, он взглянул прямо в глаза Губайдуллину. Было очевидно, что ничего хорошего от милиции потерпевший не ждет.

Это зря вы так, господин Мартынов! Бывалый опер Рустам Губайдуллин сделает все, что возможно в оставшиеся до отъезда дни. А уж что он при этом думает о вас лично – это, извините, его дело. Хотите услышать сюсю-мусю и разные сочувственные слова – это не сюда, не по адресу. А что касается работы – не извольте беспокоиться.

И все-таки, уже немного позднее, хотя он и не чувствовал перед Мартыновым никакой вины, Рустаму делалось немного не по себе, стоило только вспомнить тяжелый, немигающий взгляд темных глаз. Врагам этого миллионера не позавидуешь – этот человек мог быть очень опасен!

6

Фима и ее возлюбленный встречались почти всегда в его московской квартире возле Никитских ворот. И почти всегда по делу. Фима получала очередную информацию, другими словами, наводку, или приносила своему избраннику оговоренную долю – материалом, то есть, как правило, золотом, драгоценностями, либо деньгами, если грабители сами реализовывали добытое. Покончив с делами, они занимались сексом, и это было совсем неплохо.

Серафима давно установила, что квартира съемная, скорее всего, у возлюбленного где-нибудь в другом месте или в другом городе существовала семья, но разве это могло иметь какое-либо значение? О встрече они условливались по телефону. Приятная, необременительная связь, к тому же очень полезная для обеих сторон.

Впрочем, Фима считала правильным пользоваться иногда и другими источниками информации, чтобы не зависеть полностью от своего поклонника. Ценным наводчиком оказался некто Вова Цыплаков, немолодой уголовник, которого за глаза другие члены банды презрительно именовали «синяком». Именно он дал ярославского коллекционера, и он же, Вова, отвез медальки своему заказчику и приволок назад весьма солидный куш.

Получая заработанную долю, Цыплаков всякий раз менялся в лице, обычная настороженность исчезала, он горделиво улыбался, принимал деньги и слова благодарности со всей серьезностью, словно стахановец, которому вручают диплом.

– Вован не фраер, за базар всегда отвечает, – говорил он о себе в третьем лице. – Эх, Фимка, встретить бы тебя раньше, сколько хорошего можно было б наворотить!

В далеком 84-м, когда расчудесной Фимы не было рядом даже в помине, Цыплаков загремел в тюрьму, можно сказать, случайно. Ему тогда как раз на днях исполнилось двадцать шесть, и вместе со старшим братом они отправились грабить расположенную по соседству сберкассу. Братья не раз бывали внутри – сопровождали мать, получавшую там пенсию. (Пенсию парни тут же забирали и пропивали). Ночью они вошли со двора, легко отжали дверь. Замок, надо сказать, был хилый, и никого это не волновало, поскольку внутри дежурил вооруженный охранник. Чучело огородное, весь скрюченный артритом – братья рассчитывали, что при виде двух здоровенных лбов в черных масках старик наложит в штаны. Но вышло иначе. Вместо того, чтобы по-тихому позволить связать свои старые кости, охранник полез зачем-то в кобуру. Никто не собирался его убивать. Но когда идешь на дело, ты же весь на мандраже, это ж грабеж, а не какая-то рыбалка. Наверно, надо было просто прикрикнуть на старого мудака, может, стукнуть его несильно. Но в руке у Вовы был нож, он ударил – и все, нету старика, умер. Деньги они взяли, немного, правда. Но из-за того, что все пошло наперекосяк, забыли о всякой предосторожности, вышли прямо на улицу, да еще стояли там под фонарем, ругались между собой, кто-то из соседей увидал их в окно. Брат получил поменьше, но до конца срока не дотянул, помер на зоне от туберкулеза. А Вован откорячил свои 15 лет, как говорится, от звонка до звонка. И оно все бы ничего, если б не подсел он на всякие там колеса. Ширяться – этого нет, иглу в руки не брал, с детства боялся уколов, но и таблетки денег стоят, и немалых. Хорошо, что есть Фима, с нею не пропадешь!

Цыплаков сказал по телефону условную фразу, и вот теперь прикатил в Питер. Адрес свой Фима не сообщила, страхуется, договорились, что на почте возле Московского вокзала его встретит Парамоша.

Вова увидел его у окошечка «до востребования», тот беспечно болтал с какой-то киской, распетушил хвост, ничего вокруг не замечает. Вова сунулся в окно со своим паспортом – а что делать, не стоять же посреди зала, словно пень? Парамошка заметил его, наконец, не спеша и ласково этак распрощался со своей подругой, но теперь уж ему пришлось ждать, пока сонная почтальонша просмотрит все письма на букву «Ц». Цыплаков сыграл чистый спектакль, мол, до чего он огорчен, что нет ему письма. И, наконец, они с этим наглым корешем поехали к Фиме на адрес. Поехали на метро; с такой рожей, как у него, у Вовы, по нахалке объяснил Парамошка, никто их в тачку не посадит.

Фима сама открыла дверь, проводила Парамошу вместе с московским гостем в комнату.

– Ну, что, бродяги! – приезжий широко улыбнулся, отчего сверкнуло несколько коронок; часть его передних зубов была исполнена из золота, часть – из обыкновенной нержавейки. – Плохие новости!

Говоря так, он продолжал улыбаться. Вероятно, новости и в самом деле были плохие, во всяком случае, в его понимании. Пошутить так он бы не осмелился. Улыбался же не из зловредности, а в наивной радости – ведь принес важную новость!

Ощутив импульсивно тревогу, Серафима взглянула на Юру-Парамошу. Что еще за новость? Если обсуждали по дороге, то удобнее, во всяком случае, без напыщенной многозначительности, услышать все от Юры. Тот понял, что от него требуется, но только огорченно покачал головой:

– Молчал как рыба об лед!

Цыплаков самодовольно выдержал паузу, оглядел притихших бандитов, спросил:

– А что, в этом доме наливают? А то в горле пересохло, – он характерным жестом пощелкал по своему горлу; и рука, и шея его были покрыты густой татуировкой.

– Ну, так что там у тебя, рассказывай! – велела Фима, не обращая внимания на просьбу о выпивке.

– А дело в том, бродяги, что ищут нас… очень серьезные люди, – внушительно произнес Вова, он наслаждался всеобщим вниманием.

Оказывается, ограбленный и убитый ярославский коллекционер был близким человеком одного из лидеров «бутовской» группировки. И этот авторитет, по имени Гуца, якобы прилюдно на иконе поклялся найти убийц и лично покарать их. Гуца – фигура известная, слов на ветер не бросает. Если поклялся – из-под земли достанет!

– Ой, как страшно! – пренебрежительно отозвался богатырь Федя.

Цыплаков не терпел насмешек. Он свирепо выкатил глаза.

– Смелый, да?! Ты б на зоне весь срок просидел у параши!

– На зоне! – фыркнул Федя. – Чего я там забыл?

Он до обидного мало уважал заслуженных уголовников. Вова решил, что такое посягательство на его авторитет требует адекватной реакции: разразился длинной тирадой по фене, на губах у него выступила пена, казалось, еще миг и начнется драка. Но Фима знала, что все это не всерьез, «синяк» бутафорил, косил под бешеного. Притом он отлично понимал, что не будь здесь ее, молчаливый, задумчивый Федя мог бы размазать его по стене как соплю.

– Ну-ну, полегче, – спокойно сказала Серафима, – ребенка разбудишь! У нас тут теперь девочка живет, – не очень вразумительно объяснила она в ответ на недоуменный взгляд «синяка».

– А чего он шнягу гонит? – тот с готовностью перешел на миролюбивый тон, Федор же так ни слова и не ответил. – «Бутовские» – это вам не шпана какая-нибудь!

Ну и что теперь? Все они ждали, что скажет Фима. Она молчала. В отличие от беспечного богатыря она моментально оценила опасность. Впредь надо тщательнее собирать информацию, плохо, очень плохо, что за упрямым ярославским стариканом стоят такие люди.

– С Гуцей можно перетереть по-хорошему, заплатить, сколько надо… – робко предложил Вова.

Серафима думала иначе. Сейчас главное оборвать нить, связывающую их с московскими бандитами, а ведь, кроме этого, татуированного чучела ничего их не связывает. Узнать бы, что он там успел наболтать в Москве… Этот адрес он не знал, но мог притащить за собой хвост, даже ничего не подозревая.

– Вова прав, – сказала она. – Но пока мы отсюда переберемся на другую хату, на всякий случай.

– Ну, так, а я тогда назад, в Москву. Успею еще на дневной паровоз. Подкиньте чуток на командировочные, и что там мне причитается за новости…

Фима с легкостью раскрыла бумажник, зашуршала зелеными купюрами.

– Задержись пока, – сказала она. – Вечером поедешь.

– А слыхал, Вован, что бывает с гонцами, которые приносят плохие вести? – весело спросил Парамоша.

Шутка была неудачная, велика в ней была доля правды. Серафима почувствовала, как напрягся «синяк».

– Чего вертишь лопатником у меня под носом? – с неожиданной злобой спросил он. – Унизить хочешь?

– По-моему, это довольно трудно сделать, – она, все-таки, протянула ему несколько купюр.

Цыплаков, не пересчитывая, сунул доллары в карман старых джинсов и решительно направился к выходу.

– Задержись, говорю, – повторила Фима. Верные Федя и Макс встали, загородив проход.

– Вы чего, решили, что Вован вас всех сдаст как стеклотару? Зря вы так, Вован не дешевка.

– Никто тебя не хочет обидеть, – искренне улыбнулась Фима.

Конечно, его следовало убрать, но без суеты. «Синяк» принес немало пользы, хотя и оставался всегда немножечко прокаженным, ни малейшей жалости Фима не испытывала. Огорчало лишь, что он (не такой уж дурак, как казалось) своей подозрительностью заставляет действовать второпях. Никто не ожидал, что он проявит столько прыти.

– Пусти, кабан! – голосил он. – Вошь лобковая! Счас нос откушу!

Невероятно, но он вырвался из цепких объятий Федора и бросился к двери.

Фима выстрелила. Пуля из «Беретты», модель 90, небольшого пистолета с глушителем, попала мятежному бандиту в спину, под лопатку. Парни ее расступились, Серафима склонилась над ним и смотрела, как он умирает. Ждать пришлось совсем недолго, она, вздохнув, закрыла ставшие стеклянными глаза. На веках у придурка синела замысловатая татуировка в виде восходящего солнца.

7

У Насти, бедной сиротки, никого почти не осталось на всем белом свете. Единственная родная душа – дядя. Зато какой дядя таким не всякий может похвастать! Он человек известный, не последнее лицо в Государственной Думе. Живет он, естественно, в Москве, точнее, под Москвой, в большом загородном доме на берегу озера. Вокруг заповедные места, никого не встретишь, кроме таких же замечательных и состоятельных людей, проносящихся в блестящих кортежах по узкой лесной дороге. Попадаются, впрочем, изредка заплутавшие туристы, которых лениво шугает охрана.

Дядя, родная душа, при всей своей многотрудной работе, не забывает про бедную сиротку. Он бы и денег подкинул, если б Настя попросила. Но она никогда не просит. Хотя он бы не отказал, это факт, и от этого факта рождается приятное чувство защищенности. Настя искренне благодарна за это – нет, правда, она даже однажды написала ему, как ценит его потенциальную поддержку. И дядя, по обыкновению, ответил очередным длинным письмом.

Переписка между родственниками длится уже два года. Причем, Настины письма короткие, просто писульки. Оно и неудивительно. В глубине души скромная племянница предполагает, что такой большой человек не удосужится до того, чтобы разбирать ее писанину. Повертит конверт, улыбнется доброй улыбкой и бросит, не читая. Напротив, дядины письма отличаются основательностью и немалым количеством страниц. И ведь все, представьте, отпечатано на великолепной бумаге, с собственноручными правками! Почерк у него аккуратнейший, просто загляденье. Дядя щедро излагает по любому поводу, причем, что характерно, вне всякой связи с тем, о чем упоминает Настя. Вероятно, учитывая, что она учится на факультете журналистики, часто высказывается о роли прессы, ТВ, об общественной жизни. Первые несколько писем девушка легкомысленно выбросила, но вскоре до нее дошло, что важный дядя рассчитывает, может быть, неосознанно, что раньше или позже она опубликует их переписку. Он явно не прочь увидеть в печати и свои смелые мысли с близкими народному духу выражениями. Понравившиеся пассажи он практически слово в слово повторяет в нескольких посланиях.

Настя вскрыла очередной конверт прямо на почте. Поскольку она часто меняет свое пристанище, дядя шлет ей письма до востребования.

«На этой тусовке, – сообщал дядя, Настя заглянула сразу в средину рукописи, – познакомился с Татьяной Толстой. Она весьма успешно занимается окололитературной деятельностью, думаю, в перспективе могла бы тебе пригодиться. Прочел ее последний роман «Кысь». Не понравилось. Забавных придумок много, что неудивительно, но не оставляет ощущение надуманности и тяжеловесности, чего, кстати нисколько не наблюдается при личном общении. Ну, вот, скажем, один пример. Главный герой живет в далеком будущем, в примитивном поселении, возникшем на месте Москвы после всепланетной катастрофы. И сам он, и прочие вокруг – то ли люди, то ли мутанты, не знающие истории, для которых такие слова как Москва, Россия, цивилизация – просто пустой звук. Среди мутантов проживают и люди, чудом пережившие катастрофу, причем естественные процессы старения у них отсутствуют, они бесконечно долго продолжают существовать в том возрасте, в каком их застигло всемирное бедствие. Эти выжившие, разумеется, помнят прежнюю Москву. И вот один из выживших надоумил главного героя вырезать деревянную скульптуру Пушкина и водрузить ее на том месте, где раньше была Пушкинская площадь. Очень подробно описано, как герой выпиливает деревяшку под руководством выжившего, и тот буйно радуется – получается похоже. Только одна странная деталь – у деревянного Пушкина на руке зачем-то шесть пальцев. Все в точности, а пальцев почему-то шесть! Никакого вразумительного объяснения нет, пока, через несколько страниц, другой выживший, увидав скульптуру, иронично, как блестяще умеет Татьяна Толстая, восклицает – ба! Да это ж шестипалый серафим! И вот ради этой шутки (ты, Настя, конечно, помнишь школьные строчки о шестикрылом серафиме) все сооружение и возводится».

Своими впечатлениями о романе дядя уже делился в предыдущем послании…

– Милая девушка! Она обернулась.

– Прошу извинить великодушно! Я в ни малой степени не посягаю на тайну переписки, но вы были так взволнованы, что, поверьте, я посчитал долгом предложить вам посильную помощь.

То, что издалека могло бы выглядеть как серьга в ухе, оказалось миниатюрным динамиком от плеера, солнцезащитные зеркальные очки надежно утопали на лбу, в густых пшеничных волосах – над Настей нависала физиономия энергичного, веселого хулигана, который ежедневно делает открытия в своем сомнительном хулиганском деле, и ему все это нравится. Сплошной кайф!

Она, конечно, не была взволнована, читая письмо – чушь какая! Пока не обернулась. Зато теперь ей понадобились все силы, чтобы изобразить на лице снисходительно-заинтересованное выражение девушки, которую пытаются заклеить. Если б это не удалось, и кому-то и впрямь показалось, что она взволнована, было бы неудивительно. Потому что изысканно заговоривший с нею молодой человек был одним из трех бандитов, похитивших Анечку.

Тогда, в машине, он был в шапке, но ошибиться невозможно. Это он, никаких сомнений! Ее, Настю, он видел мельком, со спины, и теперь, кажется, не узнал. Ну, и что дальше?

Между тем Юра, так звали парня, трещал как заправский диск-жокей, она даже припухла от количества вывалившихся на голову слов. Настя согласилась встретиться с ним назавтра, иначе бы он все равно не отстал.

Когда обольститель в сопровождении уголовного вида дружка направился к метро, отважная девушка осторожно пошла следом. Разумеется, Настя не виновата, что ребенка похитили буквально у нее на глазах. Но случилось именно так. Зато вот теперь она выследит злодеев. Спускаясь за Юрой и вторым бандитом по эскалатору, Настя очень отчетливо представляла себе спину крупной рыбины, в которой застрял гарпун, упругую, темную глубину воды, где рыба безуспешно пытается уйти от преследования. Девушка спокойно отпускала этих двоих, затем, играючи, сокращала расстояние. Она лихо маневрировала в толпе. В метро они не потеряются, факт. Но что будет, если, доехав до нужной станции, они сядут в маршрутку? Что тогда? Хорошо, если рядом окажется свободное такси…

Осмелев, девушка притерлась к бандитам почти вплотную. Она понимала, что рискует понапрасну, но почему-то не могла удержаться. В подземелье метро громко стучало ее отважное сердце. К счастью, эти двое не обращали на нее никакого внимания. Высокий, немолодой что-то втолковывал Юре и даже жестикулировал, но тот смотрел на него рассеянно, словно перед ним не живой товарищ-бандит, а его изображение на стеклянном экране. Понятно, Юра целиком был поглощен своим плеером.

Следующая «Ленинский проспект».

Парочка стала продвигаться к выходу. Только бы не маршрутка, только бы не маршрутка, бормотала про себя Настя, будто слова молитвы.

* * *

Мартынов фактически повторил то, что уже было сказано по телефону, положил на стол бумажку с адресом. Заметно было, что он нервничает и в душе, похоже, не перестает удивляться нерасторопности ментов.

– Действовать быстро – это не значит сломя голову, – успокоительно произнес Губайдуллин.

Это только в анекдотах менты такие недоумки, а жизни далеко не так. Рустам срезу же оценил все замечательные перспективы в связи с успешными оперативными действиями Насти Игнатьевой. А, может, даже и не все. Может, замечательных перспектив было даже побольше, чем он с ходу сумел оценить. Перво-наперво, кто бы не выследил бандюков, высший балл за операцию непременно запишут ему, старшему лейтенанту Губайдуллину. Кроме того, реально просматривалась возможность закончить дело молниеносно, и тогда никаких проблем с командировкой во Франкфурт не возникнет. Поэтому, пока Мартынов с Настей добирались до райотдела, он, Рустам, успел получить одобрение начальства на операцию, договориться о привлечении СОБРа. Оставалось одно, всего лишь – чтобы Настя ничего не напутала.

Девушка держалась уверенно. Относительно внешности – никаких сомнений, хотя в первый раз видела бандита мельком, за стеклом машины. А что касается адреса, то квартиру она, понятно, не знает, а вот подъезд запомнила точно. Губайдуллин важно кивал, слушая ее ответы.

– Полагаете, они не могли заметить за собой слежку?

– Нет, – не колеблясь, сказала Игнатьева, а миллионер нетерпеливо вздохнул.

Дело было вечером, жилищные службы закрыты. Пока нашли участкового, пока съездили за паспортисткой и получили, наконец, список жильцов… Девятиэтажный дом все это время, естественно, оставался под наблюдением.

Наконец, удача! В подъезде оказалась всего одна квартира, за дверью которой молчали. Хозяев жилплощади, не желавших открывать какой бы там ни было милиции, хватало. Но здесь – другое дело.

Проникновение в подозрительную квартиру прошло лихо как на учениях. Никто сопротивления не оказал – оно, впрочем, и понятно – внутри никого не было. Выяснилось, что ее сдавали в аренду. Кому? Ну, ладно, предположим, Настя Игнатьева не ошиблась. Тогда куда же квартиросъемщиков так неожиданно сдуло? Очень может быть, что все это не впустую. Что-нибудь дадут отпечатки пальцев, найдутся владельцы жилплощади, удастся что-либо выведать об исчезнувших арендаторах… Но все это когда еще будет? А до поездки в замечательную Германию одна неделя!

Именно это огорчало и злило Рустама. Именно это, а не работа множества людей, которая тщательно подготовлена и на первый взгляд как будто не видна, как поется в песне, а может, и вовсе бесполезна. Такое случается в милиции, сплошь и рядом.

Свое настроение старший лейтенант и не собирался скрывать, хотя видел, что оба инициатора спецоперации смущены и расстроены, особенно Мартынов.

– А, знаете, я еще хотела сказать, этот парень… этот бандит, Юра… – начала Настя.

– Да? – Губайдуллин поднял на нее глаза, полные скорби.

– Нет… ничего…

Она хотела было сказать о свидании, которое назначил ей Юра, но так ничего и не сказала. Старший лейтенант не мог видеть, как Мартынов, догадавшись, что у нее на уме, незаметно, но довольно сильно наступил ей на ногу.

– О свидании ни слова, – прошипел Мартынов, как только они остались одни. – А если он не придет, представляешь, на кого мы будем похожи?

8

Работу свою Юра Мартынов забросил начисто. Антон при встречах рассказывал, что дела идут, переговоры близятся к концу, но все это казалось страшно далеким: какие-то китайцы, какие-то акции, модельный ряд игрушек – приходилось напрягать голову, чтобы понять, о чем, собственно речь.

– Ты б хоть изредка заглядывал в офис, а? – сочувственно предлагал Антон. – Это бы тебя отвлекало.

– От чего? – спрашивал Юра и так смотрел на старого друга, что тот только смущенно вздыхал.

Охранное предприятие «Сигма-плюс» располагалось в центре, неподалеку от театра кукол, но подъехать туда было невозможно из-за дорожных работ. Мартынов прошел с полквартала пешком, и, когда, наконец, плюхнулся в глубокое черное кресло в приемной, вокруг его ботинок сразу же образовалась лужа. Она разрасталась, и энергичные сотрудники фирмы, вбегающие в приемную, вынуждены были делать зигзаги; при этом все косились на нежелательного посетителя.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.