Лариса Шевченко
Горе и счастье простых людей

Горе и счастье простых людей (цикл рассказов)
Давнее

Темнеет. За окошком еще голубоватый снеговой сумрак, а в комнате резко очерченные тени и предметы – лимонные фикусы в углу как исполины – тонкий запах субтропиков и влаги на всю комнату от листьев, печь не топлена. Из поддувала тянет свежестью.Старенький комод, крытый тюлем, зеркало, отражавшее бледный, серебристо- матовый свет угасающего дня все давнее и родное. Тихо. Стучат ходики. Зеленые фосфорические глаза кошки над циферблатом бегают вправо- влево вместе с маятником. И я начинаю воображать, что кошка неслышно на своих лапках – подушечках спустится по цепочке, по гире ко мне на кровать. и.улегшись у ног замурлычет. Под эту странную фантазию мысли путаются и, убаюканная ходиками, я засыпаю.

Просыпаюсь внезапно. Совсем темно, никого еще нет. Глаза кошки потухли. мне страшно и холодно. Но часы продолжают свое: тик-так, мол, все в порядке. Лезу под одеяло с головой. Сколько уже времени? Еще немного и я заплачу от жалости к себе. Я очень боюсь темноты, хотя мне уже 7 лет. Чувствую себя маленькой сироткой. Но вот. Что это? Ближе, ближе… Скрипит снег под ногами. Чьи-то голоса. Ну, конечно, мама и брат… Хлопнула дверь, зажегся свет, запахло свежими булками. Я счастлива, но притворяюсь спящей… Мама ссклоняется надо мной:

– Спишь, дочка?

Целует меня в лоб – от нее пахнет морозцем и пудрой. А через несколько минут весело трещат дрова в печке и я, улыбаясь, смотрю, как мама быстро чистит картошку, а брат, тут же, на столе раскладывает свои учебники.

Улыбка Ефима

Был летний хороший вечер. Я медленно спускалась со склона горы. Чернел грот Лермонтова, а внизу, слегка застилала горизонт мутная пелена тумана. Плескался ветерок, прижимаясь к траве. Пахло серой, свежестью. Красное солнце уже закатилось до половины. У источника теплого нарзана я нагнулась., подставила лицо под струйки, так как у меня не было стакана, и по щекам защекотала вода..Струя на время прекратилась, и с новой силой брызнула на камни, едва я успела поднять голову. Пить мне не хотелось, просто приятно было ощутить запах и вкус лечебной воды-старушки. Рядом стоял парень и я удивилась, что он подошел так бесшумно. пока я пила. И он, нагнувшись, быстро жадными губами припал к воде – стакана у него тоже не было. Я искренне заинтересовалась его необычностью: Он был худ, низок, плечи покатые, лицо тонкое и приятное, но в его одежде чувствовалась грусть: белая рубашка не то, чтобы смята, или грязна – нет. Но она была как-то сера, материя казалась холщовой, и от нее исходил дух курной старой избы, брюки в пыли, на голове картуз – какой носят у нас курортники.У дороги парня ждала женщина. Она была тоже худа и сначала мне показалось, что это его жена или невеста т. к. не рассмотрела ее лицо, хотя она поравнялась со мной и шла рядом. – Ёшик! – позвала она парня, и я глянула ей в лицо, услышав странное имя. Лицо ее в морщинах, глаза быстрые зеленые, грудь впалая, руки худы. Парень оглянулся, как-то ласково, по-мальчишески глянул на неё, на меня и замедлил шаг. – Как тебя зовут? – спросила женщина, улыбаясь мне. – Лариса. Ой – обрадовалась она – Невестка у меня Лариса – жена старшего а. этот – кивнула на парня – сын мой Ефим и, кстати еще неженат. И в этом еще неженат послышалась чуть ли не скорбь – Ничего – смутилась я – Женится. Молодой ведь. Постарше тебя будет – с сорок пятого он. Я удивилась, но промолчала: мне он показался совсем мальчиком. День рождения у него сегодня 33 года уже. А девушки еще не было. Мне стало грустно, но к нам подошел Ефим, смущенно улыбаясь. – Невестку бы мне еще одну Ларису – как-то нежно и печально – сказала мать Ефиму…

И я видела, как жалкая рассеянная улыбка застыла на губах Ефима, как дрогнули пальцы, как опустил он глаза и пошел (чуть ли не побежал прочь.) Мы спустились с горы. Мне хотелось, чтобы женщина сама рассказала, что случилось в их семье, какое чувство подсказывало мне их долгую терпеливую грусть? – Одежда, походка, мимика, движение рук, глаз – говорили мне о ней – этой грусти, но не могли досказать всего. Просто я почувствовала себя неловко, побоялась стать надоедливой и сошла на обочину. Мать с сыном затерялись в толпе. Потом я, мельком, увидела вдруг Ефима. Он быстро шагал по тротуару, не замечая ни прохожих, ни улицы, ни, казалось, себя… Может от меня, от страниц даже в мыслях еще ненаписанной книги уходили 2 персонажа, просто 2 человека с душой, мыслями, с потаенными хорошими но, может быть, никогда неосуществимыми желаниями. Стало жаль, что больше не встречу их. А впрочем, в жизни все может быть…

Старушка в бордовой шапочке.

Помню утомительную дорогу среди волгоградских полей. Маленький рейсовый автобус шел все время в гору, подпрыгивая на рытвинах и кочках, и, донельзя, утомлял. Пыльное полдневное солнце припекало сквозь стекла и, несмотря на то, что я сдвинула желтую занавеску к себе, жара была страшная, клонило в сон и забытьё,

В Вялые пассажиры тихо переговаривались, или дремали, или безразлично глядели в окно. – Куда занесло моих родственников? – думала я, когда мысли невольно путались и веки слипались. Время от времени, я взглядывала в окно – все одно и то же: подсолнухи (и нет им конца и края), небо – ни облачка, из под колес пыль. На одной маленькой остановке в автобус вошла худенькая чистенькая старушка. Одета, несмотря на жару, она была странно: в бордовой шапочке из мягкого фетра, в длинном осеннем пальто, в шерстяных носках и галошах. Меня поразили её голубые, по детски наивные, глазки. – Учительницей была – пояснила моя соседка, как только старушка села где-то на заднем сидении. Беда с ней стряслась, все после того, как отняла у нее война сынка Сашеньку. Хороший был хлопец … Моряк… Не в своем она уме с тех пор. Вот и теперь, почему она села здесь? Дела были? Нет дел никаких. Едет домой, а откуда не помнит. Войдет контролер, билет требует, а она не понимает, смотрит на него и ничего не понимает. Махнет он рукой, что с такого человека взять – и выйдет.

С Солнце уже клонилось к западу, когда мы приехали в районный центр. Первое, на что я обратила внимание, – это старая деревянная церковь. Срубы ее потемнели от времени, решетки на окнах – узорные, ржавые, кривые. Но все равно, не было сил отвести глаза – все домишки несравненно меркли перед ее величием и изысканностью. Село как село, такие же дома, как в других российских селах, тропинки зеленые, гуси. А вот откуда церковь такая? Так же пристально, грустно разглядывал ее мужчина, вероятно местный. Погибла – сказал он. Я вздрогнула: Что? – Церковь, говорю, погибла… – Почему? – А зайдите вовнутрь, узнаете…Я обошла церковь и увидела высокие, каменные, окруженные бурьяном, ступеньки. Дверь была раскрыта настежь. Изнутри тянуло плесенью и холодком. Поднявшись по ступеням, я замерла; испуганные неожиданным появлением человека голуби метались под самым куполом, четыре окошка, открытые ветрам и непогоде – это то, что сразу бросилось в глаза. Я огляделась: жалкий печальный вид являло собой некогда поэтическое архитектурное строение. Теперь на полу птичий помёт, пух. В каком-то исступлении, чуть не плача, я пробовала на ощупь стены – рыхлое скользкое дерево. А ведь здесь когда-то излучали дивный свет глаза святых великомучеников – большие, человечески мудрые, в них – теплое прикосновение руки забытого гения, в них – голубизна неба. На потемневшем дереве – позолоченные рамки. Как же это было красиво. Нет, искусство нельзя так кощунственно разорять. Ни зодчих, ни иконописцев не должны предавать мы забвению. Об этом я думала уже не одна. Мужчина вошел вслед за мной, и я видела в его глазах сожаление. – А ведь здесь был мучной склад, потом завелись мыши – пришлось хлеб убрать… В прошлом году чуть не сгорело все – да есть тут одна Симаня, говорят, спасла церковь… Да вы, может. слышали,– учительницей она была… – Как же спасла? – заинтересовалась я… Мужчина глянул на меня удивленно – Дуб вон, видите, обгорелый? От него и пошло полосовать. Грозы у нас большие ну и ударила шаровая…А Симаня, говорят, как увидела, так с иконкой и выбежала. Да вон ее дом симанин то, рядышком. Выскочила, значит, с иконкой она – смеется, а потом как заплачет, целует землю, срубы, и все шепчет, шепчет…Дерево то видно сырое – гореть не стало. Пожарные подъехали, а оно – чуть тлеет. Только стали с тех пор богомольные старушки кланяться Симане. Сын у нее был – добрый паренек… Мужчина перевел дыхание и продолжал; – Я пацан еще был, а помню, как она Сашу провожала: обняла и не выпускает и словно язык отнялся, только плачет… А пришла похоронка рассудок совсем потеряла… Муж сразу же ушел к другой – чужие дети стали родней сына. Симаня же в этой церкви венчалась со своим Павлом, да и сынка здесь крестила. Как ей. Матушке, не сочувствовать? Святая она, судьбой обиженная…

Мне надо было идти в дальний хутор, и я поспешно простилась с мужчиной. Солнце бросало последние дневные тени, умиротворенно задумчиво стояла роща и дул ветерок с луга.. Что делает с людьми война… – думала я – она унесла и искалечила миллионы жизней, кто же, кто прекратит это зло, чтобы никогда, ни в каком уголке планеты, не вспыхивали пожары, не погибали цветущие юноши, и матери не теряли сыновей? Есть ли сила, которая прекратит это зло навсегда? Если есть, то где она? На небе? Или в человеке? Где же она? И кто ответит на мой вопрос? Или посвящена в ту тайну старушка в бордовой шапочке, с ясными, как у ребенка, глазами?

Дурочка.

Говорили, что когда она была маленькой, отец – пьяница бил ее головой об асфальт, от того она и дурочка. Она русая, пышная, и у нее тот возраст, когда все здоровые женщины еще надеются на любовь и замужество. А ведь дурочка Нина тоже надеялась, и недавно я узнала её историю.

Отец ее умер где – то на чужой квартире, не оплаканный никем, и Нина жила вдвоем с матерью. Целыми днями Нина, свободная, как ветер, бродила по вокзалу, по городу, встречала на вокзалах поезда, и улыбалась чужим людям. Кто-то ее жалел, кто – то смеялся над ней, сердобольные люди иногда давали ей деньги или сладости. И вдруг, Нина исчезла с базаров и с вокзала… А случилось вот что: она влюбилась в мужчину, который недалеко от ее дома. торговал всякой всячиной. Нина стала выметать дорожку от своего дома до ларька; и делала это каждое утро. Подметет чисто – чисто, и любуется своей работой и ждет его… Что теперь творилось в душе бедной Нины никто и ни за что не хотел понимать. кроме ее матери, которая стала замечать еще большие странности дочери. Ночью Нина, с головой укутанная простыней. сидела на кровати и шептала бессвязные молитвы, утром хватала веник и бежала на улицу. Когда выпал снег, Нина чистила дорожку, по которой ходил красивый мужчина, и для нее сияло голубизной зимнее небо. Беззаботно, весело было ей. Она часто подходила к ларьку, и смотрела на мужчину в упор. Элегантный, в кожаной куртке, он усмехался, или отворачивался. Но она даже усмешку принимала за улыбку. В печальную судьбу Нины вошло счастье – видеть и слышать его. Но всякая история имеет свой конец.

…Однажды, проснувшись утром, Нина посыпала песком заледенелую дорожку, и стала ждать его… Но когда она увидела, что ларек открывает другой мужчина, сердце ее сжалось в страшном предчувствии…Нина боялась теперь подходить к ларьку, но все ждала Бориса – она случайно узнала его имя… Дни шли за днями, сердце Нины окаменело – в нем не было никакой надежды. Движения ее и без того неуклюжие, теперь стали еще хуже, походка медлительней, а какое горе было у нее в душе, поймет каждый, переживший разлуку с любимым существом…Нина опять стала ходить по городу, свободная, как ветер…

Однажды, когда небо уже было сине-темное, и снег белел пятнами, когда Нина продрогла и собиралась идти домой, она издали увидела Бориса. Он куда-то шел, и Нина побежала за ним. Сердце ее бешено колотилось, когда у почты она нагнала его. Он удивленно оглянулся. В руке его были розы. – Постойте же, постойте – простонала Нина. Я люблю Вас. Иисус Христос летает в небесах, и он видит оттуда, как я люблю Вас. А Вы не улетите от меня? Мужчина усмехнулся. Под часами стояла и смеялась девушка, которой Борис, только что, купил эти дорогие зимние розы. И он шагнул к ней…

Дома Нина захлебывалась в слезах, плечи ее беспомощно судорожно вздрагивали и сердце почти останавливалось. – Борюшка! – Едва заснув, закричала она и мать, испугавшись, подошла к своей единственной дочери. Нина тоже проснулась от крика, и, уткнувшись в ладонь матери, долго, надрывно плакала… И мать плакала с ней тоже… О как она – мать ненавидела сейчас всех мужчин на планете, хотя виноваты были в ее горе двое: ее муж – пьяница, да незнакомый какой-то Борюшка…

Рассказы 1977 года.
На крови.

Ночь. Я первый раз в Ленинграде. В моем распоряжении 3 часа, – а это до

бболи обидно. Зачарованная. смотрю вверх – в одну точку: золотой купол. тонкий, словно точеный крестик, серпик месяца, блуждающий по светлому небу. Дунул ветерок и погнал легкие тучки в сторону Невы, а месяц, словно играя, спрятался за белой полой облака и поглядывает озорным желтым глазом. Выбегает и. уже серьезно, долго беседует с ночным другом – великолепным крестом святой постройки. О чем? Это известно самой истории. Да и как называется эта церковь, кто создал ее, когда? С трудом отвожу глаза и, вдруг, замечаю элегантного молодого человека. Белый костюм его отчетливо выделяется на фоне светлой ночи.

– Простите.– Окликаю его: Как называется эта церковь – На крови…

И, вдруг, замечаю, что улицы все же сумрачны, что странен ответ, и странно то,.что я бегаю по ночному городу, стараясь увидеть как можно больше. чтобы ничего толком не запомнить и чтоб, потом бредить этим прекрасным городом. Как, как?– переспрашиваю в ужасе. – На крови, матушка моя,– слышу, наконец, снисходительно- прелестный голос – на этом месте убили Александра Второго. И в этом – матушка моя – нескрываемое осуждение моего глубокого невежества.

Последнее дыхание.

Г Глядит баба Оля в окно – жутко ей… За хатой, где летом шумела рожь – шумят белые колосья вьюги, ходят ходуном волны снега, и чудится бабе Оле голодное завывание волка… И это который день… Ох, как томится баба Оля; ей хочется выпить… Вот уже несколько дней, как муж в больнице в Знаменском, что за 8 км. – отсюда. Камышины – баба Оля, да муж ее Иван – последние жители деревни. Разъехались соседи, кто куда, от бездорожья, от снегов, от тоски смертной. Многие теперь в Знаменском, где есть школа, больница, почта, – какая-то сносная человеческая жизнь. Здесь, с проломленными крышами, крест на крест, забитыми окнами, стоят ещё позаброшенные домишки; в них – печки русские: за заслонками – серый пепел. Позапрошлую шелуху от яиц, фуфайку, то пух куриный, а то сапожок детский, битую чашку, игрушку поломанную – найдут теперь, в некогда обжитых уголках, и только одна хата Камышиных хранит еще тепло от человеческого присутствия. Комната в ней большая, светлая, но за перегороженными шторками – три глухие стены – и нет окошка. Виднеются оттуда причудливые ножки самодельной койки, белые кружевные и грязные покрывала, да зеленая лампадка, которая придает полутьме спальни таинственность и уют. Пьяница баба Оля очень набожна. Иконы и лампадки у неё – повсюду. Сама она неряшлива, в белом грязном фартуке, с одутловатым багровым лицом и очень добрыми голубыми глазами. За божницами у неё зачем-то лежат кусочки хлеба, покрытые зеленой плесенью. Встанет, бывало, баба Оля на колени, и слезливо молится за 4 своих сыновей: Господи, вразуми их! Божья матерь пытливо смотрит на бабу Олю, – наверняка она понимает её горе…Выросли хлопцы-красавцы – стали военными, разъехались, женились, да мать и забыли. В прошлом году муж Иван хотел было увезти старуху из этого гиблого места,. Да как же – воспротивилась она. Здесь, говорит, родилась, здесь и помру…– А коль помру я первым – взбунтовался муж. Кто же тебя хоронить будет? Сыночки, небось, приедут… – Так они и приедут, жди! Не забыли они ещё твоей пьяной морды. – Свое пью – огрызалась баба Оля. Иван и сам был не дурак выпить, но имел мужское достоинство: вещи из дома не пропивал. как свинья, в грязи никогда не валялся.

Теперь же, когда заболел муж, измучилась баба Оля без него: ни поругаться, ни помириться. То чай, бывало, пьют с мёдом – не всё же брагу, и мирно так беседуют, и сынков вспоминают, и соседей бывших, и молодость и любовь свою. По любви ведь женились. Пусть, порой, как собаки, грызутся, а всё же и мирятся. А теперь баба Оля одна-одинёшенька…Вчера она выпила последнюю бражку и, теперь, ей надо опохмелиться… Но проклятая метель не дает ей сходить в Егорьевское к знакомой бражнице. Денег у бабы,Оли нет, но есть у неё новое пестрое платье,которое ей подарил муж, и подарок этот она готова обменять на « лекарство». Баба Оля, утром, как и все пьяницы, недовольна собой: она чувствует, что несокрушимо гибнет как человек, и каждый раз клянётся, что опохмелится последний раз, и будь ты неладна, змея. в сердцах. говорит она бражке. – Вот тебе вот – показывает баба Оля дулю зловещей жидкости – не отнимешь у меня сыновей! Но после похмелья бабе Оле становится весело. Сегодня, когда опохмелиться нечем, баба Оля, после очередной самокритики, впала в глубокую депрессию. – Господи, – молится она чистосердечно – уйми метель, дай сходить к Ивану в больницу, на почту – может там есть письма от сыновей… Но пуще всего ей хочется выпить. Голова у неё раскалывается, дрожь по всему телу, а до Егорьевского далеко, и спутала метель дороги, как белые нитки в белом тяжелом клубке. В этом доме прошло детство бабы Оли…. Отсюда ушёл на войну её брат и не вернулся. Здесь же похоронила она родителей, взяла в дом примака Ивана, да народила сыновей. А колхозные поля, что вокруг дома, она с мужем обрабатывала, а как косила – залюбуешься…А вот теперь она пьяница…В деревне, как известно,, бывает и веселье: льётся тогда рекой брага, песенное застолье… Так потихоньку – полегоньку, но почувствовала Ольга, что без выпивки жить не может…

От делать нечего, баба Оля стала вытирать пыль с божницы, и удивилась тому, что за божницей стояла недопитая водка в стакане. Я бы допила – подумала обрадованная баба Оля – это ж Ванька от меня спрятал, дурак… Водка была выпита залпом, но её было мало, и баба Оля испугалась, что скоро развеется этот счастливый туман, от которого так хорошо и весело, и она останется одна со своим горем. Эх, сволочь Ванька. бутыль с бражкой разбил – тащись теперь по метели… Она устала, ей хотелось лечь и заснуть спокойным сном, но прежде надо выпить… Одевшись, баба Оля подхватила пёстрое нарядное платье, и. вмиг. отворила дверь. На неё пахнуло колким холодным ветром. Она знала дорогу в Егорьевское, как свои пять пальцев, и пошла туда, где столько раз меняла вещи на бражку.

В В поле метель леденила, сбивала ее с ног. Когда баба Оля дошла до знакомой ракиты, ветер, как будто, стал стихать, и среди спокойной, открывшейся белизны снега, обозначилось серое небо. Бабе Оле показалось странным, что на фоне этих светло-серых красок, появилось какое-то пятно, – оно было серее снега, но светлее туч и издали походило на какую-то неопределённую человеческую фигуру. Баба Оля прислонилась к раките, и с удивлением наблюдала, как к ней приближается пятно. Пятно оказалось женщиной, обёрнутой в белую холстину, и сквозь эту женщину, светились дальние огни Егорьевского… Но. самое главное. что баба Оля, как будто, не боялась – голова её весело кружилась, и она подумала, что в мире, к которому приблизилась астральная оболочка – всё может быть. – Ты кто? – спросила она привидение. – Я твоя белая горячка. Я разве больна? – Да – ответило приведение – иначе мы бы с тобой не встретились… Баба Оля чувствовала, как счастье подступает к её телу, и она засмеялась тому, что из каждого куста появлялась добродушная морда волка и кланялась ей. – Как барыне – подумала баба Оля, и стала кланяться волкам тоже. Позже, когда стихла метель и слабая зимняя заря уходила за горизонт, бабу Олю нашли мертвой егорьевские жители… Из трубы её дома, что не успел еще скрыться в полях, был виден дымок. – То было последнее дыхание орловской деревни Букино.

Ночная исповедь

Я осталась у неё ночевать. Но спать пришлось мало. Она лежала на турецком диване, и. в полутьме, светился красный огонёк её сигареты. – Судьба моя тяжелая – говорила она… Это ещё потому, что я очень жалостливая и ранимая… В молодости я работала на мясокомбинате. Потом с больным сердцем ушла оттуда. Я видела, как животные плакали… О, если бы человечество отказалось от мяса.

Вспоминаю всю свою разбитую жизнь: первого и второго мужа. Первый у меня был такой хороший – царство ему молодому – небесное. А второй…18 лет с ним промучилась. Теперь я живу одна и делаю массаж на дому. Трудная это работа – болят руки, плечи, – но и денежная. А иной раз, и продуктишки подкинут. Вообще не бедствую. Инна – так звали мою новую знакомую – подошла к окну и задумалась. Яркая луна висела в ночном небе. Инна подняла ладони к небу, и я услышала её искренние молитвы: – Месяц полный, наполни нашу жизнь, чтобы и она была полной… Боже, очисти мя, грешную, и помилуй меня. Покровская Божья Мать, покрой своим честным амофором, как покрывала всех людей от всяких болезней, напастей, на реке Иордани…

Инна резко обернулась ко мне : Грешна я, милочка. Я могу наводить порчу и сглаз на людей, она поправилась – на плохих людей. Даже самый хороший человек в чем-то и для кого – то плох – сказала я. – Да. Но есть люди неблагодарные: им, сколько ни делай добра – тут же тебя и осудят. Если я и навожу порчь, то на сплетниц. – Сплетни это от скуки – заметила я, а есть порочность еще масштабнее. Критерий добра и зла – вечная тема философии. Но и философия, порой, нас ставит в тупик. Если уж на то пошло – каждый второй достоин ваших страшных деяний. – Да, но я и лечу людей, как бы оправдывалась Инна.

Помню, одна бабушка-ясновидица перекрестила меня, взяла за руку и сказала: передаю, деточка, тебе свою энергию ты будешь лечить людей – Хороших? – спросила я? – Тех, кто не обливает меня грязью…

– Вон опять две луны закричала Инна. – Где. удивилась я? – Одна – над тополями, а вторая – над Машуком – тусклая, почти прозрачная. Инна была пьяна, но не настолько, чтобы двоилось у неё в глазах. – Да ладно, какая разница, сегодня у меня трещит голова, но я тебе расскажу: на той неделе я видела сон: из звёзд – мячик яркий, господи, что же это такое…Словно одна я в поле и ночь, лежу на земле… И. вдруг: наклоняется надо мной женщина в белом, и говорит: – Как ты ведёшь себя на этом свете – за тебя родители расплачиваются.

Утром, я пошла в церковь, мол, батюшка снилось так и так. А он: молитесь – это у вас призыв к церкви. А под Спас опять вижу сон: в городе темнота и Иисус Христос сходит на землю. Как же так – он на землю, а у меня нет креста. Беру железную цепь – крест сделать – не получается. Потом, вижу озеро он по озеру уже идёт, но это не Иисус Христос. Уж не с Квебека ли кто? Вглядываюсь в туман над озером… Лучи от жёлтого ореола – во все стороны. Да это же Николай Угодник – с белой бородкой, в светлой ризе…Бросаюсь на колени, прости,мол, святой человек за грехи мои перед тобой и Богом. А он, – этот седой старик, медленно так водит глазами и говорит: попроси прощения у Покровской Божьей Матери – лицо у тебя припухло неспроста. Пусть она прикроет тебя своим честным амофором от всех болезней, а самая главная болезнь в тебе – совесть мучит… Была ли ты со своими родителями нежной при их жизни? Ты не была жестокой с ними, но проявляла ли заботу, ту о которой жалеешь теперь? Нет, не проявляла. А теперь, зачем так много пьёшь пива? Разве ты не знаешь, что у тебя больная печень и расстроены нервы? Зачем так много пьёшь кофе на ночь? Николай Угодник стал прозрачным и я проснулась.

Мне жутко теперь ложиться спать, потому я не сплю сегодня. На ночь я выпила три больших чашки кофе… Я очень верю в Бога. В детстве я говорила родителям, что уйду в монастырь. Перепуганные, они стали замечать каждый мой шаг, и как ты знаешь, сила родительская на все способна, и я покорилась им – перестала думать о келье и уединении,

Но вера в Бога засела в меня крепко.

А теперь я занимаюсь спиритизмом: вызываю духи своих родителей, которые также владели белой магией. – В каком противоречии вы с собою и с Богом… – Я знаю, но ничего не могу с собой поделать. Недавно ночью у меня за столом, так запросто, сидели покойные родители, потом открылась дверь и вошёл покойный брат Вася… – Вы видите Васю спросила я родителей? – Нет! Странно, я живая, вижу, а они мёртвые и не видят. А вчера тень мужчины появилась между двух лун – пробралась по верхушкам тополей. И спустилась мимо моих окон… к молоденькой девушке – её комната – на этаже ниже. Утром эта девушка пожаловалась мне, что кто-то её душил, но никого не было.

В накуренной комнате было душно, Инна ещё что-то говорила, но я медленно, забывалась сном. В большое окно, прямо на меня, смотрела луна. Их не может быть две – последнее, о чём я подумала – По гороскопу лишь одна луна управляет моей судьбой. Говорят, что там живёт душа моего дедушки-священника. Две луны, значит 2 дедушки – несвязно подумала я, и провалилась с сон…

Сны Валентины Заряжко

Она звонила мне, потом, внезапно, пришла ко мне домой. Знаешь – сказала мне она, меня недавно спросила дочка: Что такое Ноев ковчег? Я ей – и так и так мол, а, когда заснула, голос во сне мне отвечает: Это земля, на которой вы живёте. Как же можно корабль такой построить, когда северному медведю нужен холод, жирафу – жара. И это я как наяву слышу, словно из какого – то пространства. И в туже ночь снится другой сон, словно голос с неба говорит, что Иисус Христос это не Бог, а Дьявол, зря Иисус объяснял. Что он царь Иудейский. Голос говорил мужской, с обидой и болью: неужели, мол, вы люди не видите, что с приходом Христа воцарились: жадность, алчность, вражда. Мол, в Бога должна быть вера, в Иисуса нет! Мол, Дьявол образ человека принял, но он чужой – он вторгся на нашу планету. Странные у тебя сны – сказала я. – И что всё один и тот же голос? – Да, словно с небес… Я люблю стихи, а эти, где-то слышанные, словно запали в душу: я не хочу ни власти на земле, ни почести: я из другой планеты…И вот, словно голос с небес, опять объясняет: Христос даёт людям пассивность, и погашает в них сильные чувства, например: возмущение и другие – он из другой планеты. Власти на земле он не хочет. Иначе бы явился на землю, и стал президентом её. Он хочет власти свыше: властвовать над землёй, властвовать над умами людей. Но он с чужой планеты. А сам Бог – это атмосфера. И тот же голос, поучительно так говорит мне: воздух, которым мы дышим это белок, земля – желток. Бог создал человеческое тело, чтобы в нём ходить. Т.е. человеческое тело создала атмосфера – уточняю я? – Это и есть Бог? Выходит так – Валентина задумывается. Но атмосфера, вплоть до высшей её точки ионосферы, окружает не только нашу планету Их много атмосфер, если допустить вполне реальную мысль о том, что жизнь существует и в других галактиках. Если Бог – сама атмосфера, то над какой планетой он, и в какой галактике? Иисус Христос тоже атмосфера, потому что он не во плоти – Но твои сны отвергают, что он сын Божий так, Валя? – Да, у Бога же такая сила, что он в одной плоти не помещается. Каждую плоть, а их множество, он создал обдуманно. То есть заложил в каждом человеке и божественное и дьявольское? – Право, Валя, я теряюсь. Во плоти Бог, или он – атмосфера? Мне трудно понимать твои сны.Гораздо легче понять, что Христос сын Божий.

– В большом мироздании и так есть множество созданий во плоти и вне её. Заряжкоэнергичная, худощавая, в глазах её светится мысль. Отчего ты видишь такие сны – спрашиваю её? Ты много читала из Библии? – Читала. – Твои сны мудры, запутаны, интересны, бестолковы и противоречивы – все вместе. – Библию я читала не ради веры, а ради интереса, но тот голос, который звучит надо мною во сне, никак не связан с Библией. Ведь я стала слышать его ещё раньше.

Знаешь, Валя – сказала я – мир потихоньку сходит с ума. Мы не поймём друг друга, и нас никто не поймёт. Молись, Валя.

Цель жизни

С Сторож Виктор Клыгин заступил на дежурство, и пошел осматривать своё хозяйство. Вначале он убедился, что всё в порядке под навесом: также в ряд стоят растрескавшиеся кривые доски, которые можно ещё подсушить, подтесать, подрубить и, пожалуй, и перекрыть пол в чулане. Потрогал рукой дырявую солдатскую шинель и решил; подрежу, сделаю куртку для работы, а полы пригодятся для валенок, взял на руки и осмотрел рюкзак: что же, вот здесь подштопаю – невелика дырка. Рюкзак в доме пригодится. Шинель и рюкзак Клыгин нашел в то дежурство, а доски натаскал постепенно – в хозяйстве все нужно. Он пошёл к кучам. Золотое утреннее солнце уже перемешалось своим светом с белой мутной, низко стелющейся над землёй гарью. Здесь стоял невыносимо удушливый запах, но Клыгин к нему давно привык. Он поковырял сучковатой палкой не сожжённую ещё кучу, но кроме бутылок из под шампанского ничего не нашёл. – выбранная уже. Пёс Черныш, повизгивая, разгребал лапами кучу, копая яму под ней. – Фу, Черныш, окликнул Клыгин, – на место! Пёс отошел от кучи, и умными глазами посмотрел на хозяина. Роет всё, роет, словно к покойнику – подумал Клыгин. Он свистнул и позвал собаку. – Все равно, пока новая машина не придёт, ничего не найду.

И он, улыбаясь, вспомнил, как недавно, с приходом новой машины, выпало ему счастье – он нашёл кольцо с бриллиантом и новые туфельки на каблучках и что удивительно – модные. Всё это он подарил шестнадцатилетней дочери. Она прыгала от радости, и хлопала в ладоши.

Сторожка с белыми саманными стенами была старой и тесной, но в ней разместились: тахта, печурка, кухонный стол. Около двери залаял Черныш. – А о собаке то я совсем забыл – мысленно обругал себя Клыгин. Пустив Черныша, он достал из стола толстый, потемневший от длительного копчения, кусок колбасы и бросил собаке. Колбаса с жирными кусочками сала была отменной. На той неделе скинули с машины палки варёной колбасы, только чуть- чуть подпорченной по краям, и Клыгин, пока не появилось начальство, стал быстро собирать её и коптить в куче подожженного мусора.

И вот уже всю неделю колбасу ест пёс Черныш, сам Клыгин находит её, наипрекраснейшей, едят колбасу его жена, дочь.

Едят в семье Клыгина и мандариновое варенье: зимой он наносил со свалки горы ярко оранжевых плодов, почти совсем не попорченных.

В молодости Виктор имел тонкую и чувствительную душу, был строен белокур, посещал то философский, кружок, то клуб изостудии, то уезжал по вербовке на Камчатку, а то. вдруг. стал альпинистом и, однажды, чуть не погиб где-то в снежных горах. Но когда пыл его остывал, он ощущал всю никчемность своего существования. Он перестал ходить в кружки, общаться с приятелями и решил, что цель жизни это любовь. А так как он был весьма привлекательным, то за этим дело не стало. Влюблялся он поверхностно. кратковременно, не испытав ещё серьёзного чувства… Он назначал свидание сразу двум девушкам. Они ждали его под часами, у почты, а он ехал на трамвае, и, похихикивая смотрел на них – незнакомых друг другу. Девушки волновались, а он радовался, что имеет у них такой успех. Как видите, тонкая и чувствительная душа может быть и у того, кто сам себя любит. Потом, выдумывая какие-то серьёзные причины, клялся одной и другой в любви, и приходил к каждой из них ужинать, представившись их мамам очень серьёзным и порядочным человеком.

Он встречался, целовался. Иногда ему казалось, что он любит сразу двух, а потом ему и это надоело, и он бросил и одну и вторую, поняв, что это тоже не цель его жизни.

Женился поздно, и тоже не по любви… Любовь настоящая пришла к нему уже женатому. И два года, втайне от жены, он жил тем неимоверным счастьем, которое получал от своей Тамары. А когда Тамара бросила его, он впал в депрессию. Вот тут-то, он и вспомнил, тех девчонок у почты… – Вот тебе, вот тебе, негодяй, за твою жестокость, мысленно ругал он себя – получай по заслугам…

И, если только он и выжил в этот тяжелейший период его жизни, это только, благодаря его кроткой, всё понимающей жены.

Время стирало боль, и когда родилась дочь, он опять обрёл цель жизни.

Но, потом, ему снова и снова чего-то не хватало: он страдал от этого. Для чего я рождён – думал он в отчаянии, и где моё главное дело, о котором я мечтал? О чем мечтал он и сам не знал толком, но что-то очень хорошее, светлое, не переставало его волновать.

И вот он сторож на свалке. – Не работа, а золотое дно, думает каждый день он с упоением. А действительно; в доме у Клыгина уже, почти музей. На стене стучат часы: одни с кукушкой, из которых высовывается и кукует забавная птичка, другие – с изумрудными кошачьими глазами, бегающими то вправо, то влево. А дальше, в углу, стучат большие парижские часы 19 го века, на столиках же стоят и тикают на все лады будильники – от серебряной малютки до самых больших с цветным циферблатом – их Клыгин отремонтировал сам.

Стены его комнаты украшены шедеврами голографии в ней:

и морская пена, в которую можно засунуть пальцы; и розы, как живые, которые хочется понюхать; и озорная мордочка щенка, которую так и хочется погладить.

Соседи, не зная даже, где Клыгин работает, – а это он держит от всех в тайне – удивляются: откуда эти чудесные экспонаты? В деревянном ящичке стола у него есть всё: – от цыганской иглы и клея «Момент» до цветных карандашей с 60 оттенками, до ниток и мотков шерсти для вязания. У него есть старый граммофон, тяжеловесный утюг, календарь за 50-й год в целости и сохранности, журналы «Огонёк» за 37 год, да и чего только у него нет. Рыться в мусоре и богатеть стало теперь его жизненной потребностью, необходимостью, и непонятным для людей, развлечением. Залаял Черныш – у ворот стояла машина с мусором… Наконец-то. Клыгин пошел отворять ворота, улыбаясь и вспоминая, что как-то его напарник нашёл в новом мусоре золотую цепочку, а он сам – в кармане грязной заблёванной рубашки – деньги – целую чью-то получку. – Допился какой-то идиот и Клыгину жалко стало его семью; сам он никогда бы так не поступил со своей женой, дочкой…

Когда машина уехала, Клыгин крючковатой палкой стал разгребать свежий мусор. И вот они – новые, крепко прошитые мужские сапожки… Как раз моего размера – подумал Виктор Клыгин. Сердце его стучало в радостном волнении и спрашивало: Ну что там ещё на сегодня? Клыгин чувствовал себя хозяином на мусорных кучах.

Вот она, после всех мытарств, цель жизни

Предчувствие.
Быль

Вечер. Вагон-клуб. Мы с Таней проводницы.

– Рыбонька, лапонька – умоляет меня Таня – поедем ко мне домой. Я смотрю в её круглые, полные ужаса глаза и голос мой вздрагивает: что случилось? Не знаю – говорит она, только поедем сегодня, сейчас же! У меня такое предчувствие… На моём лице растерянность; – что можно предчувствовать, когда только вчера утром ты вернулась из дома? – Но голос её срывается, слабеет, переходит почти на шёпот – мне кажется – у нас кто-то умер…, – Чепуха – обрываю я её сердито, что тебе взбрело в голову? Разве у вас кто-то тяжелобольной? – Нет, отвечает она, но сердце что-то подсказывает мне.– А моё сердце никогда, ничего не подсказывает мне. Глаза её умоляют, просят, требуют. Я пожимаю плечами и сдаюсь. – Собирайся же, поедем скорей, мы ещё успеем на последний поезд. Оставляем дежурным киномеханика.

Сергей обещает, что будет порядок.

Выпрыгиваем на мокрую насыпь, пахнет осенью, прелым листом, рельсы блестят от вечерних фонарей. На Тане новая железнодорожная шинель, смотрю на полнеющую фигуру, на миловидное круглое лицо и удивляюсь, что вот что вот она замужняя в длительных поездках, что она нравится и нашему киномеханику и заведующему клубом, а муж, как она утверждает. её не ревнует, и любит она мужа очень.

Спешим на станцию, и вот уже поезд несёт нас в ночь, навстречу холодному ветру, далёким огням платформ с их редкими пассажирами. Таня не находит себе места, она поглядывает то на часы. то в окно. Бледность, беспокойство на её лице. Стараюсь её утешить, рассказываю ей что-то отдалённое от её переживаний, но всё напрасно.

Наша станция. Вот уже последний вагон поезда растаял в ночном воздухе тремя красными огоньками, разбрелись запоздалые пассажиры кто куда, а.мы с Таней идём по перрону. Свет от вокзальных фонарей становится всё слабее, пока, наконец, не превращается в свет отдалённых звёзд.

С насыпи сворачиваем навстречу пронзительному ветру и пустырю. Идём лугом. В душе я ругаю Таню, что она меня из тёплого вагона потащила в ночь в это глухое место, но мне и любопытно. Я люблю новые места и в мыслях моих уже Танин дом, где мы продрогшие и напрасно встревоженные, сидим с ней на кухне и пьём чай. Таня хорошая хозяйка,хороший человек, и чая с вареньем, как бы я не отказывалась – не избежать, а её предчувствие мне кажется просто нелепым.

Таня взяла меня под руку и дрожит всем телом. Как же она мнительна – думаю я, и её дрожь передаётся мне. Нам становится жутко, и большая жёлтая луна над лугом обостряет наши чувства. Мы идём долго и, кажется, нескончаемо, наконец, Таня высвободила свою руку и показала на красный кирпичный дом: Вон наш…

Было уже 12 часов ночи, когда мы приблизились к решётчатому забору, к открытой калитке. Почему у нас горит свет, почему, волнуется Таня, ведь все рано ложатся спать, и стремительно бросается во двор. Я слышу её испуганный крик – у двери дома, ярко светящего всеми окнами,стоит тонкая крышка гроба. Не успела я войти в комнату, как Таня выбегает навстречу мне с почти успокоенным, хотя и бледным лицом, и облегчённо вздыхает: – Дедушка. Ох, как я испугалась – думала муж…

Сколько лет дедушке? – Почтительно и печально спрашиваю я. Ох, уже девяносто. И бодрым шагом Таня всходит на ступеньки. Я иду за ней.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.