Елена Афанасьева
Театр тающих теней. Словами гения

© Е.И. Афанасьева, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Третья книга романа «Театр тающих теней», дорогой читатель, начнется не там, где я оставила вас в конце второй книги.

Теперь вас ждут уже не взбаламученный Гражданской войной Крым, не Делфт времен расцвета малых голландцев и не интриги при дворе Габсбургов, а бурлящая перестроечная Москва, Португалия времен Салазара и Революции гвоздик и таинственное убийство в элитном жилом комплексе с пугающим названием «Барракуда».

И интервью Гения, которое расставит все точки над i и даст ответы на все вопросы.

Очень надеюсь, что и новые герои не оставят вас равнодушными, и герои первых двух книг вернутся в самый нужный момент.

Ваша Е.А. 

Убийство в «Барракуде»

Сценаристка

Португалия. Алгарве. Недавно

Распластанное в бассейне тело напоминает крест.

Женское тело. Лицом вниз.

В бассейне элитного жилого комплекса «Барракуда». На берегу океана в Алгарве. В Португалии.

Где я сняла апартаменты на пару недель. Вырваться из суеты, оставить в покое сыновей, которым летний лагерь под относительным присмотром отца уже интереснее, чем пляжный отдых с мамой, в кои веки провести время с дочкой, которая неожиданно сама вызвалась приехать. И просто писать. В тишине. До сентября и сценарий, и роман нужно сдать…

За пять минут ДО консьержка Мануэла гостеприимно встречает меня около ворот. Запускает мою арендованную машину на аллею апельсиновых деревьев, ведущую к главному входу, рядом с которым на постоянных парковочных местах жильцов этого комплекса одно авто дороже другого. Бедные в «Барракуде» не живут. Мой «Мини Купер» единственный со значками аренды на лобовом стекле. Здешние жильцы ездят на собственных дорогих машинах, между которыми теперь томно прохаживается холеный черный кот с белыми лапками и белым треугольничком вокруг рта.

– Маркус – общий любимец, – комментирует Мануэла, жестом приглашая пройти. – Это наш главный вход. Рядом с бассейном и зоной вилл есть калитка, ведущая к пляжу. От нее вот этот брелок. Иногда заедает, дергайте сильнее.

За три минуты ДО по пути на верхний этаж Мануэла успевает рассказать, что частное жилье в таком роскошном месте на берегу океана возводить запрещено и что разрешение на строительство было дано для пятизвездочного отеля с основным зданием и виллами и якобы под отель все и строилось.

– Поговаривают, что наш хозяин «по смешной цене» продал некоторые апартаменты и виллы «нужным людям», а те помогли решить все проблемы, – с порога выдает местные тайны консьержка. – Так вместо отеля оказался «приват хаус». На оставшиеся апартаменты и виллы сразу выстроилась очередь. И не только португальцев, но и британцев, голландцев, американцев и… разумеется, ваших русских! Но у нас очень строгий отбор жильцов!

Двери лифта открываются на нужном этаже, и говорливая дама жестом предлагает мне пройти вперед, в традиционный для южных строений коридор-галерею, вдоль одной стены которого двери в апартаменты, а вторая стена отсутствует – коридор как открытый балкон.

– На нуворишей разных мастей мы, уж простите, насмотрелись! – не умолкает Мануэла. – Проблем с ними не оберешься! Но с вашими друзьями мы до сих пор лично не знакомы. Только по электронной почте.

– Друзьями? – не понимаю я.

– Друзьями! – подтверждает Мануэла. – Владельцами апартаментов, в которых вы будете жить.

– С владельцами мы не друзья и даже не знакомы. Мне нужно было уехать в тишине поработать, муж увидел интересное предложение об аренде, списались с владельцами, и все сложилось.

– Да, русские у нас не частые гости. Хотя русский oligarkh купил пентхаус – весь Extra Level, почти восемьсот квадратных метров, но за все годы ни разу его самого не видела. Из вашей Москвы не налетаешься, зачем, спрашивается, было покупать?!

Миниатюрная деловитая женщина продолжает мониторить чужие деньги и чужие намерения. И вряд ли стоит ее расстраивать уточнениями, что восемьсот квадратов в общем жилом комплексе для русского олигарха мелковато и что их жилец, скорее, какой-то чиновник или средней руки бизнесмен, и только.

– В блоке «В» на третьем этаже англичане, семья отставного адмирала, на втором голландцы, там же в блоке «А» американка сегодня должна приехать, – не умолкая вводит меня в курс здешней жизни Мануэла.

За две минуты ДО консьержка открывает дверь арендованной мною квартиры, протягивает мне ключ, я машинально прикрепляю его на свою связку с брелоком-волчонком и кладу в карман. Консьержка гостеприимно приглашает войти, попутно инструктируя меня по всем вопросам одновременно: вот вам пульт, открывающий тяжелые металлические ставни, их обычно опускают, когда не живут, но и от солнца тоже можно, а это встроенный пылесос, у которого в наличии только труба с насадкой и длиннющий шланг, а все остальное прячется где-то в недрах умного дома, а на сушилке сэкономили, слива, увы, нет, придется самой сливать этот бачок…

За минуту ДО «мажордомша» распахивает шторы, раздвигает стеклянные двери и решительно заявляет, что я счастливица:

– Приехали ровно в час заката! Кто видел закат в Алгарве, тот считал послание Господа!

С этой тирадой Мануэла выходит на широкий балкон. Обводит рукой всю панораму сочной зелени деревьев, пронзительно-синего океана и невероятного одновременно пурпурного, песочного, иссиня-синего и светлого, почти прозрачного неба. Опускает руку ниже, намереваясь рассказать о прелестях просторного бассейна на первом уровне…

…и истошно кричит.

Похоже, с рассуждениями о посланиях Господа придется повременить. Если это и послание, то весьма неоднозначное.

Подавшись вперед, смотрю, что же так напугало консьержку.

Внизу в четком голубоватом свечении бассейна плавает тело. Лицом вниз. Женское тело. В коктейльном платье. Руки в стороны крестом.

Представить, что кто-то из изрядно выпивших жильцов или гостей «Барракуды» в полной вечерней амуниции нырнул в бассейн и решил на спор задержать дыхание, сложновато. Логичнее предположить, что купальщица мертва.

– Звоните в полицию! – Растерявшуюся Мануэлу приходится трясти за плечи, чтобы привести в себя. – Звоните! И нужно спуститься, посмотреть, вдруг еще чем-то можем помочь.

Пока бежим по длинному коридору-балкону, спускаемся в лифте, идем к бассейну, консьержка лопочет по телефону, что-то объясняя полиции. Кроме Barracuda, mulher и morta[1] ничего не понимаю, но можно догадаться, о чем речь. Мануэла возмущается на родном языке, попутно выдавая комментарии для меня на своем португальском английском.

– Говорят, они не та полиция! Они PSP – Policia де Segurança Pública – «Общественная безопасность полиция», – неуклюже переводит на английский Мануэла, – а на убийство вызывать нужно PJ – Policia Judiciária – судебную полицию. Откуда же нам знать, убийство или сама утонула?! Или еще жива…

Выбегаем к бассейну. Мануэла не выпускает из рук телефона, продолжает ругаться с правильной и неправильной полицией. Приходится мне как есть, в шортах и футболке – купальника на мне нет, только телефон на край бортика положить, по ступенькам спуститься в бассейн. Подплыть к распластанному телу, нащупать вену рядом с бархоткой на шее, зажать ее пальцем. И, повернувшись к Мануэле, покачать головой.

– Morta! – восклицает та, и продолжает лепетать в телефон.

Подплываю к лестнице, выхожу, отжимая волосы, оглядываюсь по сторонам в поисках полотенца. И пока консьержка все еще разговаривает с полицией, объясняя, как быстрее доехать до «Барракуды», издали рассматриваю тело.

– Женщина. Судя по корочкам на локтях, уже не юная. Хотя тело подтянутое.

– Это американка из блока «А». – Мануэла успевает разговаривать и с полицией, и со мной. – Вчера звонила, говорила, что должна прилететь, просила подготовить апартаменты. У нее свой брелок от ворот, DHL ей все ключи отправляла, я не заметила, как она приехала. Может, все ж еще жива?!

Отрицательно качаю головой. И вижу, что началось движение: кто-то из жильцов заметил произошедшее со своих балконов, машут руками, кричат, о чем-то спрашивают Мануэлу, на что та отвечает понятным мне словом morta. Кто-то уже на лестнице – пролеты двух открытых лестниц между тремя блоками жилого комплекса просматриваются насквозь, по ним уже бегут люди. Аншлаг этому печальному представлению обеспечен.

– Собиралась на свидание, ждала кого-то, кто за ней заедет. – Продолжаю свои наблюдения. – Жила одна. Недавно начался остеохондроз. Полотенца поблизости не найдется?

– Откуда знаете?! – удивляется Мануэла и семенит к окошку своей будки консьержки за полотенцем.

– Детективы давно пишу. Наблюдать научилась, – отвечаю, пытаясь хоть как-то отжать края шорт и футболки.

Мануэле мои детективы ничего не объясняют. Возвращается с полотенцем в руках, в таком же недоумении, как прежде.

Приходится объяснять:

– Платье на ней коктейльное, не дешевое. Шпильки. Ближайшие заведения, как я успела заметить по дороге сюда, недорогие, в таком платье, еще и с бархоткой с органзой, в них не пойдешь, overdressed получится, и на таких каблуках пешком не доцокаешь. Арендованных машин на стоянке, кроме моей, нет. Если вы говорите, что она только-только приехала из Америки, то вряд ли успела купить машину, а в аренду не брала. Значит, доехала на такси и ждала, что за ней кто-то заедет и повезет в более пафосное место. Винтажная бархотка на шее – явно не на рядовую встречу собиралась.

Вытираю протянутым Мануэлой полотенцем руки, подбираю свой телефон с края бассейна, подхожу ближе, делаю несколько фото на всякий случай.

– А остеохондроз? И что жила одна? – хлопает глазами консьержка, не понимая, как такие выводы можно сделать от одного вида спины.

– Платье с молнией сзади. Всегда застегивала молнию сама, некого было попросить, привыкла. Но сейчас до конца не застегнула. Видите, верхний край молнии болтается – рука не дотянулась. Левой снизу протянула язычок застежки сколько могла, дальше нужно было сверху перехватить правой рукой и застегнуть до конца, но правая не дотянулась. Вывод – или рука повреждена, но ни повязок, ни следов на руке не видно, или, что скорее, остеохондроз. Началось это недавно, иначе она бы придумала, как застегивать, или перестала покупать вещи с такими молниями сзади. А так как раньше справлялась, не заметила, что не дотянула до конца, а посмотреть на нее и помочь было некому – значит, была одна.

– Точно, она одна должна была приехать. Отца позже ждала, завтра-послезавтра, – подтверждает Мануэла.

Но я уже не слышу консьержку. Увеличив фото на телефоне, невольно машу головой – быть такого не может!

Пробую еще увеличить, не получается. И, едва успев отжать на себе одежду, снова иду к лестнице, оставляю телефон, спускаюсь в бассейн. Подплываю к мертвой женщине с другой стороны в попытке ближе рассмотреть ее руку.

И едва не захлебываюсь. Глотаю воду, судорожно гребу руками, чтобы удержаться на поверхности. Выплываю на мелкую часть. Откашливаюсь. Поворачиваюсь снова, не в силах поверить своим глазам.

Так не бывает.

На правой руке у мертвой женщины кольцо. Старинное. С особой вязью и кроваво-красным камнем.

Кольцо, которое я видела много лет назад.

На женщине из моего далекого прошлого.

– Говорите, она американка? – спрашиваю Мануэлу, снова выходя из бассейна.

Консьержка часто-часто кивает.

– По телефону она сказала, что из Америки должна прилететь.

На непонятном никому здесь русском бормочу:

– Так не бывает!

Уже отовсюду бегут люди. Кричат! На всех языках. Требуют немедленно достать несчастную из воды и откачивать.

Пытаюсь остановить соседей погибшей, сказать, что женщина мертва и трогать тело нельзя, нужно все оставить как есть до приезда полиции. Но слушать меня не хотят.

Красивый подтянутый мужчина, по виду слегка за сорок, прыгает в воду, подталкивает тело к бортику, где его принимает старичок с кривоватым носом, похожий на постаревшего мистера Бина. Около бортика суетятся дама в летах с внушительным бюстом, едва прикрытым намокающим парео, и темнокожая женщина моих лет.

Пожилой мужчина с отличной, скорее, армейской выправкой на хорошем британском английском говорит, что откачивать бесполезно. Но его не слушают, как и меня.

Тело переворачивают. Стараюсь не смотреть, но все же не могу отвести взгляда от некогда знакомого, разумеется, постаревшего за столько лет лица. Интересно, я так же постарела? И если бы это она увидела меня, то первым делом тоже подумала бы, что годы никого не щадят?

Дама с внушительным бюстом неуклюже и суетливо пытается делать искусственное дыхание рот в рот, но собственный бюст не дает ей дотянуться до рта потерпевшей. «Мистер Бин», похоже, говорит ей на португальском, что это бесполезно, но дама машет руками, отгоняя его и темнокожую женщину, мол, не мешайте. Выбравшийся из бассейна красивый мужчина отодвигает даму в парео, начинает делать искусственное дыхание сам, командуя, чтобы теперь уже темнокожая дама делала массаж сердца в такт с ним.

– Um – Dois – Três! Um – Dois – Três! Um – Dois…

Еще через несколько минут все же обреченно разводят руками. Все мокрые, все растерянные.

А я все это время, как зависшая на ноутбуке программа, смотрю на кольцо с кроваво-красным камнем на руке мертвой, не в силах пошевелиться. И поверить, что Так Бывает.

Что это она.

Женщина, которая сломала мне жизнь.

Morta.

Двенадцать минут

28 июля 1966 года

Двенадцать минут до конца основного времени.

Челка прилипла ко лбу. И тошнота подошла к горлу. В такой-то духоте.

– Белая как смерть! – Второй режиссер повернулся в ее сторону. Странно, что ее кто-то сейчас заметил. – Еще двенадцать минут. Шансы есть!

– Конечно есть. Мутит меня как-то.

– Нервы. Какой день подряд без обеда. Кофе, кофе, сигареты, кофе.

В аппаратную набились все, кто только может. Разгоряченные, мокрые, потные, почти как парни на поле. Взглядами, молитвами и криками завораживая мониторы, на которые идет прямой сигнал из Лондона.

– Двенадцать минут до конца основного времени исторического матча, первого в истории нашей национальной сборной матча за медали чемпионата мира по футболу. Наши парни уже сделали невозможное, во что до начала чемпионата не верил никто, – дошли до полуфинала! И вот теперь бьются за бронзовые медали!

Вновь и вновь повторяет комментатор. И то же самое одними губами повторяет ее муж, дежурящий здесь, в студии, на случай обрыва связи с Уэмбли.

– Сборная Португалии – сборная Советского Союза. Счет по-прежнему один – один. Эйсебио на двенадцатой минуте с пенальти открыл счет… один – ноль.

Можно подумать, кто-то сейчас этого не знает!

– Эдуард Малофеев на сорок второй минуте сравнял… Двенадцать минут. Двенадцать минут!

Будто в целой стране сейчас найдется человек, который не знает, какой счет и сколько минут осталось. Даже мама, которой она звонила незадолго до перерыва спросить, уснули ли малышки, бросила трубку, закричав, что «нам чуть не забили». Называется, купили маме телевизор, чтобы на зятя смотрела и меньше на него ругалась!

Страна с восхитительным наслаждением сходит с ума.

Она и сама окунулась бы в это волшебное помешательство, если бы от духоты ее так не мутило. И если хоть кто-то, кроме нее, в этой насквозь прокуренной аппаратной мог бы трезво соображать, то понял бы, что после этих двенадцати минут, нет, уже одиннадцати минут, им придется выйти в эфир. И кроме футбола не забыть про ситуацию в Анголе и про заявление, только что переданное «сверху». И что этот выпуск новостей нужно готовить прямо сейчас. В духоте, тошноте и помешательстве.

Мужу придется что-то говорить в прямом эфире, а не просто кричать «Гооооол!». И текст для этого выпуска должен кто-то написать, потом показать такому же сходящему с ума главному редактору, завизировать у службиста, в котором и то проснулись человеческие реакции – и он прибежал из своего дальнего кабинета в аппаратную вместе со всеми смотреть трансляцию. Пиджак снял, но его толстый синий карандаш для вычеркивания недопустимого торчит из нагрудного кармана прилипшей – как у всех – от пота рубашки, того и гляди начнет на рубашке оставлять визы: «Сократить! Убрать! Не позволять!»

Хорошо еще, что никуда не придется бежать с текстом, все здесь! А еще бы переписать текст на большие листы бумаги, чтобы потом стоять за камерой и держать эти листы, муж в таком состоянии точно не сможет читать по эфирной папке. Но на переписывание времени нет, написать бы и завизировать успеть!

Секундомер бежит.

Десять минут.

Тошнота волнами, как атаки на наши ворота. Вся надежда на дополнительное время. Но перед дополнительным временем будет перерыв, и новости должны выйти в эфир через эти несколько минут. И это могут быть три совершенно разных выпуска. Но все три – и победный, и траурный, и нейтральный – должны быть готовы за эти десять минут.

Что мужу придется сегодня выходить в эфир одному, без партнерши, стало понятно еще до начала матча, когда главный редактор выгнал из студии их главную телезвезду. Мужу до ее популярности еще жить и жить, но сегодня главный ее выгнал. Увидел, с какими капризами их великая звезда выбирает наряд.

В капризах звезды перед эфиром не было ничего особенного. Вешалки с одеждой, летающие по гримерке и по студии, крики на парикмахершу и костюмершу – не то принесли, не так причесали, – все как обычно.

– В белом выйду, если выиграем, в красном – если проиграем, по телевизору будет смотреться вполне траурно…

И нельзя сказать, чтобы звезда была не права. Полтора часа назад перед матчем на мониторах прямой трансляции уже шла картинка разминки с Уэмбли, и красная форма советской сборной, конечно, казалась черной. И только на одном ближнем к ней небольшом экране тестового цветного вещания черное превращалось в алое, пульсировало и било по глазам, добавляя головокружения.

Кажется, их звезда была единственной в целой стране, кого ее внешний вид интересовал больше, чем исход матча. Но главный редактор, обычно боящийся лишнее слово звезде сказать, в этот раз на нее заорал:

– Ты не в кадре! Только не сегодня!

И, глядя на изумленно открытый рот звезды, из которого еще не успел вырваться визг, быстро пробормотал:

– Женщина на корабле к беде! Закон мореплавателей. На футболе тем более! Только не сегодня.

И исчез. Визги звезды, обычно слышные всем, на этот раз достались одной костюмерше, оставляющей следы красной помады на выкуренных едва ли наполовину сигаретах. Не до звезды всем сегодня.

– Девять минут до конца основного времени, если главный арбитр англичанин Кен Дагналл не добавит еще несколько минут…

Стук ее пишущей машинки в таком шуме не слышит никто. Текст на победу. Нейтральный текст для перерыва перед дополнительным временем. Текст на поражение. Она одна сейчас соображает, что на поражение тоже нужен текст?! Как он был нужен два дня назад, когда они проиграли в полуфинале, сам выход в который страна воспринимала как чудо.

– Эйсебио! Невероятный Эйсебио, имеющий все шансы стать лучшим бомбардиром этого чемпионата, рвется к воротам сборной Советского Союза, но Лев Яшин блистательно играет на выходе. И немедленно возвращает мяч в игру…

«Исторический матч национальной сборной, Команды нашего сердца!» – печатает она. Проиграют они или выиграют, они уже команда нашего сердца.

На экране монитора болельщики на трибуне Уэмбли. Толпы орущих британцев, хотя им-то что орать, они уже в финале. Наших почти не видно, откуда им там быть, в Лондоне. Хотя комментатор говорит про такую важную для команды поддержку наших болельщиков, пусть их так немного на трибунах.

– И этот там?! – подает голос службист. Кто это нашего соглядатая так удивил?!

Поднимает голову. На экране крупным планом болельщик с нашим флагом в левой руке, а на указательном пальце нет одной фаланги. Кричит, нет, орет так, что вены на шее вздулись. Щека расцарапана. И глаза сумасшедшие. А кто в эту минуту нормален!

Рядом с ним еще один наш болельщик. Помельче, тоже с флагом. Но этот нормальный даже слишком для такого матча. Ничего не выражающий взгляд. Как амеба, которую в школе изучали.

В диком шуме в аппаратной кто-то еще умудряется услышать телефонный звонок. Директора и здесь нашли. Но никто вокруг даже и не думает почтительно умолкнуть, пока начальник разговаривает с кем-то очень важным – с неважным секретарь бы не соединила, директора во время такого матча беспокоить не стала. Да и сам директор у аппарата вытягивается по струнке. Тараторит. Мешает ей печатать и следить за матчем одновременно.

– Нет… Нет… Не мы. Международная трансляция… Сигнал формирует съемочная бригада ФИФА. Мы только получаем отдельно картинку, отдельно звуковую дорожку от нашего комментатора. Есть не акцентировать внимание! Слушаю! Слушаю! Будет сделано!

За двадцать секунд разговора рубашку директора можно выжимать. Прилипла к спине.

– Канал связи с нашим комментатором у кого?! Передайте, не акцентировать внимание на наших болельщиках! Категорически!

Уже и за болельщиков директору досталось?! С болельщиками-то что не так?! Поддерживают как могут.

Восемь минут.

Два дня назад за такие же восемь минут после забитого пенальти родилась надежда! Еще чуть, и сравняют, а там дополнительное время, серия пенальти и… Позавчера секунда за секундой надежда таяла. Мужчины в аппаратной, почти забывшие про кофе и сигареты, на глазах серели. И зверели.

– Кретинка! – Муж швырнул протянутые ему страницы текста для эфира, который она писала, пока все только «болели». С трудом в этом дыму дышала, боролась с горечью в горле от тошноты и горечью от подступавшего поражения, но печатала текст для эфирной папки. – Чтобы я читал это?! МЫ проиграли! Дура!

Что возьмешь с мужчины, когда сборная страны потеряла шанс на, возможно, единственный в его жизни Финал Чемпионата Мира, а ему сразу после этого надо выходить в эфир и что-то говорить всей стране.

Но вышел же. Несчастный. Красивый. Прочел все, что она написала. Многие сочли, что это было достойно. И только мама конечно же сказала, что от такого зятя одни несчастья!

– Витает, как коршун над бедой.

Она сейчас одна женщина в аппаратной, полной мужчин. Похоже, за женщину ее здесь никто не считает, звезду выгнали, а ее не заметили. Сочувствуют мужу – такой популярный, зрительницы сходят с ума, под дверями телецентра дежурят, мог бы и получше себе кого-то найти, чем это безликое, плохо одетое, растрепанное существо. Или она себе все придумывает?

Пять минут.

* * *

– Не наши прокололись. Сигнал идет из Лондона, формируют организаторы. Они просто болельщика показали, безо всякой задней мысли.

За пять минут до конца матча человек в штатском кладет трубку, поворачивается к старшему коллеге, который маятником раскачивается около телевизора.

В здании одной из самых пугающих и закрытых спецслужб мира сегодня тоже смотрят футбол. Но профессиональной хватки не теряют.

– Просто болельщика?! Показали?! С ума все посходили?!

Человек-маятник пятерней треплет волосы, частички перхоти падают на ворот рубашки, пиджак он давно снял.

– Как он на стадион попал?! Куда же ты бьешь, мазила!!! Он когда о выполнении доложил?

– Вчера, двадцать седьмого июля, в восемнадцать двадцать четыре прошел условный звонок «Выполнено». Он эффективный профессионал, сами знаете.

– По плану операции этот «эффективный профессионал» когда должен был вылететь из Лондона?

– Ночным рейсом в день выполнения задания.

– Почему же сегодня весь мир видит нашего секретного агента в Лондоне?! Крупным планом?! Да еще и с нашим флагом в руках?

– Футбол, наверное, хотел посмотреть… А кто не хочет…

– Четыре минуты до конца основного времени в матче сборных Португалии и Советского Союза. Ничья. Один – один, – несется из телевизора.

* * *

Четыре минуты.

Живот свело, как от схваток во время родов. Еще чуть-чуть. Сейчас текст допишет, свисток раздастся, эфир начнется, эфир закончится, дополнительное время стартует, и можно будет убежать в туалет.

Она, конечно, не звезда. Без нарядов от лучших портных города, без шпилек и манто. После родов так и не пришла в прежнее состояние. Мать говорит, живот теперь останется навсегда, как у самой матери остался. И у бабушки. У них в роду у всех так – девочками они стройные и хрупкие, а после родов разносит. Ее не то чтобы разнесло, вроде такая же стройная, живот даже уходить стал, но не суждено…

Мать ее волнений по поводу веса не понимает: не все же ей быть голодной тощей пигалицей без форм – и взгляд остановить не на чем. Но, слава богу, теперь она замужняя дама. Повезло! Такая серая мышь, и подцепила видного мужчину, даром что мать его не любит, но что зять мужчина видный, признает. Теперь-то что переживать. Рожай себе, а не сиди днями на работе. Муж на то и муж, куда он денется!

Муж делает карьеру стремительно. Несколько лет назад они вместе оказались на телевидении на практике от университета. Она как лучшая студентка курса, он – просто как он. Главный парень на потоке. Красавец. Все всегда знали – ему дорога на телевидение! А тексты для мужа она пишет лучше, чем он. С первого его тракта, когда стало понятно, что написанное им самим ни один нормальный человек произнести не в силах. У него тогда паника началась – такой шанс, такой шанс, а он выговорить ничего не может, на каждом слове сбивается. Она села за печатную машинку, за три минуты набрала текст, встала за камеру, показывая крупно написанные сложные слова с проставленными правильными ударениями. И все получилось.

Господи! Хоть бы нам не забили за эти четыре минуты!

Мужу нужно быть уже в студии. Но даже напоминать ему сейчас страшно – заорет же. Пусть кто-то другой напоминает, если еще помнит о чем-то, кроме этих четырех минут. Но кто-то же включил лампы в студии – на первом мониторе видно, что студия уже освещена. Ведущему пора на свое место.

Три минуты.

Никто не напоминает. Муж потный, волосы взмокли, дай бог гримерше успеть хоть чуть расчесать и лаком залить. Взмокшую на спине рубашку переодевать уже некогда, но под пиджаком ее видно не будет.

Выдернула нейтральный вариант текста из печатной машинки. Повернулась к главному редактору – визировать будете? Отмахнулся. Быстро подсунула службисту. Надо же – читает, даже в такой ситуации читает, не пропуская ни слова!

Абзац. Другой. Третий… Пошла атака на наши ворота. Поднял глаза и опять опустил в текст. Читает. Но за ней исправлять ничего не надо. Она знает, что писать и чего не писать.

Жестом показала главреду на монитор с кадром пустой студии и на часы. Главред опомнился. Кричит громче комментатора в трансляции:

– В студию! Ведущий! В студию быстро! Где пиджак? Пиджак ему скорее. И текст! Где текст?

Выхватывает текст у службиста, который спешит шлепнуть разрешительную печать – не забыл не только синий карандаш, но и печать в аппаратную захватить. Текст в папку, папку в руки мужу. Нейтральный вариант про дополнительное время и продолжение борьбы за бронзовые медали…

Две минуты.

Муж кубарем слетает по лестнице из аппаратной в студию. Она с пиджаком в руках за ним.

– Трансляцию на монитор дайте! – кричит муж.

Как же две минуты не досмотреть!

Муж падает в кресло, никак не попадая левой рукой в рукав пиджака. Гримерша, она же костюмерша, в студию еще не добежала, а виновата конечно же она, жена, не так пиджак держит.

Картинка с Уэмбли на боковом мониторе. Эйсебио начинает последнюю в основное время атаку.

Минута.

Костюмерша, она же гримерша, отчаянно пудрит мужу мокрый лоб. Не глядя. Все глаза на монитор с трансляцией.

– Эйсебио. Пас Марио Коллуна. Снова Эйсебио! Команда Глорио Отто атакует!

– Вставить! Вставить им за Анголу, за Мозамбик! – кричит сбежавший со своего места осветитель!

– Восемьдесят девятая минута основного времени. Фешта приближается к воротам Льва Яшина! Эйсебио! Не дают ударить.

Сигаретка в зубах гримерши впервые прогорает больше, чем наполовину, пепел падает на эфирный стол. Успеть бы сдуть.

– Фешта! Пас на Жозе Аугушто Торриша… Гоооооооол!!!

– Гоооооол! Тооооориш!

Студия, в которой к монитору сбежались все, кто вынужден работать в такую минуту, набитая битком аппаратная, вся улица, весь город, вся страна, и все метрополии в долю секунды вскакивают! Как не вскочить!

Гол! 2:1.

Они бронзовые призеры! Португалия впервые выигрывает бронзу!

Оператор обхватил ее и кружит! Главред скачет, как первоклассник! Костюмерша висит на груди у мужа, пачкая своей красной помадой и сигаретным пеплом его эфирный пиджак – не прожгла бы! Муж выуживает из потайного кармана фляжку – откуда взял, перед матчем проверяла, а сейчас, когда пиджак несла, прощупать успела! – и залпом делает несколько больших глотков за победу!

– Сына моего будут звать Жозе Аугушто!!! Жозе Аугушто! В честь Торриша! – пятерней растрепывает только что причесанные волосы муж.

И только она, выбравшись из рук оператора, бежит обратно наверх в аппаратную, чтобы успеть за две минуты добавленного времени заменить нейтральный текст на победный, снова получить разрешительную печать службиста, распечатать для эфирной папки и положить ее на стол перед мужем.

Бежит, чтобы вдруг оступиться на крутой лестнице, покатиться по ступенькам, падая, почувствовать резкую боль, будто что-то внизу живота надорвалось.

И еще до того, как потерять сознание, понять, что бронза чемпионата мира по футболу стоит ей сына. И Жозе Аугушто родиться не суждено.

Эва

Португалия. Лиссабон. 28 июля 1966 года

После матча

Монтейру

Лондон. Уэмбли. 28 июля 1966 года

На выходе со стадиона образовывается давка. Толпа поперла, кто-то упал, кто-то на кого-то наступил, крики, свистки, ор… Сектор быстро отсекают живым щитом конных полицейских, а перед ним отрядом подготовленных бойцов, обученных сдерживать толпу. Лошади, перетаптываясь, ржут.

Человек с расцарапанной щекой, которого только что показали на весь мир с португальским флагом в левой руке (без одной фаланги указательного пальца), выходит со стадиона молча.

Проорав на крещендо последние минуты матча, на победном ударе Торриша он сорвал голос. Но в давку не попал. Он же счастливчик! Ему всегда везет. Их места с коллегой Тиензу были в середине восточной трибуны с двумя выходами. Коллега зачем-то суетливо пошел налево. И застрял. В том проходе и началась давка. А он спокойно свернул флаг, вытер им вспотевший лоб, повернул направо и через несколько минут уже вышел за ограждения из лошадиных хвостов и привязанных к задницам воняющих мешочков.

Оглянувшись, он быстрым шагом пошел в сторону от основной толпы, которую еще долго как стадо баранов будут гнать до следующих станций метро сквозь ряды полицейских «во избежание беспорядков», как будто беспорядков, если они реальные, можно избежать.

Теперь он шел, настроившись на долгую дорогу, радуясь, что сегодняшняя игра еще раз подтвердила – он счастливчик. Это он принес своей команде победу.

Ему всегда везет. В самый последний момент, на краю пропасти жизнь всегда выбрасывает ему флеш-рояль.

Позавчера бы тоже повезло, вышла бы его команда в финал, если бы за восемь минут до конца матча его не вывели со стадиона. Выволокли, идти он не хотел, волоком тащили, в единой куче с давним знакомым, с которым лет пятнадцать назад вели здесь всякие дела. Дела вели, накануне даже встретились, в пабе выпили и решили вместе на футбол идти. Но не учли, что один из них португалец, а другой брит и что за выход в финал играет Португалия с Британией.

И ему опять везло – полуфинальный матч с англичанами должен был пройти в Ливерпуле, куда он доехать не успевал, но вдруг матч чудом перенесли в Лондон, и он успел с рук купить два билета! И если бы не этот брит, его удача передалась бы и сборной! Уже начала передаваться! Эйсебио с пенальти сократил разрыв в счете, еще чуть… Но ближе к концу второго тайма при ничейном счете они с так называемым приятелем уже молотили друг друга насмерть. Вот их и выволокли со стадиона, а вместе с ним и удачу его сборной.

Непрофессионально? Возможно! Но такой футбол, который еще и совпал с его заданием в Лондоне, бывает раз в жизни!

Сегодня он умнее. Британским фанатам сегодня все равно. Красные Советы или его верная салазаристская Португалия для этих чопорных себе на уме говнюков одно и то же! А он ради этого и летел в Лондон – те, кто отправлял его, думают, что ради другого дела, но он летел ради футбола.

Сегодня он все рассчитал, никуда не лез, на провокации не реагировал. Делал вид, что не понимает, что кричат эти гребаные бритиши, хотя каждая кричалка в адрес португальцев больно резала по сердцу. Но он терпел. Ради своей удачи, которую должен был передать своей команде. И передал!

Теперь может спокойно идти вдоль железной дороги, не обращая внимания на унылые улицы и дома. Он не был в Лондоне целых четырнадцать лет, но здесь ничего не изменилось. По крайней мере, в этих окраинных районах. Все такие же серые, сливающиеся с туманом длинные двухэтажные дома с узкими входами.

В Лондон не по своей воле он попал больше двадцати лет назад, в самом начале войны. Войны, на которую смотрел другими глазами, нежели все эти исходящие патриотическим психозом островитяне. Пайки́ они ввели! За продуктами очередь. В очереди никого не обойти – смотрят, как на душевнобольного, не принято, видите ли, у них без очереди. Ни хлеба, ни мяса нормально ни купить, ни продать. Газеты захлебываются от восторга – принцессы Елизавета и Маргарет служат в армии! Королевскую семью угостили окороком, но королева отправила его в госпиталь, заявив, что в такое трудное для страны время королевская семья вместе с народом и так же получает положенные по пайкам продукты. Положение обязывает… И все вокруг, включая его тестя, кипятком ссут от счастья – королевская семья с ними… Было бы с кем там быть.

В дом тестя, точнее, в его мясную лавку, он попал с голодухи. В Лондон его отправили и задание дали, а деньгами не снабдили. Но выбирать в его положении не приходилось. А голодать и мерзнуть он не привык.

Лондон невзлюбил. Холодно. Туман. Зимой хоть на улицу греться выходи, все внутри промерзает насквозь. В Португалии в холодные зимы, говорят, тоже промерзает, но ему, опять-таки, везло. В материковой Португалии он, считай, и не жил, а в Португальской Индии, на Гоа, где он вырос, всегда тепло. Это англичане в своей Вест-Индии жаловались, что им жарко, что влажность, климат тяжелый. Поэтому они со своей Индией ничего сделать и не смогли! То ли дело португальцы – прирожденные колонизаторы для таких стран!

Лондон ему не родной. Прожил здесь десять лет, дважды женился, завел детей, много чего в этом городе повидал, а уехал и забыл. Как ничего и не было. Даже не вспоминал. А их желтый дом на Гоа, со скрипучим рассыхающимся шкафом, большим вентилятором на потолке с лопастями, как крылья у стрекозы и белыми чуть колышущимися москитными сетками над кроватями, в хмари и холоде лондонских окраин приходил ему на память очень часто. Гораздо чаще, чем до или после Лондона. Но сам Лондон никогда. Ни первую свадьбу с венчанием, ни рождение двоих детей, ни работу в лавке тестя, ни походы с детьми в цирк шапито, ни задания, ни налеты авиации, ни другие налеты, ни арест, ни уход жены – ничего, что было до, после и во время, что составляет для добропорядочного англичанина всю жизнь, он не помнил.

И сейчас, быстро шагая вдоль домов со ступеньками на высокий цокольный этаж и стыдливо скрывающимися уродливыми лесенками вниз в полуподвал, удивился, что воспоминания вдруг прокручиваются перед ним, как в загадочном ящике, который он в детстве видел у бродячего фокусника, – смотришь в дырочку в том ящике, и картинки сменяют одна другую перед глазами.

По своей воле никогда в такой город бы не приехал. По своей воле бы не вернулся. Разве что футбол. Как предлог.

Унылая размеренность жизни семьи мясника, унылое однообразие будней соседей: «Отличная сегодня погода, миссис Хэйс! Как мистер Хэйс поживает? Вам как всегда? Три отбивных, два фунта говяжьего фарша и фунт лучших свиных сосисок? Передайте мои наилучшие пожелания мистеру Хэйсу». Две пинты пива и две порции виски в субботу в пабе… Повеситься от тоски. Если бы день за днем не повторял себе, что так надо и что он здесь не за этим, вряд ли протянул бы десять лет…

Зачем он сейчас идет к старой лавке тестя, он и сам не знает. Тоска? Точно нет? А что? Зачем идти к тем, кто вычеркнул тебя из своей жизни почти двадцать лет назад?

Позавчера, выбравшись после драки с бритишем из объятий растащивших их полицейских, пошел куда глаза глядят. И с удивлением обнаружил себя около старой колокольни на краю Хэмпстедской пустоши, часы на которой били одиннадцать ночи. Матч закончился в половине десятого. А это значило, что он, сам того не замечая, шел и шел полтора часа, чтобы очутиться здесь, около дома, в котором когда-то жил.

Лавка со старой вывеской King’s Butcher Shop – «Мясная лавка Кинга», конечно, была уже закрыта, но свет в доме еще горел, за прикрытыми занавесками мелькали тени – бывшая жена, ее новый муж и дети – его дети – и праздновали победу своей сборной над командой его страны?!

Сколько он так простоял, не помнил. И зачем вернулся на следующий день, тоже не знал. Только вчера утром снова оказался здесь.

– Отличная сегодня погода, миссис Хэйс!

Ого! Старуха еще жива?!

– Как мистер Хэйс поживает? Вам как всегда? Три отбивных, два фунта говяжьего фарша и фунт лучших свиных сосисок?

За прилавком стояла его жена. Та, какой он ее впервые увидел, зайдя в 1942 году в мясную лавку ее отца. И не сразу сообразил, что это…

– Передайте наилучшие пожелания мистеру Хэйсу…

– Спасибо, Лора! Поклон мистеру и миссис Почмак…

Почмак?! Кто это, мистер и миссис Почмак? Почему им передают привет в лавке Кинга?!

– Что пожелаете? – Молодая продавщица обратилась уже к нему.

Попятился назад, чуть было не налетел на не успевшую выйти за дверь миссис Хейс, пропустил странно посмотревшую на него старуху вперед – неужели узнала?! Хотел исчезнуть за дверью, как продавщица окликнула:

– Вы у нас впервые, мистер?

Дочка выросла похожей на свою мать. Какой та была в молодости. За двадцать лет его бывшая жена, наверное, растолстела, а дочка стройна. Но кроме материнских черт в темных глазах, темных волосах и в не присущей бесцветным лондонцам смуглости кожи в дочери проступала его собственная мать, ее бабка-гоанка…

Зачем-то спросил полфунта сосисок, запинаясь, что-то сказал о погоде, как у них здесь принято. Лора приветливо отвечала, взвешивая сосиски. Завернула в бумагу, протянула.

– Приходите еще!

– Спасибо… мисс Кинг? Или мисс Почмак? – В горле отчего-то пересохло.

Улыбнулась!

– И да, и нет! Кинги – мои предки, последним из них был отец моей матери, но он уже умер.

Значит, жадный хрыч, бывший тесть, подох. Что за манера рассказывать все первому встречному покупателю? Совсем не британская. Или Хэмпстед-Хит как был деревней внутри Лондона, так и остался. Все про всех все знают, а если встречается незнакомец, то он должен немедленно узнать все.

– Нас все здесь называют Почмак, по фамилии отчима. Но на деле у нас с братом другая фамилия, очень странная.

– А где ваш брат?

– Том на флоте. Служит.

Том… Жена настояла, чтобы крестить сына Томасом. Но при нем все в доме сына всегда звали на португальский манер Томашем.

– Ваши сосиски. Что-нибудь еще?

Посетителей после него не было. Девушке явно хотелось закончить разговор и присесть, с раннего утра на ногах.

– Нет, спасибо. Сосисок достаточно. И какая же странная фамилия у вас с братом?

– Монтейру.

– Португальская, – зачем-то произнес он, глядя на сосиски.

Лора рассмеялась.

– О! Вы знаете, что португальская! Здесь редко кто про Португалию слышал. До вчерашнего дня.

Улыбнулась.

– Вчера, когда Англия с Португалией в полуфинале играла, отец шутил, что только я не знаю, за кого болеть…

«Отец шутил…»

– А вы за кого болели? – спросил он.

– Конечно же за наших! – рассмеялась Лора. – Приходите к нам еще! К вечеру чудесную требуху для пастушьего пирога подвезут.

Вышел. Перешел через дорогу. Выбросил завернутые в серую бумагу и перевязанные бечевкой сосиски в мусорник. Сел в пабе, заказал пинту пива.

«За наших!»

Жена не спасла его, когда могла. Эта гребаная британская честность! Как же можно подтвердить то, чего не было! Подала на развод и отобрала детей, стоило ему один-единственный раз не выкрутиться. Еще и вышла замуж второй раз. Какой-то мистер Почмак занял его место, воспитал его детей, которые теперь болеют «за наших».

Да, он не видел детей двадцать лет, но сейчас это «за наших» его взбесило!

Смотрел в окно, видел, как подъехал забитый ящиками фургон и бывшая жена с мужчиной стали заносить в лавку ящики с мясом – на работников им всегда было жалко денег.

Жена не растолстела, как он предполагал, наоборот, вся усохла и никак не походила на хозяйку мясной лавки. Второй муж рядом с ней выглядел толстяком-здоровяком, хотя был размера на три меньше его самого. Рыжеватые по сторонам от проплешины волосы, красные обветренные руки. Какие были у него, когда он рубил мясо на заднем дворе этой лавки и однажды отсек себе фалангу указательного пальца левой руки.

Лора выбежала из лавки помогать, достала из фургона ящик, понесла в дом. Рыжий Почмак остановил ее, забрал из рук ящик, что-то сказал, подбородком указав на свой пиджак. Дочка подняла на отчима глаза и просто засветилась. Вытерла о передник руки, приоткрыла полу пиджака, достала из внутреннего кармана конверт, распечатала. И обняла рыжего отчима – буквально, как в кино, кинулась на грудь.

Однажды трехлетняя она так же кинулась на грудь ему, когда он водил Лору и Томаша в цирк шапито, разбивший свой шатер в южной части пустоши, и ее напугал клоун. Как ни уговаривал он дочь досмотреть представление, она не хотела. Так и сидела, уткнувшись в него, когда клоун со страшной нарисованной улыбкой появлялся на арене.

Что принес Почмак дочери, он не знал. Но чувствовал – ему не нравится, что это принес не он и дочка бросается на грудь не ему.

В день между полуфиналом и матчем за третье место он работал. Выполнил задание. Доложил. Но не улетел, как был должен. Начальство не может не понять – из-за такого футбола!

Но кроме футбола оставалось еще одно дело.

От Уэмбли он снова шел часа полтора. Не хотел брать кэб. Не хотел спускаться в метро.

Лавка закрыта. В окнах темно. Почмаки явно спят. В этом доме всегда ложатся рано, чтобы с пяти утра разделывать мясо. Только Лора с друзьями еще в соседнем пабе. Проходя сейчас мимо, видел ее силуэт в окне – выпила ли она сегодня «за наших»?!

Обошел со стороны сада, пальцем нащупал крючок калитки – все тихо, собак в доме мясника никогда не водилось. Подошел к заднему крыльцу, протянул руку к горшку с гортензией у порога – запасной ключ и через двадцать лет на своем месте. Тихо открыл дверь, спустился в подвал для рубки туш. Посветил зажигалкой. Все на своих местах. Топор, которым он отсек себе фалангу пальца. Еще топор. Большой нож. Веревки, на которых подвешивают туши. Взял одну из веревок. Поднялся наверх. Вышел в сад. Тишина. Как в сельской глуши. И темнота – ничего вокруг не видно.

Для страховки подождал еще какое-то время, принюхиваясь к тонкому аромату цветов, которых в его пору на заднем дворе еще не разводили.

Уронил таз, в котором в хозяйственной части двора промывали разделанные части туш. Следом швырнул в железный короб еще пару камней. Грохот сработал – в спальне зажегся свет, открылось окно. Почмак в полосатой пижаме выглянул – что случилось? Но на заднем дворе света никогда не было и теперь нет, ничего не увидишь.

Прижался к стене, неслышными шагами вернулся через приоткрытую заднюю дверь в дом. Уронил тумбу для инструментов. Зашел за лестницу, по которой уже спускался его рыжий сменщик и… приказал сердцу не биться. Он это умел. Сердце, громыхнув в груди в полной тишине, сделало еще пару ударов все тише и тише и замерло.

Почмак только поставил ногу на нижнюю ступеньку и потянулся рукой к выключателю, как накинутая сзади веревка уже затянулась на его шее. Даже не успел закричать, только сдавленный хрип повис в воздухе и звук падающих вешалок и тумбы. Сердцу можно разрешать биться вновь.

– Что там?!

Сбегающая по лестнице бывшая жена в темноте еще не успела понять, что того, на кого она его променяла, больше нет. Но уже чувствовала, что-то не так. И, не включив свет, стала склоняться над телом, когда он сзади быстро накинул на шею веревку, затянул ее и стал душить, не давая схватить себя руками и не ослабляя хватку, пока тело не обмякло.

Удивительно легко. Со вчерашним заданием пришлось куда дольше возиться. Объект никак не хотел умирать. Даже щеку успел ему расцарапать. А здесь все так тихо и быстро.

Бросил веревку. Осторожно перенес через труп жены одну ногу, развернулся, чтобы перенести другую и уйти, и…

…во вспыхнувшем свете выглянувшей из-за туч луны в окошке увидел, что переступил через Лору, которая успела вернуться, пока он был в подвале.

Женщина, которая сломала мне жизнь

Сценаристка

Португалия. Алгарве

– Ну, мать, ты даешь! Из каталажки в Португалии мы тебя еще не вызволяли, – усмехается дочь. – Куда ехать-то?

Ее можно понять, в кои веки приехала провести время с матерью, а ту забрали в полицию.

– Руа Вашку да Гама. Но здесь навигаторы заводят не туда, я днем уже накручивала круги, пока консьержке не позвонила. Лучше показывать буду. Сейчас налево.

Это я должна была встретить дочку в аэропорту, но полицейские не отставали, пришлось ехать с ними в участок. Мануэла впустила доехавшую на такси дочку и ключи от арендованной машины ей отдала. В итоге не я встретила ее в аэропорту, а дочка приехала меня из полицейского участка забрать.

– Все в сценарий пойдет?

Дочка посмеивается над моей привычкой все жизненные передряги переваривать в сценарии и романы.

– В сценарий не пойдет. Нашему зрителю португальские трупы неинтересны. А в роман, может быть… Тем более… – замолкаю, не зная, как все объяснить.

– Что «тем более»? – переспрашивает дочка. – И за что они тебя в полицию забрали?! Ты же только прилетела, никого убить еще не успела. Надеюсь.

– Это и есть «тем более». На светофоре прямо. Мертвую женщину из бассейна я в юности знала.

– Жесть! – Новое любимое словечко у поколения детей. – Только ты так можешь! Прилететь на другой конец света и найти труп подруги юности!

– Она мне не подруга! Попыталась объяснить полицейскому комиссару, что видела утопшую всего пару раз в жизни, еще в начале восьмидесятых, и все! Но все равно прицепились.

– Зачем ты вообще полиции сказала, что ее знала. На следующем светофоре тоже прямо?

– Прямо. Не я сказала. Мануэла проговорилась, консьержка. Я при ней охнула, что эту мертвую знаю. Непроизвольно, сдержаться не могла. Налево. Она и выпалила полицейским.

– Н-да. Патологическая честность у европейцев в диагнозе? – то ли спрашивает, то ли выносит вердикт дочка. – Опять налево? Ты только прилетела! У тебя билет с точным временем прилета, на пограничном контроле штамп со временем прохода, аренда машины – все подтверждает, что, когда она утонула или что там с ней случилось, тебя в «Барракуде» еще не было. Она сама утонула или помогли?

– Скорее, помогли. Бассейн не лучшее место, чтобы топиться.

– Странно подозревать тебя. Тихо прокрасться, убить, а потом исчезнуть и торжественно въехать – встречайте меня! Где логика?

– Логики нет. Все это я объясняла. Но Мануэла говорит, что полицейские здесь хорошо умеют только штрафы собирать, так что лучше не гони. А в остальном они просто тормоз.

– Вечно у тебя как в плохом кино! И что теперь?

– Круговое движение, второй съезд. А меня отпустили под расписку.

– Домашний арест?

– Не то чтобы арест, но «Барракуду» до особого разрешения приказано не покидать. Иначе грозили аннулированием пятилетнего шенгена с занесением в черные списки.

– Поездили мы с тобой по Португалии! – недовольно хмыкает дочка. – Поузады. Коимбра с университетской библиотекой. Саброза…

– Ты сама поездить можешь…

– Что я одна в Саброзе делать буду?! Там же твой Магеллан родился…

– Такой же мой, как и всех.

– Ты же про него писала. Тебе и на Сагреш было нужно, где его Навигацкая школа. Потом в Лиссабон. Когда тебя отпустят? На светофоре куда?

– Прямо. Кто его знает, когда отпустят.

Обидно-то как! До невозможности обидно! В кои веки с дочкой можно было время провести, и на тебе! Стоит ли надеяться на этих неторопливых полицейских, что они найдут убийцу за пару дней или за неделю?

– Зато издатели и продюсеры твои будут счастливы. Взаперти ты все допишешь. А на пляж тоже нельзя?

– Не спросила. Но, думаю, океан в зону разрешенного пребывания в Барракуде не входит.

– Остается только бассейн…

– …но и тот после трупа. Мануэла обещала за ночь воду слить, утром все отмыть и заново наполнить. Но как вспомню этот крест мертвого тела на воде – не тянет. Почти приехали. Пульт от ворот у тебя на связке.

– Ты мужу звонила?

Качаю головой – нет.

– Что вдруг? Обычно вы всегда вместе, а как под домашний арест, так ты одна? – дочь не упускает возможности подколоть то ли меня, то ли отчима.

– Это не арест. И я не одна. С тобой. А ему лучше пока не знать, не то прилетит, а его еще, не дай бог, арестуют.

– Его-то за что?!

– Долгая история…

Думаю – сказать или промолчать. Решаю сказать. Лучше сразу начистоту.

– Эта мертвая женщина из бассейна когда-то сломала мне жизнь.

Дочка поворачивается, смотрит не на дорогу, а на меня, ждет объяснений. А как объяснить, я и сама не знаю.

– Но без этой женщины не было бы тебя…

Предновогодний эфир

Эва

Португалия. Лиссабон.

31 декабря 1973 года

Последний эфир года закончился достаточно рано – в начале одиннадцатого вечера.

После команды «Стоп. Вышли из эфира!» Эва чувствует, что улыбка, будто приклеенная, не хочет сходить с лица. Губы застыли в нелепой растяжке.

Видит свое отражение в неотключенном мониторе – глаза погасли, плечи опустились, вся как выключенная елка, а улыбка осталась чудовищной маской. Невольно хватается за лицо руками, будто пытаясь стянуть губы вместе… Не получается. Улыбка прилипла. Как гримаса у страшного клоуна.

– Великолепно!

– Блистательно! Блистательно!

– Эва! Неподражаемо! Какой финал!

Все выдохнули! Обычная эйфория окончания очень важного эфира, когда всем хочется брататься. Даже главный редактор Родригеш лезет обниматься, обдавая терпким запахом пота – за время такого эфира его рубашка всегда становится мокрой, как костюм того самого клоуна после представления. Откуда она знает, что у клоунов после представления костюм мокрый от пота, она же и в цирке, кажется, никогда не была?

– Туфли для пыток! Сами бы столько часов на таких каблуках постояли!

Губы от улыбки болят. Три часа трансляции гости приходили и уходили – актеры, футболисты, писатели, военные, а она стояла. На этих шпильках. С этой улыбкой. Никаких брючных костюмов, никаких туфель на удобной платформе – только шпильки, только парча, только талия, затянутая в рюмочку пыточным корсетом.

– Нация смотрит! Нация ждет Торреш! – увещевал главный редактор утром во время тракта.

Нация ждет Торреш!

Мужа утром на студию не пустили.

Сменилась охрана телестанции, потребовали на входе пропуск. За безопасностью телецентра в последние недели следят как-то особенно внимательно. Прежняя охрана, пожилые дядьки, помнившие мужа еще звездой, пускали по старой памяти без пропуска. Новые – суровые, в форме, с оружием – ни в какую.

– Не понимаете, кто я такой! Вас отсюда в два счета выгонят! Только позвоню!

Муж вел себя как обычно. Выкрикивал имена известных людей, с которыми он якобы на короткой ноге, угрожал. Она, как обычно, дергала его за рукав, пытаясь утихомирить. Испытывая дикий стыд. Только бы он замолчал.

Пропуск Луиша особым распоряжением директора аннулировали год назад, когда пришлось переставлять камеры в студии и снимать Эву сбоку, подсвечивая контровым. Луиш тогда ввалился после тракта и… В тот раз ему показалось, что она кокетничала в эфире с приехавшим на гастроли солистом балета, и муж заехал ей в скулу. Синяк расплылся под глазом так, что костюмерша, она же гримерша, ничего сделать не смогла. Тому солисту балета, по слухам, что она, что все женщины мира без разницы, но Луиша это не остановило! Хоть бы ревновал к нормальным мужчинам, способным женщинам нравиться, не так обидно было бы, а то…

– Порой хочется тебе изменить, чтобы твои припадки ревности терпеть хотя бы не напрасно! – не выдержала она тогда. В пьяном угаре муж не расслышал.

– Куда пошла?! Не видишь, как твоего мужа не пускают! – Луиш пытался остановить ее сегодня утром. Но год и для нее не прошел зря. Научилась отвечать.

– У меня через двадцать минут тракт.

– Тракт?! У нее тракт! Испортила мою карьеру! Подсидела! И теперь у нее тракт! Кому такая жена нужна!!!

Развернулась и пошла по коридору, ведущему от проходной к главной студии. Собрав все силы, чтобы не слышать его крики.

– Уйду! На коленях молить будешь, не вернусь! Да кому ты нужна!!!

Ничего нового в летящем ей вслед потоке брани нет. Но от этого не менее стыдно так идти по коридору телестанции и видеть, как злорадно или как сочувствующе смотрят на тебя все – от директора до костюмерши с ее вечно наполовину выкуренной сигареткой.

Кто-то деликатно делает вид, что не заметил криков мужа, кто-то старается подбодрить. Но и от показного незамечания, и от поддержки стыд ее только усиливается.

– Мужики – все козлины! Не обращай внимания! – Окурок со следами красной помады уже в пепельнице среди десятков таких же, костюмерша прижимает ее к своей необъятной груди, попутно раскуривает новую сигаретку. Что за странная у этой женщины привычка выкуривать каждую лишь наполовину!

Сказал бы кто в университете в Коимбре, когда ее, книжную девочку, угораздило влюбиться в первого парня на потоке, что все так будет, не поверила бы. Что все случится лучше, чем она могла даже мечтать, – она выйдет за первого красавца замуж, он станет звездой телевидения, но…

Никто не сказал, что после свадьбы, которой заканчиваются все сказки и кинофильмы, единственное чувство, которое она будет испытывать, это жуткий стыд.

С того выпуска новостей после матча за бронзу футбольного чемпионата мира в карьере мужа начался спад. И, по убеждению Луиша, виновата была конечно же она, Эва.

В том, что упала с лестницы, не успев переписать ему текст с нейтрального на победный. Что началось кровотечение. Что потеряла сознание. Что очнулась только в больнице. Что победный эфир мужа едва не превратился в его личный позор – все, что Эва успела написать, муж читал как обычно, но на текстах, которые она не успела дописать и исправить, Луиш мычал, запинался, путал имена, минуты и даты. Не говоря уже о более сложных, чем футбольные, новостях.

Пока она лежала в больнице, после неправильно прочитанного текста правительственного сообщения Луишу пришлось объясняться в ПИДЕ, а вызовы в пугающую Службу государственной безопасности мало способствуют развитию карьеры.

– Если бы одной твари тогда не приспичило на пустом месте упасть и выкинуть моего сына! – замахнулся на нее и сегодня муж. Но новая охрана телецентра быстро скрутила его где-то там за ее спиной.

– Это был и мой сын…

Пока она лежала в больнице, на телестанции с ее «золотого мальчика» слетела вся позолота. Последний младший редактор догадался, что сам Луиш не в силах связать двух слов и что за всем его умом и красноречием стояла жена и редактор Эва.

После ее возвращения ничего не наладилось – ни на работе, ни дома.

Луиша все реже ставили в эфир, ей все чаще давали писать тексты для других – отказаться она не могла, уволили бы обоих, и на что тогда жить, а плохо писать не умела. И все чаще приходилось просить в гримерной наборы театрального грима, списывая на детские представления в воскресной церковной школе, куда уже водили малышек, а на деле чтобы замазать синяки от его ударов.

– Тексты мне дрянные подсовывала! Другим писала правильные, а мне дрянные! Все ждала, чтобы подсидеть меня. Змею пригрел…

Где он успел выпить с утра, пока они с матерью и девочками ходили к причастию? Или с вечера не останавливался?

Как-то все совпало. Ее выкидыш, его запои, его карьерный спад, его ревность на пустом месте, его скандалы, доходящие до… «Порой хочется тебе изменить, чтобы хотя бы понимать за что!»

И так по нарастающей. Пока однажды четыре года назад в такой же предновогодний эфир в последний день 1969-го вошедший в студию директор Гонсальвеш, почесывая ладони, не сказал:

– Хватит другим тексты писать. Сегодня сама будешь вести программу.

Луиш на мгновение протрезвел:

– Нация ждет Торреш!

– И получит Торреш. Без паров алкоголя, – продолжая чесать ладони, ответил директор и вышел. Редактору титров осталось поправить только имя.

– В студии Эва Торреш.

Нация ждет Торреш…

Нация ждет…

– Нация ждет! – главный редактор Родригеш во время утреннего тракта был категоричен. – Вы это ваше пагубное влияние других стран для ночного клуба оставьте!

Это все по поводу ее костюма, который она предложила сделать более современным, убрать корсет и шпильки, добавить распущенные волосы, подхваченные широким ободком или шарфом, и кримпленовый брючный костюм.

– Ни в коем случае! В новогоднем эфире все должно быть достойно! Нас смотрит нация!

В итоге – шиньон, будто намертво вбитый в голову, корсет – ни вдохнуть, ни выдохнуть, шпильки – привет, грядущий артрит! Нарядили из пыльных загашников.

Только кольцо на среднем пальце мамино – любимое старинное кольцо с красным камнем и буквами ICE, выгравированными на внутренней стороне, которое мать подарила ей, когда Эва стала выходить в эфир.

Нации нравится смотреть на ее пытки?

Этого она хотела, когда мечтала стать телезвездой?

Этого она хотела?!

– Почему вторая раньше времени включалась? – кивнула головой в сторону камеры. – На тракте репетировали с третьей! Я не сова головой по кругу вертеть!

– Эва! Эва! Эвитта! Все чудесно! Новый год! – Директор Гонсальвеш входит в студию. Аплодирует вместе со всеми. – Из аппарата премьер-министра звонили! Из аппарата самого Каэтану! Без замечаний! Смотрит нас! Сам! Смотрит!

После звонка из аппарата «Самого» и директору, и главреду уже нет дела до «не той камеры».

– Фото! Делаем фото! Быстро!

Директор Гонсальвеш кивает фотографу, который весь эфир в перерывах на рекламу снимал ее и гостей для галереи портретов, которая красуется в холле около входа в кабинет директора.

– Общее фото! И Эву! Эву отдельно! Так! Хорошо! Только бархотку поправь! И все! Хватит работы! Едем отмечать! На правительственный прием едем! Ты приглашена! И не возражай! Не возражай! Будут все!

Она этого хотела? Когда девочкой вглядывалась в окно через дорогу, где загадочно мигал телевизор, и молилась, только бы хозяева квартиры не зашторили окна.

Она об этом мечтала? О звонках из аппарата «младшего диктатора»?

Когда из университета в Коимбре рвалась в Лиссабон на практику на телевидение, не слушая мудрого профессора на курсе португальской литературы, уверявшего, что у нее большие способности, что ей надо писать. Писать совсем не то, что ей приходится писать для телевидения.

– Девочка, вы понимаете, в какое время и в какой стране живете?! – полушепотом спрашивал у нее профессор, когда прибежала хвастаться, что их с Луишем берут работать на государственную телестанцию. – При каком режиме? И что вам придется писать?!

Удивилась вопросу. Как это «в какое время, в какой стране»?!

Век двадцатый. Годы шестидесятые. Живет она у себя дома, в Португалии. Режим «Нового государства» Антонио Салазара. Она всю свою жизнь при Салазаре живет. Писать ей придется тексты – для выпусков новостей и для других программ.

Она и писала. Визировала у службиста. Правила. И снова писала, и снова визировала.

Она об этом мечтала?

Губы болят, ладно. Но почему дышать так трудно?

– Луиша с собой не бери, – морщится директор Гонсальвеш. – Его в списках нет. И, – неопределенно разводит руками. – Сама понимаешь…

– Не беру. Знаете же…

– Знаю, не знаю… Мое дело предупредить. Главное, чтобы без скандалов! Государственный прием. Будет весь генералитет. Может, даже Сам… – Директор пальцем показывает неопределенно вверх. – Тебе генерал в перерыве на рекламу ничего не говорил?

Эва машет головой – нет. Пусть директор сам вычисляет, будет на приеме Каэтану, ставший премьер-министром Португалии после Салазара, или не почтит своим присутствием. Ей без разницы.

«Луиша не бери».

Туфли на пытающих шпильках сбросила прямо в студии, неудобно перед секретаршей – утром во время тракта директор приказал секретарше отдать свои шпильки, принесенные на работу «для особого случая», Эве, а она бросила прямо в студии, не поблагодарила, в руки не отдала. Но сил на «неудобно» не осталось.

Босиком мимо всех аплодирующих, лезущих обниматься и поздравлять с наступающим.

Мимо цензора-службиста с его вечным синим карандашом:

– С наступающим, конечно. Но дважды было не по тексту.

– Эйсебио говорит об окончании карьеры в сборной, а я должна читать следующий вопрос «по тексту» только потому, что он завизирован?!

– И все же! – кхекает цензор. – Нужно быть аккуратнее. Тем более вам сегодня на такой прием!

Мимо.

Мимо обнимающихся, орущих, выпивающих, мимо.

Сорвала удушающую бархотку, которую три часа назад костюмерша, как удавку, застегнула вокруг шеи.

– Писк сезона. Парижский «Вог», январский номер уже 1974 года. Из Марселя привезли. Брат ее матери ходит на торговом судне. Вот! Смотрите! А она – «не надену». Хорошо, директор заставил! Недавно еще такой скромной была, а теперь эти звездные капризы – не надену! – раскуривая очередную сигаретку, костюмерша жалуется оператору, на которого имеет виды.

Оператор слушает, кивая головой китайским болванчиком. Еще с середины дня он веселее, чем положено от стакана домашнего вина на обед, явно фляжка с крепким порто у него во внутреннем кармане куртки, что во время прямых эфиров строго запрещено, но сегодня же Новый год.

– Если б не выкинула ребенка, когда наши на Уэмбли обыграли Советы, может, все сложилось бы иначе. – Оператор, как любой мужчина в этой стране, измеряет жизнь футбольными чемпионатами.

– Луиш ей не пара. Еще один ребенок ничего бы не изменил. Лишь бы он опять сюда не явился. Прошлый раз синяк ее целый час театральным гримом замазывала…

– Светом я тогда ее «замазал», диффузион поставил! Хорошо, что это не новости были и можно было с фильтром поиграть.

Оператор разговор вроде бы и поддерживает, но совсем не так, как хочется костюмерше. То про футбол, то про осветительные приборы, то, что совсем уже неприлично в разговоре с дамой, про выкидыш новой телезвезды Эвы Торреш говорит, но на продолжение новогодней ночи не намекает. И костюмерше приходится шумно затягиваться, оставляя следы красной помады на фильтрах сигарет, докуренных лишь до середины. По этим длинным окуркам с красными ободками от помады ее можно было бы найти в любом лесу – просто Мальчик-с-Пальчик с бюстом пятого размера.

Корсет Эва бы тоже расстегнула прямо в студии, но корсет не туфли, так просто не скинешь. Пыточное орудие! Как она его раньше носила, когда мать заставляла надевать в церковь и по праздникам! Утром к причастию удалось сходить без корсета, так здесь не отвертелась.

С корсетом придется тянуть до гримерки, а бархотку с царапающейся органзой сейчас сорвать.

– А вы де́ржитесь, деточка! – часом ранее, выходя из кадра на рекламной паузе, обратилась к ней Амалия. Великая. Такая туфли на публике не сбросит и бархотку с шеи не сорвет.

В детстве, заглядывая через дорогу в окно дома напротив, где появилось невиданное чудо с движущимися, как в кино, картинками – телевизор, Эва мечтала, как вырастет и будет вести передачи, в которые будут приходить все самые известные артисты. Весной, когда распахивались окна, картинка в окне из немой превращалась в звучащую, в которую то и дело врывался дребезжащий по их улице и звенящий на крутом повороте трамвай. Из того окна впервые слышала голос Амалии Родригеш. С тех пор фаду и Амалия слились для нее воедино.

Узнав, что главред навязал на новогодний эфир другого исполнителя фаду, Жуана Брага, Эва уперлась – тогда и Амалия должна быть! Не может в главном эфире года быть фаду без Амалии, всего лишь с каким-то там Брагой.

Амалию пригласили. Но и Брагу оставили. Пришлось по написанному тексту задавать ему заранее согласованные вопросы, еще сильнее растягивать гримасу улыбки, стараясь смотреть мимо, и слушать унылые ответы, как врачи в его детстве сомневались, что тот доживет до совершеннолетия, но на все воля Божья, и его вера, и его музыка, и вот он здесь!

С Брагой пришли двое. Безликие. Один пониже, пожиже, со сломанным, скорее всего, носом – в лице какая-то асимметрия, другой повыше и поплотней. Даже не представились. За спиной оператора весь час простояли. То ли проверяли, то ли ждали. Руки в карманах. Прощались, она руку протянула, так они еще думали, доставать ли руки из карманов или нет! Который пониже, посмотрел на другого, нехотя вытащил руку. А рука влажная, противная, даже не по себе стало. Так захотелось свою руку немедленно вытереть, что не заметила, как пожала руку другому, и что-то в руке того второго задело, а что именно, уже не вспомнить. И тот второй улыбку скривил, как тот клоун. Опять клоун?!

Или не по себе стало раньше, еще до этого странного рукопожатия?

Из-за скандала с Луишем на проходной? Но к скандалам не привыкать…

Что-то другое…

Уходя, великая обронила «до встречи». Знала, что Эву пригласят встречать Новый год на закрытый прием, «где будут все».

Мечты маленькой девочки из старого дома в Алфаме сбылись? Она должна чувствовать счастье. Только почему бархотка так впилась в горло? Уже и сорвала ее, петельки порвала, костюмерша ворчать будет, на шее ничего больше нет, а давит. Что-то давит. Если греховно верить в переселение душ, в какой-то прошлой жизни ее душили. Или в следующей жизни душить будут. Только при матери про переселение душ упоминать не надо, не поймет.

Несмотря на строгое воспитание, материнской католической истовости в ней нет. А давний разговор в университетском клубе о переселении душ все чаще в памяти всплывает. Быть может, в прошлой жизни ее душили. Сжали горло и давили, пока не перестала дышать. Иначе откуда этот парализующий ужас, это вечное стремление оттянуть любой воротник, любой модный свитер под горло, любую клеенчатую накидку, которую парикмахерша затягивает, чтобы состриженные волоски не попадали на одежду. Или ту, которую костюмерша накидывает, чтобы румяна и пудра во время грима не испачкали эфирный костюм. Оттянуть, убрать и дышать, дышать.

Босиком в тонких капроновых чулках до гримерки добежала, но застежки на спине самой не расстегнуть, придется еще ворчание костюмерши терпеть, пока та расстегнет платье и расшнурует корсет.

Еще немного, еще несколько крючков на платье.

– Что это на тебя сегодня нашло? Как дьявол, прости Господи, вселился! – Костюмерша только отложила в пепельницу свой длинный окурок, и от ее пальцев нестерпимо пахнет крепким табаком.

Сейчас, сейчас, платье уже сползло с плеч, сейчас ее вызволят из корсета.

– Нет бы пойти в такое общество в приличном платье!

Слухи о приглашении на главный прием разнеслись по студии, костюмерша, поди, уже представляет себя на ее месте.

– Корсет затянут, вид представительный! Как телезвезде подобает! Так нет же!

– Расстегивай! Молча!

Что с ней сегодня? Никогда не позволяла себе так разговаривать, ни с кем. А сейчас вырвалось.

Еще несколько петель, несколько последних шнуровок. Корсет падает. В зеркале отражается она. В чулках и белье. С маминым кольцом на руке.

Почему не возмутилась днем. Почему позволила себя так затянуть?!

«Нация будет смотреть».

Не умерла бы нация, если бы ее талия была сантиметра на три шире. Выйти бы к этой нации в чем утром была – в брюках, в свитере, и сказать: «Нация! Это я, твоя Эва! Ты же любишь меня! Пишешь мне письма! Подбегаешь на улицах за автографом. И что же теперь, Нация? Я нужна тебе только в парчовой смирительной рубашке с декольте и душащей бархоткой на шее? Кукла из магазина детских игрушек на Авенида да Либердаде. Статуя святой Мадонны из крашеного дерева в соседнем храме. А другая я, обычная Эва, в новогоднюю ночь тебе, Нация, не нужна? Тебе нужно это платье, эта талия, эта бархотка, кого бы в них ни нарядили – Эву, Ану или Марию?»

Почему же невозможно дышать? Будто великан с гирями поставил одну гирю ей на грудь. Уже распустили шнуровку на корсете – только впившиеся в кожу следы остались, а сделать нормальный вдох не получается. И тревога, такая неясная тревога внутри.

Приглашение на правительственный прием весьма кстати. Конечно, ночной прием будет стоить ей скандала дома, но это будет завтра, а сейчас…

Ехать встречать Новый год в обычной компании старых друзей-коллег никакого желания нет, Луиш туда обязательно заявится, а Новый год, говорят же, как встретишь, так и проведешь. Домой не хочется. К матери тоже. Мать Новый год никогда не встречает – что за праздник?! Рождество наступило, это главный день года, зачем еще что-то праздновать, уверена мать.

В перерыве на розыгрыш лотереи Эва звонила ей сказать, что не сможет забрать девочек, мама не дослушала, пошла номера проверять – на Господа нашего надейся, но лотерейные билетики купить никогда не помешает. Откуда в ревностной католичке эта странная надежда на лотерею? Как и у всей страны. Несколько розыгрышей лотереи Эва проводила сама, после чего стали узнавать самые древние старухи-старьевщицы на рынке Feira Da Ladra.

Сейчас она придет в себя, переоденется и поедет. Хорошо, что ночной новогодний концерт заранее записан. Еще несколько часов в корсете с бархоткой и на шпильках она бы не простояла.

– Грим смывать будем? Для приема студийный грим надо смыть и сделать тебе новое лицо.

– А новую шею можно? – рукой пытается убрать след от сорванной бархотки.

– На такой прием нужно только в мехах! Сколько говорю, звезде нужны меха! А ты все потом да потом. Дочке пальтишко, Луишу костюм! Как на Главный прием идти в таком виде?! – костюмерша не унимается.

– Каком «таком»?

– В обычном!

– Эва готова? – секретарша директора Гонсальвеша на пороге. Со своими туфлями в руках. – Просили поторопить. Машина ждет.

– Поеду на своей. – Опять улыбка на ее лице растянулась в гримасу злого клоуна. Когда уже все закончится?! Скорее бы закрыться в коробочку своей машины и «снять» это лицо звезды.

– Не пропустят. Дворец Келуш! – мечтательно произносит секретарша, смакуя слова. – Тройная проверка. В списках только машина директора. Сказал поторопиться, не то Новый год наступит без вас.

Новый год. Праздник. Эва всегда любила его больше, чем такое строгое Рождество, в чем невозможно было признаться маме: о, Рождество! О, волхвы! О! Хотя какие волхвы, какие ясли, на улице почти всегда в Рождество идет дождь. Ветер и дождь. И мама тащит ее, Эву, с огромным бантом, туго затянутым на голове, в церковь. И никаких тебе пасторальных видов заснеженных гор и Санта Клауса как на открытках, которые брат матери из Бельгии привозил.

Дядя Гильерме плавал по разным странам и в детстве казался ей волшебником – он привозил всякие диковинки, которых не было у других девочек в классе. Как те рождественские открытки – девочки-ангелы с чудесными длинными локонами, в красивых длинных платьях. И вокруг снег. А у нее бант на макушке и волосы зачесаны так, что болит голова, – распутство не подобает, особенно в церкви! – и вместо пушистого снега только ветер с дождем. Такой колкий ветер, и никакой сказки. Может, поэтому она и любила Новый год больше Рождества, что не зачесывали так туго волосы под бантом, дома можно и просто с двумя косичками.

Откуда же теперь эта тревога, эта гримаса вместо улыбки, эта боль в груди?

Днем же все было нормально. Луиш на проходной почти не в счет, к постоянному стыду за выходки мужа она уже привыкла, хотя перед новыми охранниками неудобно.

Провела утренний тракт, пила кофе, ругалась с партнером, самодовольным индюком, – вечно норовит сказать ее реплику быстрее ее самой. Костюмерша переодела ее перед вечерним эфиром, если бы не прицепила эту дурацкую бархотку, вообще все было бы хорошо. Но не в бархотке же дело. Что там еще сегодня было?

Мокрая ладонь того безликого, который со сладостным «фадистом» пришел? И второго безликого ладонь – вспомнила, что в ней задело! Указательный палец без одной фаланги.

От них тревога пошла? Нет, от них просто противно стало, не больше, как всегда становится противно от присутствия надзирателей в студии.

Тревога случилась раньше. Почему входила в студию нормально, а представляя Эйсебио, уже почти задыхалась? Что произошло за полторы минуты от гримерки до начала эфира?

Мысленно вернуться назад, оттянуть только что застегнутую бархотку от горла, поперхнуться от лака, которым костюмерша-гримерша истово поливает укладку. Скинуть вязаную кофту, в которой сидела, чтобы не войти в кадр с гусиной кожей на открытых плечах, дойти до студии, перекинуться парой реплик с еще трезвым оператором за третьей камерой, краем глаза следить за эфирным монитором, на котором заканчивается документальный фильм о Салазаре – в наступающем 1974-м ему исполнилось бы восемьдесят пять, проверить эфирную папку…

Стоп!

Вот она, тревога! Паника. Удушье!

Фильм о Салазаре.

Последние кадры – монтаж фотографий и кадров разных лет. И последних – совсем пожилого, но еще премьера, когда она сама писала тексты не выходящих в эфир выпусков новостей, созданных для единственного зрителя. И средних лет сухого строгого диктатора, которого она помнила с детства. И более молодого, вполне импозантного, но уже лидера нации, снятого еще до ее рождения…

Показалось! Не может же такого быть! Она бы знала! Показалось.

Показалось, что в кадрах Салазара в оперной ложе за спиной диктатора стоит…

– Эва! Я же просил поторопиться! – Директор, уже в пальто, идет по коридору навстречу. – Еще же доехать! Нельзя опаздывать!

– Фильм… К юбилею Салазара… – Она снова почти задыхается.

– Что фильм? Прошел. До твоего эфира. Без замечаний. Все завизировано. В аппарате премьера проверяли. Ты еще без пальто, хотя сегодня лучше бы манто!

– Мне нужно посмотреть этот фильм. Сейчас.

– С ума сошла!

– Не весь фильм. Только финал…

– Ты приглашена! На правительственный прием! Во дворец Келуш! Фильм посмотришь после праздника.

Директор все еще думает, что у нее блажь, капризы после тяжелого эфира. Но Эва, обойдя директора как препятствие, почти бежит в сторону аппаратной, в которой до сдачи в архив хранится все, что вышло в эфир. Сегодня праздник, не работающих на трансляции сотрудников отпустили с середины дня, ее эфир был позже. Бобина с фильмом должна быть где-то в аппаратной.

– Эва!!! Да что же ты будешь делать! – Директор Гонсальвеш бежит следом, понимая, что его самого пригласили в Келуш только вместе со звездой телевидения и один, без Эвы, он на приеме никому не интересен.

Аппаратная большой студии уже закрыта, прямой эфир закончен, запись концерта идет в эфир из аппаратной малой студии. Бобина с фильмом осталась в большой.

– Ключ! У кого ключ?! Ключ можете найти скорее, черт побери! Куда его можно было деть за три минуты?! Я же только что вышла из студии! Там еще были люди!

– Не кричи! Ушли все! Новый год через час! И если мы не доедем… – Директор начинает чесать ладони.

– Не кричу! Мне нужен ключ! И вас с наступающим Новым годом, только найдите мне ключ. Имею я право получить ключ или нет?! Как не имею?! Мне нужен ключ! Никуда не поеду, пока не посмотрю! Почему так долго несут?! Почему замок заедает, неужели нельзя поменять на двери замок?! Не настолько уж плохи дела в экономике страны, чтобы главная телестанция не могла поменять замок на двери аппаратной главной студии! Или настолько? А если он однажды заест, а я буду внутри и не смогу выйти в эфир, кто виноват будет?! Вы интервью с начальником Генерального штаба Кошта Гомишем будете вести?! Не собираюсь я сейчас вести интервью с Гомишем. Да собираюсь я на ваш прием! Хорошо, не на ваш! Мне нужно только посмотреть последние кадры фильма! Кто-нибудь может зарядить бобину?! Может хоть кто-нибудь на главной телестанции страны зарядить в аппарат фильм и перемотать его на последнюю минуту?! Слава тебе господи, операторы нормальные люди, все умеют! И тебя с наступающим! Нет, выпить с вами не могу! Не могу никак выпить! Заряди, пожалуйста! Перемотать на начало явно еще не успели, там только минуту отмотать обратно! Не чешите ладони, директор! Расчесанными до крови руками здороваться с премьер-министром неприлично! Я только посмотрю… Нет, этого я в студии еще не видела, чуть дальше. Да-да. Отсюда. На замедленное воспроизведение поставить можете?

Салазар на трибуне. Салазар за рабочим столом. Коимбра, кадры родного университета, куда диктатор каждый год посылал письмо ректору с просьбой продлить ему отпуск в связи с исполнением обязанностей премьер-министра. Салазар серьезный. Салазар улыбается. Салазар – любитель оперы на открытии сезона 1940 года в ложе, чуть сзади молодая женщина, смутно похожая на…

– Стоп! Я не кричу! Я прошу сделать стоп-кадр! А увеличить можно?! Увеличить изображение на целой телестанции кто-то способен?! Да-да! Еще чуть. Да… да… И пустить замедленно.

Ледяной диктатор. Тридцать пять лет у власти. Самый закрытый человек мира. В опере. За плечом его молодая женщина…

Мама…

В том же платье, как на фото, которое стоит дома на подаренном ей Эвой телевизоре.

Кадр за кадром на замеленном просмотре диктатор Салазар медленно, очень медленно протягивает в сторону мамы правую руку.

И на его руке хорошо видно кольцо. Старинной вязи. С крупным камнем – в черно-белой кинохронике не виден цвет.

Эва медленно переводит взгляд от экрана на свою руку. И обратно на экран.

На экране на мизинце диктатора кольцо. С камнем, который в черно-белой съемке кажется черным. И который на деле кроваво-красный.

Кольцо, которое на ее среднем пальце сейчас!

О, счастливчик!

Монтейру

Гоа – Испания. 1930-1940-е годы

Он – счастливчик. В последний момент судьба всегда переворачивается так, что вытаскивает его из самых безнадежных ситуаций. Даже когда кажется, что все плохо, тьма, провал, он сам точно знает, что могло быть намного хуже, несравнимо хуже. И что так судьба спасает его.

Мог умереть в детстве, стань он в тот раз не сзади Раби, а впереди него.

Могло ему, восемнадцатилетнему, оторвать руку или ногу в Битве на Эбро.

А сколько раз могли убить в том невероятном месиве, в котором ни франкисты, ни республиканцы не могли подсчитать потери, сбивались на десятках тысяч убитых и раненых.

И сколько раз могли пристрелить или прирезать из-за угла.

Но каждый раз судьба останавливала его в шаге от смерти.

Он родился в Португальской Индии. Гоанка Мария – смуглая кожа, черные глаза – приглянулась его отцу, голубоглазому колониальному офицеру Жозе Монтейру.

Дальше все должно было быть как у всех – мало ли смуглых детей с голубыми глазами бегает по гоанским трущобам! Признавать внебрачных отпрысков офицеры во все века не спешили. Мог и он всю жизнь прозябать в трущобах. Но отец оказался сторонником идей лузотропикализма[2], с гордостью говорил об особой миссии Португалии в колониях, их особом в отличие от Британии и Нидерландов колониальном пути: жаркая Португалия лучше осваивает свои южные территории, чем холодные северные страны, португальцам легче устраивать там свою жизнь, и этнически они ближе завоеванным народам, лучше их понимают и не довлеют, а грамотно управляют. И браки с местными жителями тому свидетельство, – говорил португальский офицер Монтейру и женился на гоанке Марии.

Так еще до рождения Казимиру повезло в первый раз, когда он не стал бастардом в трущобах, а рос законным сыном португальского народа.

Портрет дальнего предка, сколько он себя помнил, висел в гостиной, и мать несколько раз в год протирала раму темного дерева уксусом, чтобы от влажности не заводился грибок. Отец сажал маленького Казимируша в гостиной и снова и снова рассказывал про предка, который в 1820 году защищал идеи абсолютизма, против временной жунты и созванных кортесов с их конституцией, присягнуть которой заставили даже короля Жуана VI. Но предок выступил за принца Мигела Брагансского, которого в ходе мигелистских войн и привел на престол и сам первый присягнул королю Мигелу I.

Казимирушу не было никакого дела до предка с картины. Хотелось скорее за ворота, где за пустующим четвертым домом в кустах бамбука шла игра в ножички. На деньги. Но он должен был чинно сидеть в чистой рубашке с вымытыми руками и ушами и выслушивать рассказ про какого-то давно умершего старикана, который что-то там сделал за сто лет до его рождения.

Игра в ножички завораживала. Начинали на щелбаны. Потом старшие мальчишки принесли монеты. Так пошла игра на деньги. У кого денег не было, ставили свои спины – в случае проигрыша должны были катать старших на себе. А старшие, сидя на спине, подхлестывали проигравших плеткой, как слонов, прикрикивая, как кричат белые на рикшей: «Вперед, гои!»

В один из дней проиграли он и маленький Раби. Стали друг за другом, изображая слона или лошадь. Один из старших, Мигел, – толстый, сопливый, ярко-розовый – белая кожа сгорала на местном солнцепеке, – забрался на них и ногами сжал его ребра и хлестанул по воздуху плеткой.

– Поехали! Хой-хой!

Позвоночник, показалось, проломится от тяжести толстого Мигела и ребра все разом треснут – так ездок сдавливал их ногами.

Пот заливал глаза. Ноги подкашивались. И страшнее, чем тяжесть толстого и тычки его вонючих ног по бокам, были его крики: «Вперед, гои! Вперед!» Это значило, что из-за передавшейся ему от матери смугловатой кожи его причисляли к местным, к людям низшей расы. А это было постыднее, чем катать белого толстяка на себе.

– Хой! Хой! Еще круг!

Казимируш почти не слышал окриков и свиста разрезающей воздух плетки. Пару раз, когда плетка, делая свой замысловатый финт в воздухе, отскакивала назад, толстый Мигел попал ему по ногам. Обожгло чуть выше колен, но со сдавленными боками он едва мог дышать и ожогов от плетки не заметил.

Пожалел, что встал вторым, – весь вес пришелся на его спину, а Раби оставалось рулить. И только когда толстый Мигел под общие вопли и крики наконец-то слез с них, Раби рухнул на сухую бурую землю, увлекая его за собой – его онемевшие пальцы никак не хотели разжиматься и отпустить тощий живот первого возчика, – Казимиру понял, что он счастливчик.

Он лежал мокрый, грязный, но целый. Горящие от двух ударов плеткой ляжки и сломанные, как выяснится много лет спустя, ребра были не в счет по сравнению с тем коричнево-алым месивом, которое представляло собой тощенькое тело Раби.

Мальчик корчился на сухой земле. Густая коричневая пыль смешивалась с алой кровью и коричневатой кожей Раби. Пока Казимируш шел вторым, злясь, что принял на себя весь вес толстого, Раби достались все удары плеткой. Вошедший в раж, подзадориваемый другими мальчишками ездок что есть силы лупил его по бокам.

Кровь проступала сквозь рубаху. Корчившийся Раби шептал, что в таком виде домой нельзя, за испачканную новую рубашку мать будет ругать. Они долго сидели в грязноватом арыке, пытаясь смыть кровь с рубахи, снять которую у Раби не было сил.

Через четыре дня Раби умер. Колониальный доктор, пришедший в дом бедняги, сказал, что в раны попала инфекция из воды, что вызвало заражение крови. Откуда взялись следы плети на боках мальчишки, никто ответить не мог.

След от плети на его собственной ляжке поболел две недели и зажил. Дышать нормально он смог еще через месяц-другой, что три его ребра были когда-то сломаны, гарнизонный врач определит только при приеме на службу в семнадцать лет. Но он был жив. И точно знал, что больше никогда не позволит никому кричать на себя: «Вперед, гой!»

Он сам будет так кричать!

Оружие у отца было. Табельное. Но с ним Жозе Монтейру каждое утро уходил на службу. Стащить пистолет не представлялось возможным, как Казимируш ни ломал голову.

Спросил у отца, только ли странный портрет остался от предка с картины. Отец достал из скрипящего шкафа кремниевый мушкет, тот самый, что изображен на портрете, патронную сумку, показал, как заряжается мушкет – как ставится курок на предохранитель, засыпается в ствол порох, как шомполом протыкается в ствол завернутая в тряпку пуля, ставится огниво на полку и курок на боевой взвод. И даже показал, как прицеливаться. Только выстрелить не дал, забрал оружие из рук ребенка, все разобрал и вернул на место, в шкаф.

Ложась в кровать после обязательной молитвы и последнего на день материного «Аминь!», Казимиру приказал себе проснуться ночью. Проснулся. Пробрался к шкафу. И – снова ему везло – полная луна освещала комнату. Но скрипящий шкаф не дал себя тихо открыть. По ночному дому звук скрипа разнесся гулким эхом. В спальне родителей зажглась лампада.

Едва успел метнуться в свою комнату и упасть в кровать, как раздались шаги – мать шла проверять, все ли с ребенком в порядке. Он лежал не шевелясь, и только сердце после такого рывка колотилось такими громкими ударами, что выдавало неспящего. Тогда он мысленно приказал сердцу остановиться. Сердце не послушалось. Мать уже наклонялась к нему. Еще раз приказал, и… Стук сердца стих. Полная тишина.

– С сыном все в порядке. Что у тебя? – выходя от него, шептала мать отцу, проверявшему другие комнаты.

– Все тихо. Дерево рассохлось, дверца шкафа открылась и не закрывается. Нужно краснодеревщика позвать. Пусть до утра так стоит.

Родители ушли. Скрипящая дверь шкафа осталась открытой. Путь к пистолету был теперь свободен. Оставалось только дождаться, пока они уснут, и снова пробраться к шкафу.

Так он еще раз понял, что он счастливчик! И обрадовался так, что стал задыхаться, пока не вспомнил, что забыл разрешить сердцу биться. Сердце молчало, кровь перестала пульсировать. Успел опомниться и приказал сердцу стучать. Первые два удара сердце сделало еле слышно, будто не веря, что уже можно. Потом рвануло боем барабана на местном празднике. От каждого удара кровь устраивала внутри него бешеную пляску и, попав, наконец, в мозг, переворачивала все вокруг.

Лучше этого он ничего еще не чувствовал.

Позже, когда старшие в первый раз дали покурить анаши, понял, что все это мелочи по сравнению с тем, что он умеет делать с собой сам – останавливать и запускать сердце, вызывая состояние попадания в мозг чего-то лучшего, чем анаша или кокаин.

Утром за четвертым домом он не боялся уже никого. Мушкет предка за пазухой давал невиданную власть над теми, кто накануне обзывал его гоем и сжимал коленками бока.

Он смотрел в глаза. Сплевывал сквозь зубы. Блефовал. Делал все, что вчера казалось невозможным. И чувствовал в себе дикую буйную силу всевластья. И только тот толстый Мигел, что давил его бока и хлестал Раби, снова буркнул: «Твоя очередь, гой!», как он молча вытащил из сумки старый мушкет. Уже заряженный в точности как показывал ему отец. И пальнул.

Грохот выстрела, визг мальчишек, дым, запах пороха и след на щеке толстого – все смешалось в единое упоение собственным всесилием! Старый кремневый мушкет в руках неопытного мальчишки палил совсем не туда, куда он целился, пуля попала в дерево, под которым стоял толстый Мигел, и отлетевшая щепа оцарапала тому щеку.

Второй раз сразу пальнуть он не мог – нужно было заново набивать порох, шомполом проталкивать пулю, – но это и не потребовалось. Те, кто вчера его унижал, сейчас разбегались врассыпную и, высунув головы из-за деревьев, смотрели испуганно и уважительно. А потом, как завороженные, возвращались, посмотреть на диковинное оружие в его руках.

Гоем его больше не называл никто. Теперь он сам, ткнув бесполезным, но пугающим мушкетом в сторону местных гоанских мальчишек, прикрикнул:

– Чего застыли, гои! Кто за вас будет играть?!

Дальше он выиграл у перепуганных мальчишек с дрожащими руками несколько монет. И понял, что значит оружие за пазухой.

Больше он не боялся идти за четвертый дом.

Напротив, шел с той пряной радостью, какую ощутил однажды, быстро допив виски из стакана отцовского гостя, пока отец пошел провожать сослуживца. Глоток обжег все внутренности, нёбо загорелось. Потом загорелось горло и весь путь горящего глотка до самого желудка. Живот скрутило так, что он аж присел. Но потом пришла первая пьяная радость, а с ней ощущение всемогущества.

Деньги и старый мушкет давали такое же пьяное ощущение дикой силы.

Пробираясь ночью ко все еще не закрытому шкафу положить оружие на место, пока не хватился отец, он услышал странный шум из родительской спальни. Мать стонала. Хотел было тихо вернуться к себе и лечь в постель, но испугался, что мать заболела и умрет, как умерла на прошлой неделе от инфекции мать одного из игравших с ними в ножички гоанских мальчишек.

Подошел к родительской спальне. Дверь была не плотно закрыта. В зеркале у двери отражалась полная луна, освещавшая комнату, и кровать, на которой на спине лежала мать. Коричневые груди разъехались в разные стороны, и правая, которая была ему видна, потряхивалась в такт непонятных толчков, подпрыгивая и снова со странным звуком хлопка плюхаясь на материнский живот. Грудь скакала в ее странной пляске, мать стонала, извиваясь, задирала ногу, пытаясь схватить ее рукой и притянуть к голове.

Подумал, что родители его увидят, надо отсюда уйти. Но уйти не мог. Замер в странном оцепенении, не отводя взгляда от отражений в зеркале. Только молотки в голове в такт с движениями в зеркале стучали – бух-бух, и напряжение внизу живота выдалось вперед.

Коричневая грудь с почти черным соском, коричневая ладонь в нелепом напряжении, удерживающая коричневую лодыжку с беловатой ступней. Странный пряный запах пота и еще чего-то, ему доселе незнакомого. Как в плясках местных жителей на их празднике – неприятный, но затягивающий ритм, которому не хочешь поддаваться, но ноги уже отстукивают в такт. Все напряженнее ладонь, сжимающая нелепо задранную ногу. Материнские стоны. Все чаще и чаще. Все громче и громче. Яростный крик отца.

И все.

Картинка в зеркале исчезла. Лежавшие на кровати сдвинулись в другую, не отраженную в зеркале сторону.

И только он остался стоять с торчащими трусами, и еще несколько минут не мог сдвинуться с места, пока его что-то в трусах не уменьшилось в размерах, не повисло. тогда он смог снова сделать шаг.

– Твой отец ебал твою коричневую мать, – всезнающий толстяк Мигел после следа на щеке относился к нему как к равному. – А у тебя встал!

Казимиру еще не знал, что такое «ебал» и что такое «встал», но про себя отметил, что гоем толстяк его больше не называл. А за коричневую кожу матери бежать за пистолетом не хотелось – он уже был на стороне сильных. Напротив, хотелось возненавидеть эту дрыгающуюся на кровати мать, за ее мутные, как у всех местных, глаза, за ее коричневые, плюхающиеся по бокам груди. За те стоны. За то, что у него встал и он не мог пошевелиться. И за то, что теперь очень хотелось, чтобы у него встал еще.

Что мир делится на высшую расу – португальцев с континента и на местных – второсортных жителей португальской Индии, он понял быстро. Мучительное собственное пребывание между сортами давило. Он законный сын португальского офицера, но черты материнской расы, с взрослением все сильнее проступающие в его лице, бесили, заставляли ненавидеть собственное отражение в зеркале.

Каждый раз, проснувшись, он подсознательно старался прошмыгнуть мимо зеркала. Шел к завтраку с нечищеными зубами – в ванной зеркала над раковиной было не миновать. Мать устраивала скандалы, обвиняя его в нечистоплотности, а он сразу вспоминал слова толстяка: «Твой отец ебал твою коричневую мать!» И, замечая в рассерженной матери те черты, которые так не хотел видеть в своем отражении, он еще больше ненавидел азиатскую половину своей крови и свою мать, от которой это передалось.

Другие сослуживцы отца, с чьими детьми он учился в школе и встречался на гарнизонных празднествах, были женаты на нормальных португальских женщинах, в нормальных платьях, с нормальными чертами лица. И только ему приходилось задолго до входа в школу выдергивать свою руку из смуглой руки и очертя голову нестись вперед, чтобы никто не подумал, что эта женщина с почти темной кожей и мутными желтыми глазами ему родня.

С каждым днем и с каждым годом он все больше ненавидел свою мать. А с ней и всех женщин.

Мать, как многие обращенные гоанцы, была католичкой более истовой, чем отец, и мечтала отдать сына в семинарию. И отдала. Но долго он там не продержался – бубнение молитв, строгий пост, ни выпивки найти, ни в келье подрочить – немедленно донесут – все это не для него.

Выходом показалась армейская служба. В один из дней посещений семинаристов родственниками удалось убедить отца, что он наследник доблестного военного рода Монтейру.

Уже следующее утро он встретил на гарнизонном плацу. Сменял шило на мыло. Жизнь по уставу, строевые марши, дисциплина – и это все было не для него. Отличие от семинарии лишь то, что в казарме дрочили все разом, и в спертом воздухе стоял тот самый запах пота и еще чего-то, который он первый раз учуял, увидев мать и отца в зеркале.

На учебных стрельбах выдавали оружие. Патроны холостые, с которыми винтовки теряли половину своей пугающей привлекательности. Но старослужащие знали, где можно достать настоящие патроны. И на что их можно обменять.

Свои патроны он получил за весьма конкретные услуги, оказанные пухлой гарнизонной комендантше, которая воровала их у мужа и меняла на такого рода занятия молодых солдат. Солдаты, уставшие от отсутствия женщин и отсутствия денег, по-быстрому удовлетворив нужду, свою и комендантши, бежали на ближайший привоз менять патроны на деньги или съестные припасы. И только он оставлял все патроны себе, умело пряча в тайник для побега.

Просидеть всю жизнь в гарнизоне, ходить строем, сидеть на гауптвахте, до колик в боку выкладываться на марш-бросках, чтобы, как его отец, дослужиться до жалкого звания капитана, – такая перспектива его не прельщала.

Нужно было бежать. На континент. Где не было гоев, а только нормальные белые люди. Бежать! Но не сразу в Португалию – в родном отечестве ему, как дезертиру, грозила тюрьма. Но куда-то поблизости. Где живут похожие люди, которые думают как он.

Даже слабые познания в международной политической ситуации привели его к единственному выводу – ему нужно в соседнюю с Португалией Испанию, в ряды наемников Франко, воюющих с теми беспредельщиками-республиканцами, которые хотят всю власть отдать быдлу, лишить великие империи их колоний, чтобы здесь хозяйничали сами коричневые.

Наемники – не солдаты. Им дисциплина не писана. Им платят золотом. И, говорят, отдают на разграбление отбитые города, что найдешь, твое – и деньги, и женщины!

Бежал он, не попрощавшись с родителями. Что было с ними прощаться – с неудачником, за двадцать лет едва дослужившимся до капитана в забытом богом гарнизоне на краю света и женившимся на местной, и с коричневой женщиной с мутными белками глаз, наделившей его ненавистными чертами!

В одну из последних ночей, ускользнув из гарнизона при помощи все той же комендантши, пробрался в дом, забрал мушкет предка. Не из трепетных родственных связей. Мушкет продал коллекционеру, с которым свела комендантша, она же за половину вырученных денег стащила у мужа ключ от оружейного склада, и он ночью набил карманы патронами и унес три пистолета и одну винтовку, которые стали платой проводникам за побег.

И снова ему повезло.

* * *

Через Индию и Марокко добрался до Испании к октябрю, как раз к удачному повороту сражения на реке Эбро. Долгие недели окопных сидений у высот Гаэты, холод в траншеях, вши и штыковые атаки, от которых солдаты сходили с ума, – все это случилось еще до него.

В один из первых дней в окопах замахнулся было врезать одному странному ефрейтору, вырвавшему у него из рук миску с супом и тут же принявшемуся есть горох из миски прямо руками, но сослуживцы Казимиру оттащили.

– Он теперь человек божий! Из-за бомбежек в тыл не отправить.

Странный ефрейтор, как многие здесь, сошел с ума от беспрерывного грохота артобстрелов и бомбовых ударов. Просидевшие в окопах с лета говорили, что от бомбежек гора на другом берегу Эбро изменила свои очертания. Или и те, кто это говорил, успели тронуться умом и гора стала казаться им другой?

Монтейру ужаснулся, что и с ним может случиться такое и что под тощей шинелью на осенней земле он, гоанский мальчик, никогда не знавший холода, долго не протянет. Но и на такой страшной войне судьба была за него. К его приезду подтянули резервы, за пять дней заняли половину плацдарма, воздушными налетами уничтожили почти все республиканские переправы.

Армия противника расстреливала последние снаряды и физически была истощена. Силы республиканцев иссякали быстрее, чем силы франкистов. В исход битвы вмешался холод. В ноябре в долине реки Эбро выпал снег, которого он в своей гоанской жизни не видел никогда. Всего за две недели после его появления на линии фронта остатки армии неприятеля на лодках вернулись на северный берег реки. Ему оставалась только пьяная радость – стоять на этом белом снегу, и, почти не целясь, стрелять по лодкам, и хохотать, когда кто-то из спасшихся, как им казалось, бунтарей с шумом падает в ледяную воду.

Появилось упоение чужой кровью. В первой атаке, перешедшей в рукопашную, он зарезал замешкавшегося врага.

– Не надо! – дернул его руку подбежавший сзади капрал, но опоздал. Казимиру так быстро перерезал горло сидевшему в окопе лицом в угол солдату, что даже не успел подумать, почему не убегает противник.

– Не успел предупредить! – крикнул капрал. – «Божьих людей» с обеих сторон много. Мы их не трогаем! Странно, что кто-то еще не сошел с ума!

Капрал грязной рукой попробовал зажать горло противнику, но только испачкал руки кровью поверх окопной грязи. Коричнево-алое месиво, как когда то на боках маленького Раби.

Вытирая руки о полы шинели, капрал уже бежал вперед. А Казимиру задержался. И, стараясь не заляпаться бьющей из горла кровью, быстро шарил по карманам зарезанного – карточка красивой светлой женщины с девочкой, вот и сидел бы дома, что воевать полез! – часы, деньги… Смешно, но деньги солдатам обеих сторон платили одинаковые.

Воевать ему понравилось. Нравилась власть оружия – чья-то жизнь в твоих руках! Нравились деньги – за боевые действия хорошо платили. И дисциплиной не слишком давили.

Когда наемники в таком количестве стали уже не нужны, ушел со службы и поселился в Барселоне. Проживал заработанное и награбленное, благо в городе хватало женщин, для которых деньги не имели ни республиканского, ни франкистского запаха.

В одну из ночей в комнату, где принимала мужчин Карменсита, ввалился пьяный толстяк. Требовал, чтобы женщина немедленно выгнала Казимиру и отдалась толстяку, совал деньги купюрами и пачками. Справиться с пьяным не составило труда. Вытолкал взашей. Рассыпавшиеся по полу купюры забрал себе, оставив немного Карменсите. И забыл. Пока деньги за Эбро не стали кончаться.

Спросил у испанки про толстяка – да, ходит, да, часто, да, богатый. Выследить выходящего от Карменситы толстяка, на следующей темной улице ударить по голове и вытащить кошелек оказалось делом одной минуты. Но денег в кошельке толстого оказалось не так много. Дальше надо было уговорить Карменситу выспросить у толстого и снова ждать, когда тот будет уходить от нее с полным кошельком – в его магазине в предпраздничный день снимали кассу и не успели сдать деньги в банк.

Толстый обернулся на секунду раньше, чем Казимиру успел ударить. Увидел его и заорал, вместо того чтобы бежать. Орать на этой темной улице было бесполезно – не выйдет никто. Пока толстый орал и суетливо бежал в сторону от светлых улиц, Казимиру успел достать из кармана нож, догнать. После пожалел, что пришлось убить, – раз за разом грабить толстого было бы выгоднее.

Но грабежи приносили не так много, как хотелось. В 1941-м, когда недавних наемников Франко стали набирать в «Голубую дивизию», принес фашистскую присягу, но обещанных денег получить не успел.

Карменсита ли заложила его полицейским или те как-то иначе вышли на его след, но его арестовали. Убийство толстяка не доказали. Но в снятой им комнатенке нашли вещи с других грабежей, составили уголовное обвинение и депортировали в Португалию, где его ждали суд и тюрьма.

Ждали, но не дождались – ведь он же счастливчик!

Герметичный детектив

Сценаристка

Португалия. Алгарве

Сбой программы. Сбой в хорошо спланированной работе и отдыхе. Столько лет не проводили время с дочкой только вдвоем, и что теперь?!

Сама виновата!

Не охнула бы при консьержке, что когда-то очень давно знала мертвую женщину, а Мануэла не проговорилась бы при полицейском, как она его называет, Комиссариу, все могло бы стать отличным поворотом для размеренного, почти буржуазного отдыха. Сюжетом для нового романа или сценария. Герметичного детектива.

Я сценаристка.

Для сценаристки любое нарушение заданных шаблонов – просто счастье!

Убийство в элитном жилом комплексе на берегу океана!

Лучшего и желать нельзя!

Под подозрением все! Убийца – садовник. Или эта миниатюрная суетливая консьержка Мануэла! Или старушка в парео с впечатляюще объемной грудью! Или красивый мужчина, прыгнувший уже после меня в воду, чтобы вытащить тело утопленницы на сушу. Или любой из выбежавших к бассейну обитателей «Барракуды». Или любой из невыбежавших.

Или я сама? Но я же знаю, что убийца не я. А ленивые португальские полицейские этого не знают.

И почему я не позвонила мужу?

За последние годы рука привыкла первым делом в любой ситуации, если он не рядом, нажимать на его номер в телефоне.

Мы вместе решили, что будет лучше ему провести время с мальчишками, хотя какие они мальчишки, уже здоровые парни, его самого вот-вот перерастут. А мне лучше побыть на океанском берегу вместе со старшей дочерью, раз уж она сама в кои веки изъявила желание ко мне заехать.

Почему же я не позвонила, не написала, не рассказала мужу?

Хотя должна была. Он имеет право это знать… Уж это он точно знать имеет право!

Неужели ревную до сих пор?

Или боюсь, что он, пусть даже на мгновение, подумает, что это сделала я?

Не загоняйте ничего в глубины подсознания. Ничего из своего прошлого. Загнанное обязательно выскочит. В гораздо более жутком виде. Обросшее вашими страхами, изнурительными попытками спрятать, не видеть, не замечать.

Не загоняйте, иначе однажды прошлое возникнет перед вами внезапно, вот так, в виде креста на воде. Креста, сложившегося из мертвого тела. И из моего прошлого.

Зачем она вернулась в мою жизнь? Чтобы что? Что еще я не поняла, в чем самой себе не призналась, что она распластанным в бассейне трупом вернулась напомнить?

Если бы мне нужно было писать логлайн[3] этой истории, про что кино, что бы я написала?

Ладно. Подумаю, что с этим делать, завтра.

Завтра португальская полиция начнет собирать данные. Мануэла говорит, что здешние полицейские тугодумы. Но даже эти тугодумы за день-два сопоставят факты и поймут, какое именно отношение к убитой имеет мой муж, и тогда…

Но это завтра. Или послезавтра. Или через неделю, когда мы с дочкой должны быть в Лиссабоне – в кои веки дочка на важное для нее событие пригласила. И я хочу там быть вместе с дочкой! А если хочу, чтобы полицейские тугодумы сняли с меня ограничение на передвижения, придется разбираться, кто, кроме меня, мог желать смерти женщине с кроваво-красным камнем в старинном кольце. Женщине, которая сломала мне жизнь. И без которой не было бы моей дочки. Кто-то другой бы был, а дочки бы не было.

А пока…

Дочка выходит на балкон, садится рядом. Наливает местного Vinho Verde – зеленого вина.

– Что в твоих детективах в таких случаях принято делать? И что мы делать будем?

«Будем!» Как дорого я дала бы за это «будем»! Неужели в наших отношениях впервые за столько лет намечается потепление?

Дочка. Взрослая. Почти незнакомая. И такая маленькая и родная, как в день, когда я ее родила.

Похожа на меня? Мне кажется, что похожа. Вижу в ней себя, как в молодящем зеркале, аж вздрагиваю – и жест мой, и реакция. Только ей говорить об этом не нужно. Дочку такая похожесть злит. Как меня в ее возрасте злило, скажи тогда кто-то, что я – копия моя мать! Такой погасшей и приземленной, какой к тому времени стала мама, быть категорически не хотелось. И только до ее тогдашнего возраста нужно было дожить, чтобы понять, что и мать в тот момент чувствовала себя еще вполне молодой. И смотрела, как в зеркало, в меня.

А на отца дочка похожа? Мне кажется, нет. Его черт в ней не вижу, и каждый раз удивляюсь, когда она упорно настаивает, что она папина дочка.

– Так делать-то что будем? – переспрашивает дочь.

– Думать будем. Наблюдать. Замечать детали. Ловить нестыковки. Анализировать.

– Давай! Ты в этом спец.

Думать – не мешки ворочать. Но занятие тяжелее любого физического труда. Начинаешь думать, и хочется все бросить и идти квартиру убирать, борщ варить, траву на даче косить, лишь бы не думать. Но придется.

Итак, что мы имеем?

Элитный, как с гордостью называет его Мануэла, жилой комплекс в португальской Алгарве. Прямо на берегу океана. С апельсиновой аллеей на въезде. С прекрасным бассейном, лаунджем на крыше, с зоной вилл для еще более состоятельных владельцев.

Всего, если считать по балконам, основное здание апартаментов на двадцать, хотя сложно сказать, сколько комнат, точнее, спален – здесь же считают не количеством комнат, а числом спален – в каждом. Плюс отдельные виллы сразу за бассейном также относятся к «Барракуде». Сколько вилл? Пять? Шесть? Крыш я насчитала больше, но Мануэла успела сообщить, что у некоторых вилл еще и дома для гостей имеются, что осложняет подсчет.

Большинство балконов главного здания, как и большинство видных мне окон вилл, закрыты рольставнями круглосуточно – так их закрывают, когда никто не живет. Значит, большая часть вилл и апартаментов сейчас пустует – приобретались для летнего отдыха, все отдыхают в разное время, а сдавать свою собственность временным арендаторам, как сдали мне, не все владельцы хотят – нуждающиеся в арендной плате на берегу океана апартаменты и виллы не покупают.

Основное здание «Барракуды» выстроено буквой П, такой сильно растолстевшей буквой П с широкой верхней перекладиной и разъехавшимися в разные стороны ножками – чтобы с каждого балкона был отличный вид на океан.

Два входа на территорию – основной въезд с калиткой и воротами, через которые я заезжала, и калитка в сторону океана, чтобы удобнее было спускаться на пляж. На каждом входе камеры наблюдения. Полицейские уже изъяли записи, но мы с Мануэлой до их приезда быстро на перемотке успели последние минуты посмотреть – никого постороннего не было. «Все свои».

Вот тебе и герметичный детектив как вызов детективщице, связанной ограничением на передвижение.

Мисс Марпл здесь я. Надеюсь, еще не совсем традиционная старушка-детектив. Хотя кто знает, сколько было мисс Марпл, старой деве середины ХХ века. Может, немногим больше, чем мне теперь? А может, и меньше.

Итак, детектив здесь я.

Подозреваются все! Кроме меня. Это я точно знаю. Но пока полицейские мною заниматься будут, они настоящего убийцу упустят.

Придется вычислять его самой.

Убийца за одним из этих балконов. И мне придется узнать, за каким именно.

Судмедэксперт уже установил, что погибшая не утонула, это Комиссариу успел мне сказать. То есть утонула, но сначала ее задушили, а потом уже бросили в воду.

Смерть наступила не раньше чем за десять-пятнадцать минут до того, как мы нашли тело. Все это время Мануэла стояла около ворот, ждала меня, а навигатор водил меня кругами по бесконечно петляющей Руа Вашку да Гама, поэтому консьержке пришлось ждать. И мимо нее никто из «Барракуды» в это время не выезжал и не выходил.

Калитка в сторону пляжа тоже с камерой наблюдения. Ее запись мы с Мануэлой тоже на перемотке просмотрели. Ничего. Никто в это время через калитку не входил, не выходил. В пять вечера убитая была еще жива, Мануэла разговаривала с ней по телефону, объясняла той, как найти принадлежащий ее квартире келлер – хозяйственную комнату в подвале.

Значит, убийца в «Барракуде». Больше ему быть негде.

Даже тугодумы полицейские обошли все апартаменты, переписали всех жильцов и гостей, на всех, как и на меня, наложили ограничение на передвижение и своих сотрудников на центральном входе и около пляжной калитки поставили. И те стоят. Фиксируют входы-выходы, точнее, только входы, потому что выходить обитателям комплекса пока запрещено.

Камера с видом на бассейн перестала работать ровно накануне убийства. Что уже подозрительно. Случайно перестала или нарочно была испорчена? Записи того, что происходило около бассейна перед тем, как мы с Мануэлой вышли на балкон, нет.

Убили ли женщину, сломавшую мне жизнь, в другом месте раньше и бросили в воду или душили под водой, пока не задохнулась, непонятно – заключения о содержании воды в легких тоже пока нет, а если и будет, то с нерасторопностью местных полицейских нескоро, да и мне его никто не покажет. Если бы держали под водой здесь, в бассейне, она должна была сопротивляться, хоть кто-то должен был это слышать. Но судя по опросу жильцов и гостей, никто ничего не слышал, иначе Мануэла уже бы знала. Скорее, задушили где-то недалеко, где нет камер, а в воду только бросили.

Собирать информацию начинаем с главного вопроса – кому выгодно?

Кому выгодна смерть этой женщины? Кроме меня, разумеется.

Убитая. Что я про нее помню из той давней истории, сейчас неважно. Важно, что знает про нее Мануэла.

– Должна была прилететь, просила подготовить апартаменты. Потом позвонила утром, сказала, что рейс у нее задерживается. Но неожиданно днем звонила уже из своих апартаментов, про келлер спрашивала, значит, все же прилетела.

– Может, вы не все поняли, что убитая говорила вам по-английски? – Консьержку не хочется обижать, но ее английский с сильным португальским акцентом достаточно скромен.

– Так она по-португальски говорила! – взмахивает руками Мануэла. – Чисто говорила. Разве что с некоторой холодностью, как человек, который редко общается на своем языке.

– Американка говорила по-португальски?!

Не самый востребованный в мире язык, скажем прямо. Что она много лет назад русский учить собиралась, помню, но португальский ей зачем?

– Я тоже удивилась. Она ответила, что родилась в Португалии, провела здесь детство, потом семья эмигрировала за океан, когда она была еще ребенком.

Она португалка?! Не знала. Интересно, знает ли об этом мой муж? А если знает, почему мне не сказал? Хотя как я себе это представляю? «Дорогая, что у нас сегодня на ужин, а кстати, моя-то бывшая еще и португалка!»

О женщине, надолго сломавшей нашу жизнь, мы с ним не говорим. Не говорили. Но, похоже, придется.

Что нам дает то, что она португалка?

Вернулась на родину и здесь ее настигло прошлое? Но если семья эмигрировала, когда она была ребенком, то вряд ли у нее осталось здесь прошлое.

Трансатлантическая мафия? Чем она занималась последние годы, кто его знает!

Покрытые мраком тайны рода? В любом случае нужно понять, кто она, откуда, кто родители, остались ли здесь родственники.

Только этого мне не хватало, в прошлом «бывшей моего нынешнего» копаться!

Мануэла говорит, что отец убитой бывает здесь чаще – «ему лететь не надо, живет в Лиссабоне». Значит, вернулся из-за океана. Должен был приехать в «Барракуду», Мануэла сама давала распоряжение горничным готовить все спальни в их апартаментах, но потом что-то изменилось и убитая… никогда не привыкну ее по имени называть, и убитая, получается, приехала сегодня одна.

Лично убитую консьержка почти не знала, пару раз сталкивалась в ее прошлые приезды, бытовые вопросы решали по электронной почте – то кондиционеры заправить, то протечку в ванной устранить. Но изобразить скорбь Мануэла считает важным.

– Мне она Марией-Луизой представилась, но хозяин называл ее Лу. У нее двойное имя, – вытирает уголки глаз бумажным платочком Мануэла.

Я ее знала как Луизу. Парни тогда в шутку звали ее Лушкой. Про двойное имя, как и про португальское происхождение, я тоже не знала.

Итак, убитая Мария-Луиза, давно живущая где-то в Америке, накануне просит подготовить апартаменты к их с отцом приезду. Утром звонит консьержке, говорит, что у нее задержали рейс, но почему-то приезжает не с опозданием, а в середине дня, как изначально договаривались. Мы с Мануэлой проверили записи с камер наблюдения – ее машина с лиссабонскими номерами, но без значка аренды, въехала в ворота в 14:53. В машине она была одна, отца видно не было.

Мануэла говорит, что отцу уже сообщили. Он должен скоро приехать. Интересно, почему только отцу? Где мать? Жива ли? Или просто с отцом в разводе, а отношения со взрослой дочерью не складываются, как у меня до последнего времени.

Замужем ли она? Есть ли дети? Странно было бы, если б за столько лет она не вышла замуж или хотя бы не родила. Муж мой ничего об этом не говорил.

Общались ли они? Следили они друг за другом в соцсетях? Или захлопнули двери в прошлое и все? Копаться в соцсетях мужа, проверяя, нет ли ее среди друзей и подписчиков, как-то неприлично. До такого я еще не опустилась. Неужели теперь придется!

Мануэле про мужа и детей убитой ничего не известно. Апартаменты ее опечатаны. Придется информацию по каплям собирать.

А пока самое время перейти к постояльцам «Барракуды».

Балконы, балконы.

Отныне это мой ежедневный театр.

Интересно разглядывать соседей, стараясь все понять про них по мелким деталям. Они герои моего романа. Но, главное, они моя индульгенция. Среди них убийца. Найду его – и выйду из заточения.

Мануэла – главный источник информации и новостей. Утром приглашаю ее на чашечку кофе. И бокал вина. На балконе. Главное, выудить из нее фамилии и имена нынешних обитателей «Барракуды», дальше «Гугл» нам в помощь.

Дочка сидит на балконе в широкой качалке рядом с нами, но вся в своем ноутбуке. Работает. И пока консьержка щебечет, дочка параллельно ищет в поисковиках тех, о ком говорит наша гостья, и сбрасывает ссылки мне – многозадачность как отличительная черта ее поколения. С пожилыми постояльцами сложнее – нет их в соцсетях, и в этом случае сплетни Мануэлы – единственный шанс узнать хоть что-то. А пожилых постояльцев в «Барракуде» много, в Европе, чтобы апартаменты на берегу океана себе позволить, жить нужно долго.

Самих португальцев среди владельцев примерно половина. Половина иностранцев.

Про русского oligarkh уже знаем. В его пентхаусе ставни опущены, признаков жизни нет. Но что-то еще про этого недоолигарха узнать не мешало бы. Мануэла обещает выяснить у управляющего хотя бы фамилию владельца пентхауса. Хотя что нам даст фамилия, когда вся зарубежная недвижимость обычно оформлена на тещ – хорошо российские пенсионерки поживают.

Пентхаус, разумеется, на самом верху в перекладине растолстевшей буквы П. Эта перекладина здесь называется блок «В». Напротив меня блок «А». Апартаменты, которые я арендую и откуда мы ведем наблюдение, в левой ножке – блок «С». Буквы расставляли при взгляде на здание от главного входа, где наша часть здания самая правая. Если бы смотрели от океана и бассейна, было бы все наоборот, но это уже неважно.

На верхнем этаже жилой только пентхаус «олигарха», других жилых апартаментов нет. В блоке «С» на верхнем этаже прямо над нами лаундж – общая доступная зона с лежаками и столиками, вечнозелеными растениями и зоной для барбекю. Но, по словам Мануэлы, им редко кто пользуется, предпочитают лежать у бассейна, или уходить к океану, или отдыхать на своих просторных балконах.

Этаж под пентхаусом. На ближнем ко мне балконе сидят мужчина и женщина, как ныне нужно корректно выразиться – афропортугальцы.

– Приемные дети самой Марии Жардин! – гордо заявляет Мануэла, будто это имя должно нам что-то сказать.

– У каждой страны свои «селебы», – усмехается дочка.

– В семидесятые годы взяла их из Мозамбика! Тогда все газеты про это писали! Дочь миллиардера мозамбикских детей усыновила! – Мануэла до сих пор под впечатлением от поступка некой неизвестной нам Марии Жардин.

От упоминания Мозамбика мне всегда не по себе. Пытаюсь об этом не думать, страна-то ни в чем не виновата. Чтобы прогнать возникшую тревогу, старательно вслушиваюсь в болтовню Мануэлы!

– У самой Марии Жардин здесь вилла, видите, вторая крыша слева, рядом крыша поменьше – дом для гостей, тоже ее. А приемным детям купила апартаменты – у сына первый балкон слева на предпоследнем этаже блока «В». – На этот балкон мы с Мануэлой сейчас и смотрим. – А у приемной дочери апартаменты прямо над вами в блоке «С».

Моя дочка тем временем уже пересылает мне ссылку на «Википедию»:

«Мария Жардин – спортсменка-парашютистка, летчица, предпринимательница и общественный деятель.

Родилась в семье политика, государственного чиновника, бизнесмена и разведчика Жорже Жардина, скончавшегося в 1982 году и оставившего огромное состояние.

Во время колониальной войны в Мозамбике поступила на службу в португальские парашютно-десантные войска. Служила в десантном спецподразделении GEP. Была парашютным инструктором, совершила 996 прыжков. Считается «легендой португальской армии».

Занимается автобизнесом в Европе, активной благотворительной деятельностью и собственным культурным фондом. Замужем за предпринимателем-миллиардером Антониу Диашем. Имеет нескольких приемных детей-африканцев из Мозамбика…»

Любопытная, должно быть, старушка.

Правее от приемного сына богатой Марии живут англичане.

– Очень приличная семья, – комментирует Мануэла. – Он военный. Томас Кинг, адмирал в отставке. Несколько раз в год приезжают, подолгу живут.

Адмирала и его домочадцев я уже видела в суматохе, когда утопленницу из бассейна достали и откачивать пытались. И старый адмирал тогда тоже сказал, что откачивать Марию-Луизу бесполезно, как и я говорила. Теперь понятно – человек провел жизнь на воде.

– Еще правее голландцы по фамилии Мауриц. Рольставни у них открыты, но их самих не видно – в среду уехали в Севилью на корриду, вернулись уже после того, как увезли тело, – продолжает Мануэла.

То есть на момент убийства отсутствовали, голландцев вычеркиваем.

Прямо под голландцами интересный мужчина. Мулат с элегантной проседью в темных волосах. На вид тоже примерно моих лет, подтянутый, выглядит отлично.

– Жозе Кампуш, историк. В Коимбре преподает в университете. Профессор. Главный специалист по эпохе Салазара, деятельности ПИДЕ.

– ПИДЕ? – переспрашивает дочь.

– Спецслужбы наши так назывались во времена Салазара, – поясняет Мануэла.

– Это как главный спец по НКВД и сталинизму. Жесть! – морщится дочь и следом сама себе отвечает: – Хотя кому-то же надо изучать, чтобы не повторялось. По вашему телеканалу сейчас показывали голосование зрителей, и ваш местный Сталин назван самым великим португальцем в истории страны. Это как?!

Про Сталина Мануэла не в теме, но в местном телевидении разбирается куда лучше.

– Шоу «Великий португалец» очень популярное! Да, Салазар занял первое место по зрительскому голосованию, обошел Генриха Мореплавателя, его Навигацкая школа здесь недалеко, на мысе Сагреш, и Альфонсу Первого, это основатель Португалии. А Салазара многие почитают до сих пор и считают, что при нем лучше было.

– Где-то мы это уже слышали… – бормочет дочь, но Мануэла ее параллели с нашей страной не считывает.

Мануэла не прочь и дальше поговорить про телевидение и великих португальцев, но приходится вернуть ее к нашему интерактивному театру.

– Профессор Жозе Кампуш не владелец, арендатор, у нас он первое лето. Хотел именно эти апартаменты и никакие другие. Свои странности есть у всех. Очень приличный человек. Никаких нареканий не вызывает. Его мать бразильянка, поэтому он такой темный.

Судя по репликам консьержки, не только политкорректность, но и расовая толерантность еще не добралась до «Барракуды».

– Мать его работала секретарем у Делгаду!

Руки консьержки взвиваются вверх, но так и повисают. Мануэла выразительно смотрит, не понимая, почему и это имя нам ничего не говорит.

– Operação Outono. Операция «Осень»! Даже кино недавно сняли.

Ок. Поищем. Посмотрим. Дочка и это уже гуглит.

– Левее профессора Жозе Кампуша экстравагантная такая старушка обитает.

Так Мануэла определяет даму с внушительным бюстом, которая бросалась делать искусственное дыхание убитой, но грудь ей мешала.

– Говорит, что продюсер. Все про кино рассказывает. Но сильно сомневаюсь. Не того полета птица. Гримерша или костюмерша, не больше. Но байки про звезд на все случаи жизни у нее заготовлены.

Мануэла не прочь в подробностях пересказать все байки из жизни португальских звезд, но по нашим лицам понимает, что и звезд их мы не знаем, и байки нам неинтересны.

– Правее профессора Жозе, уже в блоке «А», видите, невзрачный такой сеньор Тиензу.

Пожилой мужчина в молодости явно хотел походить на Джеймса Бонда и сейчас не прочь смотреться эдаким Бондом на отдыхе. Но похож он больше на пародию. Даже в сутолоке и суматохе вчера вокруг трупа мысленно назвала его «Мистером Бином». Сильно постаревший такой Мистер Бин с португальским налетом и явно сломанным когда-то носом, иначе отчего нос кривоват.

– Дальше балкон убитой. Правее, видите, такой видный мужчина курит на своем балконе.

Вижу, что консьержка указывает на мужчину, который вчера утопшую из бассейна вылавливал.

– Пауло Сантуш. Тоже армейский. Полковник. Апартаменты арендует, тоже первый год у нас. С семьей приехал – жена, сын. Говорит, еще отец должен приехать – а отец у него герой Революции гвозди́к!

Выразительное выражение лица консьержки, мол, хоть об этом-то вы слышали?!

О португальской Революции гвоздик мы, конечно, слышали, но ее героев точно не назовем.

Окна в оставшихся апартаментах прочно закрыты ставнями. Хозяев сейчас нет, значит, их в расчет можно не брать. Но и так подозреваемых более чем достаточно.

Переходим к виллам. Про богатую Марию Жардин, ее виллу и гостевой дом мы уже знаем.

– Еще одна вилла принадлежит владельцу «Барракуды», его сейчас тоже нет, убирают там раз в неделю на случай его приезда, а в другое время там никого. Четвертая и пятая вилла выставлены на продажу – экономический кризис, – вздыхает Мануэла, – дела у владельца идут не очень хорошо.

Виллы закрыты, только риелторы потенциальных покупателей привозят, но в последнюю неделю никого не было, и у риелторов ключей от общих ворот нет, им всегда сама Мануэла или управляющий открывают, так что в день убийства там точно никого не было.

Что ж, все действующие лица и исполнители заявлены. Остается только вычислить, кто же убийца.

Информации не густо. И как прикажете себя спасать?!

Пробуем вспомнить, кто из жильцов был замечен с того момента, когда мы с Мануэлой обнаружили труп, и до момента, когда приехала полиция. И кто как реагировал.

Пока мы спускались к бассейну, с другой стороны здания на лестнице блока «А» были люди. Лестницы открытые, просматриваются, и пока мы бежали вниз по своей лестнице, видела, что по противоположной кто-то тоже торопится скорее вниз, кто именно, не разглядела. Но!

Прибежав с Мануэлой к бассейну, мы еще несколько минут были там одни. А те, с другой лестницы, куда делись? Развернулись и по домам пошли? Странно.

И пока Мануэла ругалась с «не той» полицией, а я дважды подплывала к утопленнице, кроме нас около бассейна не было никого. И только потом стали появляться жильцы – как я теперь понимаю, первыми были британский Адмирал Кинг с женой и сын Героя Революции. Еще через несколько минут спустились пожилая дама в парео с внушительным бюстом, которая представляется Мануэле кинопродюсером, постаревший «Мистер Бин» и мозамбикские приемные дети местной знаменитости, живущей в соседней вилле, хотя какие они «дети», по виду не моложе меня.

Сын Героя Революции нырял в бассейн, вытаскивал утопленницу и потом, отодвинув даму с внушительным бюстом, пытался делать Марии-Луизе массаж сердца. Адмирал уверял, что это бесполезно.

Со стороны вилл не прибежал никто, оттуда бассейна не видно, новость о трупе донеслась до них не сразу.

Мануэла, поблагодарив за кофе и вино, уходит заниматься своими делами. Дочка одновременно на английском и русском нелитературном ругается с кем-то в зуме – проблемы по работе, но рассказывать не станет, как маленький дичок, привыкла все всегда решать в одиночку. Хочется ей помочь, но знаю, что в свои дела она не пускает, и не лезу, боюсь чуть наметившееся потепление отношений спугнуть.

Посмотрим, что сейчас происходит на балконах. Сеньор Тиензу – постаревший Джеймс Бонд, то есть «Мистер Бин», с кривоватым носом – в синем поло, разговаривает по телефону. Сын Героя Революции тоже разговаривает по телефону. Еще и друг на друга так подозрительно поглядывают. Не друг с другом ли говорят?

Внизу у бассейна, который, как накануне обещала Мануэла, за ночь слили, отмыли и наполнили вновь, загорают вернувшиеся после корриды голландцы. Импозантный Профессор Жозе разговаривает с Адмиралом Кингом, но последнему разговор явно не по душе. Британец резко машет рукой и, отвернувшись от профессора, уходит на другую сторону бассейна, где в тени под тентом лежит его жена, – явно англичане португальцам в футбол проиграли. Оставшийся в одиночестве Профессор Жозе наблюдает за телефонными разговорами на балконах. Внимательно наблюдает. От скуки? Или решил, как я, в детектива поиграть?

«Мистер Бин» Тиензу и сын Героя Революции на балконах одновременно заканчивают телефонные переговоры, скрываются в своих апартаментах. Тиензу через мгновение мелькает на лестнице. Следом за ним мелькает пожилая дама с объемной грудью в экзотической расцветке парео. Из дверей нашего блока «С» выходит темнокожая приемная дочка Марии Жардин со своей дочкой, пересекают зону шезлонгов и уходят к виллам, и через несколько минут видно, как они располагаются на приватной зоне около частного бассейна виллы приемной матери.

Профессор Жозе одевается и входит в здание со стороны нашего блока «С», а не через вход блока, где расположены его апартаменты. Следом за ним в здание заходят Адмирал Кинг с женой – назагорались. Даже черный кот с белыми лапками Маркус шествует в сторону входа, оно и правильно, в здании сейчас прохладно, и коту куда приятнее, чем с его густой шерстью лежать на солнце.

Раздается звонок в нашу дверь – Мануэла забыла свои ключи.

Выношу забытую связку Мануэле, которая ждет в общем балконе-коридоре, и останавливаюсь посмотреть на прекрасный вид на другую сторону «Барракуды» – в суматохе с убийством его и рассмотреть было некогда. Но насладиться видом и в этот раз не получается. Вижу, как внизу на апельсиновой аллее Профессор Жозе с кем-то разговаривает по телефону. Явно хочет что-то записать, но не находит чем. Хлопает себя по карманам – ни бумаги, ни ручки. В итоге берет со стойки около центрального входа один из сложенных длинных зонтов, оставленных там на случай дождя, и, сделав несколько шагов в сторону, записывает прямо на влажном песке, насыпанном вокруг апельсиновых деревьев и пальм. Закончив разговор, профессор фотографирует написанное на телефон, быстро затирает ногой и снова скрывается в здании. Интересно, что он там записал?

Мануэла на этот раз кудахтает всего-то минут пять-семь, и я возвращаюсь на свой наблюдательный пункт на балконе. Внизу около бассейна остаются только голландцы, остальные разошлись. Голландцы – муж и жена – бурно спорят на своем языке, но и так понятно – мужу хочется солнца, жене тени. Наконец, договариваются, передвигают лежаки и зонтик ближе к нашей стороне здания. Муж укладывается на солнце, жена прячется под зонтик.

На этом все. Спектакль окончен.

Хватит играть в сыщицу, пора работать. Остается только достать ноутбук, открыть незаконченную заявку на сценарий. Продюсеры могут быть спокойны – синопсис и поэпизодник отправлю им в срок, не так много работы над ними осталось, мысленно констатирую я…

…и замечаю, как…

…мимо моего балкона пролетает что-то…

…упавшее сверху…

…вниз…

…крупное. Куда больше, чем чайки, которые стаями кружат над «Барракудой» и норовят украсть со стола твой завтрак…

…синее…

…крупное синее…

…пролетает и со странным приглушенным, но звенящим звуком шлепается вниз…

Шлепс!

…следом раздается визг только что передвинувшей свой зонтик в тень голландки.

Выглядываю с балкона.

Остававшийся на солнце голландец с трудом вытаскивает свою жену из-под раздавленного тента, на который только что откуда-то сверху упал большой синий предмет.

Вглядываюсь. И понимаю, что упавшее синее – это «Мистер Бин», сеньор Тиензу. В синем поло!

Упал и не двигается.

Второй труп?!

Второй за неполные сутки труп в умиротвореннейшем месте на берегу океана, куда я приехала поработать в тишине?!

Бегу вниз.

На моем ноутбуке так и остается открытым файл «ЗАЯВКА НА СЦЕНАРИЙ. 80-е. doc».

Заявка на сценарий

Москва. Начало нулевых.

Офис ЧБК на площади Борьбы.

Режиссер Кирилл, после «Пластилина» уже широко известный, но пока еще в узких кругах, уговаривает ее написать сценарий к одной из частей его нового сериала.

– Это любовь в ХХ веке. Каждая серия – одно десятилетие. Уже пишут Нина Садур и другие. Ты напишешь про восьмидесятые.

– Кир, я журналистка! Никогда не писала сценариев. Даже не знаю, как это оформлять, сколько знаков, каким кеглем. И все эти ЗТМы, интерьеры, натуры…

– Пиши как пишется. А ЗТМы мы поправим.

Она создает на компьютере файл «80-е. doc». И пишет:

В 80-е годы по нашей жизни прошла резкая грань. И эта история любви развивается в двух временах, разделивших и это десятилетие, и всю нашу жизнь на две половины – до 1985-го и после.

Действующие лица:

Татьяна

Олег

Старуха (возможно, постаревшая героиня одной из прошлых серий)

Канадка

Гэбэшник

Телевизионный Начальник

Однокурсница

Коллега

Мама Татьяны

Инженер видеомонтажа

Хоккейный тренер

Тренер по фигурному катанию, женщина

Врач

Объекты и натура: Монтажная на телецентре. Двор рядом с входом в 17-й подъезд телецентра в Останкино. Палата и коридор больницы. Крытый каток. Лекционный зал и коридор журфака. ДК им. Горбунова. Отделение милиции. Квартира Тани. Квартира Олега. Двор возле дома Олега. Место около газетных стендов в Лужниках.

Таня

Москва. 1988 год

Действие начинается осенью 1988 года. Главная героиня Татьяна – известная тележурналистка. В прологе в телевизионной монтажной на мониторе мы видим интервью, которое Татьяна берет у одного из постаревших героев других эпизодов сериала, которое должно связать разрозненные серии.

В первых сценах идет подготовка очередного выпуска популярной телепрограммы (что-то вроде «Взгляда»), который ведет Татьяна. Во всем – в кадрах, мелькающих на монтажном столе, в разговорах журналистов, в указаниях Начальника – чувствуется аромат того времени и той телевизионной эйфории, что витает в воздухе поздней осени 1988-го.

Таня сидит около монтажного стола с Видеоинженером. На мониторе сама Таня. Она берет интервью у известного всему миру художника.

Татьяна – уже звезда, уже письма приносят мешками, уже на улицах не пройти, но на монтаж своего интервью, будь добра, как все нормальные люди, сама-сама-сама.

Таня показывает Видеоинженеру, какой кадр с каким стыковать. Монтаж идет десятый час. Видеоинженер уже плохо соображает, но до вечернего эфира нужно успеть интервью домонтировать и хоть часок перед первой «Орбитой» подремать, иначе мешки под глазами будут, и попробуй объясни, что от ночного монтажа.

Уже двенадцать. Шансы подремать тают с каждой минутой.

– Успеваем?

Начальник забегает проверить готовность.

– Когда мы не успевали, босс! Еще три часа, – отвечает Видеоинженер. – «Обезьяну» сейчас зарядим.

Программа первый раз выходит в эфир на Дальний Восток, что и называется первой «Орбитой». В три часа дня по московскому времени. На первую «Орбиту» нужно засунуть «красную обезьяну» – непроходной сюжет, за который зацепится начальство и кураторы из ЦК КПСС. Из вечернего прямого эфира на европейскую часть и на Москву «красную обезьяну» со скандалом заставят убрать и авось не заметят главную фигу в кармане. На прошлой неделе так чудом выдали в эфир «Скованные одной цепью» известной только в андеграунде группы «Наутилус Помпилиус»! Сами не поверили, что получилось!

Начальник крутит диск телефона.

– Да. Анатолий Григорьевич. Все под контролем. Понял. Во сколько? Понял. Да, успеем. Успеем. Сейчас будет.

Начальник кладет трубку, поворачивается к Татьяне:

– «Дед» просил передать, что за твоих «Капитанов Немо» больше биться не будет.

Татьяна не понимает.

– Каких Немо?

– Сама соображай.

– «Наутилуса Помпилиуса» название перепутал?

– Еще пара разборов полетов на десятом этаже, – выразительный жест Начальника пальцем вверх, – и мне, как «Деду», будет уже все равно, капитаны Немо или капитаны Гранты.

Закуривает.

– Еще «Дед» просил передать, чтобы через час была в студии. В гриме. Лаврентьева прямо из Шереметьево привезут. Позже он не может.

– Это какой Лаврентьев?! Олег?! – Видеоинженер от такой новости, похоже, проснулся. – Тот самый?! Наш первый в НХЛ?!

– Блин, Сапыч, монтируешь интервью Таньки с реальным гением, и ноль эмоций, – притворно строго бухтит Начальник. – А на энхаэловца такая реакция!

– Так то ж Лавр! – не может успокоиться Видеоинженер. – Ух, Танька!

Таня смотрит куда-то сквозь него.

– Без меня энхаэловца вашего оближете.

Таня включает электрический чайник в розетку, насыпает заварку из картонной коробки со слоном прямо в стакан.

– Интервью брать не буду.

– Что за капризы?!

Начальник смотрит на нее удивленно.

– Ты сам журналист. – Татьяна двумя пальцами приокрывает крышку чайника, проверить, не закипел ли. – Садись сам в кадр, если так приспичило.

– Звезду словила? Погасим!

Пока же Начальник гасит окурок.

– Не сходи с ума! Ты же сама чемпионка…

– Среди юниоров…

– Нам и юниоров достаточно. Все лучше в спорте разбираешься, чем я. Оставляй редактора на монтаже и на грим! Через час в студии! Как штык!

Начальник двигается к выходу из монтажки, но слышит голос Тани:

– Не буду!

– Будешь! Пока Лысенко с Сагалаевым про твои капризы не узнали! Демократию мы защищаем, но не практикуем!

Хлопнув тяжелой дверью монтажки, Начальник выходит.

Таня смотрит куда-то в пустоту.

– Не буду…

Все происходящее дальше мы видим глазами Видеоинженера, слушающего в наушниках «Наутилус» или Б.Г.

Видим, как Татьяна, уставившись в одну точку, наливает из только что закипевшего чайника крутой кипяток в стакан с заваркой, механически размешивает ложечкой, аккуратно вынимает ложку, кладет ложку рядом на стол, берет подстаканник и вдруг… резко выплескивает горячий чай из стакана на себя.

Музыка в наушниках обрывается.

Следующая сцена – натура.

Скорая помощь около 17-го подъезда телецентра «Останкино». Татьяну на носилках загружают в машину. На ее шее и подбородке сильный ожог. Перепуганные лица Видеоинженера и коллег.

– Танька! Как же так?!

– Как теперь эфир без тебя?!

– Она сама, – бормочет Видеоинженер, – плеснула сама!

– Не пизди! Как она могла сама перед эфиром!

Таня тихо, но твердо:

– Говорила же – не буду!

Скорая помощь отъезжает от телецентра.

Через полтора часа из студии на втором этаже телецентра выходят Начальник, его начальник Анатолий Григорьевич Лысенко и Олег, тот самый Лаврентьев, известный хоккеист, интервью с которым в отсутствие Татьяны пришлось вести самому Начальнику.

– Спасибо, Олег, что приехал, – благодарит Лысенко.

– О чем речь, Анатолий Григорьевич! Я же помню, как вы нас поддержали, когда нас из армии увольнять и отпускать за рубеж не хотели.

К выходу идут по коридору с фотографиями новых знаменитостей перестроечного телевидения. Фото Любимова, Листьева, Политковского Олега не интересуют, он новых звезд не знает, и вообще он спешит. Но вдруг резко останавливается около фотографии Татьяны.

– Кто это?!

– Отстал ты от нашей жизни за своим океаном. Прима перестроечного эфира. Танечка Малинина, – поясняет Лысенко.

Начальник добавляет:

– Она должна была интервью вести, да такая нелепость, скорая увезла. – Проводит по лбу, будто хочет стереть произошедшее. – Ожог глупейший.

Олег, который только что торопился, стоит и смотрит на фото Тани. И никак не может уйти.

Москва. Начало 2000-х

– Журналисты, понятно – герои десятилетия! Перестройка, гласность и все такое! – режиссер Кирилл обсуждает с ней идею сценария. – Но хоккеист нам зачем?! Они все какие-то…

– Тупые, хочешь сказать. Не все. Нужен хоккеист.

– Уверена?

– Да. Сейчас расскажу, что происходит в 1983-м, и сам поймешь почему.

Татьяна

Москва. 1983 год

Действие переносится в осень 1983 года.

Время Андропова. Последний всплеск КГБ, активизировавшегося против рок-музыки, ужесточившего контроль за теми немногими, кто в тот период выезжал за границу, в том числе за спортсменами.

Университетская аудитория. Лекция по истории КПСС. Вся эта байда про «решения XXVI съезда КПСС», «руководящую и направляющую» и так далее.

На задних партах шепчутся две подруги.

– Меня если бы на практику в Гостелерадио взяли, я бы на партах здесь скакала! Такой шанс!

Однокурсница, светленькая пухляшечка, шипит на темноволосую худенькую Таню.

– Ничего у меня не получится. Чтобы закрепиться в редакции, нужно сюжет из ряда вон принести.

– И в чем вопрос? Принесешь!

– Да меня от спорта до сих пор с души воротит. Я же в молодежную редакцию на практику пробилась, а не в спортивную. И на́ тебе – «Подготовьте сюжет о наших будущих победителях Олимпиады в Сараево»!

– Спасибо скажи, что не на свиноферму отправили. В спорте ты понимаешь, связи остались! Не дури. Езжай на свой стадион…

– На каток, а не на стадион…

– Один черт! Главное, чтобы там точно будущие чемпионы были. Сделаешь про них свой сюжет «из ряда вон», а дальше можешь снова не переступать порог, раз уж так противно.

Замечает, что на них с укором смотрит лектор.

– Тшш, давай конспектируй, а то на экзамене завалит. – И совсем шепотом: – Как пробьешься, подтянешь меня.

После занятий Таня едет на Ленинградский проспект. И еще на выходе из метро «Аэропорт» уже чувствует головную боль и тошноту.

Трамвай. Одна остановка, чтобы не идти вдоль проспекта пешком. И огромные красные буквы – «ЦСКА».

Теперь нужно пройти за ворота и заставить себя зайти на каток. Не повернуть обратно. Ни о чем не думать, только о Гостелерадио, о шансе найти работу на телевидении. Обо всем остальном забыть. Она сейчас не фигуристка. Она больше не фигуристка. Она не будет больше фигуристкой никогда. Она журналистка.

– Танька! Красотка! Сколько лет! Ну ты и зараза, ни разу не зашла! Растили тебя, растили, а с глаз долой, и пропала. Колобова, спину держи! Спина должна быть палка, а не коромысло!

Алла, тренер юниорок, обнимается с ней, одновременно гоняя своих подопечных. Все как всегда. Три слоя одежды. Шапка. Варежки. Хоть на улице такой теплый сентябрь. Невиданное для Москвы бабье лето.

У Аллы, как у всех тренеров, лед уже входит в состав крови. Проморожены насквозь. Не убежала бы она отсюда, не поступила бы на журфак, и так же стояла бы с 6:30 утра и до позднего вечера у бортика или сама на коньках между ученицами каталась.

– Выйдешь на лед? Твой размер принести? Китаева! Жрать на каникулах меньше надо было! Тогда бы жопа ото льда отрывалась!

Снова поворачивается к Тане, которая отрицательно качает головой.

– Да ладно! Столько лет и ни разу на коньках не стояла?! Ни разу?! Так противно? До сих пор? Ты тогда промолчала, ушла, а Анька родителям нажаловалась, те на него заявили, до руководства клуба дошли, международным скандалом грозили. Его тогда быстро турнули и из клуба, и из сборной. А казался непотопляемым с его-то результатами. Еще чуть подождала бы, и до сих пор каталась бы. Международникам стипендию повысили. Машину бы уже купила. Ипполитова, прыгать за тебя Пушкин будет? Александр Сергеевич? Плавнее заходи!

Алла шумно сморкается, у тренеров фигуристов хронический насморк – профессиональное заболевание.

– Не сбежала бы тогда, сама сейчас бы в Сараево собиралась! И не маши головой, собиралась бы! А так… Одиночникам и парникам нашим олимпийское золото не светит. Он хоть и урод был, а без него здесь никто чемпионов готовить не научился. В этот раз золото в Ленинграде будет, у Москвиной.

– В Ленинград ехать некогда. До завтра должна принести сценарий сюжета о будущем олимпийском чемпионе. Чтоб нормальный с виду был и хоть два слова связать мог. Иначе сюжет не утвердят, съемочную группу не дадут, и прощай ТВ.

– Тогда тебе к хоккеистам. Эти точно лед зубами будут рвать, чтобы за поражение в Лейк-Плэсиде отыграться.

– Они же все тупые! Сама говорила.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Барракуда», женщина, мертвая (порт.)

Вернуться

2

Лузотропикализм (от лат. Lusitania и порт. tropico) – вера, особенно сильная в «Новом государстве» Салазара, в то, что португальцы – лучшие колонизаторы среди всех европейских народов.

Вернуться

3

Логлайн (от англ. log line – логическая строка) – очень краткое изложение сути сценария фильма, обычно в одно-два предложения, объемом до 25 слов.

Вернуться