Мейв Бинчи
Ночи дождей и звезд

Maeve Binchy

NIGHTS OF RAIN AND STARS

Copyright © Maeve Binchy, 2004

All rights reserved

© В. О. Михайлова, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

* * *

Замечательный роман – это сама жизнь!

New York Daily News

Роман настолько яркий и увлекательный, что вы забудете о своих проблемах.

Glamour

Мейв Бинчи – удивительно одаренная писательница… Она замечательный исследователь человеческой натуры.

The New York Times Book Review

Читать один из романов Мейн Бинчи – все равно что возвращаться домой.

The Washigton Post

Бинчи – великий рассказчик в лучших ирландских традициях… Она пишет от чистого сердца.

The Cleveland Plain Dealer

В книгах Бинчи в типично кельтской манере сочетаются теплота и мужество…

Chicago Tribune

* * *

Дорогому, замечательному Гордону,

такому доброму и отзывчивому человеку,

что даже на фоне героев этой книги он выделялся бы.

Благодарю тебя, Гордон, от всего сердца

Глава 1

Похоже, первым пожар в заливе увидел Андреас. Он недоверчиво покачал головой, всматриваясь в даль: не может быть такого, только не здесь, в Айя-Анне, только не на маленькой красно-белой «Ольге», переправлявшей сюда туристов. Только не с Маносом, этим упрямым дураком Маносом, которого он знал с детства. Дым и пламя на «Ольге» – это сон, игра света и тени, не иначе.

Верно, переутомился.

Некоторые из деревенских старожилов утверждали, что им все мерещится. Одни грешили на жаркий день, другие – на пару бутылок раки, выпитых накануне вечером. Но Андреас лег рано, а в его таверне на склоне холма не подавали раки, не устраивали песен и танцев.

Андреас поднял ладонь, чтобы защитить глаза, и тут же увидел проплывающее над головой облако. Небо было уже не таким ясным. Должно быть, он действительно ошибся насчет «дыма». Но теперь ему нужно собраться и заняться рестораном. Посетители после подъема на холм не захотят отобедать у чокнутого, спятившего на жаре человека, которому причудились катастрофы в мирной греческой деревне.

При помощи маленьких зажимов он продолжил крепить красные и зеленые пластиковые скатерти к длинным деревянным столам на террасе своей таверны. День предстоял жаркий, к обеду терраса будет набита людьми. Андреас старательно написал меню на доске, хотя частенько спрашивал сам себя, зачем так делать, – изо дня в день еда в таверне не менялась. Но посетителям нравилось рукописное меню, как нравилась и надпись «Добро пожаловать», повторенная на шести языках.

Еда здесь не была какой-то особенной. Все то же самое предлагали гостям и в десятках других таверн: сувлаки[1], шашлык из баранины (вообще-то, из козлятины, но посетители представляли, что это баранина); мусака, теплая и клейкая, выложенная на большое блюдо для пирога; объемные миски салата; соленый сыр фета, нарезанный кубиками, и сочные алые помидоры. На рыбной стойке барбуни и барабульки, соседствуя со стейками из рыбы-меча, ждали, пока не окажутся на гриле. В холодильнике хранились большие стальные подносы с десертами: катаифи и пахлавой из орехов, меда и сдобы, а в чиллере – рецина и прочие местные вина. Зачем еще приезжать в Грецию, как не за всем этим? Люди стекались сюда со всего мира, ведь им нравилось то, что могли предложить Андреас и множество таких же заведений.

Андреас с первого взгляда определял национальность любого туриста Айя-Анны, он умел поприветствовать их на любом языке. Долгие годы изучения особенностей походки и языка тела превратили это в своеобразную игру.

Так, англичане, например, не любили, когда им подсовывали немецкое меню вместо английского, а канадцы не хотели, чтобы их приняли за американцев. Итальянцам не улыбалось французское «бонжур», а соотечественников Андреаса, этих важных столичных шишек, нельзя было путать с заграничными туристами. Андреас научился сначала внимательно разглядывать людей и только потом говорить.

И когда он увидел на тропе первых сегодняшних посетителей, этот навык сработал автоматически.

Вот появился тихий мужчина в шортах, популярных только в Америке, подчеркивающих все недостатки тела, но только не зад или ноги. Шел один, пока не остановился, чтобы рассмотреть пожар в бинокль.

Вот красивая молодая немка, высокая и загорелая, с волосами, то ли выгоревшими на солнце, то ли высветленными в очень дорогом салоне. Она стояла молча, недоверчиво глядя на оранжево-алые языки пламени, лижущие лодку в заливе Айя-Анны.

Вот парень лет двадцати, беспокойный и субтильный на вид англичанин, в очках, которые он постоянно снимал и протирал. На лодку он смотрел не отрываясь, в ужасе открыв рот.

Пара, тоже около двадцати, явно вымотанная восхождением на вершину холма, – шотландцы или ирландцы, подумал Андреас, не до конца разобравший их акцент. В молодом человеке заметна была некая развязность, будто он всеми силами показывал воображаемой публике, что для него это пустячная прогулка.

В свою очередь гости увидели перед собой высокого, сутуловатого мужчину с седой головой и густыми бровями.

– Мы плавали вчера на той яхте. – Одна из девушек в шоке прижала руку ко рту. – О боже, это могли быть мы!

– Ну, это все же не мы, так зачем зря болтать, – твердо произнес ее парень, с пренебрежением глядя на зашнурованные ботинки Андреаса.

И тут в заливе внизу послышался взрыв, и Андреас наконец осознал, что все взаправду. На яхте произошел пожар. Это никакая не игра света. И раз остальные тоже увидели дым, то дело не в его старческой слепоте. Задрожав, он ухватился за спинку стула, чтобы не упасть.

– Я должен позвонить своему брату Йоргису, он работает в полиции… Может, они еще не знают, может, оттуда не видать огня…

– Они в курсе, – мягко проговорил высокий американец. – Смотрите, спасательные шлюпки уже в пути.

Но Андреас все равно отошел, чтобы позвонить.

Конечно же, в крошечном полицейском участке, расположенном на холме над гаванью, на звонок не ответили.

Все та же девушка смотрела вниз, на безмятежное синее море, запятнанное, словно холст, косматым алым пламенем и черным дымом.

– Поверить не могу… – вновь и вновь повторяла она. – Вчера он учил нас танцевать на этой самой яхте, он назвал ее «Ольгой» в честь своей бабушки!

– Это же яхта Маноса, не так ли? – спросил парень в очках. – Я тоже на ней плавал.

– Да, Маноса, – с печалью в голосе подтвердил Андреас.

Манос, дурачина, вечно брал на борт слишком много людей, хотя на его судне не было надлежащего оборудования для общественного питания – что не мешало ему жонглировать напитками и готовить кебаб с помощью какого-то дремучего газового баллона. Но в деревне возмущаться и не думали. Все знали Маноса и его семью. И теперь его родные соберутся в гавани в ожидании вестей.

– Знаете его? – спросил высокий американец с биноклем.

– Да, конечно, здесь все друг с другом знакомы. – Андреас вытер глаза столовой салфеткой.

Они стояли как завороженные, наблюдая издали за прибывающими шлюпками, с которых люди пытались потушить пламя; в воде барахтались пассажиры, надеясь, что их подберет судно поменьше.

Американец одалживал свой бинокль всем желающим. Никто из них не находил слов; не в силах помочь отсюда, не в силах сделать хоть что-нибудь, они всё не могли оторвать глаз от трагедии, развернувшейся внизу, в прекрасном и кротком синем море.

Андреас знал, что ему следовало как-нибудь обслужить гостей, но почему-то находил это неуместным. Он не хотел отворачиваться от того, что осталось от Маноса, от его лодки и беззаботных туристов, отправившихся в такой счастливый отпускной круиз. Было бы так бесчувственно сейчас расхваливать фаршированные виноградные листья, одновременно рассаживая посетителей.

Чья-то рука коснулась его руки. Это была белокурая немка.

– Вам тяжелее, чем нам, это ведь ваши края, – сказала она.

Андреас снова ощутил, как слезы подступают к глазам. Она была права. Айя-Анна – это был его край. Здесь он родился, здесь он всех знал: и бабушку Маноса Ольгу, и молодых ребят, спустивших свои лодки в приливные воды, спеша на помощь жертвам. Он знал семьи, которые будут ждать их в гавани. Да, ему было горше остальных. Оттого он жалобно посмотрел на нее.

К ее доброте прилагалась еще и практичность.

– Почему бы вам не сесть? Прошу, – любезно произнесла немка. – Мы ничем не сможем им помочь.

Ему только и нужно было, чтобы кто-то это сказал.

– Я Андреас, – произнес он. – Вы правы, я родом отсюда, и сегодня здесь случилось нечто ужасное. Позвольте предложить вам метаксу, чтобы оправиться от шока, а затем мы помолимся за людей в бухте.

– Мы ничего, совсем ничего не можем сделать? – спросил англичанин в очках.

– Чтобы забраться на этот холм, ушло около трех часов. Думаю, пока мы спустимся, то станем только мешать, – ответил высокий американец. – Кстати, меня зовут Томас, и я не думаю, что нам стоит сейчас толпиться в гавани. Там уже десятки людей, глядите. – Он предложил свой бинокль, чтобы остальные убедились сами.

– Я Эльза, – сказала немка, – я принесу стаканы.

Стоя на солнцепеке со стаканчиками огненной жидкости в руках, они с каким-то странным чувством подняли тост.

– Пусть души их и души всех праведных усопших покоятся с миром, – сказала Фиона, рыжая ирландка с веснушчатым лицом.

Ее парень, казалось, слегка вздрогнул, услышав это.

– Ну а почему бы и нет, Шейн? – принялась защищаться она. – Это же молитва!

– Ступайте с миром, – проговорил Томас, глядя на обломки яхты.

Пламя уже утихло, спасатели занимались подсчетом выживших и погибших.

– Лехаим, – произнес Дэвид, англичанин в очках. – Это значит «За жизнь», – объяснил он.

– Ruhe in Frieden[2], – со слезами на глазах сказала Эльза.

– O Theos n’anapafsi tin psyhi tou[3], – произнес Андреас, скорбно склонив голову и глядя на то, что выглядело ужаснейшей трагедией из всех, какие знала Айя-Анна.

Они не стали заказывать обед, но Андреас обнес всех салатом с козьим сыром, тарелкой баранины, фаршированными помидорами, а затем и вазочкой с фруктами. Гости рассказали о себе, о своем путешествии. Все они прибыли не на двухнедельный тур, а надолго, по крайней мере на несколько месяцев.

Американец Томас путешествовал и писал статьи для журнала. Он уехал на год, взяв творческий отпуск в университете. По его словам, такие отпуска были очень востребованными – еще бы: целый год, чтобы повидать мир и расширить кругозор! Преподаватели любой специальности нуждались в том, чтобы наладить связи с людьми из других стран, иначе они бы слишком погрязли в университетской политической возне. Говоря об этом, он выглядел каким-то отстраненным, будто скучает по чему-то, оставленному в Калифорнии, заметил Андреас.

С немкой Эльзой все было иначе. Непохоже, что девушка скучала по своей прежней жизни. Она призналась, что устала от работы, осознав всю ничтожность и банальность того, что когда-то считала для себя важным. Ее средств хватало, чтобы путешествовать целый год. В пути Эльза провела уже три недели и вовсе не желала покидать Грецию.

Маленькая ирландка Фиона не выказывала той же уверенности. Говоря о том, как они хотят увидеть мир, найти место, где люди не будут их осуждать, переделывать или пытаться улучшить, она в поисках подтверждения своим словам все поглядывала на своего угрюмого парня. Но ее парень ничего не отвечал, а лишь со скучающим видом пожимал плечами.

Дэвид мечтал увидеть мир еще достаточно молодым, чтобы узнать, что ему нравится, и, возможно, найти себя. И не было для него ничего печальнее, чем старые люди, слишком поздно обнаружившие то, что искали десятками лет. Или просто люди, не нашедшие в себе смелости меняться, потому что не знали, какие возможности существуют для них. Дэвид шел путем открытий всего месяц, и его переполняли впечатления.

Но пока они понемногу рассказывали друг другу о своей жизни в Дюссельдорфе, Дублине, Калифорнии и Манчестере, никто из них, как отметил Андреас, ни словом не упомянул оставленные семьи.

Сам он поведал им о своей жизни здесь, в Айя-Анне, и о том, как расцвело это место со времен его детства, когда здесь не бывало ни одного туриста и ему приходилось зарабатывать сбором оливок или выпасом коз на холмах. Андреас говорил о давно уехавших в Америку братьях и о своем сыне, который много лет назад после ссоры покинул эту таверну, да так и не вернулся.

– Из-за чего же вы поссорились? – спросила хрупкая Фиона, округлив большие зеленые глаза.

– Сын хотел превратить таверну в ночной клуб, а я нет; обычная история о молодежи и о пожилых, о переменах и о желании сохранить все по-старому, – грустно пожал плечами Андреас.

– А вы бы открыли ночной клуб, если бы поняли, что тогда он останется дома? – спросила его Эльза.

– Да, сейчас я бы так и сделал. Знал бы я, как одиноко мне будет без моего единственного сына, который сейчас на другом конце света, в Чикаго, и совсем мне не пишет… Да, я согласился бы на ночной клуб. Но тогда я не знал, понимаете.

– А ваша жена? – спросила Фиона. – Разве она не умоляла вас вернуть его и открыть этот клуб?

– Она умерла. Вот и не осталось никого, кто мог бы нас примирить.

Наступила тишина. Кивающие мужчины будто бы понимали, о чем он; женщины, напротив, не понимали.

Послеобеденные тени стали длиннее. Андреас подал гостям маленькие порции кофе, а гости, казалось, не хотели уходить. Отсюда, из таверны на высоком холме, они могли наблюдать за кошмарной сценой, развернувшейся в гавани. Погожий день принес много горя. В бинокль было видно тела на носилках, нахлынувшую толпу и людей, спешащих узнать, живы ли их близкие. Собравшаяся на холме компания чувствовала себя спокойнее, и, хотя они еще ничего не знали друг о друге, беседовали они совсем как старые друзья.

Туристы все еще общались, когда на небе взошли первые звезды. Теперь в гавани виднелись мигающие огоньки камер и телевизионные группы, записывающие для всего мира случившуюся трагедию. Новостям о катастрофе обычно не требуется много времени, чтобы добраться до информационных сетей.

– Полагаю, такая у этих ребят работа, – смиренно произнес Дэвид. – Но я все же нахожу омерзительным, нет, чудовищным, что они кормятся на ниве человеческих трагедий.

– Да, это именно так, поверьте, но я сама в этом кручусь. Или, во всяком случае, крутилась, – неожиданно сказала Эльза.

– Журналистка? – с интересом спросил Дэвид.

– Работала в телевизионном выпуске новостей. Прямо сейчас в далекой телестудии кто-то вроде меня сидит за моим столом и расспрашивает репортеров в гавани: сколько тел нашли, как все случилось, есть ли немцы среди погибших? Так что да, это и впрямь чудовищно. И я рада, что больше не участвую в этом.

– Но люди все-таки должны знать о голоде и войнах, иначе как мы победим эти несчастья? – возмутился Томас.

– Мы их никогда не победим, – буркнул Шейн. – Все упирается в деньги. Голод и война приносят большие деньги, именно поэтому все идет так, как идет; именно поэтому мир такой, какой он есть.

Шейн не похож на остальных, подумал Андреас, он пренебрежителен, неспокоен и мечтает оказаться где-нибудь далеко. Но для такого молодого парня естественно желание поскорее остаться наедине со своей красивой миниатюрной подружкой Фионой, а не болтать на жаре со множеством незнакомцев.

– Деньги важны не для всех, – мягко вставил Дэвид.

– Я и не говорил, что они важны именно для вас. Я к тому, что мир так устроен, вот и все, – отрезал Шейн.

Фиона резко вскинула взгляд, будто ей уже приходилось таким же образом отстаивать взгляды Шейна перед другими.

– Шейн имеет в виду, что так сложилась система; но она не Бог, чтобы повелевать его жизнью или моей. Если бы я гонялась за деньгами, то не пошла бы в медсестры, – улыбнулась она остальным.

– Значит, медсестра? – переспросила Эльза.

– Да, и меня волнует, не нужна ли моя помощь там, внизу. Полагаю, нет?..

– Фиона, ты же не хирург, тебе не доверят ампутировать ногу в портовой кафешке, – с ухмылкой возразил Шейн.

– Но, знаешь, по крайней мере, я могла бы хоть как-то помочь!

– Ради бога, Фиона, приди в себя. Ну и что бы ты сделала – попросила их по-гречески: «Сохраняйте спокойствие»? Медсестры-иностранки не ахти какое подспорье во время кризиса.

Фиона густо покраснела.

– Уверена, будь мы сейчас внизу, – поддержала ее Эльза, – вашу помощь нашли бы неоценимой. Но спуск отнял бы у нас столько времени, что нам, верно, лучше быть здесь, на холме и подальше от толпы.

Томас согласился с ней. Он снова глянул в бинокль.

– Не думаю, что там вы смогли бы даже приблизиться к раненым, – успокоил он. – Взгляните, какая толчея. – Он вложил бинокль в дрожащие руки Фионы, и та вгляделась в далекую гавань и распихивающих друг друга людей.

– Да, вы правы, я вижу, – тихо ответила Фиона.

– Должно быть, здорово быть медсестрой. Как по мне, это означает, что ты ничего не боишься, – сказал Томас, желая ее подбодрить. – Вы сделали отличную карьеру. Моя мать тоже медсестра, но она трудится сверхурочно и за сущие пенни.

– Она работала, пока растила вас?

– До сих пор работает. Она помогла нам с братом окончить колледж, благодаря чему мы и поднялись. Мы стараемся отблагодарить ее, оплачивать ей отдых и жилье, но она говорит, что пахать без устали просто запрограммирована.

– Куда вы пошли после колледжа? – спросил Дэвид. – У меня есть степень в бизнесе, но это все равно не то, чем я хотел бы заниматься.

– Я преподаю литературу девятнадцатого века в университете, – не торопясь, ответил Томас и пожал плечами, словно это был какой-то пустяк.

– Шейн, чем занимаетесь вы? – поинтересовалась Эльза.

– А вам зачем? – ответил он прямым взглядом.

– Не знаю, может, я просто не могу не сыпать вопросами. Все остальные уже поделились, и я не хотела бы, чтобы вы остались в стороне.

У Эльзы была красивая улыбка, и Шейн расслабился:

– Конечно. Ну, знаете, работаю то там, то тут.

– Понятно, – кивнула Эльза так, будто нашла его ответ очень разумным.

Остальные тоже кивнули. Все всё понимали.

Вдруг Андреас очень медленно произнес:

– Мне кажется, вам всем следует позвонить домой и сообщить, что вы живы. – Пораженные этим гости посмотрели на него, и он объяснил: – Эльза права, сегодня вечером это будет в новостях. Ваши родные увидят все по телевизору, и если они знают, что вы в Айя-Анне, то могут решить, что вы были на яхте Маноса.

Он оглядел всех пятерых. Все молодые, все из разных семей, разных мест, разных стран.

– Ну, мой мобильник здесь не работает, – весело сообщила Эльза. – Пару дней назад я пробовала звонить, а потом решила: тем лучше, теперь я официально в бегах.

– В Калифорнии сейчас неподходящее время суток, – сказал Томас.

– Я попаду на автоответчик, мои наверняка опять на какой-нибудь деловой встрече, – продолжил Дэвид.

– А меня ждет очередное: «Дорогая, милая, вот видишь, как бывает, когда ты бросаешь свою замечательную, уютную работу и колесишь по миру!» – улыбнулась Фиона.

Шейн вообще промолчал. Идея позвонить домой никогда не приходила ему в голову.

Тогда Андреас встал из-за стола и обратился к ним:

– Поверьте, когда я слышу, что в Чикаго произошла стрельба или наводнение, любая катастрофа, я сразу спрашиваю себя, не пострадал ли мой Адони. Я был бы счастлив, если бы он позвонил… Просто коротко сообщил, что он в безопасности. Вот и все.

– Его звали Адони? – удивилась Фиона. – Как Адонис, бог красоты?

– Его зовут Адони, – поправила Эльза.

– И что, он правда смахивает на Адониса? По мнению женщин, я имею в виду, – спросил с усмешкой Шейн.

– Не знаю, он мне не пишет. – У Андреаса было грустное лицо.

– Видите ли, Андреас, вы из тех отцов, которым не все равно. А некоторые отцы другой породы, – объяснил Дэвид.

– Родителю не может быть все равно, просто все проявляют это по-разному.

– А у кого-то, конечно же, вообще нет родителей, – легко сказала Эльза. – Взять меня: отец давно исчез, мать умерла молодой.

– Но кто-нибудь в Германии наверняка дорожит вами, Эльза, – вставил Андреас, но тут же подумал, что, возможно, перешел черту. – Я просто говорю, что мой телефон вон там, у бара. А теперь я открою бутылку вина, чтобы отпраздновать нашу сегодняшнюю встречу, и пусть наши мечты и надежды доживут до следующей звездной ночи, которую мы проведем вместе!

Вернувшись внутрь, он услышал доносившийся с террасы разговор.

– Похоже, он действительно хочет, чтобы мы воспользовались его телефоном, – проговорила Фиона.

– Ну, ты-то уже описала, чем это для тебя закончится, – возразил Шейн.

– Как по мне, много шума из ничего, – удивлялась Эльза.

Но спор прекратился, стоило им снова посмотреть на происходящее внизу.

– Давайте я первый позвоню, – решил Томас.

Андреас продолжал стоять, протирал очки, слушал их звонки. До чего странная маленькая компания собралась сегодня в его таверне. Никто из них не чувствовал себя комфортно с людьми, которым они звонили. Как будто все они от чего-то убегали. Голос каждого из них звучал так, словно они спасались от чего-то нехорошего.

Голос Томаса все время прерывался:

– Я знаю, что летом он в лагере. Просто подумал… нет, это не важно… поверь, я ничего не задумал. Ширли, пожалуйста, я не хочу проблем, я просто… Ладно, Ширли, думай что хочешь. Нет, я пока ничего не решил.

В голосе Дэвида звучала тревога:

– Ой, пап, ты дома, да, ну конечно, где же еще. Я только хотел рассказать о том происшествии… нет, я не пострадал… нет, меня не было на яхте. – Долгое молчание. – Хорошо, пап, передавай маме привет. Нет, скажи ей, я пока не определился, когда планирую вернуться.

Звонок Фионы вообще не касался трагедии на яхте. Казалось, на той стороне не желали и слушать об этом. Как и предсказывал Шейн, на нее вывалили своеобразную просьбу вернуться домой.

– Я пока не могу назвать тебе дату, мам, мы обсуждали это миллион раз. Куда он, туда и я, мам, и не надо строить свои планы вокруг меня – так будет намного лучше.

Разговор Эльзы был весьма таинственным. Андреас говорил по-немецки и прекрасно все понимал. Девушка оставила два сообщения на разных автоответчиках.

Первое было теплым: «Ханна, это Эльза. Я сейчас в той славной греческой деревушке Айя-Анна, где сегодня случилась ужасная авария. На яхте погибли люди. Прямо на наших глазах. Не могу передать тебе, насколько это было печально. Но если тебе интересно, коснулось ли это меня, то знай, что мне повезло… О Ханна, я так скучаю по тебе и твоей жилетке, в которую можно поплакать. Но теперь я плачу гораздо реже, может, правильно я сделала, что уехала. Как всегда, я бы предпочла, чтобы ты никому не рассказывала о моем звонке. Ты замечательная подруга… Я тебя не заслуживаю. Скоро свяжусь с тобой, обещаю».

Затем она позвонила второй раз, и теперь ее голос был ледяным: «Меня не было на той яхте. Но знаешь что? Иногда я думаю, что была бы не прочь оказаться там. Электронные письма до меня не доходят, так что не утруждайся. Ты ничего не можешь сказать или сделать. Все уже сказано или сделано. Я звоню тебе только потому, что в телестудии, вероятно, надеются, что я либо сгорела в пожаре на яхте, либо торчу в гавани и мечтаю выступить очевидцем перед камерой. Однако я в милях оттуда и также в милях от тебя, и поверь, больше мне ничего не надо».

И когда Эльза положила трубку, Андреас увидел, что в глазах у нее стоят слезы.

Глава 2

Никто из них не хочет покидать таверну, Андреас это понимал. Здесь, на его террасе, вдали от трагедии, разворачивающейся внизу, и вдали от своей несчастливой жизни дома, они чувствовали себя в безопасности.

Как и много ночей назад, его мысли были о семье. Только ли ссора из-за ночного клуба заставила Адони уйти? Может, он нуждался в свободе от старого уклада? И если бы Андреас мог вернуть время вспять, стал бы он более открытым и щедрым, поддержал бы он своего сына, чтобы тот поехал посмотреть мир, прежде чем остепенится?

Но ведь все эти молодые люди поступили именно так, а их домашние проблемы никуда не делись. Он мог различить это в каждой беседе. Оставив вино на столе, Андреас сел в тени и стал тревожно перебирать в руках четки, пока молодежь разговаривала. Когда пришла ночь и вина стало больше, гости расслабились и, видимо, захотели разговора по душам. Больше они не утаивали свою семейную жизнь. И перешли на более близкое, неформальное общение.

Бедной крошке Фионе не терпелось поделиться сильнее прочих.

– Ты был прав, Шейн… Мне не следовало звонить, они просто получили еще шанс рассказать мне, как я испортила себе жизнь и как они не могут организовать свою серебряную свадьбу, не зная, где я буду. Осталось пять месяцев, а моя мать, которая считает китайские доставки еды прихотью, вдруг озабочена вечеринкой! Я прямо сказала ей, что понятия не имею, где мы будем, а она начала плакать. Она натурально плачет из-за вечеринки, пока мы здесь, неподалеку от всех тех людей в гавани, которым действительно есть о чем плакать. Отвратительно!

– Я же говорил, – вздохнул Шейн.

Они с Фионой курили косяк; остальные отказались присоединиться. Травку Андреас не одобрял, но не время было устанавливать жесткие правила.

– Мне тоже не повезло, – начал Томас. – Мой сынок Билл, может, и правда скучает по мне, но его отвезли в летний лагерь. Моя бывшая жена – ей хотелось бы думать, что я погиб на яхте Маноса, – восприняла звонок более чем холодно. И все же мальчик, по крайней мере увидев новости, не станет беспокоиться обо мне. – Он относился к этому философски.

– Откуда ему знать, что ты вообще находишься где-то здесь? – Шейн, очевидно, полагал звонки домой пустой тратой времени для всех.

– Я отправил им факс со своими телефонными номерами. Ширли обещала повесить его на кухонной доске объявлений.

– И что, повесила? – спросил Шейн.

– Говорит, что да.

– Твой сын позвонил тебе?

– Нет.

– Выходит, не повесила, так ведь? – догадался Шейн.

– Думаю, нет, и вряд ли она захочет звонить моей матери. – Лицо Томаса ожесточилось. – Лучше бы я вместо этого позвонил маме. Но я хотел услышать голос Билла, а потом Ширли меня так накрутила…

Тут тихо заговорил Дэвид:

– Я собирался оставить на автоответчике тихое-мирное сообщение – но семья была дома, трубку снял отец… И он спросил… Он спросил, зачем мне звонить им, если со мной ничего не случилось?

– Ты ведь знаешь, он не это имел в виду, – успокаивающе сказал Томас.

– От облегчения люди вечно говорят что-то не то, – добавила Эльза.

Дэвид покачал головой:

– Но он и впрямь так думает, для него это бессмысленно; и еще я слышал, как моя мать крикнула из гостиной: «Спроси про награждение, Гарольд, он приедет домой на награждение?»

– Награждение? – спросили почти хором остальные.

– Что-то вроде Королевской премии за успехи в промышленности, где его похлопают по спине за умение делать деньги. Будет большой прием и церемония. Для моих родителей больше ничто не имеет значения.

– Кто-нибудь из домочадцев мог бы пойти на церемонию вместо тебя? – спросила Эльза.

– Ну, там будут все коллеги отца, его друзья из ротари-клуба, из гольф-клуба плюс кузены матери…

– То есть ты – единственный ребенок?

– Вот именно. В этом вся проблема, – грустно ответил Дэвид.

– Жизнь твоя, делай что хочешь, – пожал плечами Шейн, искренне не понимая, о чем речь.

– Возможно, они просто хотели разделить с тобой эту честь, – предположил Томас.

– Да, но я хотел рассказать им о трагедии и об умерших людях, а они сразу принялись обсуждать это мероприятие и спрашивать, успею ли я вернуться до него. Это ужасно!

– Вероятно, это способ сказать: «Приезжай домой», не так ли? – вставила Эльза.

– Это способ сказать: «Приезжай домой» в смысле «Приезжай домой, найди хорошую работу и помоги отцу с его бизнесом», а этого я делать не собираюсь, ни сейчас, ни потом. – Дэвид снял очки и протер их.

Эльза ничего не сказала о себе. Она сидела, глядя поверх оливковых рощ далеко в море, на береговую линию цепи островков, где все те люди надеялись провести солнечный выходной. Она чувствовала, как все смотрят на нее, ожидая рассказа о ее телефонном звонке.

– Хотите знать, что за ответ получила я? Ну, похоже, что в Германии никого не было дома. Я позвонила двум друзьям, оба раза попала на автоответчик, и теперь они подумают, что я спятила, хотя с чего бы? – Эльза тихо рассмеялась.

В ее словах не было ни намека на то, что она оставила неясное, но веселое сообщение на одном автоответчике и напряженное, чуть ли не полное ненависти на другом.

Андреас исподволь взглянул на нее. Красавица Эльза, оставившая работу на телевидении, чтобы найти покой на греческих островах, определенно не достигла цели, решил он.

Теперь все на террасе снова молчали, размышляя о телефонных звонках и о том, как бы они повели разговор, если бы могли сделать все заново.

Фиона могла бы рассказать маме о том, как много несчастных матерей и дочерей ищут сегодня друг друга в гавани, и как ей нужно было услышать голоса из дома, и как ей жаль за все причиненное беспокойство, но жаль лишь потому, что она, уже взрослая женщина, должна жить собственной жизнью, – и это вовсе не означает нелюбви к своим маме и папе. Они бы не так сильно расстроились, скажи она все именно так, поделись она своими планами с матерью и повторяй ей раз за разом, что она заботится о них и постарается приехать к серебряной свадьбе. Им нужно было просто подождать и увидеть, что будет.

Дэвиду казалось важным рассказать родителям, что он посетил много мест и узнал много нового о мире. Он мог бы сказать им, что сегодня на одном прекрасном греческом острове произошла ужасная трагедия, которая заставила его сесть и всерьез задуматься о том, как коротка жизнь и как неожиданно она может оборваться.

Его отец любил пословицы и поговорки. Дэвид мог бы сказать ему, что есть и такая: «Если любишь своего сына, отправь его путешествовать»; и он бы добавил, что еще не утвердил свои планы, однако уже воспринимал каждый день как познавательный опыт, делавший его лучше. Эти слова сработали бы: они уж точно не могли быть хуже той глубокой пропасти, которой он отделил себя от родителей.

Томас понял, что надо было звонить матери, а не Ширли. Просто он так хотел поговорить с Биллом и не мог упустить шанса, надеясь, что мальчик окажется там. Надо было звонить матери. Ей он сказал бы, что трагедия его миновала, и она могла бы рассказать об этом Биллу. А еще, что он провел время с людьми, которых никогда прежде не встречал, и они теперь знают, какая она замечательная и как он благодарен ей за оплату его образования ценой внеурочной ночной работы. Мама была бы рада это слышать.

Одна лишь Эльза считала, что ее звонки прошли гладко. Те, кому она звонила, знали: она где-то в Греции, но не знали, где именно, и она не оставила им ни малейшей возможности связаться с ней. Она сказала им именно то, что хотела, расплывчато и нежно в первом случае, резко и холодно – во втором. Она бы не изменила ни слова.

Андреас вздрогнул от звонка телефона. Это мог звонить из полицейского участка его брат Йоргис, вероятно, чтобы сообщить о погибших и пострадавших.

Но звонил вовсе не Йоргис, а какой-то мужчина, говоривший по-немецки. Он сказал, что его зовут Дитер и он ищет Эльзу.

– Такой здесь нет, – ответил Андреас. – Вся их компания недавно вернулась в гавань. Почему вы думаете, что она здесь?

– Она не могла уйти, – ответил мужчина, – она звонила мне всего десять минут назад. Я отследил номер… Подскажите, где она остановилась? Простите, что поторапливаю, но мне действительно нужно знать.

– Понятия не имею, герр Дитер, вообще ни малейшего.

– А с кем она была?

– Какая-то группа ребят… Кажется, они покидают деревню уже завтра.

– Но я должен ее найти!

– Искренне сожалею, что не смог вам помочь, герр Дитер.

Он повесил трубку, повернулся и обнаружил, что на него смотрит Эльза. Она вошла сюда с террасы, услышав, как он говорит по телефону по-немецки.

– Почему вы это сделали, Андреас? – Ее голос был тверд.

– Я решил, что вы бы этого хотели, но, если я ошибся, телефон по-прежнему здесь – пожалуйста, позвоните ему еще раз.

– Вы не ошиблись. Вы абсолютно правы. Спасибо вам, огромное спасибо. Вы правильно сделали, что отшили Дитера. Обычно я стойкая, но сегодня я бы не выдержала этого разговора.

– Я знаю, – мягко ответил он. – Бывают моменты, когда говоришь слишком мало или слишком много. В таких случаях лучше всего молчание.

Телефон зазвонил снова.

– Вы всё еще не знаете, где я, – предупредила Эльза.

– Конечно, – поклонившись, сказал Андреас.

На этот раз звонил его брат Йоргис.

Двадцать четыре человека погибли.

Двадцать иностранцев и четверо жителей Айя-Анны: не только сам Манос, но и его маленький племянник, который сегодня с гордостью ехал помогать своему дяде. Мальчику было восемь лет. У двух других местных парней, работавших на яхте, еще вся жизнь была впереди, настолько молоды они были.

– Для вас настали очень тяжелые времена, Андреас, – голосом, полным тревоги, произнесла Эльза.

– Эти дни и для вас не слишком светлые, – ответил он.

Они сидели, размышляя каждый о своем, так, будто всегда знали друг друга. Если бы им было что сказать, они бы непременно поделились.

Эльза в конце концов выглянула на улицу: остальные неслышно беседовали между собой.

– Андреас? – заговорила она.

– Да?

– Сделаете для меня еще кое-что?

– Да, конечно, если только смогу.

– Напишите Адони. Попросите его вернуться домой, в Айя-Анну. Попросите вернуться сейчас. Сообщите ему, что ваша деревня потеряла трех молодых людей и мальчика и всем здесь нужно увидеть лицо того, кто ушел, но еще может вернуться.

Он покачал головой:

– Нет, моя дорогая Эльза, ничего не выйдет.

– Вы хотите сказать, что даже не попытаетесь? Разве от этого будет хуже? Он всегда может написать: нет, мол, спасибо. По сравнению с тем, что случилось сегодня здесь, это вовсе не конец света.

– Почему вам так хочется изменить жизнь тех, кого вы не знаете?

Она рассмеялась, откинув голову:

– О Андреас, если бы вы знали обычную меня! Я только тем и занимаюсь. В телестудии меня называли «журналист-крестоносец»; мои друзья говорят, что я вечно вмешиваюсь, навязываюсь… Спасаю чужие браки, отучаю детей от наркотиков, собираю уличный мусор, добиваюсь честных соревнований… Менять жизнь тех, кого я не знаю, – в этом я вся.

– И что, хотя бы раз получилось? – спросил он.

– Да, иногда получалось. Достаточно много раз, чтобы я продолжила гнуть эту линию.

– Но вы уехали?

– Тут дело не в работе.

Андреас взглянул на телефон.

– Да, вы правы, – кивнула она, – дело в Дитере. Это длинная история. Однажды я вернусь сюда и расскажу ее.

– Вам это не нужно.

– Как ни странно, нужно, но мне также хотелось бы знать, что вы написали Адони в Чикаго. Пообещайте так и сделать.

– Писатель из меня неважнецкий.

– Тогда я помогу вам с письмом, – предложила она.

– Правда? – спросил он.

– Я могла бы написать его от вашего лица, хотя выйдет нелучшим образом.

– Ну, у меня тоже вряд ли выйдет. – Андреас выглядел грустным. – Порой мне кажется, что я нахожу нужные слова, чтобы затем обнять его и услышать: «Папа…» А порой он представляется мне суровым, жестким и уверенным, что слово не воробей.

– Если нам нужно письмо, то такое, которое заставит его сказать: «Папа», – заметила Эльза.

– Но он поймет, что это не от меня; он знает, что его старик-отец не владеет словом.

– Часто выручает выбор нужного момента. Даже в своем Чикаго он узнает из газет о катастрофе на его родине, в Айя-Анне. Ему захочется узнать, как вы. Потому что есть нечто важнее нас и наших маленьких склок.

– А верно ли то же самое для вас и герра Дитера? – спросил он.

– Нет, – покачала она головой. – Нет, это другое. Когда-нибудь я все расскажу, обещаю.

– Вы не обязаны делиться со мной, Эльза.

– Вы мой друг, и я хочу, чтобы вы знали.

Но тут они услышали, как приближается оставшаяся компания во главе с Томасом.

– Нужно дать вам выспаться, Андреас, завтра будет долгий день, – сказал он.

– Мы думаем спуститься с холма к домам, где мы остановились, – добавил Дэвид.

– Мой брат Йоргис скоро пришлет за вами грузовик. Я сказал ему, что моих друзей нужно подвезти; путь вниз долог.

– А можем ли мы теперь заплатить за нашу еду, за долгий день и вечер с вами? – спросил Томас.

– Как я уже сказал Йоргису, вы – друзья, а друзья не платят за еду, – с достоинством ответил Андреас.

Они посмотрели на него: старый, чуть сгорбленный, небогатый, усердно работающий в таверне, которую сегодня посетила только их группа. Они обязаны были заплатить, но как сделать это, не оскорбив его?

– Знаете, Андреас, нам было бы неприятно уйти, не разделив расходы на еду, раз уж мы все такие из себя друзья, – начала Фиона.

Шейн видел это по-другому:

– Вы что, не слышали, как этот человек сказал, что не нуждается в оплате? – Он оглядел их всех, людей, которые словно не понимали, что им обеспечили целый день бесплатной кормежки.

Тут заговорила Эльза. Она знала, как заставить их прислушаться. Все остальные и впрямь замерли, слушая ее. Казалось, она вот-вот заплачет.

– Что вы скажете, если мы скинемся на пожертвование для семьи Маноса, его маленького племянника и других людей, которые погибли сегодня на наших глазах? Для них у нас наверняка найдутся деньги. Мы можем собрать столько, сколько, по нашему мнению, с нас спросили бы за еду и напитки в другой таверне, положить деньги в конверт и подписать его: «От друзей Андреаса».

В наплечной сумочке Фионы нашелся конверт. Стоило ей вынуть его, и все, ни слова не говоря, высыпали свои евро в тарелку. На холме зазвучал шум колес полицейского грузовика.

– Напиши послание ты, Эльза, – предложила Фиона.

И Эльза сделала это твердой рукой.

– Хотела бы я уметь писать по-гречески, – сказала она Андреасу и взглянула на него так, словно у них была общая тайна.

– Все в порядке, ваша щедрость понятна на любом языке, – сдавленным голосом ответил он. – Я никогда не умел писать письма.

– Просто первые слова всегда самые трудные, Андреас, – настаивала она.

– Я бы начал так: «Адони му»… – запинаясь, сказал он.

– Считайте, полдела сделано, – кивнула Эльза и на мгновение прижала его к себе, прежде чем компания забралась в грузовик и съехала с холма к деревне, которая так сильно изменилась с прошлой ночи, хотя звезды над нею выглядели как прежде.

Глава 3

Они ехали молча, пока маленький фургон катился вниз по холму. Все понимали, что никогда не забудут сегодняшний вечер. Это был долгий, очень эмоциональный день. В каком-то смысле они узнали друг о друге достаточно, чтобы общение стало комфортным и легким. Но каждый из них надеялся вновь повидать старика Андреаса. Он рассказал им, что у него есть велосипед с прицепом и что каждый день он ездит за продуктами по ухабистой дороге в Город, как он его называл.

Той ночью никто из них не мог сомкнуть глаз, лежа под теплым темным средиземноморским небом. Они ворочались, а звездный свет, почему-то кажущийся слишком ярким, просачивался в их спальни. Миллион маленьких точек там, наверху, мешали им выспаться должным образом.

Эльза стояла на крошечном балконе своего апарт-отеля и смотрела на темное море. Она остановилась в «Квартирах-студиях», которыми управлял молодой грек. Он, до этого изучавший бизнес недвижимости во Флориде, вернулся в Айя-Анну с идеей сдавать шесть отдельных, просто обставленных квартирок с греческими коврами на древесных полах и красочной греческой керамикой на полках. С балкона каждой квартиры не было видно других балконов. По меркам Айя-Анны грек задирал цены, но его апартаменты всегда были заселены.

Эльза увидела его рекламу в туристическом журнале и не разочаровалась.

С балкона море казалось таким мирным и успокаивающим, хотя только что возле этой самой гавани погибли двадцать четыре человека, и эти темные воды не смогли подняться над огнем и одолеть его.

Впервые Эльза поняла, почему грусть и одиночество побуждают некоторых людей закончить свою жизнь в объятиях моря. Конечно, это сущая глупость, ведь в том, чтобы утонуть, нет ни капли романтики. Эльза знала: не получится просто закрыть глаза и мягко уйти от жизненных проблем на дно. Человеку придется барахтаться, сражаться за глоток воздуха, паниковать. Она спрашивала себя, серьезно ли она говорила по автоответчику Дитера… что тоже хотела бы сегодня умереть?

Нет, она имела в виду совсем другое. Ей не хотелось изо всех сил бороться с сокрушительными водяными потоками.

Но все же в каком-то смысле, в строго определенном смысле, это решило бы все проблемы. И ту ужасную ситуацию, прочь от которой Эльза мчалась и которая преследовала ее всюду. Она знала, что не уснет еще несколько часов. Просто лежать было бессмысленно. Она выдвинула стул, села, облокотившись на небольшую кованую балюстраду, и глядела на узоры, образованные на воде лунным светом.

В комнатушке Дэвида было слишком жарко и душно. До сих пор отдых протекал хорошо, но сегодня все изменилось. В доме стоял плач, слишком громкий, чтобы спать под него. Сын хозяев погиб сегодня на яхте Маноса.

Дэвид был шокирован, войдя в дом и обнаружив местную семью и их друзей, утешавших друг друга. Он неловко пожимал руки, подыскивая слова, чтобы выразить нечто невыразимое. Эти люди плохо говорили по-английски и смотрели на Дэвида дикими глазами, словно впервые его видели. Они едва заметили, что он снова спустился и ушел на ночную прогулку; их горе было слишком велико.

Дэвида терзала мысль: а что, если бы на яхте погиб он? Это ведь легче легкого. Он просто мог выбрать не тот день для экскурсии. Подобные случайные решения внезапно переворачивают или разрушают чью-то жизнь.

Плакали бы вот так по нему дома? Страдая, стал бы его отец раскачиваться взад-вперед? Или бы он мрачно подытожил, что мальчик сам выбрал такую жизнь, с этим выбором ему жить, с этим и умирать?

Прогулка по скорбящей деревне внезапно нагнала на Дэвида сильную тревогу. Он задумался, нельзя ли встретиться с кем-нибудь из ребят, с которыми он провел этот день. Но только бы не с ужасным парнем Фионы Шейном, конечно же.

Дэвид представлял, как вернется в ту маленькую таверну, а там все те же люди будут вновь сидеть и обсуждать этот ужасный день. Он бы даже встретился с Фионой и обсудил с ней Ирландию – страну, где он всегда мечтал побывать.

Он мог бы спросить ее об уходе за больными, мол, действительно ли это так почетно, как говорят. Радовалась ли она, когда ее пациентам становилось лучше? Помнили ли они ее, писали ли благодарственные письма? А как в Ирландии нынче относятся к англичанам: как к туристам или как к рабочей силе, утихла ли прежняя враждебность? Обучают ли на западе Ирландии ремеслам? Дэвид часто подумывал стать гончаром. Делать что-то своими руками и никогда не иметь дел с миром прибыльных вложений.

Или он мог бы расспросить Томаса о его сочинениях: о чем он сейчас пишет, почему так надолго покинул университет, часто ли ему случается увидеть своего маленького сына.

Дэвид любил чужие истории. И поэтому он был совершенно бесполезен в инвестиционно-брокерском бизнесе своего отца. Клиенты хотели, чтобы он подсказывал им, как и сколько тратить. А Дэвиду было интереснее не то, как они инвестируют в дома, а как они эти дома обустроят. Клиенты пытались обсуждать быстрый оборот вложений – он мучил их вопросами о том, будут ли в доме собаки или фруктовый сад.

Гуляя, Дэвид высмотрел балкон Эльзы и заметил ее там, но не окликнул. Она выглядела настолько спокойной и отрешенной, что ей в разгар ночи явно не требовался болтливый дурак вроде него.

Томас забронировал себе на две недели небольшую квартирку над сувенирной лавкой. Хозяйничала здесь эксцентричная женщина по имени Вонни, ей было лет сорок или около того, и она постоянно надевала разные цветастые юбки с одной и той же черной рубашкой. Сперва Томас решил, что она вот-вот попросит у него денег на еду, но на самом деле эти хоромы, которые Вонни сдавала приезжим, принадлежали ей. Квартира была обставлена дорогой мебелью и украшена парой ценных статуэток и картин.

Вонни, как он понял, была родом из Ирландии, хоть и не любила говорить о себе. Как хозяйка, она вела себя просто идеально – в том смысле, что не нарушала его покой. Время от времени она предлагала отнести одежду Томаса в местную прачечную и оставляла у него на пороге корзинку винограда или мисочку оливок.

– А где живете вы, пока я у вас снимаю? – спросил он, едва заехав.

– Да сплю во дворе, – был ответ.

Томас не понял, шутка ли это или признак крайней простоты мышления. Больше он хозяйку не расспрашивал, вместо этого наслаждаясь отдыхом в ее квартире.

Он бы с радостью снял что-нибудь намного дешевле, но ему нужна была квартира с телефоном на случай, если Билл захочет позвонить.

Еще в Штатах Томас отказался дружить с мобильниками: слишком много людей становились рабами сотовой связи. Он думал, в путешествии телефон будет только мешать, и вообще, вдали от цивилизации людей вечно бесит отсутствие сигнала. Да и какая разница, сколько евро он выложил за квартиру с телефоном? Его профессорское жалованье больше не на что было тратить, а вдобавок даже его стихи начали приносить ему деньги.

Один престижный журнал нанял его, чтобы Томас поехал за границу, в любую страну на свой выбор, и вел оттуда авторскую колонку о путешествиях. Это предложение идеально совпало с его желаниями. Ему до смерти нужно было уехать. Он уже хотел написать что-нибудь об Айя-Анне, но завтра, после прибытия международных журналистов, эту деревушку и так окутает дурная слава.

Некогда Томас думал, что легко сможет и дальше жить в одном городе со своей бывшей, как можно чаще видеться с сыном Биллом, при этом поддерживая мирные и цивилизованные отношения с Ширли. В конце концов, когда любовь между ними прошла, стало легко вести себя с ней вежливо.

Окружающих даже восхищало, что они остались такими открытыми, такими непохожими на другие несчастливые пары, которые после расставания все время возвращались к старым обидам.

Но теперь отношения испортились.

Ширли завела нового парня – Энди, продавца автомобилей, с которым познакомилась в спортзале. Все изменилось, когда она объявила о грядущем замужестве.

Это означало, что Ширли больше не хотела видеть Томаса поблизости.

Она говорила, что нашла настоящую, вечную любовь. И выражала надежду, что Томас тоже женится повторно.

Томас вспомнил, как сильно ему досадил ее покровительственный тон. Ширли будто не отношения обсуждала, а перестановку мебели.

Томас и сам удивился тому, насколько сильно его это задело. Этот Энди вроде не походил на негодяя, но запросто перебрался в дом, который Томас некогда купил для себя, Ширли и Билла.

– Надо смотреть на все проще, – пояснила Ширли.

Билл решил, что Энди вполне ничего, и это описание было исчерпывающим. Вот только Энди, весь из себя спортсмен, не любил книги, не любил читать Биллу по вечерам, не предлагал: «Давай-ка, выбери книгу, прочитаем ее вместе».

Да и самому Энди было, честно говоря, неловко. Он просил Томаса навещать Билла между пятью и семью, когда сам он занимается в спортзале.

Это было разумно, тактично, даже деликатно с его стороны, но раздражение Томаса лишь возросло. Его как будто хотели убрать подальше, чтобы он не мешал им жить. С каждым новым визитом Томас все больше ненавидел этот дом, все эти баночки с витаминами и оздоровительными добавками на кухне и в ванных, гребные тренажеры в гараже, журналы о здоровье и фитнесе на кофейных столиках.

Томас ухватился за первый подвернувшийся шанс уехать и был уверен, что поступил правильно. Он мог поддерживать связь со своим мальчиком по телефону, по почте, по имейлу. Это давало ему, Томасу, меньше поводов обижаться.

Он убедил себя, что так всем будет лучше.

И сперва все шло хорошо. Он перестал чувствовать себя не в своей тарелке, не сводил себя с ума мыслями о новой семье сына. Передышка пошла ему на пользу.

Но сегодняшние события изменили все. Столько людей погибло, деревня погрузилась в траур. Он мог слышать доносившиеся из гавани рыдания.

Томас все не мог уснуть, а мысли роились в голове, как назойливые насекомые.

Всю ночь он метался по квартире Вонни. Иногда останавливал взгляд на курятнике в конце заросшего, увитого виноградом сада. Раз или два ему показалось, что он видит в окошке ее взлохмаченную голову, но опять же это могла быть старая курица.

Фионе тоже не спалось в их комнате в тесном загородном домике.

Дом принадлежал худой беспокойной женщине по имени Элени, у которой было трое маленьких сыновей. А вот мужа, похоже, не было. Обычно она не сдавала комнат туристам. Фиона и Шейн обнаружили ее дом, стучась в разные двери и предлагая горстку евро в обмен на ночлег. Мнение Шейна было непререкаемым: они не так богаты, чтобы позволить себе роскошь вроде спальных номеров. Потому они и искали самое дешевое предложение.

Дешевле простого жилья Элени в округе не было.

Теперь Шейн спал, растянувшись в кресле; из них двоих отдыхалось только ему. Фиона не могла уснуть, ведь накануне Шейн ни с того ни с сего решил, что они уедут уже завтра.

Это ее поразило.

Они оба считали Айя-Анну прекрасным местом, чтобы остаться на какое-то время. Но теперь Шейн передумал.

– Нет, мы не можем остаться. После аварии здесь начнется сущий ужас, – сказал Шейн. – Пора ехать, завтра мы сядем на паром до Афин.

– Но Афины – большой город… Там же очень жарко, – возразила Фиона.

Но Шейн сказал: там у него приятель, какой-то парень, которого нужно кровь из носу повидать.

Еще месяц назад, отправляясь в путь вместе с Шейном, Фиона не слышала ни о каких приятелях. Но она уже хорошо выучила, как неразумно порой расстраивать Шейна по пустякам.

Выбор между Айя-Анной и Афинами – это тоже в каком-то смысле пустяк.

Просто она так хотела остаться на похороны Маноса, красивого и сексапильного грека, который ущипнул ее за зад и назвал ее «ореа» – удивительной, прекрасной.

Манос звезд с неба не хватал, но он казался добродушным и веселым; каждая девушка была для него ореа; он пил вино из горла и танцевал для них прямо как киношный грек Зорба. А еще он обожал, когда люди со всего мира фотографировали его для своих альбомов.

В любом случае Манос был безобидным, он не заслуживал погибнуть вместе со своим маленьким племянником, коллегами и туристами, которые так прекрасно проводили время.

Еще Фионе очень хотелось снова повидать своих новых знакомых. Старик Андреас был таким внимательным и щедрым. Томас, университетский профессор, казался мудрым, замечательным человеком, а Дэвида она бы даже немного подтолкнула к разговору.

Ну а Эльза…

Фиону еще никогда так не восхищала чужая уверенность в собственных словах. Обручального кольца Эльза не носила, а ведь ей, пожалуй, не меньше двадцати восьми. Фионе было так любопытно, кому Эльза звонила в Германию.

Шейн все еще спал в кресле.

Как бы Фиона хотела, чтобы тот сегодня не лез в бутылку перед Андреасом и другими, да и вообще был с ними повежливее. Временами Шейн казался таким грубым и колючим. Все же он рос в сложных условиях, с детства обделен любовью.

Так было, пока он не встретил Фиону. Она одна знала Шейна, каков он на самом деле.

В комнате было очень жарко и душно.

Жаль, что они не остановились в домике получше. Тогда Шейн, возможно, не захотел бы уезжать так скоро.

Ночью, пока над заливом сияли звезды, Андреас закончил письмо. Он написал несколько вариантов и решил, что последний вышел лучше всех. К утру он был готов отправить своему сыну в Чикаго первое и единственное письмо за девять лет.

Когда взошло солнце, он сел на свой велосипед и отправился в центр.

Когда над Айя-Анной взошло солнце, в стильной квартире над сувенирной лавкой зазвенел телефон.

Томасу звонил его сын Билл.

– Папа, ты в порядке?

– Все отлично, сынок, даже очень. Спасибо, что позвонил. Номер тебе дала мама?

– Номер был на доске, пап. Просто мама сказала, что у тебя там всегда ночь в это время. Но Энди предложил мне все равно попробовать.

– Обязательно поблагодари Энди.

– Хорошо, пап. Мы увидели пожар по телевизору, и он достал атлас, чтобы показать, где ты сейчас примерно. Пожар, должно быть, страшный!

– Ну, все это печально, – ответил Томас.

– Ох и далеко же ты забрался, пап.

Томас страшно тосковал по своему мальчику. Это была настоящая боль. Но он должен был сохранять бодрость духа, иначе какой во всем этом смысл?

– Билл, как бы далеко я ни был, телефон всегда у меня под рукой. И вот я тебя слышу. Можешь вообразить, будто я в соседней комнате.

– Да, знаю, и ты всегда любил путешествовать, – согласился мальчик.

– Это правда. Однажды ты тоже полюбишь.

– Точно! Еще я позвонил бабушке, сказал ей, что ты в порядке; она передает, чтобы ты берег себя.

– Конечно, Билл, верь мне, я буду осторожен.

– Мне пора идти. Пока, пап.

Билл уже положил трубку, но за окном взошло солнце, возвещая прекрасный день. Сын позвонил. Томас почувствовал себя живым, впервые за долгое время ему казалось, что все хорошо.

Когда над Айя-Анной взошло солнце, Фиона отправилась в ванную и там вдруг поняла, что месячные запаздывают уже на шесть дней.

Когда над Айя-Анной взошло солнце, Эльза решила прогуляться до гавани. Она миновала церковь, временно превращенную в морг, а когда завернула за угол, то с ужасом заметила в толпе прибывших из Афин съемочную группу немецкого телеканала – ее собственного телеканала! – которая снимала все еще тлеющий остов отбуксированной в гавань яхты.

Оператор и звуковик были ее знакомыми. И они, едва заметив Эльзу, конечно, сразу узнали бы ее. И сообщили бы Дитеру, который примчался бы в Грецию всего за несколько часов.

Эльза опасливо забежала в маленькое кафе и обвела его дикими глазами.

От стариков за нардами помощи можно было не ждать. Зато за одним из столов она увидела вчерашнего Дэвида, тревожного, добросердечного англичанина, который жаловался, что отец им недоволен.

– Дэвид, – зашипела она.

Он очень обрадовался, увидев ее.

– Дэвид, можешь поймать такси и попросить забрать меня? Мне нельзя на улицу. Там люди, которых я не хочу видеть. Помоги мне, умоляю!

Кажется, Дэвида встревожила такая перемена по сравнению со вчерашней, контролирующей себя Эльзой. Но к счастью, его словно озарило.

– Какой адрес мне назвать? – спросил он.

– А ты сегодня куда? – запаниковала она.

– Примерно в пятидесяти километрах отсюда маленький храм и колония художников. Она называется Три… Три… не помню. Это в небольшом заливе. Я собирался ехать туда на автобусе.

– Мы возьмем туда такси, – твердо сказала она.

– Нет, Эльза, мы выйдем и сядем на автобус, такси выльется нам в целое состояние, уверяю! – возразил Дэвид.

– А у меня как раз есть состояние, – ответила та, протягивая ему пачку банкнот. – Прошу тебя, Дэвид, просто соберись с духом и вперед, действуй прямо сейчас, не упусти момент хотя бы раз… – Эльза взглянула на него и увидела, как он сник: почему она ведет себя с ним так резко, уж не считает ли она его слабаком? – Я имею в виду, это безумие – полагаться на едва знакомого человека, но мне нужна твоя помощь. Пожалуйста. Я все тебе расскажу, когда мы доберемся до места. Я не преступница, ничего такого, но я в беде, и если ты мне сейчас не поможешь, тогда я, честно говоря, не знаю, как быть. – Она говорила от всей души, без притворства, но с той же убежденностью, с какой всегда стояла перед камерой.

– На площади как раз очередь из таксистов. Вернусь через пять минут, – ответил Дэвид.

И Эльза устроилась в тенистом кафе, не замечая, что все взгляды устремились к ней – высокой белокурой богине, вдруг сошедшей в эту скромную обитель, чтобы вручить нервному молодому очкарику чей-то годовой оклад; и теперь она дожидалась его здесь, схватившись за голову.

Глава 4

Фионе пришлось довольно долго ждать, пока Шейн проснется. Он с открытым ртом развалился в кресле, его влажные волосы липли ко лбу.

Во сне он выглядел таким уязвимым. Ей бы погладить его по лицу, но лучше не будить спящего раньше времени.

В комнате по-прежнему было жарко и душно; хозяева держали здесь свою одежду, поэтому пахло, как в секонд-хенде.

Со своего этажа Фиона слышала, как усталая Элени, чьи глаза покраснели от слез, пролитых по погибшим, зовет своих сыновей. Соседи продолжали названивать Элени, очевидно снова и снова пересказывая подробности потрясшей их трагедии.

Фиона не собиралась спускаться и беспокоить этих людей, пока Шейн не выспится и не будет готов к отъезду.

Проснувшись, он оказался в дурном настроении.

– Зачем ты позволила мне спать в кресле? – спросил он, потирая шею. – Чертовы мышцы одеревенели.

– Пойдем искупаемся, тебе станет легче, – попыталась подбодрить его Фиона.

– Тебе-то легко говорить, ты всю ночь проспала на кровати, – ворчал он.

Не время было рассказывать ему, что она проворочалась большую часть ночи, думая о бедном Маносе, лежавшем в местной церкви рядом со своим маленьким племянником и телами многих других, погибших на его яхте. И конечно, было бы не вовремя огорошить Шейна тем, что она, возможно, беременна. Это, безусловно, могло подождать, пока он не раскачается, не сосредоточится и не перестанет жаловаться на боль в плечах.

В любом случае сегодня они собирались в Афины, как он сказал. На встречу с его приятелем, по каким-то делам.

– Мы соберем вещи до завтрака? – спросила Фиона.

– Вещи? – озадачился Шейн.

Наверное, он сам все забыл.

– Не обращай внимания, я постоянно забываю, где нахожусь, – со смехом ответила она.

– Заметь, не я это сказал… Так, я немного отосплюсь, а ты можешь пока пойти и принести нам кофе. Хорошо?

– Кафе далеко отсюда. К моему возвращению кофе остынет.

– Ох, Фиона, ну попроси его внизу. В конце концов, это просто кофе, а ты знаешь все эти их «пожалуйста» и «спасибо», которые им так нравятся.

«Эти слова нравятся большинству людей», – подумала Фиона, однако не стала это озвучивать.

– Тогда поспи часика два, – сказала она Шейну, но он ее не услышал, так как уже уснул.

Обратно в деревню Фиона шла по пляжу, босыми ногами ступала по теплому песку у самой кромки воды, позволяя Средиземному морю щекотать ей пальцы ног. Она не могла поверить, что это происходит. Фиона Райан, всегда самая разумная в их семье, самая надежная медсестра во всем отделении, бросила работу, чтобы сбежать с Шейном, человеком, о котором ее предупреждали все вокруг.

И вполне возможно, что теперь она беременна.

Не только ее мать не видела в Шейне вторую половинку Фионы, но и все друзья, включая Барбару – подругу, ближе которой у Фионы никого не было с шести лет. То же самое про Шейна думали ее сестры и коллеги.

Но что они знали?

И вообще, любовь – непростое дело: вспомните любую великую историю любви и сами поймете. Встретить приличного, подходящего мужчину, который бы жил неподалеку, мог похвастать хорошей работой, планировал серьезные отношения и копил на дом, – это не любовь.

Не любовь, но компромисс.

Она подумала о возможной беременности, и сердце ее дрогнуло. Пару раз, совсем недавно, они были неосторожны. Но так бывало и раньше – обошлось же.

Фиона коснулась своего плоского живота. Неужели внутри росла крохотная частица, которая могла стать ребенком, наполовину Шейном, наполовину ею? Слишком захватывающе, чтобы поверить.

Чуть дальше по пляжу Фиона увидела странные мешковатые шорты и слишком длинную футболку Томаса, того симпатичного американца, который был с ними вчера.

Он узнал ее и воскликнул:

– Выглядишь счастливой!

– Я и вправду счастливая!

Фиона не стала делиться с ним ни причинами этого, ни дикими, чудны́ми планами в ее голове: вот бы жить здесь, в Айя-Анне, воспитывать ребенка среди этих людей; Шейн трудился бы на рыбацких лодках или в ресторанах, Фиона помогала бы местному врачу, может, даже в качестве акушерки…

Все это были мечты о будущем, мечты, которые они с Шейном обязательно обсудят; она скажет ему сразу, как только он допьет кофе.

– Мой сын звонил мне из Штатов. Так хорошо поговорили! – Томас не мог не поделиться своими добрыми новостями.

– Я очень рада.

Казалось, этого человека заботило лишь одно: мальчик по имени Билл, чью фотографию он показывал им вчера, проводя с ними время. Мальчишка на фото, белокурый и улыбающийся во весь рот, походил на любого другого; но для Томаса, как для всякого родителя, он был лучшим ребенком в мире.

Фиона оборвала себя, стоило мыслям свернуть в эту сторону.

– Знаешь, я так и знала, что он тебе перезвонит. Я чувствовала это вчера, когда ты рассказывал о нем.

– Давай я куплю тебе кофе, чтобы отпраздновать это событие, – ответил Томас, и они вместе направились в небольшую таверну недалеко от пляжа.

Так же свободно, как и вчера, они обсуждали и случившуюся трагедию, и целую ночь без сна, и людей с яхты: вчера они начинали день с кофе в таких же тавернах, а сегодня лежат мертвые под сенью церкви.

Фиона объяснила: она шла в деревню за хлебом и медом для завтрака, рассчитывая поделиться с хозяевами дома, чтобы те взамен позволили ей сделать чашку кофе для Шейна, когда тот наконец проснется.

– Сегодня мы собирались ехать в Афины, но, кажется, он слишком устал, – сказала она. – В каком-то смысле я этому даже рада. Мне нравится это место. Не хочется уезжать.

– Мне тоже. Я как раз планирую подняться вон на те холмы, а еще почему-то хочу остаться на похороны.

Фиона с интересом взглянула на него:

– Я бы тоже осталась, и нет, это не какое-то мерзкое желание посмотреть на чужое горе; это желание сопричастности.

– Осталась бы? Значит, вы все-таки уедете?

– Ну, мы точно не знаем когда, но Шейн, как я уже говорила, хочет в Афины.

– Но только если и ты этого хочешь… – Он притих.

Фиона заметила выражение его лица. Такое лицо в конечном итоге делал каждый, кто чуть-чуть узнавал Шейна. Она встала:

– Спасибо за кофе. Я пойду.

Томас, похоже, ощутил разочарование, как будто хотел, чтобы она осталась. Фионе тоже было интересно продолжить беседу с этим милым, мягким человеком, но она не могла рисковать: а вдруг Шейн проснется и не обнаружит ее рядом.

– Томас, как думаешь, могу я дать тебе денег на цветы на случай… ну, на случай, если все цветы расхватают?

Он поднял руку. Он знал, что она небогата.

– Умоляю, я с удовольствием куплю цветы и ленточку «Покойся с миром», и это будет как бы от ирландки Фионы.

– Спасибо, Томас. Если вдруг увидишь остальных, Дэвида и Эльзу…

– Скажу, что вам с Шейном пришлось уехать в Афины, и попрощаюсь от вашего имени, – мягко ответил он.

– Они были очень милыми, вы все такие замечательные… Интересно, где они сейчас?

– Сегодня утром я видел, как оба выезжали из деревни на такси, – сказал Томас. – Но здесь не так много мест. Уверен, мы встретимся снова.

Он смотрел, как она уходит за буханкой теплого хлеба и горшочком греческого меда для своего эгоистичного парня, и вздохнул. Профессор, писатель, поэт – что толку, он все равно ничего не смыслил ни в этой жизни, ни в любви.

Почему, например, Ширли нашла его холодным и отстраненным, а пустоголового Энди – восхитительным партнером? Томас вспоминал, о чем он и его новые знакомые беседовали вчера на закате; их жизни, так, как они описывали, тоже были для него загадкой. К примеру, отец Дэвида должен быть горд и счастлив за такого сына, так почему же он держал парня на расстоянии и находил для него только обидные слова?

И также Томас понятия не имел, что могло случиться с немецкой красавицей Эльзой, раз она сбежала из дома с видом, будто ее преследуют.

Ему в жизни не понять такого, сказал себе Томас, и лучше даже не пытаться.

Подняв глаза, он увидел Вонни, переходившую улицу.

– Ясу, Томас, – сказала она. – Здравствуй.

– Ясу… Ну разве не трагедия? Вы, должно быть, знали его, Маноса?

– Да, я знала его еще ребенком, школьником; он всегда был озорник. Подворовывал у меня в саду, ну а я предложила ему там же и поработать. Уж этим я его приструнила. – Казалось, ее радовало это воспоминание.

Томасу не терпелось поговорить с ней, спросить, почему она приехала на этот остров, но было в Вонни что-то такое, что препятствовало любым попыткам сократить дистанцию. Она тут же роняла шутливые замечания, чтобы сбить собеседника с толку:

– Как бы то ни было, сегодня вечером он предстанет перед Богом, но Манос наверняка и Его обаяет. – Она пожала плечами и пошла дальше.

Разговор окончен, понял Томас. Он смотрел, как Вонни шагает вдоль улицы к своей сувенирной лавке. Работы у нее было немного. Интересно, откроет ли она вообще свой маленький магазин…

Он смотрел, как она на ходу пожимает руки прохожим, легко и как ни в чем не бывало.

В такси Эльза наклонилась и накрыла голову шарфом и сидела так, пока они не выехали из деревни. Только тогда она выпрямилась. На ее лице читалось напряжение и озабоченность.

– Хочешь, расскажу, что знаю о том месте, куда мы едем? – предложил Дэвид.

– Спасибо. Это же просто отлично! – Она откинулась на сиденье и закрыла глаза, слушая его речь.

Судя по всему, там располагался небольшой храм, где раньше велись раскопки, но, когда средства иссякли, храм остался в полузаброшенном состоянии. О храме было известно не так много, раскопки на первых порах мало что дали. Но некоторые люди утверждали, что экскурсия того стоит.

А много лет назад неподалеку обосновалась целая колония художников, которая процветала до сих пор. Мастера по серебру и гончары со всех концов земли приезжали туда и поныне. Сама колония оставалась более или менее свободной от коммерции, хотя художники возили свои изделия в деревню для продажи.

Рассказывая все это, Дэвид время от времени поглядывал на Эльзу. Она расслабилась. Очевидно, девушка не желала посвящать его в свои страхи, а он и не спрашивал. Лучше было и дальше бубнить о том месте, куда они направлялись.

– Я тебе надоедаю? – внезапно спросил он ее.

– Нет, с чего ты так решил? Ты успокаиваешь, утешаешь, – слабо улыбнулась Эльза.

Дэвид обрадовался.

– Люди частенько находят меня скучным, – признался он, вовсе не жалея себя и не напрашиваясь на похвалу; он просто констатировал факт.

– Я в этом сомневаюсь, – ответила Эльза. – Как по мне, с тобой очень приятственно проводить время. Я правильно говорю или надо говорить «приятно»?

– «Приятственно» хорошо звучит, – ответил Дэвид.

Она похлопала его по руке, и они устроились в такси поудобнее, глядя либо вверх, в одно окно, где по скалистому склону холма карабкались козы, либо вниз, в другое окно, на сверкающее синее море. Море, которое сейчас выглядело таким дружелюбным и манящим, но вчера забрало столько людей.

– Когда похороны? – вдруг спросила таксиста Эльза.

Он понял вопрос, но не знал слов, нужных для ответа.

– Аврио? – сказал он.

– Аврио? – повторила она.

– Завтра, – перевел Дэвид. – На днях выучил пятьдесят слов, – добавил он извиняющимся тоном.

– Это на сорок пять больше, чем знаю я, – сказала Эльза, и на ее лицо вернулась прежняя улыбка. – Эфхаристо́, мой друг Дэвид, эфхаристо́ поли́. Спасибо, большое спасибо!

Они странствовали по пыльной дороге. Как друзья.

После кофе и хлеба с медом Шейн почувствовал себя намного лучше. Он сказал, что в этом месте они проведут последний день, а завтра отправятся в Афины. Паромы до Афин уходили из гавани каждые два часа, добраться – не проблема.

Он сел размышлять, где бы им развлечься сегодня.

– Не думаю, что днем или вечером найдется много развлечений: деревню наводнили пресса, следователи, чиновники. Знаешь, похороны ведь завтра, мне внизу так сказали. – Фионе нужно было спросить, нельзя ли поехать в Афины после похорон, но за день у нее накопилось столько тем, что этот вопрос мог и подождать. – Я тут видела одно милое местечко, там рыбу вылавливают и сразу жарят, прямо у моря; может, сходим туда, как думаешь?

Шейн пожал плечами. Почему бы нет? Вино там наверняка дешевле, чем в модных ресторанах вдоль гавани.

– Ну ладно, тогда идем, Фиона, только давай ты не будешь часами переживать о том, как сказать хозяевам: «Я пошла, а вы оставайтесь».

Она добродушно рассмеялась:

– Вряд ли я настолько жестока, я просто хотела поблагодарить Элени за то, что она так добра к нам, и выразить соболезнование по поводу ее друзей.

– Это не твоя вина. Ради всего святого! – У Шейна был один из тех дней, когда его могло взбесить что угодно.

– Нет, конечно же не моя, но быть вежливым не помешает.

– Мы достаточно хорошо платим им за постой, – проворчал он.

Они не платили практически ничего: не будь приютившая их семья такой бедной, им с Шейном не досталась бы эта спальня. Но сейчас было не время спорить с ним.

– Ты прав. Пора выдвигаться, пока не стало слишком жарко, – сказала она, и они спустились по облезлой лестнице, затем пройдя через людную кухню мимо семьи, которая так и сидела, оглушенная своей бедой.

Фиона хотела остановиться, посидеть рядом с ними, шепча им слова утешения, все эти греческие фразочки, которые слышались повсюду: «ти́пота, зен пира́зи», то есть «ничего, ничего страшного».

Но она знала, с каким нетерпением Шейн ждет первого глотка холодного пива за сегодня. И как много она должна рассказать ему, так что лучше не тянуть. Подкрадывался полдень, становилось очень жарко. Им следовало немедленно отправиться в таверну на берегу.

Дневная жара действительно крепчала.

Томас раздумал подниматься на холмы, для такого путешествия нужно было подняться рано-рано утром. Он заглянул в сувенирную лавку. Так и знал: Вонни не открылась. Она вывесила в окне объявление на греческом языке, короткое и с черной окантовкой, – он видел такие по всей деревне. Ему сказали, что там написано: «Закрыто в дань уважения».

Вонни дремала в своем кресле. Она выглядела усталой и старой. Что, если она действительно ночевала в курятнике? Тогда как в квартире была пустая спальня. Она могла бы легко перебраться туда, но Томас знал, что лучше не лезть с расспросами.

Магазины позакрывались, но и без них было куда пойти. Да и, по правде говоря, он не хотел уезжать далеко от потонувшей в горе деревушки. Он шел вдоль побережья к простенькой забегаловке, которую заприметил на прошлой неделе. Несколько дней назад, когда он проходил мимо, там стоял чудесный запах жареной рыбы. Самое подходящее место, чтобы посидеть, полюбоваться морем и подумать. Как хорошо, что он вспомнил об этом.

Там была защита от солнца – потрепанные зонтики, с моря дул прохладный бриз. Туда Томас и направился.

Такси Эльзы и Дэвида прибыло на старую площадь – самый центр Калатриады.

Водитель принялся размышлять, где их высадить.

– Вот тут подойдет, – сказала Эльза и щедро заплатила ему.

Дэвид хотел разделить оплату, но Эльза настояла, что ей это в радость. Теперь они стояли и разглядывали деревню, куда прибыли по извилистому, опасному серпантину. Калатриада не пользовалась популярностью у туристов. Туроператоры наверняка еще не наткнулись на это место.

Море шумело далеко внизу, к нему сходила другая узкая тропа. Половина зданий вокруг площади представляла собой крохотные ресторанчики или кафе, а также множество гончарных мастерских.

– Я знаю, ты хочешь отправиться на поиски своего храма, – сказала Эльза. – Мне тут безопасно и хорошо, есть где спрятаться.

– Храм может и подождать, – покачал головой Дэвид. – Я бы вполне посидел немного с тобой.

– Ну, после всех этих крутых виражей я, признаться, хотела бы выпить кофе, – улыбнулась Эльза. – Но это и правда прекрасное место, здесь легче дышится. Знаешь, ты действительно мой герой.

– О, герой, говоришь! – Это рассмешило Дэвида. – Боюсь, мне непривычно быть в этой роли.

– Только не говори, что обычно тебя принимают за злодея, – вновь повеселела Эльза.

– Увы, все не настолько драматично. Чаще я похож на шута, – признался он.

– Ни за что не поверю, – улыбнулась Эльза.

– Ты просто меня не знаешь, ты не видела меня в обычной жизни, где я просто порчу всем настроение.

– Это не так. Ты говорил, что вы с отцом не сошлись во взглядах. Тут ничего криминального, половина мужчин на земле знают, что это такое.

– Я подвел его, Эльза, я во всем его подвел. Вот честно, будь у него какой-нибудь другой сын, все пошло бы иначе. Тут и налаженный бизнес, и привилегированное положение. Прекрасный дом. Но лично меня все это душило, я чувствовал себя как в капкане. Неудивительно, что он меня презирает.

– Сядем тут, как тебе? – Эльза указала на ближайшее, самое обычное кафе и заняла не самый надежный на вид стул.

Подошедший официант расстелил лист вощеной бумаги на другом стуле и сказал:

– Вот лучшее место для леди.

– Здесь все такие милые, – удивилась она.

– К тебе все и всегда будут добры, Эльза, ты такая солнечная.

Дэвид заказал два метриос – кофе средней сладости. Вскоре они уже дружно потягивали напиток.

– Я не знала своего отца, Дэвид, он рано ушел от нас, но я часто, очень часто ссорилась с матерью.

– Знаешь, наверное, это даже более здоровое поведение. С моим отцом особо не поссориться – в ответ получишь только вздохи и пожимания плечами, – сказал Дэвид.

– Поверь, я наговорила матери столько всего, я критиковала ее так, что, если бы могла все переиграть, я бы не зашла так далеко. Но люди смотрят на это как на типичные «дочки-матери»!

– Из-за чего вы ссорились?

– Сама не знаю, Дэвид. Из-за всего. Я всегда утверждала, что мой путь правильный, а ее – нет. Мне не нравилась ее одежда, не нравились ее друзья, ну, знаешь, лишь бы прицепиться.

– Честно говоря, не знаю. Мы-то в семье почти не разговариваем.

– Если бы ты мог начать все сначала, что бы ты сделал? – спросила Эльза.

– То же самое: все испортил бы, я полагаю.

– Вот так сразу капитулируешь? Ты молод. Гораздо моложе меня. Твои родители живы, и для вас еще не все потеряно.

– Не заставляй меня чувствовать себя хуже, Эльза, прошу.

– Я и не пытаюсь, просто я подумала: будет справедливо напомнить тебе, что у нас есть кое-что общее, но вот мне-то уже не исправить своих ошибок. Моя мать умерла.

– Как она умерла?

– В автокатастрофе, вместе с одним из своих ненормальных друзей.

Дэвид наклонился и похлопал Эльзу по руке:

– Быстрая смерть. Уверен, она ничего не почувствовала.

– Ты такой добрый парень, Дэвид, – дрожащим голосом произнесла она. – Допивай кофе, и мы пойдем исследовать Калатриаду. А потом за обедом я расскажу тебе о своих проблемах, и ты дашь мне совет.

– Ты не обязана ничего рассказывать, знаешь ли, – сказал он.

– Мне так приятственно, Дэвид, – улыбнулась она.

– Ну и где твое так называемое милое местечко? – проворчал Шейн, прежде чем его внимание привлек шумный бар, мимо которого они шли. – Может, здесь будет нормально, – кивнул он.

Это было совсем не то место, где она могла бы сообщить ему свою новость, поэтому Фиона отказалась от обсуждения.

– Дороговато, цены рассчитаны на туристов, – сказала она.

И это решило проблему. Они направились к рыбному ресторану на мысе.

Андреас сидел со своим братом в полицейском участке. Стол Йоргиса был завален отчетами об аварии. Его телефон звонил не переставая. Наконец наступило временное затишье.

– Я написал Адони сегодня, – медленно произнес Андреас.

– Хорошо, очень хорошо, – проговорил Йоргис через некоторое время.

– Я не извинялся, ничего подобного.

– Нет, конечно нет, – согласился Йоргис.

– Потому что мне не за что извиняться. Ты это знаешь.

– Знаю-знаю.

Йоргису не нужно было спрашивать, почему его брат написал давно уехавшему сыну в Чикаго. Он и так это понимал.

А написал он потому, что смерть Маноса и остальных людей на яхте показала им, насколько коротка жизнь. Вот и все.

Томас миновал телевизионщиков и фотографов на площади рядом с гаванью. Хоть он и полагал, что работа есть работа, но чем-то они напоминали ему рой насекомых. Наверное, тем, что они роились не там, где людям было весело и уютно, а только там, где произошло несчастье.

Он думал об Эльзе, той златовласой немецкой красавице. Она с большим пренебрежением воспринимала свою роль во всем этом. Он гадал, куда она ехала сегодня на такси. А может, она даже знала тех немецких тележурналистов, окруживших гавань. В Греции отдыхало множество немцев, два немецких гражданина оказались даже в числе погибших с яхты Маноса. Но когда он поискал глазами Эльзу, то нигде ее не увидел. Вероятно, она еще не вернулась в деревню. И он продолжил свой путь в ресторанчик на мысе.

Дэвид и Эльза слонялись по руинам храма. Кроме них, здесь не было ни одного посетителя.

Пожилой гид взял с них пол-евро и взамен вручил гардеробный номерок, а также плохо составленный, почти невнятный проспект о том, чем этот храм когда-то был.

– Они заработали бы целое состояние, если бы просто написали нормальную брошюрку на немецком, – покачала головой Эльза.

– Или даже на английском! – засмеялся Дэвид.

Они вернулись на площадь.

– Давай посмотрим, куда бы мне сводить тебя пообедать как следует, – сказала она.

– Мне без разницы, Эльза… Гляди, официант из кафе, где мы были, машет нам рукой. Буду рад снова пойти туда, если захочешь.

– Конечно, я… Раз такое дело, то я с удовольствием. Но я планирую заказать что-нибудь грандиозное, ведь мне нужно будет снова попросить тебя об одолжении.

– Ты не обязана кормить меня дорогим обедом, да и вряд ли в Калатриаде вообще найдется шикарный ресторан.

К ним выбежал официант, обрадованный их появлением.

– Я знал, что вы вернетесь, леди, – заговорил он, так и сияя.

Он принес блюдо с оливками и сырной нарезкой, затем обвел рукой кухонные помещения, где в больших подогреваемых шкафах держали горячее. С гордостью приоткрывал крышку каждого блюда, давая им сделать выбор.

Сидя рядышком, Эльза и Дэвид общались так, будто дружили всю жизнь.

Они гадали, каково это – расти в такой вот горной деревушке, а не в больших городах, как довелось им обоим.

Они восхищались высокими белокурыми скандинавами, приехавшими из холодных северных краев, чтобы стать здесь ювелирами и гончарами. И только когда допили сладкий черный кофе, Эльза сказала:

– Я расскажу тебе, в чем дело.

– Я не настаиваю, мы отлично проводим время.

– Нет, я должна тебе рассказать, поскольку, видишь ли, я не хочу возвращаться в Айя-Анну. Я бы хотела, чтобы мы остались, побыли здесь до завтра, пока не пройдут похороны.

У Дэвида отвисла челюсть.

– Остались здесь?

– Мне нельзя возвращаться, Дэвид. Там вся моя съемочная группа, они меня узнают, они расскажут Дитеру, нашему боссу, а тот поедет искать меня и найдет. Я этого не вынесу.

– Почему?

– Потому что безумно его люблю.

– Разве плохо, что мужчина, которого ты любишь, хочет тебя найти?

– Если бы все было так просто… – Эльза взяла обе его руки и поднесла к своему лицу.

Дэвид ощутил, как по его пальцам скатываются на стол ее слезы.

– Я так понимаю, что на сегодня мы, конечно, остаемся здесь, в Калатриаде, – сказал Дэвид, чувствуя, как с каждым часом он действительно все больше смахивает на героя.

Было еще совсем рано. Фиона и Шейн сидели в ресторане одни. Официант оставил их наедине с рыбой и вином смотреть на темно-синее море и белый песок. Шейн очень быстро одолел два пива и стаканчик рецины. Фиона наблюдала за ним, дожидаясь подходящего момента, чтобы сообщить ему свою новость. Наконец, когда ожидание стало невыносимым, она положила руку ему на плечо и сообщила, что у нее задержка на шесть дней. Она добавила, что с тех пор, как ей исполнилось двенадцать лет, месячные не опаздывали ни на один день. И что, будучи медсестрой с определенными медицинскими познаниями, она уверена: это не ложная тревога, это и впрямь означает, что она беременна. А затем Фиона с надеждой взглянула на его лицо.

Чтобы увидеть написанное на нем недоверие.

Прежде чем заговорить, он махнул еще бокал вина.

– Я не могу этого признать, – выдавил Шейн. – Мы приняли все меры предосторожности.

– Ну, на самом деле нет… Не все время… Помнишь, как… – Фиона собиралась напомнить ему про один их совместный выходной.

– Как ты могла повести себя так глупо?

Ее это уязвило.

– Ну, дело ведь не только во мне…

– Боже, Фиона, ты и впрямь умеешь все испортить и разрушить чужую жизнь.

– Но мы же хотели детей, мы ведь говорили, ты же сказал… – Фиона расплакалась.

– Я сказал: «когда-нибудь», но не сейчас, вот же дура, не сейчас, не после одного месяца путешествий!

– Я думала… думала… – Она всеми силами старалась говорить сквозь слезы.

– Что ты думала?

– Я подумала: мы могли бы остаться здесь, ну, в этом месте, и вырастить ребенка…

– Это не ребенок, это шестидневная задержка.

– Но это мог бы быть ребенок, наш ребенок, и ты наверняка мог бы устроиться в какой-нибудь ресторан, и я тоже могла бы работать…

Шейн встал и перегнулся через стол, чтобы наорать на нее. То, что он говорил, едва до нее доходило, настолько обидными и жестокими были его слова. Фиона была шлюхой, как и любая женщина. Она планировала, она замышляла связать его по рукам и ногам, нарожав целый выводок, и заставить его работать официантом. Официантом, в этой глухомани!

Она должна избавиться от ребенка и никогда больше не сочинять себе подобных сказок. Никогда! Она была глупой, безмозглой дурой!

Похоже, Фиона заспорила с ним, ничего при этом не соображая; но затем на ее лицо обрушился жгучий удар, потрясение заставило ее отшатнуться, и тогда Шейн снова накинулся на нее с кулаками. Она вдруг оказалась на полу, ее затошнило, она вся тряслась. Затем Фиона различила топот и крики позади себя, и два официанта скрутили Шейна, пока появившийся ниоткуда Томас оттаскивал ее, чтобы усадить обратно на стул.

Фиона зажмурилась, когда Томас отер ее лицо холодной водой.

– С тобой все хорошо, Фиона, – проговорил он, гладя ее по волосам. – Верь мне, теперь все хорошо.

Глава 5

Ресторан дал Томасу номер полицейского участка. Когда Шейн услышал, что тот собирается звонить в полицию, до Фионы донесся его смех.

– Пустая трата времени, Томас. Она ни за что не выдвинет обвинения, а если и выдвинет, так это же дела семейные. Именно так они и скажут. Хуже того: это конфликт иностранных граждан, так что не рассчитывай, что они станут в это лезть. – Он потянулся еще за одним бокалом вина.

Оба официанта взглянули на Томаса, словно в поисках совета. Позволять ли Шейну пить или лучше отобрать у него спиртное?

Но Томас лишь слабо кивнул. Чем больше выпьет Шейн, тем хуже он будет выглядеть, когда Йоргис, брат Андреаса, прибудет во всем разобраться.

Он отошел в заднюю комнату, чтобы позвонить вдали от лишних ушей. Стоило ему представиться, как полицейский немедленно его вспомнил:

– Вы же один из тех щедрых людей, сделавших большое пожертвование семье Маноса!

– На самом деле это был ваш брат: он не взял с нас денег за еду.

Брату Андреаса это показалось вполне очевидным.

– Он сказал, что вы друзья.

– И мы гордимся дружбой с ним, но, сэр, у нас тут проблема…

Томас объяснил все Йоргису, который сразу понял ситуацию. На удивление, обошлось почти без бюрократии. Затем Томас тихо попросил официантов отвести Шейна в заднюю комнату и запереть его. Шейн даже не стал сопротивляться.

– Это пустая трата времени, вы зря гоняете полицию, поверьте, вы пожалеете, когда они придут и уйдут ни с чем! Всезнайка Томас вчера так и блеял, что ему не дают общаться с сыном. Да с тобой и кот не стал бы разговаривать, у тебя нет стиля.

– Зато у тебя есть, стиль сжатого кулака называется, – ответил Томас.

– Отличная шутка, правда отличная.

– Здесь не любят тех, кто избивает женщин, и скоро ты это поймешь.

– Да я выйду отсюда, а эта крошка будет виснуть у меня на шее; так всегда происходит, так будет и теперь! – Он выглядел дерзко и уверенно.

Томас почувствовал, как горький гнев подступает к горлу; вдруг он понял, что его ладонь сжалась в кулак, хоть он и не собирался лезть в драку. Видя это, Шейн засмеялся:

– Только не говори, что наконец-то решил вести себя как мужчина.

Но гнев Томаса схлынул, едва проявившись. Он снова взял себя в руки.

– Оставьте ему вина, я заплачу, – кивнул он официантам и присел рядом с Фионой, по заплаканному лицу которой было видно, что она все еще в шоке. – Все будет хорошо, – сказал он, поглаживая ее руку.

– Нет, не будет, – произнесла она с ужасающей уверенностью.

– Ты ведь знаешь, человек способен выдержать все. Именно поэтому мы до сих пор населяем эту планету, а не вымерли давным-давно.

Больше он ничего не сказал до самого приезда полицейского фургона. Они слушали, как волны разбиваются о камни под рестораном. Лицо Фионы казалось печальным и опустевшим, но Томас знал, что он поддерживает ее, дает ей опору, просто сидя рядом.

Прибывший Йоргис объявил Шейну, что нападение видели три независимых свидетеля, поэтому его запрут в полицейском участке на двадцать четыре часа.

– Но она не возражала. – Голос Шейна теперь звучал нервно, невнятно. – Спросите ее. Я люблю ее, мы с ней вместе, у нас, возможно, даже будет ребенок, правда, Фиона? Скажи им.

Фиона по-прежнему была не в себе.

– Это не важно, – объяснил Йоргис. – Жалоба поступила не от нее, и не имеет значения, что она скажет.

Затем он надел на Шейна наручники и затолкал его в полицейский фургон.

Фургон уехал с первыми лучами солнца, когда люди уже начали стекаться сюда за ланчем. Официанты вздохнули с облегчением. Им, юным и неопытным, здорово помотали нервы: вся эта драка, приезд полиции, арест; но теперь порядок был восстановлен, и ресторан мог продолжить работу. Тяжелое выдалось утро.

До той минуты Фиона все так и молчала, но теперь начала плакать.

– Мне сейчас так не хватает друзей, Томас, – сказала она.

– Я твой друг.

– Да, я знаю, но я имела в виду скорее подругу, например Барбару; та всегда говорила мне, что делать, давала советы.

– Хочешь, позвоним ей? У меня в квартире есть телефон, – предложил он.

– Все уже не так, как раньше. Слишком много воды утекло; сколько раз она предлагала помощь, а я не слушала. Она просто не могла понять, насколько все изменилось. И как много всего произошло.

– Я знаю, вам пришлось бы многое обсудить, – посочувствовал он.

– Я могла бы поговорить с Эльзой, но мы не знаем, где она, да и захочется ли ей выслушивать мои жалобы, – грустно сказала Фиона, вытирая глаза салфеткой.

– Мы могли бы узнать, где она. Утром я видел, как она садилась в такси с Дэвидом. Не знаю, куда они направлялись. Но почему бы нам не поесть, чтобы слегка взбодриться?

– Говоришь прямо как моя мать, – слабо улыбнулась она.

– Из меня вообще недурная мамаша, – ответил он. – Когда ты немного придешь в себя, мы пойдем прогуляемся и поспрашиваем таксистов. Они точно не пропустили бы такую, как Эльза.

– Честно, не хотелось бы проявлять слабину.

– Она очень добрая и отзывчивая… Если кто и может поддержать, так это она, – заверил ее Томас.

– Ты так думаешь?

– Да. О, и еще кое-что, Фиона?

– Что?

– Он сказал, ты, возможно, беременна. Это правда?

– Он так сказал? Я даже не поняла. – На ее лице снова появилась жалкая тень надежды.

– Он явно хотел этим прикрыться.

– Я думала, эта новость его обрадует.

– Нет. Не хочу казаться жестоким, но непохоже, чтобы он был рад. Выходит, это правда?

– Может быть. – Голос ее звучал мрачно.

– Съедим омлет, а потом поищем таксистов. Если те не запомнили Эльзу, то они явно недостойны называться мужчинами.

Он был прав. Светловолосую немку и субтильного очкарика помнили все. Оказалось, тот таксист, который довез их до Калатриады, прекрасно на этом заработал.

– Едем туда, – сказал Томас, предлагая ошалевшему таксисту заработать еще столько же.

Дорога между холмами могла похвастаться своей извилистостью. В деревне под названием Калатриада друзья легко отыскали Эльзу и Дэвида. Вся Калатриада, казалось, состояла из большой площади и окружавших ее кафе да сувенирных магазинчиков, так что трудно было не заметить светлые волосы Эльзы, склонившейся над керамическими тарелками в небольшой лавочке. Объяснять их приезд не требовалось – было и так ясно, что Фиона и Томас здесь не случайно. И Эльза запаниковала.

– Меня кто-нибудь ищет? – поспешно спросила она, послав им дикий, напуганный взгляд.

Томас мигом взял быка за рога:

– В некотором смысле, Эльза. Мы надеялись, что ты поговоришь с Фионой. Понимаешь, она немного расстроена.

– Это видно, – кивнул Дэвид, разглядывая ярко-красный отпечаток на щеке Фионы.

– Еще чуть-чуть, и ей сломали бы нос, – мрачно сказал Томас.

– Ну конечно, давай поговорим. – Эльза коснулась руки Фионы. – Прости, я сперва решила, что неприятности у меня; хотя, вообще-то, так оно и есть, поэтому мы с Дэвидом задержимся здесь на денек.

– Задержитесь? Здесь? – изумились Фиона и Томас.

– Верно, здесь так здорово, не правда ли? Вон там, на другой стороне площади, стоит чудесный маленький отель. Мы сняли пару комнат. Фиона может переночевать со мной, а мальчики пускай займут другую комнату. Что скажете, вам это удобно?

Эльза вновь уверенно заулыбалась, и эта идея – провести этот внезапный мини-отпуск в крохотной греческой деревушке, случайно предложенной Дэвидом, – вдруг показалась всем четверым вполне здравой, несмотря на то что еще вчера они не знали друг друга. Все согласились, что это и впрямь очень удобно.

Вчера, ровно сутки назад, они были едва знакомы. Сегодня они уже делили эту жизнь друг с другом. Их беседа протекала легко, будто они с детства росли и дружили в одном дворе, а не прибыли из четырех разных стран.

Атмосфера была не такой, как прошлым вечером, когда их выбили из колеи и морская авария, и разговоры по телефону с родными. Вчера, пока они говорили по душам, на ясном небе разгорались звезды, но сегодня вечером, напротив, собирался шторм.

Семью, владевшую маленьким отелем, похоже, совсем не удивило столь неожиданное появление разношерстной компании без багажа. Их постояльцы казались приятными, беззаботными людьми, пусть немного взволнованными, но они ведь прибыли из Айя-Анны, где вчера произошла страшная трагедия. Возможно, они знали кого-то с той яхты.

Управляла отелем женщина по имени Ирини, на вид очень усталая и сгорбленная. Она приготовила для них полотенца и кусок мыла. Ее улыбка была теплой, но вымученной: на ней лежали и уборка, и готовка, а между тем в углу за настольной игрой восседали трое мужчин, и ни один не спешил ей помогать.

– Похоже, за права женщин в этом доме еще бороться и бороться, – прошептала Эльза Фионе, когда они поднялись в свой номер.

– А стоило бы начать с моих прав, Эльза, – смиренно произнесла Фиона. – Чтобы увидеть перед собой жертву, достаточно просто взглянуть на меня.

Лицо Эльзы наполнилось сочувствием.

– Поспи немного, – предложила она. – После пары часов сна все кажется не таким уж страшным.

– Но мне нужно рассказать тебе о нем и о том, почему он так поступил, – начала Фиона.

– Нет, тебе нужно не это. Тебе просто хочется услышать, что твое желание вернуться к нему совершенно правильное и что он не хотел тебя бить.

Фиона распахнула глаза шире.

– Может, так оно и есть, но не будем об этом сейчас, – продолжала Эльза. – Ты слишком устала и перенервничала, чтобы хоть кого-то слушать. Отдыхай. Поговорим позже, у нас полно времени.

– А ты?

– А я посижу здесь, посмотрю на горы, – ответила Эльза.

К своему изумлению, Фиона почувствовала, как ее веки тяжелеют. Вскоре ее дыхание стало глубже.

Эльза сидела в маленьком плетеном кресле и смотрела, как тени опускаются на долину.

Этим вечером шел дождь, застилая собой звездное покрывало.

– Ты играешь в шахматы, Томас? – спросил Дэвид.

– Да, но плохо, – признался Томас.

– Я тоже, однако у меня тут карманный шахматный набор, не хочешь сыграть? Обещаю многого не ждать.

Томаса, судя по его виду, что-то беспокоило, но говорить об этом начистоту он не хотел. К счастью, подвернулись шахматы.

Они переставили столик к окну, и к тому моменту, когда на мир опустились ночные тени и начался ливень, игра уже шла вовсю.

Ирини постучалась в оба номера.

Из-за слишком сильного дождя ужин на улице отменяется, сказала она, но постояльцы могут остаться в отеле и поесть у окна с видом на площадь. Обсуждать огромный синяк, который начал проступать на лице Фионы, хозяйка не стала.

Их компания прошла к столу, накрытому сине-желтой клетчатой скатертью. Старички в углу по-прежнему играли в нарды, стуча фишками и кубиками, ну а гости принялись за кебабы и салат, с гордостью выставленные Ирини.

– Ореа, поли́, поли кала́! – сказал Дэвид. – Замечательно, очень, очень хорошо!

Усталое лицо Ирини озарила широкая улыбка. Ей, должно быть, всего сорок, а то и меньше, подумала Эльза. Жизни как таковой у нее не было, но рядом с ней хотя бы были люди, которых она знала и любила, а вдобавок теперь еще и четверо постояльцев нахваливали ее простую еду, уверяя, что все очень вкусно.

Когда-то Эльзе казалось, будто ей ведомо все на свете. Она бы Ирини тоже рассказала, как правильно жить. Но теперь от ее уверенности не осталось и следа. Вдруг этой женщине и впрямь жилось счастливо в этой славной деревушке в окружении моря и гор. Один из игроков в нарды вполне мог быть ее мужем, другой – ее отцом. И, судя по детским вещам на бельевой веревке, у Ирини могла быть семья, могли быть дети, которые знали здесь всех жителей.

Напрашивался вывод: оставаться здесь для нее было лучше, чем искать ярких красок в каком-нибудь Чикаго, как это сделал сын Андреаса.

Эльза вздохнула. До чего проще было бы, будь все однозначно. Прежняя Эльза посоветовала бы Фионе повнимательнее взглянуть на Шейна и осознать, что он никогда не полюбит ни ее, ни, наверное, вообще кого-либо. И что Фионе стоит рассмотреть вопрос беременности от Шейна со всех возможных сторон, пока еще не поздно, пускай женщины и не должны советовать друг другу аборт. Однако сейчас Эльза вообще не знала, как поступить.

Тут она поняла, что витает в облаках, и вновь сосредоточилась на застольной беседе. В конце концов, она ехала сюда проветрить голову, а не сидеть в замешательстве и задумчивости, как сидела несколько недель назад в своей квартире, прежде чем купить билет до Афин.

Нельзя было позволять вниманию притупиться и отвлечься.

– Очень она оригинальная, эта Вонни, – рассказывал Томас о своей хозяйке. – Похоже, она живет здесь уже много лет, о себе никогда не рассказывает, но на греческом говорит, как на родном. Она упомянула, что хорошо знает Калатриаду, раз в несколько недель она ездит сюда за керамикой, которую потом продает в своей сувенирной лавке.

– Андреас рассказывал, что она ирландка, – отметила Фиона. – Я как раз сегодня ее вспоминала… Ну, знаете, раз она осела здесь, может, и у меня есть шансы. – Ее маленькое бледное лицо выглядело очень грустным.

– Как думаете, она ездит сюда одна или с кем-то? – Эльза решила вернуть обсуждение в нужное русло, пока Фиона не навоображала какую-то утопию, где они с Шейном заживут одной семьей среди лиловых греческих гор.

Томас не знал ответа на ее вопрос. Хотя Вонни кажется открытой и дружелюбной, с ней трудно говорить по душам, признался он.

Дэвид вспомнил, как заглянул в сувенирную лавку Вонни и перекинулся с ней парой слов. Он еще тогда подумал, что у нее недурная коллекция; ей явно приходилось выдерживать непростой баланс закупок между всяческим барахлом для туристов и действительно стоящими вещами.

– Мне нравится в ней то, что она не одержима зарабатыванием денег, хотя нельзя сказать, что они ей не нужны, – сказал Дэвид.

– Да уж, похоже, на жизнь ей едва хватает, – согласился Томас. – Она обучает детишек английскому, а спит в какой-то сараюшке на заднем дворе, чтобы освободить мне комнату для съема.

– Сколько ей лет? – спросила Эльза.

– Пятьдесят-шестьдесят, – предположил Дэвид.

– Сорок-пятьдесят, – одновременно произнес Томас.

Вся компания рассмеялась.

– Вот так и наряжайся для мужчин, – ухмыльнулась Эльза.

– Нет, Вонни не из того теста, на ней вечно одна и та же футболка плюс цветастая юбка и сандалии. Уверен, она и косметикой никогда не пользовалась. – Томас задумался. – Вот странно, почему-то мне от этого спокойнее.

Казалось, мысли унесли его далеко-далеко, словно ему вспомнилась некая женщина, которая любила наряжаться и постоянно красилась.

– Раз тебе спокойнее, значит ты запал на эту женщину не пойми какого возраста? – поддразнила его Эльза.

– И близко нет, но персона она любопытная. Я звонил ей вчера перед ужином на случай, если она увидит темные окна моей комнаты и решит, что я пропал.

– Как заботливо с твоей стороны, – удивилась Фиона.

Шейну и в голову не пришло бы ничего подобного.

– Она передала, что здесь мы такси точно не поймаем, так что нужно будет сесть на автобус, он отправляется с площади каждые два часа. А я ответил, что мы, вероятно, приедем на похороны, только не знаем, будет ли это кстати. Но, по словам Вонни, местные оценят такое внимание. Вы как, согласны?

– Я согласен, – кивнул Дэвид.

– Я тоже, мне еще нужно будет зайти в полицейский участок, поговорить с Шейном. – Фионе явно не терпелось. – Теперь, когда у него было время все обдумать, ему, наверное, так плохо и стыдно.

Они упорно избегали ее взгляда. Из всех насчет возвращения пока что не высказалась только Эльза.

– Эльза? – мягко спросил Томас.

– А я бы, знаете, осталась здесь на пару дней. Мы могли бы снова встретиться позже. – Понимая, что ей нужно как-то объясниться, Эльза поколебалась, затем все-таки решилась: – Знаю, это немного странно, но я стараюсь избегать кое-кого, и, пока он не уедет, мне лучше затаиться. – Она окинула взглядом их непонимающие лица. – Звучит глупо, но так обстоят дела. Я сбежала из Германии, бросила друзей, бросила любимую, денежную работу… лишь бы избавиться от него. Глупо было бы столкнуться с ним снова в таком крошечном месте, как Айя-Анна.

– Ты так уверена, что он там? – осторожно переспросил Томас.

– Примчаться сломя голову – это вполне в его духе. Он же весь такой заботливый. Вот почему я укатила сюда с Дэвидом. – Эльза с благодарностью взглянула на Дэвида.

– Мы все могли бы заставить его держаться подальше. – Дэвид усиленно продолжал строить из себя ее героя.

– Или мы могли бы сказать Йоргису, в смысле, брату Андреаса… А тот бы припугнул твоего парня, если он вздумает досаждать тебе или преследовать, – успокаивал ее Томас.

Эльза переводила взгляд с одного на другого:

– Нет, дело не в том, что я его якобы боюсь. Я себя боюсь, как бы не вернуться к нему. Ведь иначе все это, все мое путешествие потеряет всякий смысл. – У Эльзы, крутой и уверенной в себе, дрожали губы.

Все были в недоумении.

– Эльза, я бы осталась с тобой, – начала Фиона, – но мне нужно в полицейский участок проведать Шейна.

– Это просто твоя прихоть, Фиона, а не реальная необходимость, – покачала головой Эльза.

– Ну, ты ведь должна понимать, что я люблю его. – Фиону явно задело ее замечание. – Серьезно, Эльза. Ты ведь тоже влюблена в своего парня, иначе ты бы не боялась встречи с ним.

Отношения между девушками могли обостриться в любой момент, так что Томас вмешался:

– День был долгий… Предлагаю встретиться здесь за завтраком в восемь утра. Потом те из нас, кто захочет поехать, могут сесть на девятичасовой автобус. Годится?

Хоть его голос и звучал мягко, годы работы со студентами научили его, как сделать авторитетное лицо.

Признав его правоту, компания начала расходиться.

– Минутку, – сказала Эльза. – Фиона, ты прости меня, я повела себя грубо. Конечно же, у тебя есть полное право пойти и повидать любимого мужчину. И еще мне очень жаль, что я поставила свои хотелки выше чужого горя. Разумеется, я поеду с вами на похороны и буду рада, если мои добрые друзья защитят меня. – Она разглядывала их поочередно, и при этом глаза ее блестели так, словно за улыбкой она прятала желание разрыдаться.

Глава 6

Шейн сидел в камере предварительного заключения в глубине полицейского участка, подпирая голову руками. До смерти хотелось холодного пивка, но этот неотесанный греческий коп, братец назойливого Андреаса, вряд ли согласится сгонять за спиртным.

И где носило Фиону? Шейн думал, она прибежит почти сразу. Он мог бы послать ее в рыбный бар возле гавани за тремя холодными банками. Конечно, ему придется долго извиняться, каяться, рассказывать, как она вывалила на него столько всего, что он просто не мог сдержать эмоций.

Он ударил в дверь тарелкой, на которой лежал черствый хлеб.

– Да? – Йоргис отодвинул перегородку и заглянул внутрь камеры.

– Моя девушка. Она наверняка приходила сюда, а вы ее отослали, так? Вам это с рук не сойдет, вы же понимаете, что люди, содержащиеся под стражей, имеют право видеться с семьей и родственниками.

– Так ведь никто не приходил, – пожал плечами Йоргис.

– Бред!

– Не было никого. – И Йоргис развернулся, чтобы уйти.

– Послушайте… Я прошу прощения, я не говорю, что не верю вам, просто… Видите ли, мы с моей девушкой очень важны друг для друга, и я думал… – Его голос затих.

– А вчера мне не показалось, будто она для вас важна, – ответил Йоргис.

– Ничего вы не понимаете. Между нами такая страсть, что нам время от времени свойственны такие вот вспышки.

– Энда́кси, – ответил Йоргис.

– Что это значит?

– Это значит «ладно», или «о’кей», или «как скажете».

Йоргис снова двинулся прочь.

– Где она?! – заорал Шейн.

– Слышал, вчера она уехала из Айя-Анны, – бросил Йоргис через плечо.

– Я вам не верю!

– Думайте что хотите. Мне сказали, что она взяла такси и уехала.

Шейн сидел в недоумении. Это не могло быть правдой. Фиона в жизни не уехала бы без него.

– Калимэ́ра сас, Йоргис, ты какой-то встревоженный. – Поприветствовав его, Вонни прислонилась к стене полицейского участка.

– Что ж, на похоронах толпятся телеоператоры, станция забита транспортными следователями и страховщиками, на мне висит одиннадцать разных отчетов, да прибавь еще этого щенка за решеткой, с которым я вообще не знаю, что делать.

– Парень, который избил свою ирландскую подружку? – переспросила Вонни (все-то в этой деревне она знала).

– Да. Вот бы он был в сотне миль отсюда…

– Ну, так и отправь его куда подальше.

– Что?

– Много лет назад так делали в Ирландии: если какой-то отброс доставлял неприятности, судье или надзирателям было проще посадить его на почтовое судно до Англии, чтобы не решать вопрос самим.

Йоргис недоверчиво улыбнулся.

– Нет, нехорошо, конечно, поступать так с англичанами, ссылая к ним всяких пакостников, – продолжала Вонни, – но мы думали: Англия побольше нас, как-нибудь справится.

– Ясно…

– Предположим, ты посадишь его на одиннадцатичасовой паром до Афин. Серьезно, Йоргис, всем будет легче, если сплавишь его до похорон.

– Да и Афины – достаточно большой город, там тоже как-нибудь справятся. – Йоргис задумчиво погладил свою щеку.

Загорелое морщинистое лицо Вонни расплылось в широкой улыбке.

– Точно, Йоргис. Афины – большой город, – согласилась она.

– Вы не можете приказать мне убраться с этого острова, – сказал Шейн.

– Хотите – верьте, хотите – нет. Сейчас с вами некогда разбираться. Мы подержим вас в камере до следующей недели, заведем уголовное дело, может и до тюрьмы дойти. Это один вариант. Другой вариант: мы бесплатно подбросим вас до Афин. Выбирайте. Даю десять минут.

– А как же мои вещи? – возмутился Шейн.

– Один из моих парней повезет вас как раз мимо дома Элени. Когда соберетесь, вас доставят на паром к десяти тридцати.

– Я не готов никуда ехать!

– Как хотите, – сказал Йоргис и повернулся, чтобы выйти из камеры.

– Нет, постойте-ка, вернитесь! Я, наверное, все же поеду.

Йоргис проводил его до полицейского фургона. Шейн с угрюмым видом забрался в кузов.

– Чертовски странно в этой стране ведутся дела, – пробурчал он.

В доме Элени обнаружилось, что все вещи Фионы по-прежнему на своих местах.

– Я думал, вы сказали всем, что она ушла.

Фиона собиралась вернуться тем же днем, объяснила Элени на греческом. Молодой полицейский смекнул, что ее ответ лучше не переводить. Его босс хотел, чтобы этот юный деспот поднялся на борт парома, уходящего в одиннадцать, и исчез из-под его юрисдикции. Не стоило откладывать ответственный момент, только чтобы дождаться эту дурочку, да и Шейн в любом случае не особо расспрашивал о ней.

Полицейский наблюдал, как Шейн складывает свою одежду в сумку. Затем, даже не предложив Элени денег за постой и не попрощавшись, он вернулся в полицейский фургон и отбыл.

Автобус из Калатриады медленно катил в сторону Айя-Анны, минуя деревушки на холмах.

Салон без конца наводняли и покидали старушки в черном, приветствуя других пассажиров; некоторые везли овощи, похоже, для рынка, а одна женщина зашла в автобус с двумя несушками. Какой-то молодой парнишка играл на бузуки.

Один раз автобус встал у придорожного святилища, украшенного статуей Богородицы. Святилище было обложено цветочными букетами.

– Это потрясающе, – сказал Томас. – Все это будто бы организовано центральными властями.

– Ага, или Греческим туристическим советом, – согласилась Эльза.

Помимо этого разговаривали мало. Вся компания погрузилась в тревожные мысли по поводу грядущего дня.

Эльза гадала, каковы шансы, что Дитер и его съемочная группа объявятся в этой крошечной деревне, где она рассчитывала спастись.

Фиона надеялась, что Шейн теперь чувствует себя гораздо спокойнее. Возможно, ей удастся убедить этого милого старика Андреаса замолвить словечко за Шейна, чтобы его пустили на похороны.

Томас думал, как ему попросить Вонни занять свободную спальню в ее собственной квартире вместо того кошмарного сарая. Он не собирался чересчур давить на нее, просто хотел воззвать к здравому смыслу.

Дэвид разглядывал детей, которые махали рукой уезжающему автобусу. Хотел бы он иметь братьев и сестер, чтобы те разделили с ним бремя наследования. Будь у него брат с дипломом бухгалтера, сестра, изучавшая юриспруденцию, и еще один брат, без академического образования, зато с желанием встроиться в отцовский бизнес прямо с шестнадцати лет и разобраться в этом досконально, тогда он, Дэвид, волен был бы поехать, например, в Калатриаду и обучиться гончарному ремеслу.

Вздыхая, он любовался холмами, засеянными оливковыми рощами. Но чувство вины не покидало его. Вчера вечером Фиона упомянула концепцию католической вины. Знала бы она, что такое чувство вины евреев!

Вонни давала детям уроки английского в большой комнате за сувенирной лавкой. Она предложила обучить их церковному гимну, чтобы те спели его на похоронах. Это могло бы стать небольшим утешением для англоговорящих родственников погибших, которые прибывали к месту трагедии на паромах все последние тридцать шесть часов. Как знать, может, она даже найдет стихи на немецком. Она обязательно разузнает.

Все нашли эту идею замечательной.

А еще это помогало детям развеяться, ненадолго отвлечься от горюющих семей. Соседи были благодарны Вонни – она помогала им многие годы, с тех пор как еще молодой девушкой приехала в Айя-Анну. Вместе с ними она повзрослела, научилась говорить на их языке, взялась опекать их детей, встречала вместе с ними радости и горести. И теперь многие из них уже даже не помнили, для чего она вообще переехала сюда.

Поднявшись в квартиру по выбеленным ступенькам и войдя внутрь, Томас замер, не веря своим глазам.

Он слышал, как детские голоса выводят: «Господь – Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться…»[4]

Он так давно не был в церкви. Возможно, с отцовских похорон. Именно тогда он в последний раз слышал этот псалом. Он застыл, пораженный, залитый солнечным светом. Похороны обещали быть еще печальнее, чем он думал.

Андреас и его брат Йоргис стояли возле парома.

Шейн ни на кого не смотрел.

– Есть что-нибудь, что вы хотели бы сделать перед отплытием? – спросил Андреас.

– Например? Воспеть ваше легендарное греческое гостеприимство? – усмехнулся Шейн.

– Например, написать своей девушке, – отрезал Андреас.

– У меня с собой ни бумаги, ни ручки.

– У меня есть, – предложил ему и то и другое Андреас.

– И что мне написать? Что вы и ваш братец-полицай вышвырнули меня? Думаю, такое ее не сильно обрадует. – Шейн выглядел очень воинственно.

– Возможно, для нее будет важно узнать, что вы целы и невредимы… И что вы свяжетесь с ней, как только обустроитесь.

– Она и так это знает.

– Может быть, хоть пару слов черкнуть? – настаивал старик, по-прежнему держа бумагу и ручку.

– О, бога ради! – И Шейн отвернулся.

С парома прозвучал гудок, сигнализируя, что судно готово к отплытию. Молодой полицейский завел Шейна на палубу и вернулся к Андреасу и Йоргису.

– Хорошо, что он не стал ей писать, – сказал он.

– Может, и так, – согласился Андреас. – В долгосрочной перспективе – хорошо. Но в краткосрочной это разобьет ее бедное сердечко.

Дэвид и Фиона сопроводили Эльзу обратно до ее квартиры.

– Смотрите, вокруг никого, – сказал Дэвид.

И правда. На улицах, до этого переполненных прессой и всяческими бюрократами, не стало ни души.

– Я бы побыла с вами подольше, мне просто нужно проверить, как там Шейн, – извинилась Фиона и отправилась вверх по холму к полицейскому участку.

Из гавани донесся гудок одиннадцатичасового парома до Афин. В полдень ожидалось прибытие другого парома с еще большим количеством людей, желающих попасть на похороны.

– Эльза, хочешь, я останусь? – спросил Дэвид.

– Только на пять минуточек, чтобы я не сбежала снова, – засмеялась она.

– Не сбежишь. – Он похлопал ее по руке.

– Надеюсь, нет, Дэвид. Скажи, ты когда-нибудь в своей жизни влюблялся как одержимый, просто до одури?

– Нет. Я вообще ни разу не влюблялся.

– Уверена, это не так.

– Увы. Не то, чем стоило бы гордиться в двадцать восемь лет.

Дэвид заметно оправдывался.

– Так мы ровесники! – с удивлением воскликнула Эльза.

– Ты распорядилась своей юностью явно лучше меня, – улыбнулся он.

– Если бы ты знал меня, ты бы так не говорил. Я бы обошлась без этой любви. Может, у меня получится вспомнить, какой я была до всего этого. Такую возможность я ни на что не променяю. – Она смотрела вдаль.

Дэвид мечтал найти правильные слова. Он был рад возможности сказать что-то дельное, заставить эту грустную девушку улыбнуться. Знал бы он хоть какую-нибудь шутку или смешную историю, чтобы поднять ей настроение… Он долго ломал себе голову, но на ум шли только шутки про гольф, которые так любит его отец.

– Эльза, ты играешь в гольф? – внезапно спросил он.

Та опешила:

– Немного. Что, задумался о гольфе?

– Нет-нет, сам я не играю, просто хочется тебя немного подбодрить, вот и вспоминаю анекдоты про гольф.

Ее это растрогало.

– Тогда рассказывай.

Еще подумав, Дэвид вроде как нашел нужный анекдот. Он был про парня, чья жена умерла на поле для гольфа. Когда друзья принялись ему сочувствовать, тот сказал: «Да нет, все не так плохо, только тяжело было таскать ее от лунки к лунке».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Сувлаки – миниатюрные шашлыки на деревянных шпажках.

Вернуться

2

Покойтесь с миром (нем.).

Вернуться

3

Господь да упокоит их души (греч.). Здесь и далее авторская транслитерация. – Примеч. ред.

Вернуться

4

Пс. 22: 1 (Псалом Давида).

Вернуться