Татьяна Медиевская
Его величество случай

© Текст. Татьяна Медиевская, 2024

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Простые люди – соль земли

Проза Татьяны Медиевской – явление интересное. Мне она напоминает игрушечный дом, что рисуют дети и каждый квадратный метр наполняют добротой, а в окнах помещают тех, кого любят. Чего добиваются дети своим живописным творчеством? Они создают атмосферу. Атмосфера – одно из главных качеств прозы Медиевской. Она погружает нас в неё, заставляет быть почти участником событий, зримо, не со стороны наслаждаться подробностями. А подробностей этих немало, и они пленительны.

Композиционно книга устроена с музыкальным смыслом, я бы сравнил её с рондо. Неким рефреном служит история девочки Нины и её бабушки и дедушки. Здесь перед нами разворачивается жизнь классической московской семьи. В начале книги автор бережно воссоздаёт ближнюю родословную своей семьи. Она проводит читателя между всех бурь XIX и XX веков, показывая, что человек с его стойкостью, с его персональной судьбой всегда важнее любых катаклизмов, их причин и следствий, как бы это ни отрицала часть политиков и историков. В центре книги – биографии её бабушки и дедушки, москвичей, вместе переживших много коллизий, но сохранивших стойкость духа. Автор подчёркивает, что это совсем не выдающиеся люди, обычные, но в их предназначении любить друг друга, созидать и есть соль нашей земли. Их история изложена не сухо, со многими приёмами: так, равным людям персонажем становится картина, которая долго хранилась в семье и перешла по наследству внучке. Знаковый штрих – это след на полотне от ножа вандалов, незаконно заселившихся в квартиру героев, когда те были в эвакуации. Здесь Медиевская через деталь передаёт весь драматизм времени, всю разноголосицу судеб, очерчивая конфликт добра и зла как столкновение дикости и вандализма со стремлением жить как люди, никому не нанося ущерба, встраиваясь в обстоятельства с уважением к другим. Для нашего времени эта идея так же актуальна, как и для тех драматичных лет.

Постепенно в повествование вводится Нина. Мы узнаём о её отношениях с бабушкой и дедушкой, о её привязанностях. Она фигурирует во многих рассказах. Опознавательным знаком здесь является квартира в Вадковском переулке, где они жили. Этот переулок также становится почти героем книги, упоминания о нём всегда настраивают нас на тёплый семейный лад, на защищённость. Мы видим Нину в разных ситуациях, в разном возрасте, она помещена в контекст самых разных историй и сюжетов, но мы всегда понимаем, почему она такая. Суть здесь – это воспитание, это переданные традиции поведения, традиции жизни как сохранения света внутри себя.

В прозе Медиевской много волшебства. Часто нечто оказывается не тем, чем его считали. Так, обычная картина, которую никто не полагал ценной, как выясняется, принадлежит перу известного художника Пчелина. Равно как и люди, которым посвящены страницы, не искатели приключений и не знаменитости, но ценность их от этого только выше, и тем пристальней взгляд писателя. О выдающихся людях писать несложно. Попробуй напиши об обычных. «Лёля и Степан не герои, не военные, не партийные работники, они простые обыватели, цель которых – накормить семью, любить друг друга и детей. Главное – не подличать. Воспоминания о них – ода простым обывателям нашей страны. Их миллионы. Полагаю, в том, чтобы быть обывателем, нет ничего зазорного, наоборот, именно тихие семейные радости помогали и ещё помогут людям в России выжить при любых режимах». Главное – не подличать. Какая здесь ослепительная простота. Писатели нередко стесняются такой прямоты. Но Медиевская находит для такого высказывания правильное место и время.

Нина становится близкой читателям. Автор почти препарирует её, рассказывает о ней не стесняясь. Вот повесть «Цаца», здесь нет уже привычного нам Вадковского переулка и воспоминаний о нём, но зато есть напряжённейший сюжет, и Нина уже взрослая, с целым букетом собственных, индивидуальных сгустков памяти. В повести поразительная интонация, с поэтичностью и деликатностью автор умудряется рассказывать о весьма драматичных, а порой болезненных вещах. Так, внезапно возникшая перед нами история одного крымского отпуска героини, сперва чуть шаловливая, с лёгким курортным безумием от моря и солнца, превращается в жёсткий психологический этюд, где у героини открываются глаза на мужа. Семейная сага – это не только попытка скрыться в семье, спастись в ней, в том числе и от себя, это ещё описания разлук, разрывов. Медиевская этого не боится. Лучше нелицеприятная правда, чем туманная ложь. В её прозе, в целом эстетской и сдержанной, часто из марева проявляются образы столь контрастные и столь резко очерченные, что хочется интуитивно зажмуриться, но потом не можешь удержаться от соблазна рассмотреть всё до конца. Медиевская ведёт сюжет постепенно, не захлёбываясь, не пытаясь выложить всё с самого начала. Она умеет не только увлечь читателя, но и удержать его внимание. А какую изящную арку в конце «Цацы» автор перекидывает к началу книги, где она плела нити родословной Нины: «И теперь на долгие годы Цаца почувствовала себя героиней другого старинного романса – “Чайка”, его в далёком детстве ей напевала прабабушка Ольга Борисовна Соколова, успевшая в молодости потанцевать на балах в дворянском собрании.

Вот вспыхнуло утро, румянятся воды,
Над озером быстрая чайка летит.
Ей много простора, ей много свободы,
Луч солнца у чайки крыло серебрит.

Но что это? Выстрел! Нет чайки прелестной,
Она умерла, трепеща в камышах,
Шутя её ранил охотник безвестный,
Не глядя на жертву, он скрылся в горах».

Наверное, нет смысла гадать, автобиографична ли книга Татьяны Медиевской «Его величество случай». Главное, что все её герои живые и достоверные.

Максим Замшев,

главный редактор «Литературной газеты»

Коренные москвички

Золотошвейка

В 1885 году в бедной московской семье родилась младшая дочь Ольга. Зимой пятерым девочкам не в чем было выйти на улицу. Повзрослев, сёстры восхищали всех красотой и музыкальностью. Старшая сестра с шестнадцати лет начала выступать с романсами в кафешантане Нескучного сада. Когда младшие девочки подрастали, они тоже выходили на подмостки кафешантана. Конечно, их нельзя сравнить с такими этуалями русской эстрады, как Анастасия Вяльцева или Надежда Плевицкая, но душевное исполнение сёстрами романсов «Я ехала домой», «Чайка», «Пара гнедых» пользовалось успехом и даже вызывало слёзы у зрителей: от офицеров, купцов, дворян до студентов и профессоров.

Вот как описывал разъезд публики московский наблюдатель в 1902 году: «Подошла к концу весёлая ночь в кафешантане, и начался разъезд из весёлого сада. У выхода весь бомонд, вся аристократия. Веет Парижем от волшебных шляпок, накидок, манто, и в непривычной ночной тишине можно расслышать изящный шёпот французской речи. Сад погружается во мрак… Серебряные колпаки электрических фонарей потухли. С минуту они освещаются красноватым блеском шипящего и накалённого уголька и затем сразу покрываются мертвенной бледностью. Стихли звуки музыки, улёгся гул голосов, и только из отдалённого кабинета доносятся голоса цыган да хриплые возгласы запоздавших “гостей”. Солнце уже позолотило верхушки берёз, а с Москвы-реки дует слабый ветерок, играя в листьях и кружевных накидках дам».

Известный ученый, химик профессор Иван Алексеевич Каблуков был так очарован пением и красотой старшей сестры Ольги, что женился на ней.

Когда Оля подросла, сёстры настоятельно советовали ей выступать в кафешантане, где можно встретить будущего мужа. Ольга отказалась. Она прекрасно вышивала и отличалась от сестёр скромностью, застенчивостью и набожностью. Чтобы не быть нахлебницей, Оля пошла работать золотошвейкой в мастерские при Чудовом монастыре, организованные в Оружейной палате Кремля.

В 1870 году в московской дворянской семье родился Алексей Васильевич Соколов. Дворянство не родовое, а благоприобретенное. Его дед, выходец из Рязанской губернии, поступил мальчиком на побегушках в лавку купца. К двадцати годам он проявил смекалку, освоил бухгалтерию, стал управляющим, а позже завёл своё дело. За заслуги перед отечеством ему присвоили дворянское звание. Внук его, Алексей Васильевич, окончил гимназию и инженерный факультет Московского института путей сообщения и к тридцати пяти годам занимал должность главного инженера на заводе «Манометр». Алексей Васильевич хорош собой: высок, кареглаз, элегантен (фрак, белый жилет, крахмальная сорочка, белый галстук, шляпа), любит танцевать модные танцы и посещать кафешантаны. Несмотря на разницу в возрасте и благодаря близости мировоззрений, Алексея и профессора Каблукова связывали дружеские отношения.

Однажды Каблуков пригласил Алексея на крестины своего сына. В большой квартире среди дам, затянутых в корсеты, в платьях с откровенными вырезами, украшенных бриллиантами (не дамы, а цветы: рюши, воланы, шляпки, кружевные митенки), Алексей заметил девушку в простом платье с искусно вышитым воротничком; девушку хрупкую, светловолосую, сероглазую, сияющую кроткой красотой, напоминающую иконописный лик. Взгляды их встретились, и вспыхнула любовь. Алексей встречал Олю у входа в Оружейную палату. Они гуляли по Москве. На святках Алексей подкатил к ней на тройке лошадей, и всё случилось почти как в народной песне: «…Поедем, красотка, кататься. Давно я тебя поджидал…» Когда Алексей сообщил родителям о намерении жениться, те отказали ему в благословении, полагая, что их сын мог рассчитывать на более выигрышную партию. Можно только догадываться, как страдали Оля и Алексей, но всё же спустя год после рождения дочери его родители смилостивились и в 1906 году в храме Тихвинской Божьей Матери в Сущёве совершилось венчание Алексея Васильевича и Ольги Борисовны.

Алексей привёз Ольгу с малюткой Лёлей в родительский дом в Тихвинском переулке. В типичном московском просторном двухэтажном деревянном доме проживала родня мужа и прислуга: дворник, кухарка, прачка, нянька, часто останавливались бродячие богомольцы. При доме был двор с садом. В доме властвовала богобоязненная до педантизма свекровь. Она не смогла простить Ольге бедное происхождение и донимала невестку придирками. Ольга обладала кротким характером: на свекровь не сердилась, мужу не жаловалась. Для содержания большого семейства Алексей много времени проводил на работе, но бывал и в клубах. Молодую жену он вывозил на вернисажи, в театры (в Большом театре снимал ложу), на балы в Благородное собрание (Дом Советов).

Семья Соколовых росла: родились Валентин, Борис и Галина. Летом в саду для детей ставили качели, а зимой заливали горку. Нередко в жаркие летние вечера всё семейство собиралось за самоваром не в столовой, а в саду в беседке. Лёля вспоминала, как все в доме, а особенно дети, побаивались папину маму, бабушку Лизу. Она завела для детей неукоснительный ежедневный ритуал: в шесть часов утра внуки обязаны подойти к её комнате, постучать, открыть дверь, встать на колени и доползти до неё. Бабушка Лиза восседала в чёрном одеянии в кресле, обитом чёрным бархатом. Взгляд её цепких глаз пронзительный, губы сжаты от вечного недовольства внуками и невесткой. Лёля, Валентин, Боря, Галя по очереди целовали бабушкину костлявую жёлтую руку в массивных кольцах, получали её благословение и отползали за дверь.

Лёля

До 1914 года Лёля получала домашнее образование. В девять лет она держала экзамены в гимназию: Закон Божий, русский (диктант), арифметика, география, языки французский и немецкий – и поступила в женскую гимназию, но там Лёля успела проучиться только два с половиной года. Грянула революция 1917 года. Началась разруха. Гимназии упразднили, магазины закрылись. Продукты, керосин, дрова исчезли. По улицам загуливали и маршировали бандиты с красными и белыми флагами, слышалась стрельба из винтовок и пулемётов, опасно было выходить за ворота. Прислуга сбежала, свекровь умерла от горя, когда на улице застрелили её дочь с зятем. Мать Лёли, запершись на засов, сидела в комнате с детьми, а отец ходил по рынкам-толкучкам, где выменивал продукты на вещи. В 1917–1921 годах семья постоянно голодала и замерзала в нетопленой комнате. Соколовых уплотнили – к ним в дом вселили несколько семей. Чтобы отбить чувство голода, Ольга Борисовна начала курить папиросы. В 1920 году в Москве открылись первые советские четырёхлетние школы. В первый класс пошли одновременно все четверо детей Соколовых: шестнадцатилетняя Лёля, тринадцатилетний Валентин, десятилетний Боря и семилетняя Галя.

К 1921 году коммунисты поняли, что прокламациями, лозунгами и расстрелами чуждых пролетариату классов – дворян и кулаков – страну из руин не поднять. Ленин объявил НЭП. Для восстановления промышленности стране потребовались специалисты. Отец Лёли устроился на работу.

Только к девятнадцати годам Лёля из худющего, вечно голодного подростка превратилась в прехорошенькую барышню небольшого роста, с плавной походкой и королевской осанкой. Ее выразительные зелёно-карие глаза на ангельском лике излучали добро и кротость. Лёля помогала матери, занималась с детьми.

Когда Лёля перешла в выпускной класс, в школе появился новый учитель рисования Степан Афанасьевич Епов. Все ученики в школе восхищались им, многие девочки вздыхали по учителю, а самые смелые даже строили глазки. Как не влюбиться! Степан Афанасьевич высок, строен, элегантно одет, румянец на гладком, чисто выбритом лице, а глаза как лазоревые цветы. Да ещё и добрый, и веселый, не пьёт, не курит. Как он разительно отличался от строгих старых бывших гимназических учителей: мужчины напоминали засушенных жуков, а классные дамы – жаб или сушёных вобл.

Лёля впервые влюбилась. Когда она окончила школу, Степан Афанасьевич сделал ей предложение. Он пришёл к Соколовым в дом на Тихвинской улице просить руки их дочери. Удивительно, что отцу Лёли, дворянину Алексею Васильевичу, жених понравился, а маме, Ольге Борисовне, – нет. Она, хотя сама была из бедной, но старинной московской семьи, полагала, что брак дочери дворянина с крестьянским сыном из деревни Куренная будет для них мезальянсом. На вопрос Алексея Васильевича: «Где вы собираетесь жить с женой?» – Степан ответил, что внёс деньги за квартиру на пятом этаже в новом строящемся кооперативном доме рядом с ними, в Вадковском переулке, а до новоселья будут жить у него. Такой деловой подход понравился Соколовым.

Было ещё одно обстоятельство, которое смущало будущих тестя и тёщу и особенно Лёлю. Это его неблагозвучная фамилия. Степан был так влюблён, что согласился на изменение своей фамилии Епов на предложенную Лёлей литературную фамилию Дольский. Степан без сожаления расстался с фамилией своего отца, потому что тот через двенадцать лет брака увлёкся фельдшерицей и бросил его мать Юлию Павловну с четырьмя детьми. Отец никогда не помогал им.

В 1925 году Елена Алексеевна Соколова (Лёля) и Степан Афанасьевич Дольский расписались в ЗАГСе. Свадьбу справляли в доме на Тихвинской улице. Алексей Васильевич удивил всех азартным исполнением танцев, модных в начале ХХ века. Он танцевал кадриль, вальс, польку-мазурку, падекар, шакон и даже американский танец кекуок. Этот танец в 1903 году был безумно популярен и считался скандальным и даже неприличным. Конечно, на балу его не танцевали, но в салонах или маскарадах кекуок шёл на ура. Его можно было отвергать, над ним можно было смеяться, но ничего с его популярностью сделать было нельзя, ведь его можно танцевать одной парой, под любую польку или марш.

За Лёлей Соколовы дали приданое: серебряные чайные ложки, двойное кольцо с двумя бриллиантами огранки «маркиз» и старинный немецкий рояль ERNST ROSENKRANZ предположительно 1800–1808 годов.

В расцвет НЭПа, в 1927 году, как по волшебству после голодного военного коммунизма Москва открывала и новые, и старые дореволюционные магазины и рынки. Люди наконец смогли покупать и продукты, и вещи, а не обменивать одно на другое. Лёля и Степан въехали в просторную комнату на пятом этаже.

Сухаревкой по привычке называли новый Сухаревский рынок. Старый рынок закрыли по указу Ленина в начале НЭПа. «Новую Сухаревку» спроектировал К. С. Мельников, только что завершивший работу над саркофагом для ненавидевшего Сухаревку Ленина. Мельников строил новый рынок, тщательно копируя старый. «В самом центре движения рыночной толпы, – комментировал архитектор свой проект, – стоит трактир – элегантное здание открытых террас и лестниц с обжорной кухней жирных щей и осетровых селянок, и вернулась в Москву вновь кипучая страсть знаменитой Сухаревки».

Однако убрать торговлю с площади так и не удалось – «Новая Сухаревка» стала лишь наиболее цивилизованной частью заполонившей площадь барахолки. Заодно закрыли и «Новую Сухаревку», которая находилась во дворах за кинотеатром «Форум» и транспорту никак не мешала. А спустя ещё четыре года была снесена и Сухарева башня.

Нэповская Сухаревка была прямой преемницей Сухаревки дореволюционной, но в то же время и её втянула в свой водоворот коммунистически-классовая идеология и фразеология. Репортёр «Вечерней Москвы» в очерке 1925 года видит на Сухаревском рынке «классовую борьбу». «Развёрстые пасти палаток подавляют изобилием земных благ, – пишет он. – Штуки сукна тесно жмутся на полках, громадные розовые туши с фиолетовым клеймом на бедре меланхолически висят вверх ногами, кубы сливочного масла громоздятся уступчивой пирамидой. В парфюмерном ряду благоухает сам воздух. Сухаревка неоднородна. На ней классовая борьба. “Крупная буржуазия” торгует в палатках, а между овалом (рядами палаток, образующими такую геометрическую фигуру) и забором торгует “мелочь”. У входа на развале помещаются лотошники и торгующие с рук. Крик лотошников и разносчиков: “Магазин без крыши, хозяин без приказчика, цены без запроса!” В палатках всё дорого. Торгующие друг друга не любят».

Но и у покупателей – в зависимости от достатка – также «классовое» впечатление о рынке: бедняк не видит ни розовых туш, ни пирамиды сливочного масла, не обоняет благоухание парфюмерии. Вот цитата из другого номера «Вечёрки» и очерка другого автора: «Собачья колбаса, пирожки на постном масле, пропитанные пылью конфеты, похожие вкусом на еловые шишки, перещупанные ягоды, коричневый напиток под гордым названием “квас” – копейка стакан, булки чёрт знает из чего, горячие сосиски из мясных отбросов, клейкие пряники, семечки, крутые очищенные яйца… Всем этим, с позволения сказать, товаром торгуют с немытых рук сомнительные личности…»

«Классовый подход» проявляли к клиентам и мальчишки – чистильщики сапог. Призывая прохожих воспользоваться их услугами, они кричали: «Чистим-блистим, лакируем. Всем крестьянам и буржуям!»

Ленин говорил, что НЭП – «всерьёз и надолго, но не навсегда». И всеми своими действиями власть старалась дать понять населению, что новая экономическая политика – «необходимое зло». Карикатуристы в журналах язвили над «новыми русскими» двадцатых годов – нэпманами и крестьянами, имевшими наёмных рабочих. Они лишались избирательных прав, не призывались в армию, не допускались во властные структуры, а их дети не имели права поступать в высшие учебные заведения. Все крупные предприятия так и оставались в руках государства.

В конце концов советское правительство ужесточило цензуру и диктатуру (именно в этот период из страны выслали интеллектуалов на «философском пароходе») и установило единоличное правление РКП(б) в стране, запретив любые фракции и оппозиции внутри неё. Со смертью Ленина и приходом к власти Сталина отменили и НЭП, который стали сворачивать в конце двадцатых годов. Новая экономическая политика без больших послаблений в пользу рыночной экономики не справлялась с необходимой для страны индустриализацией, которую решили провести за счёт деревни. Частные предприятия стали закрываться, продукцию у крестьян вновь начали изымать. С 1931 года настала эпоха коллективизации и индустриализации.

В ближайших к Сухаревке переулках располагались склады мебели, которую по воскресеньям выносили на площадь. Туда в течение года Степан и Лёля ходили выбирать, торговаться и покупать мебель, книги, предметы быта. Им приглянулись буфет тёмного дерева с фигурными стёклами, витыми балясинами, с множеством дверок и ящичков с бронзовыми ручками, тёмного дерева шкап с зеркалом, металлическая кровать на колёсиках, а спинки кровати – из узорной решётки с набалдашниками, круглый стол и стулья с вогнутыми деревянными спинками, тканевый абажур персикового цвета, с бахромой, этажерка для книг, узкий, обитый ковром диван с высокой спинкой, мраморный умывальник, настенные немецкие часы с боем.

В антикварном павильоне Сухаревки Дольские купили картину маслом художника Владимира Пчелина «Море. Вид на гору Медведь в Крыму». Всю долгую жизнь Стёпы и Лёли эта картина была с ними (исключая эвакуацию во время войны на Север): в Вадковском переулке тридцать пять лет и на даче в Ивантеевке сорок лет. После смерти бабушки Лёли в 2002 году эта картина в наследство досталась внучке Нине. Картина нуждалась в серьёзной реставрации. Обнаружилось отслаивание лакового покрытия и краски, разрывы и деформация холста, сколы краски, нарушение грунта, загрязнения. Реставраторы расчистили почерневший красочный слой, залатали следы от ножа вандалов, заселившихся самовольно в квартиру Дольских во время эвакуации их в 1941 году. Массивную дубовую раму с золотом тоже отреставрировали.

Реставратор рассказал, что художник Владимир Пчелин довольно известен. Произведения его представлены в собраниях Государственного Русского музея, Государственной Третьяковской галереи. Пчелин учился в Константиновском межевом институте. В 1881 году познакомился с П. М. Третьяковым, рекомендовавшим его Е. С. Сорокину для поступления в МУЖВЗ. В МУЖВЗ (1885–1895) его преподавателями были Е. С. Сорокин, И. М. Прянишников, В. Е. Маковский, А. Е. Архипов, Н. А. Касаткин. В 1891–1892 годах за рисунок с натуры награждён малой серебряной медалью; в 1895-м за картину «Проигрался» получил звание классного художника. Окончив Московскую школу живописи со званием классного художника, он стал учеником И. Е. Репина. После окончания обучения работал в Париже. Выставлял свои полотна на передвижных выставках. До революции писал преимущественно жанровые сцены («С войны», «Парижская цветочница»). Революция поменяла воззрения художника, и он перешёл к огромным историческим полотнам и революционной тематике («9 января 1905 года», «Казнь Степана Разина», «Салтычиха», «Покушение на Ленина», «Казнь Александра Ульянова», цикл «Романовы»). Параллельно Пчелин работал над антирелигиозными полотнами, такими как «Сожжение икон», «Снятие паранджи», писал молодое поколение – октябрят, пионеров, колхозников, рабочий класс. Картина Владимира Пчелина украшает московскую квартиру внучки Нины, напоминая о бабушке Лёле и деде Стёпе, о счастливом детстве с ними.

В 1928 году, 28 июня, Лёля родила сына Юрия. С фотоснимка, сделанного в фотоателье в 1930 году, на нас смотрит счастливая семья Дольских. Справа на стуле сидит красавица Лёлечка в белом платье с длинными рукавами и овальным вырезом, на шее висит длинная нитка жемчуга, завязанная фигурным узлом ниже выреза платья. Пальцы правой руки украшены двумя кольцами. Голову венчает светлый платок с длинными кистями, повязанный асимметрично на правую сторону с узлом в виде большого цветка. Взгляд её прекрасных глаз выражает одновременно тихое счастье, любовь и задумчивость. Нежный, безупречный по очертанию овал лица гармонирует с точёным носиком и полуулыбкой пухлых губ бантиком. Слева, приобняв жену и пригнувшись из-за высокого роста, сидит Степан в тёмном костюме, белой рубашке с тёмным галстуком. Красивый мужчина: правильной формы голова, нос, очертания губ, бровей, прижатые небольшие уши, короткая, с начинающимися залысинами стрижка, тонкие усики. Взгляд его обращён не на камеру, а на жену и сына. В центре композиции стоит на пухленьких ножках их полуторагодовалый сынок в белой рубашечке с большим бантом, в коротких клетчатых шароварчиках, на ножках – туфельки с белыми носочками.

В 1935 году у Юры родилась сестра Юлия.

Спокойно и счастливо текла жизнь семьи Дольских. Степан много и плодотворно работал. Лёля занималась детьми и домашним хозяйством. Дольские в Вадковском занимали не всю трёхкомнатную квартиру, а только одну большую комнату в двадцать четыре квадратных метра. Другую комнату занимали «милые» соседи Нюрка с Петькой. Петька постоянно дымил на общей кухне папиросами, тушил свет в общей уборной Степану и Лёле, когда была их очередь платить за свет. Нюрка нередко вылавливала мясо из борща, приготовленного Лёлей. Петька постоянно писал доносы на Степана в НКВД, что тот является японским шпионом. Степана Афанасьевича вызывали в органы, но его спасало крестьянское происхождение и то, что он никогда не состоял ни в одной партии и не был за границей. А так жили спокойно, без скандалов.

Когда началась война, Степан работал в Москве в институте геодезии, там срочно занялись проектированием фортификационных сооружений. У Степана была бронь от призыва в армию. Братья Лёли работали инженерами и тоже имели бронь. Брат Валентин записался добровольцем на фронт и погиб в 1942 году. В том же году брата Бориса призвали на фронт, где он получил тяжёлое ранение в ногу. У сестры Лёли Галины родилась дочь Бэлла. Галина работала военным переводчиком в НКВД на Лубянке и дослужилась до чина майора. С мужа Галины тоже сняли бронь, его призвали на фронт. Его часть попала в окружение противника, и он оказался в плену у фашистов. Руководство НКВД приказало Галине Алексеевне Соколовой немедленно через газету отказаться от мужа и отца её дочери, что она и выполнила.

Летом 1942 года Степана призвали в армию, которая двигалась в направлении Сталинграда. Но до Сталинграда Степану не суждено было доехать. В части, где он служил, ему поручили заниматься стенгазетой. Он не только прекрасно рисовал, но и писал патриотичные статьи и стихи. Газета считалась одной из лучших чуть ли не на всём фронте. Это заметил один доблестный женатый, но любвеобильный генерал, который поручил Степану деликатное дело: писать своей любовнице за него письма, стихи и разрисовывать их виньетками и цветами. После победы в Сталинградской битве Степана, как старого, 1895 года рождения, демобилизовали.

В 1944 году Дольские вернулись из эвакуации в Москву. В свою комнату в Вадковском переулке они попасть не смогли. Туда самовольно, вскрыв замок, вселилась какая-то семья. Они врезали свой замок и законных владельцев туда не пустили. Это несмотря на то, что Степан платил за квартиру всю войну (имелись жировки). Дольским по протекции брата Бориса Алексеевича Соколова (тот занимал большую должность) разрешили пожить в клубе Измайловского парка, в большом зале в шестьдесят квадратных метров. Степан судился с незаконными жильцами и выиграл дело. После выселения захватчиков комната представляла жалкое зрелище: на полотне картины Владимира Пчелина след от глубокого ножевого пореза, на рояле следы от молотка, стёкла в буфете выбиты, посуда побита, вещи порваны или украдены. Одним словом – вандалы.

Окончание войны Дольские встретили в своей комнате в Вадковском. Лёля оплакивала своего погибшего младшего брата Валентина. Галя закончила войну в звании подполковника, но в семье её негласно осуждали за то, что лишила дочь отца.

Народ оплакивал погибших и праздновал Победу. Начиналась тяжёлая, голодная, но мирная жизнь.

Лёля и Степан не герои, не военные, не партийные работники, они простые люди, цель которых – накормить семью, любить друг друга и детей. Главное – не подличать. Воспоминания о них – ода простым обывателям нашей страны. Их миллионы. Полагаю, в том, чтобы быть обывателем, нет ничего зазорного, наоборот, именно тихие семейные радости помогали и ещё помогут людям в России выжить при любых режимах.

Заводные игрушки

Пробили часы. Косой луч закатного солнца вырвался из-за туч и будто оживил всё в комнате: тюль на окнах, мраморный рукомойник с зеркалом, поблёскивающее на раковине лезвие опасной бритвы деда Стёпы, буфет с цветными стёклышками, старую потемневшую картину «Море», пузатый чайник на круглом столе. На подоконнике в трёхлитровой банке, накрытой марлей, плавает добрый, симпатичный, похожий на толстый рыхлый оладушек чайный гриб. Бабушка Лёля кормит его подслащённой спитой чайной заваркой. Гриб не просто живёт в банке, он работает: делает для нас очень вкусный кислосладкий напиток.

Красавица бабушка Лёля, стоя перед зеркалом платяного шкафа, прикалывает брошку к тёмнозелёному панбархатному платью. Я в нарядной матроске кручусь рядом: приподнимаю пальчиками подол плиссированной юбки, топочу по полу красными туфельками, корчу рожицы своему отражению. Мне недавно исполнилось шесть лет, и сегодня бабушка Лёля с дедом Стёпой обещали взять меня в гости на день рождения к дяде Боре – бабушкиному брату. Он с женой и двумя дочками живёт на Фрунзенской набережной в отдельной двухкомнатной квартире с мусоропроводом и с балконом с видом на Москву-реку.

Как их квартира отличается от нашей коммунальной в Вадковском переулке, где соседи нередко вылавливают на общей кухне мясо из щей, приготовленных бабушкой, наливают «случайно» воду в мои валенки, поставленные сушиться на батарею в ванной, тушат мне свет в уборной!

Мои родители приходят к нам по воскресеньям, а живут они недалеко, за Миусским кладбищем, в старом деревянном полуразвалившемся доме, в восьмиметровой комнате с протекающим потолком. В общей кухне двенадцать керосинок и двенадцать рукомойников, уборная во дворе. Когда мне исполнился месяц, обвалился потолок, я чудом осталась жива. Конечно, бабушка с дедом не могли допустить, чтобы их внучка росла в таких условиях.

В квартире дяди Бори всё меня восхищало, а особенно блестящие паркетные полы и шкура бурого медведя на стене. А какие наряды на дамах! Как они благоухали духами! Лишь бабушкина мама Ольга Борисовна пропахла едкими папиросами «Беломор», потому что начала курить после революции в голод девятнадцатого года. В ожидании приглашения к столу моя бабушка Лёля и прабабушка Ольга Борисовна, сидя в обнимку на диване, разглядывали большой тиснёный бархатом семейный фотоальбом. Я подбежала и увидела на фотокарточках красавиц, похожих на принцесс с коронами. На мой вопрос «Кто это?» прабабушка ответила, что это она и её сёстры. Я, конечно, не поверила.

За праздничным столом у дяди Бори расселись гости. Слышны тосты, звон хрустальных бокалов, витают запахи пирогов, диковинных закусок. На большом блюде, как живой, лежит розовый поросёнок. Кажется, что он вот-вот захрюкает.

За специальным детским столом со мной сидят: дочки дяди Бори – Таля десяти лет и капризная Оля, моя ровесница, дочка бабушкиной сестры – нахальная Бэлка одиннадцати лет и дочка погибшего на войне бабушкиного брата – четырнадцатилетняя Мила. Она горбится, голова опущена, а лицо обезображено фиолетовым родимым пятном. Мила не участвует в наших разговорах и играх.

На десерт подали мороженое. Нет ничего вкуснее! Когда я долизывала вторую порцию, Оля отлучилась в детскую и вышла оттуда с куклой.

«Вот, папа из Англии привёз. Зовут Китси, фарфоровая. Осторожно, не урони!» – сказала она и гордо продемонстрировала большую куклу в атласном белом платье.

Ах, ничего прекрасней не видела! Затем девочки позвали меня в прихожую. Из стоящей на трюмо лаковой шкатулки мы доставали и примеряли бусы, клипсы, броши жены дяди Бори, душились её духами из цветных флаконов «Красная Москва», «Ландыш серебристый», «Белая сирень».

Я не заметила, как девочки куда-то исчезли, а потом появилась Бэлка и позвала меня поиграть на кухню. На пороге она неожиданно резко втолкнула меня внутрь, захлопнула дверь и выключила свет. Я испугалась, но не заплакала. Присмотрелась. Слева газовая плита. На ней ярким фиолетовым пламенем с шипением горят все четыре конфорки. В окне видны жёлтые шары уличных фонарей, а само окно светлым прямоугольником отражается на полу. Правая часть кухни во тьме. Слышу, как, притаившись за дверью, девочки хихикают, перешёптываются. Они ещё и подглядывают за мной в узкие продольные стеклянные вставки кухонной двери. Я пытаюсь выйти, но они меня не выпускают. Зачем они меня тут заперли?

Вдруг из тёмного правого угла я услышала шорох, щелчки, лёгкое лязганье, а затем равномерный скрежет. Пригляделась и увидела, как на меня оттуда медленно надвигаются страшные чудища. Когда они, отвратительно урча, выползли на освёщенный квадрат пола, я увидела, что это два боевых слона и танк размером с крупную мышь. Я догадалась, что это жестяные игрушки, но почему они вдруг ожили? По волшебству? Ужас сковал меня, крик застыл в горле. Железные твари всё ближе и ближе подбирались ко мне. Казалось, ещё миг и они набросятся на меня и загрызут. Я пятилась к двери, пока не упёрлась в неё. Когда я уже почти решилась перепрыгнуть через зверей и залезть на подоконник, они скрипнули в последний раз и замерли перед моими красными туфельками.

Тут за дверью раздались шаги и послышался возглас Милы: «Маленькую обижаете? Ах, паршивки!» – а Бэлка ей в ответ: «Сама уродина!»

До меня донёсся смех девочек и удаляющийся топот. Я толкнула дверь, и она распахнулась. Я помчалась в гостиную к деду Стёпе и повисла у него на шее. Взрослые хором пели: «Не нужен мне берег турецкий, и Африка мне не нужна».

Девочки шептались и, поглядывая на меня, ехидно смеялись. Они затеяли игру в фанты. Меня не позвали, а я бы и не пошла.

Утренний туман

Нина пришла на занятия по вокалу в приподнятом настроении, в предвкушении, что сегодня будет разучивать Ave Maria Каччини. Педагог, дородная Клавдия Ильинична, предложила новую распевку. Она, аккомпанируя себе на пианино, несколько раз пропела протяжно, то повышая, то понижая сочным, хорошо поставленным голосом:

– У-у-утренний ту-у-у-ма-а-ан…

И вдруг Нине вспомнилось далёкое детство. Ей лет пять или шесть. Большая, просторная комната в Вадковском переулке. Она сидит на корточках на крышке рояля рядом с высокой комнатной пальмой, в руках крутит маленькую плюшевую мартышку. Мордочка у мартышки потешная, она всегда улыбается Нине, в отличие от куклы Китси, которая часто бывает грустная и даже злая.

Нина смотрит на бабушку, которую она зовёт мамой. Бабушка Лёля – самая красивая на свете, но она сейчас плачет. Глаза её смотрят с невыразимой мукой. Её нежная, будто изломанная рука тянется к стакану с водой, другой она нервно теребит скомканный носовой платочек. Рядом, нависая над ней, как гора, возвышается дед Степан – большой, багровый, лысый, страшный. Он гневно кричит на бабушку: «Лёля, отвечай, как его фамилия? Нина, как его фамилия?» Лёля рыдает. Нина сидит на рояле, прячется под пальмой, затем высовывается и, гримасничая, выставляет руку с мартышкой и тоненько пищит:

– Обезьянкин, Обезьянкин его фамилия!

Нина, как попугай, повторяет эту шутку и не может остановиться. От этого дед багровеет ещё сильнее, большие голубые глаза превратились в тёмные щёлочки.

Почему любимый Нинин дед вдруг превратился в чудище?

Это дед выпытывает у бабушки фамилию её сердечного друга.

А дело было так. Родители Нины были очень молоды. Они работали, учились, развлекались и навещали дочку только по воскресеньям. Нина жила с бабушкой и дедушкой, а мама с папой жили недалеко, за Миусским кладбищем, на Надеждинской улице (её сейчас нет), в старом деревянном полуразвалившемся доме, в восьмиметровой комнате с протекающим потолком. В общей кухне стояло двенадцать керосинок и висело двенадцать рукомойников, уборная была во дворе. Конечно, бабушка с дедушкой не могли допустить, чтобы их внучка росла в таких условиях. Когда Нине исполнился месяц, обвалился потолок, малышка чудом осталась жива. Родители приходили только в выходной. Папа пел и играл на рояле, а мама крутилась перед зеркалом в красивом платье. Иногда они брали дочку гулять и закармливали её сладостями и мороженым. С ними было очень весело, но они часто ссорились. Нина звала бабушку «мама большая», а маму – «мама маленькая». С бабушкой Нине спокойно, она уверена, что та любит только её. Однажды Нина слышала, как бабушка шёпотом сетовала деду:

– Вот, прибегут, обкормят Ниночку чем-нибудь или простудят и исчезнут на недели, пока деньги не кончатся, а мне лечить. Всё порхают, забывая, что у них ребёнок.

Нина знала, что бабушка любила поворчать, но обожала своего сыночка, Нининого папу. Девочка не обижалась, что родители убегают в свою взрослую жизнь и им не до неё. Она была совершенно счастлива с бабушкой Лёлечкой.

Нина в основном жила с бабушкой вдвоём. Дед часто и подолгу, на три-четыре месяца, уезжал в командировки. Внучка и бабушка скучали, но не унывали. Они часто ходили на Миусское кладбище, где похоронен бабушкин отец Алексей Васильевич Соколов.

На кладбище девочке очень нравилось. Тишина как в лесу, птички поют. Бабушка молится у могилки, а Нина играет с мартышкой или мечтает, сидя на скамеечке.

Рядом с могилой прадедушки, как клумба в цветах, могилка молодой женщины. Её часто посещал очень красивый, статный полковник. Звали его дядя Коля. Они с бабушкой с ним подружились. После кладбища они втроём часто ходили гулять в детский парк Дзержинского. Дядя Коля ласково держал Нину за руку, и она чувствовала, что он добрый и любит и её, и бабушку. Он, полковник, вдовец, без памяти влюбился в кроткую и нежную красавицу Лёлечку.

Дядя Коля с бабушкой решили пожениться и, конечно, Нину взять к себе. Когда месяцами не появлялись ни родители, ни дед, то бабушка, наверное, считала, что они с маленькой Ниночкой никому не нужны…

Нина припомнила один очень тёплый сентябрьский денёк на даче в Ивантеевке.

Они с бабушкой жили в уютном маленьком сарайчике, поделённом на три части: в центре кухонька, а по бокам две комнатки – для бабушки с дедушкой и для Нины с родителями. К сарайчику пристроена маленькая терраска, вся увитая плющом, там семья обычно обедала за большим столом.

День был настолько солнечный и тёплый, что бабушка выставила на солнышко перед крыльцом детскую алюминиевую ванну, нагрела на керосинке в ведре воду. Маленькая Нина сидит в ванночке и блаженствует. Бабушка её намыливает, трёт мочалкой и подливает тёплую водичку из ковшика. Искрящиеся мельчайшие капли воды нимбом мерцают над девочкой. Звенит птичьими голосами высоченное синее-синее небо. На огороде, на грядках, как большие зелёные мячи, кочаны капусты, на клумбах цветут пышные тёмно-бордовые георгины и ярко-розовые гладиолусы, вдоль забора тянутся вверх заросли золотого шара. По нагретой дорожке, важно ступая толстыми лапами, идёт по своим делам хитрющий кот Барсик.

Милая бабушка, ей тогда было пятьдесят, в цветном сарафане с неизменной брошкой, причёсанная, бровки и губки подведены, ласково смотрит на внучку бесконечно добрыми серо-карими глазами. Слышно кудахтанье кур у соседки Дуни, лай собак. В золотистом воздухе проносятся две большие изумрудно-синие стрекозы. Потом бабушка приносит большую китайскую розовую махровую простыню и, нежно завернув в неё Нину, берёт девочку на руки и садится на скамеечку. Бабушка вытирает внучке волосы, напевая слова и мелодию «Хора девушек» из оперы Верстовского «Аскольдова могила»: «Ах, подруженьки, как грустно…» Голос бабушки звенит нежно, чисто и совсем не жалобно, а даже весело. И Ниночка подпевает во время проигрыша тоненько: «Та-та-та-та-та-а-та…»

Потом бабушка приносит блюдечко с поздней малиной и чашку с молоком. Какой неповторимый вкус был у сладкой, нагретой солнцем, сочной, тёмной, крупной ягоды, как вкус далёкого невозвратного райского детства!

Через много лет бабушка рассказывала Нине, что, оказывается, это было самое трудное лето. Дед Степан с начала июня был в экспедиции за Уралом, родители Нины уехали на юг к морю. Деньги кончились, и продукты были на исходе.

Заканчивался сентябрь. Казалось, все о них забыли, и никто не приезжал… Бабушка очень страдала от неизвестности и одиночества. Внученька же была её единственной заботой и усладой.

Дед скоро приехал. Он навёз подарков и жене, и любимой внучке, но вскоре опять отправился в экспедицию на Урал деньги зарабатывать, чтобы на даче рядом с сарайчиком поставить деревянный сруб. Вернулся он только в конце апреля.

Вот тогда и случился тот скандал, когда бабушка сообщила деду о своём решении уйти и забрать внучку.

Нина очень хотела жить с бабушкой и дядей Колей Тумановым. Он ей дарил игрушки и пел бравую песню: «Как ныне сбирается Вещий Олег отмстить неразумным хазарам… Так громче, музыка, играй победу!..»

И вот эту его фамилию Туманов Нина и не должна была выдать. Это важная взрослая тайна, и она не выдала её, как дед ни допытывался.

Ударили старинные часы. Закатное солнце озаряло золотым светом всё в комнате: тюль на окнах, мраморный рукомойник с зеркалом, поблёскивающее на раковине лезвие опасной бритвы, буфет с цветными стёклышками, старую потемневшую картину «Море», пузатый чайник на круглом столе, придвинутом вплотную к выемке рояля, белую дверь, ведущую в общий коридор их коммунальной квартиры. Глаза у Нины слипаются, ей уже пора спать, она сняла байковое платьице и сидит на рояле в трусиках и в маечке, прижимая к себе любимую игрушку – плюшевую мартышку. Нина уже не радуется, что знает тайну. Она устала от скандала и мечтает, чтобы бабушка перестала плакать и уложила её поскорее в постель, накрыла одеяльцем и перекрестила на ночь.

Больше дед Степан в командировки не ездил. Больше дядю Колю Туманова Нина никогда не видела. Нина, бабушка и дед стали жить опять счастливо втроём, и родители забегали к ним по воскресеньям. Бабушка и дед прожили вместе ещё тридцать лет до его смерти.

Вот какие воспоминания пробудили у взрослой Нины слова вокальной распевки: «У-у-у-утренний ту-у-ма-ан».

Любые воспоминания о детстве можно озаглавить «Утренний туман». Наверное, это прекрасно, что в детстве всё кажется необыкновенно загадочным, туманным, и думаешь, что, когда вырастешь, туман рассеется и увидишь, что жизнь ещё прекрасней, чем в детстве. Ведь казалось, что у взрослых столько возможностей – они такие большие, красивые и умные. Но удивительно: когда Нина подросла, она увидела, что почему-то они почти все несчастны.

Только у бабушки и деда были счастливые светящиеся лица. Да, у некоторых старых людей яркие, уверенные, светящиеся добром и участием глаза, открытые, дружелюбные лица.

Вот бабушка родилась в 1905 году в семье дворянина. Он был инженером, имел собственный дом на Тихвинской улице, большую семью, четверых детей. Лёля старшая. Училась в гимназии… Потом революция, голод, НЭП, война, эвакуация, возвращение в Москву в занятую квартиру…

Чем можно объяснить внешнюю красоту, лучистый взгляд и в старости? Только благородством души. Может быть, у некоторых в старости тело дряхлеет, а душа светлеет, возвышается?

После того как бабушка Лёля воспитала всех детей и внуков и похоронила мужа, она пошла работать санитаркой в роддом. Ухаживать за людьми, помогать больным – вот в этом радость её. Радость отдачи себя страдающим, страждущим людям. В больнице пациентки, а особенно роженицы, Лёлечку обожали: даже называли в честь неё новорождённых девочек. Правда, она рассказывала, что некоторые вредные медсёстры травили её и сплетничали, но все врачи ценили и уважали. «Когда дежурит Елена Алексеевна, мы спокойны», – говорили они про неё.

Нина с сестрой тогда не могли понять, зачем идти работать за копейки, в таких тяжёлых условиях?

Ответ: из милосердия! Ныне забытое, почти неодушевлённое для нас слово.

Вот подумала Нина слово «нас», и стало стыдно за то, что так обобщает: «Это не у каких-то “у них”, а у меня самой, у Нины, не развито чувство милосердия».

Годы проходят. Утренний туман рассеивается, и оказывается, что прекрасное будущее прячется за ещё более плотным туманом, пробиться сквозь который становится всё труднее и труднее. Но напрасно сожалеть о годах бессмысленной «борьбы за справедливость» и об упущенных возможностях проявления собственного милосердия. Остаются хорошие воспоминания. Добрые, милые лица…

– Нина, Нина, – вдруг громко звучит сочный голос Клавдии Ильиничны. – Ещё раз и на октаву выше, не зажимайся, распеваемся: у-утренний тума-а-ан…

Умирающий лебедь

Вокруг сверкающего льдом стадиона «Красное знамя» на Плющихе по трём дорожкам проносятся конькобежцы. Я всегда боюсь, что они меня собьют и разрежут длинными и острыми, как ножи, коньками. В центре стадиона красными флажками огорожен квадрат, где проходит соревнование юных фигуристов. С одной стороны, притопывая валенками, стоят судьи, закутанные в тулупы, шапки и шарфы. Напротив них расположились фигуристы и их родители. Голос в микрофон: «На лёд вызывается Нина Дольская, Камиль Сен-Санс, “Умирающий лебедь”».

Я выезжаю на середину катка и замираю в эффектной позе. Жду музыку. Балетный костюм, взятый напрокат, мне велик и на спине заколот английскими булавками. Трико телесного цвета неплотно облегает ноги, их пощипывает мороз. Белая пачка колышется в такт дрожи.

С первых звуков виолончели всю меня пронизывает волшебная музыка, и я превращаюсь в прекрасного лебедя. Взмахивая крыльями, плавно начинаю скольжение.

Подо мной уже не лёд, а гладь лесного озера. Лебедь то парит над ним, то кружится, то взлетает в прыжках. После стремительного вращения, прогнувшись назад, он начинает полёт над озером, плавно взмахивая крыльями. Внезапно лебедь резко останавливается и вздрагивает, будто от пули. Он медленно усаживается на воду, подогнув одну ногу. Раненая птица судорожно взмахивает крыльями, изгибается, пытается подняться, но тщетно. Лебедь покорно опускает голову. Трепет его крыльев с каждым тактом ослабевает. Под прощальные звуки музыки лебедь неподвижно лежит, распростёртый на глади озера. Спустя минуту он исчезает.

Лебедь улетел вместе с музыкой на лесное озеро, а я лежу и мёрзну на льду. Венчик из перьев на голове сполз на глаза. Придерживая его, встаю и кланяюсь во все стороны. Мне хлопают. Еду к поджидающему меня хореографу. Она набрасывает на меня кроличью шубку.

В микрофон объявляют мои оценки. Я им рада, но по лицу хореографа понимаю, что она мной недовольна. Эта хореограф очень знаменитая и строгая. Решаюсь спросить:

– Что, что не так?

– Ты умерла не в ту сторону.

– Как это?

– Надо было умереть лицом к судьям, а ты повернулась к ним попой и умерла в сторону зрителей. Смазала хорошее выступление!

Хореограф от меня отворачивается. На лёд вызывают следующую её ученицу.

Ничего не видя от слёз, качусь в раздевалку. По пути на дорожке чуть не столкнулась с конькобежцем. В тёплой раздевалке фигуристов ни души – все на соревновании. Пахнет сырыми деревянными полами, резиновыми ковриками, тряпками для вытирания лезвий коньков. Я подстилаю на лавку шубку и ложусь на спину, чувствуя булавки. Уже сухими глазами в тусклом свете ламп рассматриваю причудливые трещины на потолке.

Меня некому пожалеть. Папа ведёт соревнование, а мама судит.

Лужа

Тёплым апрельским вечером 1960 года из кинотеатра в Марьиной Роще под руку вышла молодая пара. Она – сама нежность и грация: не идёт, а порхает в модном приталенном пальто цвета бордо, кукольное личико в обрамлении чёрных кудрей, глаза цвета папоротника в еловом лесу. В руках у неё букет цветов. Он – воплощение силы и мужества: лицо крупной лепки, глаза как васильки, светло-серый костюм ладно облегает фигуру спортсмена. Женщина молчала, а мужчина вполголоса напевал неаполитанскую песню: «О so-оle, O so-оle miо-о». Он встал перед ней, улыбнулся и воскликнул:

– Как ты похожа на Джину Лоллобриджиду!

Она не ответила, шагнула в сторону и пошла дальше, а он – за ней.

– Ты опять на что-то сердишься?

Она отвернулась от него. Руки в лайковых перчатках теребили букет тюльпанов. Он тронул её за локоть и сказал:

– Такой хороший вечер, посмотри!

Женщина отдёрнула руку и, глядя сквозь него, сказала тонким голосом, чеканя каждое слово:

– Я в кармане твоего пальто опять нашла пачку лотерейных билетов. Ты же обещал!

Он резко остановился, как от удара, и тихо вымолвил:

– Ну, это… это старые, старые билеты.

– Все старые билеты я выбросила. – Она зло рассмеялась и добавила: – Хотя зря. Ими можно было оклеить как обоями нашу комнату в шесть квадратных метров.

Он побледнел, стукнул себя по карманам пиджака и выкрикнул:

– Зачем ты роешься в моих карманах?

Она тоже закричала:

– А на какие, интересно, деньги ты купил билеты, если всю зарплату отдаёшь мне?

– На подкожные деньги.

– На какие-какие? Подкожные?

Её лицо исказила гримаса отвращения. Мужчина взглянул на неё и увидел вместо жены фурию. Он испугался и забормотал:

– Прости, прости, прости!

Она вскрикнула, выдохнула и затараторила:

– Уж не те ли это деньги, которые твой отец дал на покупку туфель для Нины? Ей исполнилось одиннадцать лет, а размер ноги уже тридцать шестой – больше, чем у меня.

Женщина согнулась, губы задрожали, горло сдавило, будто она поперхнулась кипятком. Вот-вот и обида, и злость её задушат. Она продышалась, выпрямилась и, потрясая букетом, изрекла голосом робота:

– Ты знаешь, что я сделаю? Завтра же пойду и сделаю!

Он упал перед ней на колени, обнял, уткнулся ей в живот и, заливаясь слезами, зашептал:

– Нет, нет, Валечка, я тебя умоляю! Умоляю!

Жена стояла неподвижно как истукан. Затем размахнулась и не глядя бросила букет. Цветы с чавканьем шлёпнулись в большую лужу. По поверхности лужи пробежала рябь, но через мгновение она, как и до того, равнодушно отразила луну и звёзды. Букет луже понравился. Такого ей ещё никто не дарил – на дне у неё покоились пуговицы, подмётки и рваная калоша.

Муж, произнеся в третий раз «Умоляю!», отпрянул от жены. Он дотронулся до своего лица, и ему показалось, что он прикасается к мокрой тряпке. С криком «А-а!» он поднялся с колен, в три прыжка подскочил к луже и плюхнулся в неё навзничь. Расставив руки, он дотянулся до цветов и положил их себе на грудь. Лужа радостно громко чавкнула, заколыхалась и благодарно обдала грязью новый подарок судьбы – возможность принять в свои объятья красавца-мужчину вместо банального отражения луны и звёзд.

Жена по-бабьи взвизгнула и подбежала к мужу. Она встала на краю лужи, чтобы не замочить ноги, и нежно произнесла:

– Юрочка, милый мой, вставай! Я оставлю ребёнка!

Нянька

Бабушка с дедом во мне души не чаяли, а бабушку я звала мамой. Мои молодые родители жили не с нами. Они работали, учились и приходили к нам по воскресеньям. Папа пел неаполитанские песни, аккомпанируя себе на рояле. Он с ходу придумывал истории про чудеса в дальних странах и хвалил, когда я ловко делала шпагат и мостик. Мама нервно прихорашивалась перед зеркалом и торопила его куда-то уходить. Молодые, нарядные, они, словно сказочные райские птицы, прилетали и улетали в свою взрослую жизнь. В школу я ходила только для того, чтобы не огорчать бабушку. Она с вечера собирала меня: гладила тяжёлым утюгом мой фартук, крахмалила и пришивала белый воротничок. Какая мука – сидеть за партой, когда за окном солнце, небо, птицы.

Когда мне исполнилось двенадцать лет, в жизни семьи многое изменилось: появилась на свет младшая сестра, бабушка с дедом съехались с семьёй тёти, а мои родители переехали в двухкомнатную кооперативную квартиру и взяли меня к себе.

В нашей квартире всё новое и блестит: окна, ванна, паркет, мебельный гарнитур. После новоселья мама огласила мои новые обязанности: утром до школы сбегать на детскую молочную кухню, после учёбы помыть полы, сходить в магазин и погулять с сестрой. Я старалась, как могла, но мама постоянно меня ругала. «Ты хуже подёнщицы!» – выговаривала она мне. Я очень уставала, обижалась и даже иногда огрызалась. Когда мама поняла, что я не справляюсь, она привела к нам молодую няньку. Та нас быстро обокрала и сбежала. Тогда папа врезал в их комнату замок, и мама наняла другую няньку.

Через два дня, вернувшись из школы, я застала такую картину. В детской на моей тахте спит голая толстомясая нянька, едва прикрыв стыд моим одеялом, а из ее глотки, как рык, вырывается громкий храп. Из-под няньки на паркет натекла жёлтая лужа, рядом валяется пустая бутылка водки. Меня чуть не вырвало. А что с малышкой?

Я кинулась в комнату родителей, а дверь заперта. Обернулась и вижу, что детская кроватка втиснута в проём между кухней и узким коридором. Моя девятимесячная сестрёнка сидит, опершись на решётку кроватки, и сосёт погремушку. Завидев меня, она заулыбалась, загукала. По мокрой клеёнке и стойкому запаху срыгивания и какашек я догадалась, что подгузник не меняли с утра. Попыталась рывком выкатить кроватку в коридор. Не удалось, кроватка только сильнее застряла. Малышка заплакала.

Если не откачу кроватку, то не смогу открыть дверь в ванную. Как быть? Тогда я перелезла по кроватке на кухню, задвинула стол и табуретки вплотную к окну и плите, а затем перебралась обратно в коридор. Аккуратно раскачивая кроватку, протолкнула её в кухню. Путь в ванную открыт!

Там я занялась ребёнком: подмыла, вытерла, присыпала, обернула чистым подгузником, переодела рубашку и ползунки, поменяла клеёнку в кроватке. Малышка плачет, видно, голодная, как и я. Продукты в холодильнике, а он стоит в коридоре, рядом с открытой дверью в детскую, откуда разит вонью и доносится звериный храп няньки. Я закрыла туда дверь и достала из холодильника детскую смесь и творожок. Надо согреть детское питание под струёй горячей воды, а мойка полна грязной посуды. Я вымыла её. Накормила ребёнка, а себе поджарила яичницу с колбасой.

Теперь гулять. Обрядила малышку в одёжки и завернула в одеялко для улицы и уложила в коляску. На лифте спустились на площадку первого этажа. До двери подъезда пять ступенек вниз. Как спустить по ним тяжёлую коляску с ребёнком, рискуя её перевернуть?

Удалось! Мы на крыльце, а сил почти уже нет. Последнее препятствие – ещё три ступеньки. Справилась!

Гуляем во дворе. Весна, небо, солнце, шумят дети, сестрёнка спит. Я решила дожидаться прихода родителей на улице. Пусть выгонят из моей новой комнаты пьяную няньку.

Зачем русалочке купальник

Тёплая августовская ночь на берегу Рижского залива в Булдури. Под исполинскими корабельными соснами в уютных деревянных двухэтажных коттеджах безмятежно спят и дети, и вожатые пионерского лагеря от радиозавода. В палате девочек старшего отряда одна Нина не спит, а притворяется. Ей недавно исполнилось шестнадцать лет, она перешла в десятый класс и в лагере проводила свои последние школьные каникулы.

Нина лежала с закрытыми глазами и прислушивалась.

Слышно, как дышит во сне девочка на соседней кровати, где-то вдали переругиваются собаки.

Всё, пора!

Она вскочила, оделась, взяла полотенце, осторожно спустилась вниз по деревянной винтовой лестнице, тревожно скрипнувшей, и вышла на крыльцо. Темнота ночи угрожающе надвинулась на неё, но Нина решительно направилась к морю, напевая про себя для храбрости куплеты из песни Дунаевского: «Капитан, капитан, улыбнитесь! Ведь улыбка – это флаг корабля!»

Она к этому моменту тщательно готовилась: прикармливала сторожевых лагерных псов, ждала подходящей погоды. А главное, чтобы педагог отряда, её дядя Гарри, уехал на весь день домой в Ригу.

Нина худенькая и невысокая, весит всего сорок четыре килограмма. Она ещё не развилась в девушку и угловатостью скорее напоминала мальчика-подростка. Всё у Нины было остренькое: и коленки, и локотки, и ушки, и носик с подбородочком. Она походила на белочку: волосы собирала в хвостики, и они торчали в разные стороны, возвышаясь на голове, как ушки, а когда задумывалась, смешно морщила носик. На маленьком личике с полупрозрачной тонкой кожей её серо-зелёные глаза казались огромными и глядели на мир не по-детски внимательно и серьёзно.

Раньше каждое лето Нина всегда проводила на даче под Москвой у бабушки с дедушкой на станции Детская.

Как Нина любила бегать к поезду встречать папу с работы!

Если подняться на пригорок, то далеко впереди через пшеничное поле видно, как подъезжает похожая на огромную зелёную гусеницу электричка и медленно останавливается. Чёрными букашками высыпают люди из вагонов, спускаются по лестнице и цепочкой движутся по дорожке через поле к посёлку. Но вот несколько человек опережают всех. И наконец один, словно спринтер, вырывается вперёд и быстро оказывается на середине дороги. И тогда Нина бежит через улицу, через овраги и, поднявшись наверх, видит, что это он, её папа, стремительно приближается к ней в голубой клетчатой тенниске и светлых брюках. У него накачанный торс и упругая, пружинистая походка спортсмена, он немножко покачивается с ноги на ногу. Он спешит к дочке!

– Ура! – кричит Нина. – Папочка приехал!

И бежит к нему со всех ног через овраг. Он хватает её сильными ручищами, обнимает, целует, и они весело идут под горку к даче.

Папа по пути снимает потную тенниску – ему всегда ужасно жарко: на даче, в саду и в лесу он ходит исключительно в плавках, несмотря на ворчание бабушки.

– Какая мука летом в жару сидеть в конторе!

Папа работает инженером в проектном институте. После службы он каждый день едет в метро и в переполненной электричке. Он больше всего на свете любит загорать и купаться.

Когда они приходят на дачу, папа отдаёт бабушке привезённые из Москвы продукты, с дочкой бежит в лес на озеро.

Но в это лето родители решили, что Нина уже большая, и отправили её на поезде без взрослых к морю, в Прибалтику, к дальнему родственнику дяде Гарри, а сами уехали на юг.

Море, море! Нина в мечтах представляла себя героиней фильма «Дети капитана Гранта»: звучит увертюра Дунаевского, она на корабле в вихре ветра преодолевает морскую пучину, замирая от страха и восторга.

В Прибалтике Нине очень нравилось. И не сравнить с лагерем от папиной работы «Рябинка». Там разрешалось купаться в речке по распорядку: по свистку в воду, по свистку из воды, вожатые изводили детей бесконечными маршировками строем под палящим солнцем в парадной пионерской форме. Весь день, не умолкая, на столбе репродуктор громко транслировал песни: «Взвейтесь кострами, синие ночи, мы пионеры, дети рабочих», «И Ленин такой молодой, и юный Октябрь впереди!».

Ночью в спальне на двенадцать девочек, похожей на казарму, невозможно было уснуть от сальных историй, которые пионерки рассказывали друг другу громким матом. Нине претило чувство сплочённости с таким вот коллективом. Она себя ощущала овцой в загоне. Нина отказалась ехать в «Рябинку».

Другое дело море. Целыми днями можно купаться столько, сколько хочешь, гулять в сосновом лесу и собирать ягоды, читать книжки или играть в кружок в волейбол. Самое неприятное, но, увы, неизбежное – и здесь устраивали утреннюю пионерскую линейку – построение по отрядам с горном и знамёнами на плацу. Но это длилось недолго, зато потом весь день свободен.

В эту ночь Нина лежала и, пока дожидалась, когда все заснут, вспоминала, леденея от ужаса, «страшные» случаи, которые с ней происходили.

Так, однажды прошлой зимой, когда Нина каталась в Лужниках на взятых напрокат лыжах, простых деревянных, со старыми железными креплениями, она случайно подъехала к малому трамплину – к тому месту, куда прыгуны приземляются после прыжка. Дух захватывало от открывающейся панорамы Москвы. На фоне синего морозного солнечного неба золотом горели купола церквей, как огромные леденцы, возвышались высотные здания, и сверкала льдом, как лента серпантина, Москва-река в каёмочке снежных берегов.

Нине захотелось воспарить птицей в небо или хотя бы прокатиться с ветерком с такой высоты вниз. Ей казалось, что это возможно, но что-то её все-таки удерживало, и она не решилась.

И слава Богу!

Однажды в пятом классе на школьном дворе во время субботника кто-то из мальчишек принёс ужа. Змеёй сначала пугали друг друга, а потом стали травить девчонок, что, конечно, гораздо интереснее.

Нина вздрогнула, когда услышала визг и вопли: «Змея!» Она до отвращения боялась всего ползучего, даже земляных червей, а уж змей и подавно, и с ужасом поняла, что если мальчишки, подкравшись сзади, бросят ей на плечо скользкого и гадкого, извивающегося ужа, то она просто этого не вынесет.

И тогда она сама удивилась своему неожиданному поступку – Нина подошла к мальчишкам и громко, с вызовом сказала:

– Я не боюсь ужа, дайте его мне!

После чего решительно протянула руки к рыжему гогочущему мальчишке с ужом в ладошке. Рыжий до этого момента кривлялся, паясничал: сучил, как журавль, длинными ногами, приплясывал, улюлюкал, скалил редкие зубы, веснушчатым лицом корчил страшные и смешные рожицы. Но после слов Нины он замер как вкопанный. Все оторопели и уставились на Нину.

Рыжий в оглушающей тишине осторожно, медленно положил в Нинины ладони прохладный клубочек почти замученного ужика. Мгновение, и уж зашевелился, поднял головку и открыл глазки. Девочке показалось, что его змеиный взгляд задержался на ней, и мелькнуло красное жало. Все оцепенели, с вожделением ожидая, что сейчас будет. Лицо и руки Нины налились кровью, она чувствовала их нестерпимый жар, казалось, что слёзы в глазах сейчас закипят. И когда она в последнем усилии, чтобы не упасть, напряглась, как пружина, Рыжий выхватил у Нины ужа, моментально засунул его в карман брюк и с громовым воплем: «Пошли малышню пугать!» – убежал. А за ним и остальные. Все поняли, что «представление» окончено и ничего интересного больше не будет.

Когда субботник закончился, Нина незаметно отлучилась в туалет тщательно отмывать руки. Но, сколько она ни намыливала их школьным хозяйственным мылом, ей всё казалось, что ладони пахнут гадкой змеёй, а на пальцах мерещились уже вскакивающие бородавки.

После этого случая одноклассники к Нине относились настороженно: мальчишки её никогда не дразнили и не задирали, а девчонки сторонились и считали гордячкой.

Однажды летом, года три назад, в жаркий июньский день, папа Нины пораньше приехал с работы и они, как всегда, пошли купаться.

В лесу после ежегодного весеннего паводка всегда оставалось около десятка маленьких неглубоких прудиков – бочажков. Папа с дочкой направились к самому большому и глубокому из них, под названием Пятка – пятый по счету. Вода в озерцах всегда прозрачная и тихая, и в ней, как в зеркале, отражались зелёные кроны деревьев с просветами голубого неба.

Низко, как сказочные эльфы, кружат парами редкие синекрылые стрекозы. Дно покрыто мелким песочком или зелёной травкой.

Нина с папой весело идут босиком по лесной дорожке, размахивают полотенцами. Дочка подпрыгивает и приплясывает, а папа поёт. Нинин папа прекрасно атлетически сложён, ну просто как греческий бог. А ещё у папы чудный голос – прекрасного тембра тенор. Гуляя в лесу, он всегда распевает арии из опер и неаполитанские песни, такие как «О sole mio!» и любимая Нинина «Влюблённый солдат». А когда доходит до слов: «Oje vita, oje vita mia, oje cuore di guesto cuore… – тебе я, одной тебе я и сердце, и жизнь вручаю…» – Нина начинает весело маршировать и громко подпевать.

Папа с дочкой часто проводили время вместе: ходили за грибами, катались на велосипедах и даже ездили на дальнюю рыбалку на речку Ворю.

В тот день Нина с папой пришли на пруд и с разбегу бросились в воду. Вволю накупавшись, они выскочили на полянку на берегу и, как всегда, стали кувыркаться, скакать на одной ножке, делать шпагаты, мостик, колесо и даже сальто. Они резвились и кричали громко:

– Тра-аль-ля-ля, траль-ля-ля!

Ах, как весело им было!

И вдруг Нина заметила у себя на правой пятке с наружной стороны какой-то черный шнурок. Пригляделась – это оказалась присосавшаяся пиявка.

Ужас! Нина вскрикнула так громко, что сорвала голос, и от страха помчалась куда глаза глядят. Папа сначала оторопел, но потом быстро сообразил, в чем дело, и погнался за дочкой. Чтобы остановить, пришлось ему даже сбить ее с ног. Когда пиявка присосалась, боли она не почувствовала, но было ужасно гадко, омерзительно, противно.

Папа отодрал пиявку и стал давить ее своей огромной пяткой на тропинке, приговаривая:

– Вот, вот, смотри – нет, нет больше пиявки, успокойся, не плачь!

Он её действительно раздавил, даже мокрого места не осталось, вот силища! Нина всё ещё дрожала от пережитого страха, но была счастлива, что папочка её спас. И вот всё – страх позади, слёзы высохли, и папа с дочкой пошли домой на дачу. Там их ждала любимая бабушка Лёля – папина мама. Она уже приготовила ужин и набрала с грядки каждому по блюдечку первой клубники.

Зачем же сейчас на Рижском заливе девочка в такую пору, когда весь лагерь спит, отправилась на берег моря?

Нина решила проверить свою смелость: искупаться одной ночью в море, и не просто окунуться в воде, а заплыть далеко – до пятой мели, где глубоко – вода выше подбородка и даже «с головкой».

Вот какую задачу она себе поставила. Никого вокруг – одна. Чтобы подбодрить себя, Нина громко и звонко запела:

– Капитан, капитан, подтянитесь, только смелым покоряются моря!

Ночью на море спасенья ждать не от кого. Нина хотела проверить свою взрослость и самостоятельность. Девочка была уверена, что у неё всё получится. Она как будто всё предусмотрела, когда бродила по берегу вдоль морской кромки в поисках янтаря, заходила глубоко в воду, проверяя, нет ли на дне ям.

И вот сегодня решилась!

Тёмные кусты обступили девочку. Не видно неба, только белеет тропинка. Скорее надо пройти это мрачное место. Вот наконец кончились кусты, и уже сквозь чёрные стволы сосен светлеет полоска пляжа и мерцают море и небо.

И в тот момент, когда Нина ступила на пляж, как по волшебству, из-за единственной тучки вышла луна и развернула прямо перед ней на море широкую сверкающую дорожку, как бы приглашая вдаль. На песке рельефно заиграли перекрёстные тени от двух сосен справа, а за девочкой вытянулась её длинноногая тень с ушками и с крыльями от раскинутых в порыве восторга рук. Нина себя представила бегущей по волнам. Небо и море от лунного света стали ещё огромнее, а ветви сосен казались обсыпанными светящимся серебряным инеем. Далеко слева равномерно, придавая ритм всей картине, мигал зелёный глаз маяка.

Празднично, светло, широко, тихо.

Нина скинула шлёпанцы, ступни охладил сыроватый песок. Она пришла на своё привычное место, где загорала днём. Огляделась. Конечно, всё то же, но ночью совсем по-другому – таинственно и величественно.

Нине стало казаться, что тишина звучит как торжественная музыка и она смотрит на бухту сквозь тонкий тюль туманной занавески, расписанной Создателем акварельными небесными красками. А краски эти разведены не водой, а молоком. Море с небом будто играли мельчайшими оттенками синего, голубого, лилового, зелёного и коричнево-золотистого, которые на глазах менялись и переходили один в другой. Восторг наполнял душу.

«И совсем не страшно!» – думала Нина.

Она быстро разделась, повесила вещи на сухую корягу и вошла в воду. Поёжилась от поднимающегося по ногам холода и твёрдо продолжила путь. Довольно долго пришлось идти до второй мели, где вода достигала бёдер. Наконец она поплыла.

Нина с замиранием сердца от свободы в морской стихии, с высоко торчащей из воды головой устремилась ученическим брассом к третьей мели, где вода по грудь.

Ветра нет, слышен только плеск воды. Постепенно она начала уставать. Девочка время от времени касалась ногами дна. Ей надо плыть дальше, к четвёртой, а затем и к пятой мели, где дна не достать.

Оглядываться Нина боялась, зная, что до берега далеко и если оглянется, то испугается. Девочка смотрела то на морские волны, отражающие свет луны, висящей в левом углу высокого безоблачного звёздного неба, то на мигающий зелёный маяк, то на тёмные очертания леса, обрамляющие края бухты.

Нина остановилась передохнуть, а вода уже по грудь. «Пожалуй, хватит! – решила девочка. – Ещё чуть-чуть и пора возвращаться!»

Она уже себе доказала, что смелая. Нина досчитала до десяти, двигаясь плавно, как лягушка, остановилась и резко повернулась лицом к берегу. «Боже, как далеко берег!» – подумала Нина и устремилась в обратную сторону.

Но странно. Она сильно бултыхала в воде и ногами и руками, но берег не приближался. Ей казалось, что она столько проплыла и уже должна коленями коснуться дна, а вместо этого у неё создаётся впечатление, что она топчется на месте.

Что это значит? Нина испугалась. Происходило что-то непонятное. Почему берег остаётся так далеко? Ей вдруг стало холодно. Нина поднажала что есть мочи и немного продвинулась вперёд. Вот она временами уже достаёт до дна. И хотя берег стал явственно ближе и уже различаются повешенные на корягу её халатик и полотенце, всё равно странно, почему, несмотря на все усилия, так медленно приближается берег.

И вдруг Нина поняла, что, пока она так долго была в воде, наверное, начался отлив. И её медленно, но верно относит обратно в море. Этого Нина предвидеть не могла. Она отчаянно боролась и уже почти добралась до второй мели, где вода по колено, но волна коварно оттаскивала Нину назад.

Девочка не сдавалась. Нина несколько раз почти оказывалась на берегу: она цеплялась за песок теряющими силу пальцами, но безуспешно.

Нина пыталась угадать ритм отливающей волны, чтобы обмануть её и не дать себя унести обратно в море. И это ей наконец удалось. Совсем обессиленная, девочка выбросилась на берег и проползла по песку подальше от воды.

Она отдышалась. Затем встала и, вздохнув с облегчением, что всё позади, направилась к своим вещам.

Вдруг прямо перед собой Нина увидела такое, что чуть не закричала. На песчаном пляже в нескольких метрах от неё лежат рядом двое: мужчина и женщина. Они вытянулись в одинаковых позах на животе, подперев головы руками, согнутыми в локтях, лица обращены в морскую даль.

Нина замерла. Они не двигались. Девочка пригляделась: на них четко виднелись купальные костюмы, что её немного успокоило, потому что Нина ещё и панически боялась голых.

В детстве, когда девочке было пять лет, они с бабушкой прогуливались днём в парке ранней весной. Прохожий, поравнявшись с ними на аллее, внезапно остановился и распахнул длинный чёрный плащ, надетый, как оказалось, на совершенно голое тело. Увидев ужас в их глазах, он с диким хохотом убежал прочь.

«Странно, что эти неподвижные фигуры очень крупных размеров, как изваяния, ну просто исполины. Жутко – ну и парочка! – лежат и загорают под луной, на море любуются!»

И тут Нина догадалась, что это были… скульптуры из песка! Вчера в лагере говорили, что будет конкурс песчаных скульптур.

Девочка перевела дух и посмотрела на изваяния из песка уже более спокойно. И носики, и глазки, и грудка в лифчике, и ложбинки вдоль позвоночника на спинах, и пальчики на руках и ногах – как настоящие, а волосы у женщины ниспадают на плечи длинными локонами, а у мужчины стоят ёршиком. И оба блестят как обливные, будто только что после купания.

– Ну как живые! Классно вылеплены! Взгляд-то слепой, конечно, но… – И Нине показалось, что они смотрят прямо на неё немигающими глазами.

«Ой, а вдруг они оживут и схватят меня? – подумалось девочке. – Вот, оказывается, где прятался страх!»

У Нины перехватило горло, но она и не думала кричать, а опрометью помчалась по тропинке в лагерь. Пролетела по лестнице и вбежала в спальную.

Все спят. Никто ничего не заметил. Нина сняла с себя мокрый купальник, обтрусила на пол ступни от песка и юркнула под одеяло.

У девочки стучали зубы – или от холода, или от пережитого страха, и она никак не могла унять дрожь, сотрясающую всё тело. Нина накрылась одеялом с головой и стала усиленно дышать. Это помогло, и она начала согреваться. Но от перевозбуждения уснуть долго не могла.

Что же случилось? Она лежала, закутавшись, и твердила себе: «Я доказала, доказала!»

«Что доказала?» – будто спрашивал кто-то другой.

И с этой мыслью девочка наконец заснула.

Утром Нина, как все дети, встала, умылась и пошла на пионерскую линейку. Перед тем как идти в столовую на завтрак, девочка забежала в палату, достала завалившийся под кровать свой влажный, весь в песке купальник, отряхнула и, прополоскав, повесила сушиться.

Только этот купальник и напоминал Нине про ночное приключение. Только он знает её тайну, он свидетель и доказательство её подвига.

После этого случая у Нины прорезался аппетит. Раньше она всегда плохо ела, и взрослые часто её ругали за ковыряние в тарелке. Теперь девочка стала много и с удовольствием есть почти всё, чем кормили в столовой. Особенно ей полюбился полдник – огромные куски черничного пирога со сметаной и кружка парного молока с подшефной заводу фермы.

Когда накануне отъезда в Москву Нина собирала вещи, она с удивлением обнаружила, что вся её одежда стала настолько мала, что смотрелась на ней как натянутая на барабан, который вот-вот лопнет. Девочка превратилась в девушку. Нине казалось, что её тело просто вылезает из сарафана, как тесто из квашни, а подол неприлично еле прикрывает совсем не худую попку. Она не понимала, что за время отдыха сильно поправилась – на семь килограммов – и даже подросла на четыре сантиметра. От таких перемен было очень неудобно, поскольку других вещей у девочки не было. Любимый купальник Нины тоже стал совершенно мал и очень больно врезался в тело. Ей было жаль его совсем выбрасывать.

Когда в последний день в лагере Нина отправилась на пляж попрощаться со своей любимой бухтой, ей захотелось что-нибудь оставить морю на память. И она подошла к кустам, растущим близко к воде, и повесила на них свой купальник. Девочка аккуратно расправила его на ветках. Два кусочка ситцевой ткани, оранжевой в чёрную полоску, издали смотрелись как два экзотических цветка. Нина оглядела в последний раз знакомые и полюбившиеся места, и ей живо представилось, как однажды, когда на бухту опустится ночь и замигает зелёный глаз маяка, вдруг из воды выйдет прекрасная русалочка, увидит купальник и унесёт его в морское царство, нарядится и закружится с принцем в вихре вальса…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.