Бу Уокер
Когда поют деревья

Boo Walker

The Singing Trees

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Сopyright © 2021 by Lemuel (Boo) Walker

All rights reserved.

This edition is made possible under a license arrangement originating with Amazon Publishing, www.apub.com, in collaboration with Synopsis Literary Agency

Cover Design by Caroline Teagle Johnson

Фото автора на форзаце: © Brandi Morris 2018

© Белова Ю., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Посвящается Пэтти

Пролог

Декабрь 2019

Кейп Элизабет, штат Мэн

Шестидесятисемилетняя Аннализа Манкузо остановилась на верхней ступени крыльца, положив руку в перчатке на обледенелые перила, и затаила дыхание, любуясь сотнями ветряных колокольчиков, которые покачивались на заснеженных ветвях, образуя целый лес поющих деревьев.

Музыкальная подвеска, собранная Аннализой почти полвека назад – самая драгоценная в коллекции ее подруги, – украшала ветку красного дуба, росшего напротив крыльца. Винтажные ключи и серебристые цилиндры окружали золотистый диск маятника, прежде приводившего в движение старинные часы. Хотя маятник и прочие детали подвески появились в саду еще в восьмидесятые, они так стойко пережили удары непогоды, словно попросту застыли во времени.

Все детали музыкальной подвески Аннализа некогда нашла в магазине часовщика, где обустраивала жизнь, прежде чем над головой сгустились тучи. В то время она была честолюбивой восемнадцатилетней девчонкой – ложь, тайные козни и война еще не омрачили ее жизнь, и она не ведала, что ясный день рано или поздно сменяется непроглядной ночью.

В голове у Аннализы промелькнули воспоминания о долгих часах, проведенных на веранде в Бангоре, где она училась у матери водить кисточкой под завораживающий перезвон ветряной подвески, которую они собрали вдвоем из антикварных ложек и серебряных колокольчиков, когда Аннализа была ребенком. Веранда с мольбертом служила одним из редких убежищ от дурного настроения отца. Именно здесь Аннализа впервые узнала об исцеляющей силе послушных ветру музыкальных подвесок.

В тишину понемногу вкрался шорох из глубины леса, похожий на монотонный шепот, с приближением становившийся все громче. Прелые листья, устилавшие землю, взметнулись и закружились в воздухе. Налетел колючий зимний ветер, и музыкальные подвески заплясали в бешеном танце.

Аннализу пробрала дрожь. Закрыв глаза, она прислушалась к разносившейся в воздухе симфонии. Прошлое окутало ее шалью и сдавило змеиным кольцом.

Когда ветер стих, она прогнала давно отравлявшие жизнь мысли и, ежась от холода, взглянула на подвески. Аннализа выросла в Мэне, и когда-то холод был ей нипочем, но с годами она утратила согревавшее в юности тепло и понимала, что лучше не откладывать дело в долгий ящик. Оставалось надеяться, что подъем по лестнице окажется ей по плечу.

Спустившись с крыльца, она пересекла пестревший островками снега двор и зашла под садовый навес, где возле компрессора для листьев стояла прислоненная к стене раздвижная лестница.

«Раньше эта затея нравилась мне больше», – подумала Аннализа. Может, не стоило так опрометчиво бросаться выполнять просьбу умиравшей в нескольких милях отсюда подруги? Ради того, чтобы привыкнуть называть Эмму подругой, Аннализе пришлось сделать над собой огромное усилие, но теперь это слово легко слетало с языка и не вызывало внутреннего протеста.

А начиналось все именно с этой ветряной подвески.

– Тебе будет не трудно взобраться по лестнице? – спросила Эмма, понимая, что ее просьба сопряжена с определенной опасностью.

– Ты еще спрашиваешь! – с усмешкой отмахнулась Аннализа. – Думаешь, я напрасно четыре года переплачивала за уроки хореографии? Теперь взберусь даже на шпиль собора Непорочного Зачатия.

Эмма невольно улыбнулась.

– Шутница…

По дороге к дубу Аннализа размышляла, каким же образом хореография поможет ей достать подвеску с дерева. Она раздвинула и закрепила лестницу, прислонила к ветке, убедилась в ее надежности и стала медленно карабкаться наверх, чувствуя в коленях бремя почти семи десятков прожитых лет. Чем дальше становилось до земли, тем сильнее дрожали ноги. Добравшись до цели, Аннализа с трудом перевела дух и попыталась снять крючок с ветки.

Все это время она думала не о подвеске и не о шаткой лестнице – в голову упорно лезли мысли о том, что кто-то заснимет это позорное зрелище на камеру, и ее обсмеет весь «Ютуб», если не весь интернет. Ей-богу, без смартфонов людям жилось гораздо веселее.

Лестница обжигала холодом даже сквозь перчатки. Аннализа поднялась на недостающую ступеньку и сильным рывком освободила крючок. Весь обратный спуск в окружении воспоминаний ей вторило позвякивание ключей и цилиндров часового механизма о диск маятника.

Радуясь, что отделалась легким испугом, она вернулась в прекрасный ухоженный дом Эммы и, зайдя в солярий, упаковала драгоценную подвеску в заранее приготовленную и выстланную папиросной бумагой коробку. Напоследок она убедилась, что кошки напоены, погрузила коробку в свой «Субару» и забралась сама.

Обратная дорога пролегала по дикому, каменистому и сказочно прекрасному побережью Кейп-Элизабет. Пробравшись по старинным пригородным улочкам Саут-Портленда, Аннализа пересекла подъемный мост и въехала в портлендский хоспис Каско, где до этого провела утро. Чтобы поберечь спину, через вестибюль и коридор она везла увесистую коробку в инвалидном кресле.

– Миссия прошла успешно, – объявила Аннализа, вкатывая кресло в комнату.

Бледная Эмма страдальчески улыбнулась потрескавшимися губами.

– Спасибо… Я доставила тебе не слишком много хлопот? – Она с хрипом втянула воздух через трубочку в носу. Каждое слово давалось ей с заметной болью. За год она невероятно постарела, побледневшее лицо обвисло складками. Аннализе странно и горько было видеть, как угасает на ее глазах женщина на четыре года ее младше.

Бросив взгляд на декабрьское утро за окном, она пожалела, что нельзя открыть ставни. Бог с ним, с холодом – свежий воздух сотворил бы с этой комнатой чудеса.

– Не знаю, много ли звона будет, когда я повешу колокольчики, но они хотя бы зарядят твою комнату положительной энергией.

Обе они знали, какой силой обладала ветряная подвеска, лежащая в коробке.

Аннализа обвела взглядом белый телефон, салфетки «Клинекс» на столе и висящую в рамочке над кроватью дешевую распечатку с веткой лимонов в обрамлении ярко-зеленых листьев. Тропическая картинка совершенно не вязалась с природой Мэна. Никакое изобилие красок не смогло бы оживить эту безжизненную комнату. Ни белые стены, ни светло-голубое покрывало, ни вазы, едва вмещавшие цветы, подаренные ветеранами, которым Эмма помогла за годы консультантской деятельности.

Диплом консультанта Эмма получила после того, как, скрывшись на западном побережье, два года проработала волонтером Корпуса мира в Марракеше. И до самой болезни, тридцать с лишним лет, она помогала ветеранам Вьетнама и других войн бороться с кошмарами. Не имея возможности поддержать брата, она лечила других солдат. Судя по тому, сколько букетов присылали бывшие подопечные, Эмме удалось спасти немало жизней.

Увы, комната в хосписе служила временным пристанищем в ожидании конца и могла предложить лишь слабое подобие уюта – Эмму пожирал рак.

– Хочешь, сбежим? – предложила Аннализа. – Устроишься в шезлонге где-нибудь в тропиках, потягивая «пина коладу», и загорелый любовник будет натирать тебя солнцезащитным кремом. Только скажи, и я мигом беру кресло. Махнем первым же рейсом до Арубы.

– Если б мне хватило сил… – вздохнула Эмма, и по ее голосу было слышно, что она смакует предложение Аннализы, словно сахарную корочку на краю бокала с клубничной маргаритой.

Осмотревшись и прикинув на глаз потолочные балки, Аннализа спросила:

– Куда повесим?

Она с сомнением взглянула на крутящееся кресло, задвинутое под стол. Учитывая предыдущую затею с лестницей, еще одна подобная авантюра будет стоить ей жизни. Может, нужно подыскать себе помощника?

– Аннализа? – еле слышно прошелестела Эмма.

– Да?

– Спасибо тебе. Ты просто святая, – прижав ладонь к груди, выдохнула она.

– Бог с тобой! – горячо замахала руками Аннализа, подражая напыщенным неаполитанским интонациям своей бабушки. – Это Аннализа-то святая? Tu sei pazza! Да я натерла мозоли на своих бедных скрюченных пальцах, перебирая розарий и молясь о спасении души этой девчонки! – И она громко фыркнула на манер бабушки, словно рассчитывая потушить Везувий.

Эмма слабо хихикнула, едва разомкнув губы; ее плечи мелко затряслись.

Присев на край кровати и собрав свои длинные седые волосы в хвост, Аннализа погрузилась в воспоминания о бабушке. Когда-то Nonna приютила ее, пятнадцатилетнюю девчонку…

– Господи, как же я по ней скучаю…

– Могу себе представить… – облизав пересохшие губы, отозвалась Эмма: она немного ожила и заговорила увереннее. – А вообще – она бы тобой гордилась. Ты, конечно, не любишь ни о чем вспоминать, но после того, что я натворила, ты мне так помогла…

Аннализа махнула рукой.

– Что было, то прошло. В последнее время меня частенько подводит память – спасибо, если вспомню имя Господа Бога. Одним словом, не волнуйся – все давно прощено и забыто.

Аннализа солгала: ничего она не забыла.

Ни единого дня.

– Если бы все было так просто, – прошептала Эмма.

Аннализа подозревала, что Эмма отказывалась от любого лечения, включая химиотерапию, именно потому, что никак не могла распрощаться с прошлым. Она решила подвести черту. Отчаявшись переубедить Эмму, Аннализа в конце концов смирилась с ее решением.

– Поищу-ка я помощника, – подняв палец, объявила она.

Поднявшись с кровати, Аннализа подошла к двери и выглянула наружу. По коридору шел медбрат в зеленом халате со стопкой белья в руках – вылитый Джеймс Дин, только без модной прически.

– Извините, можно вас на минутку?

– Конечно. – Он ускорил шаги и зашел за ней в комнату.

– Не поможете повесить музыкальную подвеску? – Аннализа показала коробку.

– Десять лет работаю, а такое впервые слышу, – удивился медбрат и пожал плечами. – Повешу – отчего не повесить?

Выбрав с Аннализой и Эммой подходящее место на потолке, он подкатил к изножью кровати скрипучее кресло и под их предостерегающие напутствия влез на сиденье. Придерживая кресло одной рукой, Аннализа подала подвеску.

«Я собрала ее в тысяча девятьсот семидесятом, – вертелось у нее в голове, – и много лет сама радовалась ее звону, прежде чем отдать Эмме».

Любопытно, что, когда Аннализе перевалило за пятьдесят, она пристрастилась вести учет в годах. Всякое жизненное событие было отмечено знаком времени. В тысяча девятьсот шестьдесят девятом она познакомилась с Томасом. В семидесятом – вырвалась из цепких лап Пейтон-Миллза и переехала в большой город. В семьдесят третьем – впервые побывала в Бар-Харборе. Семьдесят седьмой год отметился тем, что Аннализа чуть было не попала на концерт Элвиса. Ее любимый музыкант скончался буквально за день до выступления в Портленде. Так и не пробитый билет (секция 122, ряд F, место 6) до сих пор висел у нее в рамочке на стене кабинета. И наконец, в семьдесят девятом году она подарила музыкальную подвеску Эмме в знак своего прощения.

Наблюдая за вытянувшимся во весь рост медбратом, Аннализа не могла отказать себе в удовольствии полюбоваться его крепкой задницей. По Эмме было видно, что она тоже наслаждается зрелищем. Они с улыбкой переглянулись. Некоторые привычки не стареют.

Медбрат с ладной фигурой повесил крючок на металлический кронштейн, поддерживающий потолочную балку, и осторожно слез с кресла.

– Вот и готово.

Проводив его за дверь, Аннализа присела рядом с Эммой и бережно взяла в ладони ее искалеченную артритом руку. Ей показалось, что она держит голыми руками комок снега.

– Как жаль, что нельзя повесить его на крючок тебе на радость. Вот это был бы номер! Но придется обойтись музыкальной подвеской.

– Когда же ты повзрослеешь, как все нормальные люди? – фыркнула Эмма.

– Да ну, ты бы видела меня без одежды – я стара, как Рим.

Аннализа ободряюще потрепала подругу по руке, вселяя ей веру в лучшее, даже несмотря на то, что надежды не было. Они обменялись долгим взглядом. Повисшее молчание жгло ей сердце.

– Поможешь написать ему последнее письмо? – спросила Эмма.

Аннализа кивнула, не сдержав слезинки, сбежавшей по щеке. Она порылась в ящике стола, достала тетрадь и ручку и подкатила кресло к изголовью кровати.

Эмма вновь хрипло вдохнула воздух. После длинной паузы, каждую секунду которой отмечало попискивание медицинского прибора, она начала говорить.

Дорогой Томас!

Что я еще забыла сказать? Тебе известно, как я раскаиваюсь. Известно, как я по тебе скучаю. Сколько писем надо написать сестре, чтобы брат ей поверил? Мое сердце разбивается каждый раз. Ты и вправду нашел свое счастье или я украла его навсегда? Как бы мне хотелось, чтобы ты навестил меня в этой ужасной комнате и рассказал о себе.

Ты был замечательным братом. Терпел все мои подростковые выходки. Что я только ни вытворяла, лишь бы добиться внимания… Кроме тебя, никому не было до меня дела. Тебе даже пришлось уехать из общежития, лишь бы я не сидела дома одна. Что бы я без тебя делала? Помнишь, как ты побил Джима Гаррисона за то, что он обозвал меня уродкой? До сих пор вспоминаю об этом со смехом.

Как странно, что мы никогда не говорили о Вьетнаме, не обсуждали падение Берлинской стены и войну на Ближнем Востоке. Подумать только, теперь у всех есть компьютеры. А что творит этот Том Брэди? Да-да, я тоже о нем наслышана. А эти новшества в Портленде? Я боялась, что постройка торгового центра окончательно загубит наш город.

Надеюсь, ты знаешь, что, докатившись до крайности, я посвятила жизнь тому, чтобы искупить свою вину, и попыталась добиться, чтобы ты мною гордился. Наверное, этого мало, но больше мне нечего предложить. Я люблю тебя, Томас.

С надеждой, что навсегда останусь твоей сестрой,

Эмма.

Часть 1
Июль 1969 – июнь 1970

Глава 1
Девушка, не похожая на других

Июль 1969

Портленд, штат Мэн

Втиснутая на заднее сиденье коричневой развалюхи кузена, Аннализа слушала играющих по радио Pinball Wizards группы The Who и во все глаза смотрела на проплывавшие в окне очертания любимого с детства города. Под городом жители маленьких городков Мэна обычно понимали Портленд, а не Бостон или Нью-Йорк. Аннализу тянуло сюда еще задолго до того, как она потеряла родителей и застряла до конца учебы в старшей школе захудалого Пейтон-Миллза, где, кроме популярной футбольной команды да текстильной фабрики, и посмотреть-то было не на что.

Портленд заменял Аннализе Париж, и Конгресс-стрит в ее глазах ничем не уступала Елисейским Полям. Музеи, выставки, толпы демонстрантов, размахивающих плакатами, экзотические магазинчики, источающие запах благовоний, завлекательные рестораны, бурлящие разговорами, афиши концертов на витринах, обещающие ночи безумного веселья, длинноволосые хиппи в пестрой одежде, спокойно разгуливающие бок о бок с дельцами, даже автомобильные гудки – вся эта городская жизнь влекла ее с такой силой, словно ей было судьбой предназначено здесь жить. Аннализе казалось, что оживленный портовый город станет для нее неисчерпаемым источником вдохновения.

Нино, кузен и лучший друг Аннализы, чуть ли не единственный, благодаря кому она до сих пор не возненавидела Пейтон-Миллз, притормозил возле Монумент-сквер и обернулся. Нино был сыном тети со стороны отца и приходился Аннализе ровесником. Его смазливое лицо обрамляли каштановые кудри, покрытые гелем и зачесанные назад, а одна вьющаяся прядь спадала на лоб. Нино отличался высоким ростом и заразительной улыбкой, а на баскетбольной площадке мог обставить кого угодно. Неудивительно, что рядом с водительским местом восседала, жуя жвачку, местная красотка по имени Сара. Ясное дело, итальянка – в семье Манкузо не принято было встречаться ни с кем, кроме итальянцев.

– Приехали, cugina, – закинув руку на спинку водительского сиденья, объявил Нино. – Потом за тобой заедем. И не вздумай отступать, пока не добьешься своего.

– Когда это я отступала?

Аннализа приоткрыла дверь и утонула в городском шуме, наполнившем ее чистейшим восторгом – автомобильные гудки, полицейские сирены, грохот ближайшей стройки, громкий смех и перепалки прохожих.

– Смотри не нажирайся – нам еще ехать домой, – предупредила она.

– Когда это я нажирался? – обаятельно и нахально ухмыльнулся Нино. Аннализа понятия не имела, как они с Сарой собираются убивать время в городе, но наверняка без похода по барам и обжиманий по углам дело не обойдется.

Если она не вернется в Пейтон-Миллз к семи вечера, бабушка посадит ее под замок до самого выпускного. По части строгости Nonna могла дать сто очков вперед ее родителям. Конечно, Аннализе было не привыкать идти против правил, но ей бы не хотелось, чтобы первая же вылазка в Портленд без тети и других взрослых стала и последней.

Выйдя из машины, она подняла глаза на бронзовую статую Пресвятой Девы Марии Победительницы – вооруженная мечом и щитом Дева смотрела почти прямо на нее.

«Пусть победа будет за мной!» – мысленно пожелала Аннализа.

Она достала из багажника сумку с блокнотом для рисования и оранжевую папку с портфолио, прежде принадлежавшую матери, хлопнула багажником, помахала на прощанье Нино и Саре, глубоко вдохнула соленый воздух, принесенный ветром с бухты Каско, и, перейдя через Конгресс-стрит, решительно двинулась к самой известной выставочной галерее Портленда. Настало время проявить себя в городе, ведь недаром она рисовала начиная с двух лет и продавала рисунки с тех пор, как ей минуло десять.

Нарядное кирпичное здание галереи было втиснуто между бутиком одежды и турагенством. Жители Мэна помнили разрушительный пожар тысяча восемьсот восемьдесят шестого, после которого Портленд отстраивался почти целиком из кирпича и бетона.

Аннализа замедлила шаги, вдруг подумав, что одета недостаточно строго. Но унылые скромные платья, в которых она посещала церковь, совершенно не вязались с ее характером, поэтому сегодня она выбрала блузку в крестьянском стиле, вдохновленную журналом «Вог», которую сшила сама по выкройке «Баттерика» из купленного на распродаже зеленого хлопка. Блузку дополняли синие клеши, поношенные кожаные ботинки и светло-коричневый пояс. Благодаря наставлениям мамы, тетушек и школьным урокам труда Аннализа неплохо управлялась со швейной машинкой.

Взявшись за дверную ручку, она замешкалась. Страх, который каким-то чудом удавалось сдерживать в машине, вцепился с такой силой, что даже засосало под ложечкой. Сегодня, в прямом смысле слова, решалась судьба Аннализы.

Из-за того, что у бабушки не было машины, Аннализа редко приезжала в город и посещала галерею всего лишь три раза. В присутствии хозяйки она всегда робела. Джеки Бертон славилась тем, что решительно поддерживала женщин-художниц. И хотя Аннализа знала, что с ее способностями можно попытать счастья и в других местах, ей хотелось принести свои работы именно сюда. Одобрение Джеки Бертон открывало прямую дорогу в общество художников Новой Англии.

Опасаясь, что от страха сердце выскочит из груди, Аннализа открыла дверь и вошла. Первым делом в глаза бросился блеск полированного паркета. Подавив непривычную робость, Аннализа исподлобья оглядела беленые стены, увешанные картинами, и сразу зацепила взглядом яркое полотно авторства широко известной на восточном побережье художницы Шэрон Максвелл.

Посреди зала стояли кругом модные ярко-розовые кресла, и в одном из них сидела, листая журнал, миссис Бертон. У нее были черные волосы с ежевичным отливом – словно, создавая ее, Господь Бог решил добавить капельку фиолетового, – узкое черное платье и черные туфли на высоком каблуке. Жемчужно-бирюзовое колье в вырезе платья продуманно контрастировало с темной одеждой.

Встретившись взглядом с миссис Бертон, Аннализа стиснула папку с портфолио.

– З-здравствуйте.

Миссис Бертон опустила журнал на колени.

– Шэрон гениальна, не правда ли?

Как видно, она подглядывала за гостьей.

Аннализа оглянулась на картину Шэрон.

– Я не люблю абстрактный экспрессионизм, но вижу вложенное сюда чувство.

– Ого, кажется, вы неплохо осведомлены. – Миссис Бертон поднялась с кресла. – Ищете что-то определенное?

Аннализе было совсем не место в галерее, и даже не из-за того, что она приехала из бедного заводского поселка – просто выставка не предназначалась для подростков. Ей очень льстило, что миссис Бертон относилась к ней как к клиентке, подыскивающей шедевр для своего особняка в Вест-Энде.

Она показала папку, изо всех сил стараясь понравиться хозяйке галереи.

– Миссис Бертон, я поклонница вашей галереи и ваших взглядов, – без запинки выпалила она. – Не откажетесь взглянуть на мои работы?

– Так ты художница! – оживилась Джеки Бертон, и у Аннализы немного отлегло от сердца. – С удовольствием. Зови меня Джеки. Как к тебе обращаться?

– Аннализа.

Ее охватил восторг. Неужели все так просто?

– Давай-ка присядем, Аннализа. Посмотрим, что ты принесла.

– Спасибо. – Она глубоко вздохнула, подавляя волнение, и опустилась в жесткое розовое кресло. Если Джеки одобрит ее работы, перед ней распахнутся двери в будущее. И тогда прощай тревоги о том, что на колледж не хватает денег и надо как-то зарабатывать на хлеб всю оставшуюся жизнь. Единственной заботой станет покорить мир своей кистью и красками.

Джеки уверенно взяла папку, словно делала это миллион раз (возможно, так оно и было), расстегнула кнопку и вынула рисунки. Аннализа выбрала десять самых любимых, созданных за последний год. Над одними она трудилась на уроках рисования, над другими – дома.

На первом рисунке рабочие шли по мосту через реку Линден к текстильной фабрике Пейтон-Миллза. Когда-то на фабрике работал ее отец, прежде чем поступить в колледж в Бангоре. Аннализа неделями мучилась над этой картиной. Отец в ее возрасте был великолепным спортсменом с блестящим будущим, но из-за несчастного случае при погрузке на складе повредил спину. Заглушая боль, он пристрастился к бутылке и кончил тем, что угодил на машине в овраг вместе с матерью Аннализы – пусть и не намеренно.

– Ну и ну, похвальная внимательность к деталям, – разглядывая рисунок, заметила Джеки. – Очень неплохо.

– Спасибо, – пробормотала Аннализа.

Очень неплохо… значит ли это, что в галерею возьмут хотя бы несколько ее картин?

Перелистнув страницу, Джеки задержалась на рисунке, изображавшем похороны родителей Аннализы. С высоты птичьего полета были показаны друзья и многочисленные родственники погибших. Они окружали тела родителей Аннализы, готовясь опустить их в землю. Впервые Аннализа нарисовала себя: она стояла, положив руку на гроб матери.

– Ты предпочитаешь реализм? – Джеки обернулась к Аннализе, отрывая ее от воспоминаний. – Я вижу, что ты не боишься рисовать правду. Весьма серьезные темы… если не сказать мрачные. Это ведь ты на рисунке?

Аннализа нервно переплела пальцы и стиснула их в замок.

– Два года назад я потеряла родителей.

Джеки положила руку на подлокотник ее кресла и извинилась.

– Прошло уже много времени. Теперь я гораздо меньше об этом думаю, – солгала Аннализа. Перед глазами стояло, как бабушка ждала ее возле школы в Бангоре, чтобы сообщить вести.

Вежливо выдержав паузу, Джеки вновь перелистнула страницу.

– Все-таки детали подмечены удивительно точно. Заметно, что ты рисуешь не первый год.

– Я рисую всю жизнь, – подтвердила Аннализа, надеясь, что ей зачтется опыт.

Джеки бросила на нее взгляд и перешла к следующему рисунку.

– Прямо молодой да Винчи, – заметила она. – Тебе нравятся его картины?

Еще никогда в жизни Аннализе не делали такого щедрого комплимента. Ей захотелось с благодарностью броситься Джеки на шею.

– Я итальянка – как же мне не любить да Винчи?

Хозяйка галереи вновь углубилась в рисунки. Может, она увидит, что Аннализа вложила в них всю свою душу? Поймет, какое умиротворение она испытывала, воплощая эти образы акриловыми красками? Джеки права: многие рисунки мрачноваты, но что в этом удивительного? Ведь Аннализе редко выпадали светлые дни.

Досмотрев, Джеки аккуратно сложила рисунки обратно в папку.

– Что же мне с тобой делать? – задумчиво протянула она и посмотрела наверх, словно в поисках ответа.

Больше всего на свете Аннализе хотелось, чтобы миссис Бертон сказала, что считает ее замечательной художницей и что ее картинам самое место в галерее.

– Давно я не встречала такого таланта, – наконец произнесла Джеки, оторвав взгляд от потолка. – Очевидно, ты прирожденная художница.

Неужели ей повезет хоть раз в этой проклятой жизни? И уже через неделю она будет разгуливать по галерее, любуясь своими картинами в роскошных рамках рядом с шедеврами лучших художников Новой Англии, заберет первый гонорар и наконец поймет, что не зря горбатилась столько лет подряд?

Джеки прикусила губу.

– Ты рановато сюда пришла. Думаю, что со временем ты всего добьешься, но пока тебе не хватает цельности. Я не слышу твоего собственного голоса… может, все дело в этом? Понимаешь, о чем я?

У Аннализы перехватило горло, и она не смогла выдавить ни слова. Чтобы чем-то себя занять, она собрала свои темные волосы в хвост. Мама повторяла то же самое и советовала не просто браться за все подряд, а экспериментировать, пока не нащупаешь что-то свое. Вот только рисунки в папке, которую держала Джеки, казались Аннализе очень даже своими. Она рисовала уже давно и успела испробовать акварель, масло, карандаши и даже чернила. И лишь взявшись за акриловые краски, поняла, что они подходят ей больше всего. По примеру мамы она начинала с натюрмортов, потом перешла к пейзажам, морским видам и изображениям животных. Однако больше всего Аннализе нравилось рисовать людей. Она рисовала их вот уже два года, словно неосознанно пытаясь их понять.

Так почему Джеки не видит ее успехов?

Джеки вновь положила руку на подлокотник кресла Аннализы, слегка подавляя ее своим напором.

– Рисунок с похоронами твоих родителей задел меня за живое. По нему видно, что в тебе что-то есть. Поверь, Аннализа, я ценю умение справляться с деталями, и меня не смущает такой правдивый и даже мрачный творческий подход, но я не вижу твоего собственного «я». В моей галерее достаточно бросить взгляд на картину, и сразу становится ясно, кто ее написал. Кстати, сколько тебе лет?

– Семнадцать, – стряхнув оцепенение, пробормотала Аннализа.

– Семнадцать? – Джеки наклонилась еще ближе. – Тогда ничего удивительного. О чем можно говорить в семнадцать? В таком возрасте ни у одной из моих художниц не было собственного голоса. Тебе нужна нормальная школа, хорошие учителя, и продолжать в том же духе. Когда-нибудь ты обязательно прославишься. Главное, пойми, что ты хочешь сказать миру, и скажи об этом погромче. – К облегчению Аннализы она наконец перестала нависать и откинулась в кресле.

– Где ты живешь? – продолжила расспрашивать Джеки. – Чем собираешься заняться дальше? Ты же наверняка будешь посещать художественную школу? Тебе известно, что Шэрон Максвелл дает у нас уроки?

Аннализа выпрямилась.

– Это все не для меня. Я живу с бабушкой в Пейтон-Миллзе. Колледж нам не по карману, но мне бы хотелось переехать, когда окончу школу.

На самом деле больше всего ей сейчас хотелось схватить свою папку и убежать отсюда.

Джеки раздвинула сложенные лодочками ладони, словно обнимая глобус и удерживая земной шар на кончиках пальцев.

– Ты просто обязана переехать. Что тебе даст Пейтон-Миллз? Не обижайся, но тебе надо вращаться в среде художников, искать учителей и источники вдохновения. Разве обычный поселок для этого годится?

– Поверьте, я бы с радостью.

Переехать в Миллз, как его многие называли, было самым настоящим самоубийством. Бангор тоже мало напоминал метрополис, но там остались хорошие друзья и замечательный учитель рисования.

Дверь за спиной распахнулось, и они обернулись. В галерею зашла хорошо одетая пожилая дама, увешанная модными украшениями, с большой пурпурной сумкой в руках.

– Подождите минуту! – крикнула Джеки, и ее голос эхом отозвался в зале галереи. – Я только закончу разговор с этой талантливой юной леди.

Она сдвинулась на край кресла и посмотрела Аннализе в глаза.

– Ты немного опоздала, но имей в виду: каждый год в апреле Шэрон Максвелл устраивает мероприятие в старом порту. Тематика весьма современная, чтобы не сказать на грани, однако там бывают все, кто собой что-то представляет. Ты когда-нибудь об этом слышала?

– К нам в Пейтон-Миллз даже новые фильмы приходят с запозданием, не то что новости из мира искусства.

– Если выпадет возможность, обязательно сходи, – посоветовала Джеки. – Многое прояснится. – Она застегнула кнопку и вернула папку Аннализе. – Мне бы хотелось, чтобы ты снова ко мне приехала. Если понадобится найти учителя или что-то в этом духе – обращайся, с удовольствием помогу. И пожалуйста, запомни – если не откажешься от цели, для меня будет честью однажды украсить галерею твоими картинами.

Аннализа натянуто улыбнулась. Следовало поблагодарить Джеки за комплимент, но отказ совершенно ее убил.

– Спасибо, что потратили время на мои рисунки.

– Что ты, это тебе спасибо, – откликнулась Джеки, кладя руку на колено Аннализы. – Мне не терпится увидеть, как расцветет твой талант. Кстати, ты не сказала мне свою фамилию.

– Манкузо. – Аннализа еле удержалась, чтобы не убрать ногу.

– Аннализа Манкузо… Я запомню. Удачи! – С этими словами Джеки попрощалась и поспешила к клиентке.

Повесив сумку на плечо и захватив папку, Аннализа встала с кресла и вышла из галереи. Когда же ей повезет? Можно подумать, в жизни все так просто… Рисование спасало ее в периоды самых тяжких невзгод: когда отец напивался и бил маму или когда после похорон, оставшись без родителей и веры в будущее, Аннализа переехала к бабушке. Но в этот раз кисти и краски не смогли ей помочь.

Завернув за угол, она прошмыгнула в тихую улочку, остановилась на задворках ресторанчика морепродуктов, где воняло подгоревшим растительным маслом, и дала волю слезам. Джеки была права. Как бы Аннализа ни гордилась своим талантом, оригинальных идей ей не хватало. А что, если их и не будет? Или хуже того, она найдет свой голос, но не сможет сказать ничего особенного?

Из задней двери вышел работник и закинул в большой контейнер мешок с мусором. Аннализа кинулась прочь. Она ненавидела показывать слезы, совсем как ее бабушка.

Редкие счастливые минуты в Бангоре постоянно портил отец. Он мог закружить маму в танце прямо на кухне, а через полчаса орать на нее, брызгая слюной. А не найдя виски, мог и ударить. Аннализу он не трогал, но осыпал бранью, которая ранила так глубоко, что до сих пор всплывала в памяти по ночам, стоило только закрыть глаза. Аннализе приходилось жить в ненавистном ей городе в окружении отцовской родни, однако все можно было бы исправить, если бы только Джеки согласилась ее принять.

Полчаса Аннализа провела на скамейке, копаясь в темных уголках души и перебирая на разные лады каждое слово Джеки, пока наконец ее не стало тошнить от собственных мыслей.

«А как бы поступила Мэри?» – подумала она.

Мэри Кассат была американской художницей, с которой ее познакомила мама. Став совершеннолетней во времена Гражданской войны в Америке, Мэри вырвалась из консервативной Пенсильвании, где заправляли мужчины, и уехала во Францию расширять кругозор, искать независимость и свое место в творчестве. Размышляя над тем, как сложилась жизнь Мэри Кассат, Аннализа видела в ней себя.

Встав со скамейки, она зашагала по Конгресс-стрит к Художественному музею Портленда – хотя он во многом устарел, Аннализа при каждом удобном случае заглядывала посмотреть на некоторые вдохновлявшие ее картины. Если просто так сидеть и хандрить – ничего не добьешься. Надо бороться. Как точно подметила Джеки, рисование у нее в крови, а без кисти в руке ей и жизнь не мила.

Зайдя в дальний тихий зал музея, украшенный шедеврами живописи, Аннализа присела на черную кожаную кушетку и стала делать набросок с морского пейзажа Уинслоу Хомера. Объехав весь мир, Хомер прожил последние годы на побережье Мэна, постигая власть природы над человеком.

Занимаясь с Аннализой на веранде в Бангоре, мама поощряла ее копировать работы великих живописцев. Аннализа последовала ее совету в Миллзе и часто брала в библиотеке художественные альбомы, а когда выпадала возможность поехать в Портленд – рисовала в музее.

Хотя ее больше тянуло к женщинам-живописцам – начиная с великой художницы времен барокко Артемизии Джентилески и заканчивая яркой представительницей модернизма Джорджией О'Кифф, – картины Уинслоу Хомера полюбились ей благодаря его глубокому пониманию одиночества. Одиночество было знакомо Аннализе не понаслышке, поэтому люди в утлых лодчонках, бросающие вызов стихии – как Сантьяго из книги «Старик и море», – казались ей родственными душами.

Когда Аннализа заштриховывала карандашом волны, кто-то сел рядом. Не поднимая глаз, она с досадой отодвинулась на край кушетки – неужели нельзя было сесть на другую скамью?

Вновь взявшись за карандаш, она сосредоточилась на том, как умело Хомер сочетает свет и тени, передавая движение волн. А что, если нарисовать в лодке пожилую женщину, гребущую в бушующем море? Ведь не обязательно все время изображать мужчин?

– Любопытно… – вмешался в ее размышления непрошеный сосед. – Композиция картины противоречит настроению, которое пытается создать художник.

«Что за бред он несет?» – подумала Аннализа.

Сосед не унимался:

– Его манера рисунка слишком напоминает работы импрессионистов. Такими сомнительными приемами нельзя передать возвышенные идеи.

Невольно улыбнувшись, Аннализа покосилась на шутника.

– Надеюсь, ты не собираешься стать художественным критиком?

Сосед оказался парнем примерно ее возраста с лохматой гривой светлых волос и чуть более светлыми, голубоватыми, как топаз, глазами. Его ситцевая рубашка с длинными рукавами была расстегнута на несколько пуговиц, показывая светлую поросль на груди. На шее висел кожаный шнурок с двумя деревянными бусинами. Вылитый богатый сынок с побережья Мэна, хотя, пожалуй, с изюминкой. Он напоминал известного актера из фильма «Босиком по парку». Как же его звали? Роберт Редфорд. Приходилось признать, что парень – настоящий красавчик.

– Ладно, может, это не импрессионизм, но тогда пуантилизм. – Он скрестил руки на груди, пристально разглядывая картину Хомера. – Совершенно не в моем вкусе. Слишком абстрактно для акварели.

Аннализа опустила карандаш. Парень безуспешно прятал улыбку.

– Это не акварель, а масло, – поправила она.

– Аааа… – протянул он. – Вообще-то я скульптор, в красках не разбираюсь.

Аннализа изо всех сил старалась не смеяться его подначкам, но уголки губ так и расползались в улыбке.

– Скульптор? – переспросила она, опустив подбородок. – Что-то не верится.

– Тебя не проведешь, – подмигнул он. – Меня зовут Томас.

Аннализа мимоходом задумалась, какой оттенок голубого подошел бы, чтобы нарисовать его глаза.

– Приятно познакомиться, Томас, но я занята.

Он заглянул в набросок, прежде чем она успела перевернуть блокнот.

– У тебя здорово выходит. Ты учишься в городе? Я бы с удовольствием посмотрел на другие рисунки.

– Не сомневаюсь, – с преувеличенной холодностью отозвалась Аннализа, сообразив, куда ведет этот разговор. – Спасибо, что рассмешил. Мне пора уходить.

– Как тебя зовут? – словно не слыша, спросил он.

Аннализа закрыла блокнот и вставила карандаш в спираль, скрепляющую страницы.

– Я вижу, к чему ты клонишь, но ты зря стараешься, – ответила она, по опыту зная, что лучше не ходить вокруг да около. Сунув блокнот в сумку, Аннализа взяла папку и встала. – Хорошего дня.

Он вытянул руку, не давая пройти.

– А вдруг нам было суждено сегодня встретиться?

Если бы Томас не выглядел таким серьезным, она бы закатила глаза.

– Не знаю, как ты, – продолжил он, – а я верю, что однажды встречу любовь всей своей жизни. Чем скорее, тем лучше. И я хочу навсегда запомнить этот день. Что, если мы для того сейчас и встретились? Вдруг ты упускаешь редкий шанс найти любовь?

Аннализа смерила Томаса взглядом и поняла, что, несмотря на самоуверенность, он говорит искренне и от души. На минуту ей даже показалось, что он неплохой парень. Но эта мысль быстро исчезла. Кому как не ей было знать, сколько вреда бывает от мужчин с их любовью. Она шагнула назад.

– Тогда я рискну его упустить.

Улыбка Томаса разочарованно погасла. Видимо, игра закончилась.

– Удачи, – с искренним сожалением пожелал он.

С трудом отведя глаза и повернувшись, чтобы уйти, Аннализа задела плечом стену и уронила папку на пол.

Томас кинулся помогать.

– Не сильно ушиблась? – Он наклонился за рисунками.

– Ерунда. – Аннализа покраснела, отбирая папку.

– Пожалуйста, скажи, как тебя зовут, – повторил он, словно мелкая услуга давала право на какую-то награду. – Если мы больше никогда не встретимся, я хотя бы буду о тебе вспоминать.

Аннализа заметила, что его глаза поменяли оттенок, став зелеными.

– Элис, – солгала она.

– Элис… – повторил он. – Я буду думать о тебе, Элис.

– Пока, Томас.

Аннализа отвернулась и выбежала из музея, не давая себе возможности повторить ошибку матери.

Глава 2
Nonna и ее дом

Мост через реку Линден на въезде в Пейтон-Миллз они пересекли точно в срок, и такая спешка лучше всяких слов доказывала, что даже Нино предпочитает соблюдать бабушкины правила, зная, что с ней лучше лишний раз не связываться. Прошедший день Нино и Сара провели за едой и покупками, наверняка не забыв поразвратничать в каком-нибудь лесистом парке.

В неприглядном облике Миллза первым делом бросались в глаза высокие трубы текстильной фабрики из красного кирпича. В тысяча восемьсот двадцать седьмом году фабрику заложили на реке, используя силу течения как основной источник энергии. Даже в воспоминаниях маленькой Аннализы, приезжавшей погостить к бабушке, городок уже видал лучшие дни. По ворчанию фабричных рабочих можно было без особого труда заключить, что выработка текстиля упала по вине заграничных товаров.

На другом конце Миллза, в окрестностях дома Аннализы, деревья казались великанами рядом с домишками, где уже более сотни лет ютились такие же, как семья ее отца, наемники с фабрики и прочие представители трудового класса Мэна. Часть населения составляли рыбаки и охотники на лобстеров, которые не могли себе позволить жилье ближе к берегу. Жителям Пейтон-Миллза оставалось лишь мечтать о высоких домах, которые показывают в кино. Да что говорить, половина прихожан церкви, которую посещала Аннализа, даже ни разу не бывали в Портленде, словно полтора часа езды были каким-то непреодолимым препятствием. Многие из них, не говоря уже о ее бабушке, и вовсе считали, что от Портленда одни неприятности.

Аннализа попрощалась с Нино и Сарой и шагнула в ночь. Хотя еще не было и семи, везде стояла сверхъестественная тишина. После захода солнца улицы Пейтон-Миллза мгновенно пустели. Исключение составляли только пятничные вечера во время футбольного сезона, когда в городе проходили местные матчи.

Аннализа пересекла крохотный палисадник перед домом, который по требованию бабушки добросовестно пропалывала каждое субботнее утро. Три ступеньки вели на переднюю веранду, где располагалась ее летняя мастерская – стул, мольберт и ящик с красками. На потолке покачивалась ветряная подвеска, собранная когда-то Аннализой вдвоем с мамой из старинных ложек и серебряных колокольчиков. Вечер стоял безветренный, поэтому подвеска молчала. И все же Аннализа ощущала ее силу, стоило только вспомнить о бесчисленных часах, проведенных с мамой на боковой веранде в Бангоре под вечный перезвон ветряных колокольчиков.

Ободрив себя тем, что сегодня сделан еще один шаг навстречу мечте, Аннализа вбежала в дом, окликая бабушку. Nonna обитала там же, где и всегда: на кухне. Хотя пол в их маленьком доме был довольно приличный, линолеум на кухне протерся, его исчеркали царапины от черных ортопедических ботинок бабушки. Соленый травяной запах из кастрюли с кипящим на плите куриным супом напомнил Аннализе, что она еще не обедала.

– Как успехи? – Nonna мыла посуду в мойке; позади нее клубился пар. Как всегда, она щедро коверкала английскую речь на свой родной манер.

Аннализа встала у нее за спиной; вблизи было хорошо заметно, что она намного выше бабушки.

– Джеки меня похвалила – ей понравился тот рисунок с похоронами. Но она считает, что я пока не нашла собственного голоса.

Nonna закрыла кран и обернулась, вытирая руки о фартук, повязанный на миниатюрной талии.

– Вот как.

Ее короткие седые кудри при определенном освещении отливали сиреневым; над правой бровью темнела родинка, привлекавшая внимание к редеющим волосам. На носу сидели давно вышедшие из моды очки в толстой черной оправе.

– И все-таки можешь мною гордиться, – продолжила Аннализа. – Я все равно не сдамся. Она была в восторге – говорила, что у меня есть талант.

Только бы Nonna была в духе и согласилась ее выслушать.

– Конечно, есть, да еще какой, – подтвердила Nonna, числившаяся в ряду ее самых преданных поклонниц. Еще задолго до того, как Аннализа потеряла родителей и переехала в Миллз, Nonna взялась собирать самую большую на свете коллекцию ее рисунков. Она уже увесила ими почти все стены. – Я постоянно твержу, что ты молодец, а ты все не веришь.

«Была не была», – решилась Аннализа.

– Джеки дала мне совет.

– Какой еще совет? – подозрительно прищурилась Nonna.

– Она считает, что я обязана переехать в Портленд, иначе никогда не смогу вырасти как художница.

Nonna картинно вцепилась в свои курчавые волосы.

– Иисус, Мария и Иосиф! Ты опять за свое!

– Да, опять.

С умением бабушки разыгрывать драмы ей была прямая дорога в Голливуд. Справедливости ради надо признать, что у нее хватало оснований не пускать Аннализу в Портленд, но самая главная причина заключалась в том, что именно в Портленде отец Аннализы пристрастился к выпивке.

– Джеки права, – настаивала Аннализа, не оставляя надежды переубедить бабушку. – Как я смогу чему-то научиться, если не уеду отсюда?

– Художнику все равно где жить. Самое главное – это старание.

– А еще вдохновение, хорошие учителя и смена обстановки, – добавила Аннализа.

Nonna махнула рукой.

– Учителей у нас хватает! Просто ты нос воротишь!

– Ты права! Один мистер О'Райан чего стоит! – Вспомнив школьного учителя рисования, Аннализа тоже призвала на помощь драматические способности и закатила глаза.

– Раз нужен другой учитель, поищем в Давенпорте, – стояла на своем Nonna. – Нино будет тебя возить.

Давенпорт был, бесспорно, прекрасен и куда современнее Миллза – но все равно стоял на отшибе от больших городов.

– Так значит, ты предлагаешь рисовать скалистые утесы, лобстеров и маяки, а в свободное время играть в бридж и отдыхать в спа? Нет уж, спасибо. Я поеду в Портленд – там жизнь бьет ключом. Мне надо окрепнуть, повидать мир. Надоело сидеть в клетке.

Nonna потянулась за кухонным полотенцем и стала вытирать тарелки, стоящие возле мойки.

– Значит, собралась к этим шаромыжникам? Так, что ли?

– О господи, – сникла Аннализа. – Все вы, к северу от Портленда, одинаковые. Думаете, что кроме вас кругом одни сумасшедшие.

Вот потому она и недолюбливала маленькие городки Мэна. Как раз из-за этого вечного противостояния.

– А так оно и есть, – заверила Nonna, составляя сухие тарелки в стопку. – Мир просто кишит опасностями, можешь мне поверить. Пейтон-Миллз не так уж плох, как ты думаешь.

– Nonna, я не намерена кончить, как мой отец. Я собираюсь в Портленд не для того, чтобы гулять ночи напролет. По мне так Пейтон-Миллз… это просто ад какой-то.

Аннализа тут же пожалела о своих словах.

Nonna грохнула только что вытертой деревянной поварешкой об стол и процедила сквозь зубы:

– Следи за тем, что говоришь. Здесь твои корни. Не забывай об этом.

– А я и не думала забывать, – с трудом держа себя в руках, ответила Аннализа. – Прости, вырвалось. Просто все суют нос в чужие дела. Стоит чихнуть, и вся семья об этом судачит. Да что там семья – целый город. И никто не хочет признавать, что где-то существует целый мир, где люди мыслят иначе… и не обязательно неправильно.

Нахмурившись, Nonna положила полотенце и обернулась.

– Когда-нибудь ты поймешь, что нет ничего важнее семьи, и пожалеешь, что так ненавидела Миллз. – Она постучала Аннализе по лбу. – Вот откуда обычно все беды.

Аннализа вздохнула. Кроме бабули, она никому на свете не позволяла так собой помыкать.

– Семья… вечно все упирается в семью. Как она ни прекрасна, мне нужно хоть изредка бывать одной. Может, тебе не понять, но мне пора уехать. С этого дня я буду беречь каждый цент и рисовать каждую свободную минуту, а когда окончу школу в следующем году – перееду в Портленд.

– Там видно будет, – отрезала Nonna.

– А это не тебе решать. Мне уже исполнится восемнадцать. – Аннализа смягчилась. – Но без твоего благословения мне придется тяжело. Может, я и вернусь, но сейчас мне точно надо уехать.

Nonna скрестила руки на груди и испепелила ее взглядом. Аннализа часто шутила, что, если Никсон всерьез хочет избавиться от коммунистов, пусть посылает во Вьетнам ее бабушку. Хорошо, что Аннализа не водила домой ухажеров – едва переступив порог, они бы сразу дали деру со страху.

– То есть ты поедешь в Портленд на свои гроши от торговли мороженым? – не меняя свирепого выражения лица, спросила Nonna.

Аннализа уже больше года подрабатывала в магазинчике «У Гарри», раскладывая мороженое и взвешивая конфеты.

– И буду продавать рисунки всем, кто предложит хоть пару долларов. А если понадобится, поселюсь на заброшенном складе в старом порту.

– Только попробуй! – рявкнула Nonna, оживая, как солдат по сигналу боевой тревоги.

– Ты меня не остановишь, – не сдавалась Аннализа. – Я никому не дам себя удержать, как отец держал маму.

Nonna хлопнула по столешнице.

– Удержать? Да ты сама себя держишь, а все потому…

– Да почему же?

Варево в кастрюле едва бурлило, но Аннализе казалось, что она сама сейчас вскипит, как перегретый суп.

– …Потому что в тебе накопилось слишком много гнева, – закончила Nonna. – Пора оставить прошлое, Аннализа. Прошло уже больше двух лет. Долго мне еще терпеть твои выходки?

Аннализа и сама понимала, что потеря родителей сильно испортила ее характер, который и в детстве был далеко не сахар. Может, причина заключалась в том, что она Телец, и отчасти так сложились звезды. Наверное, повлияло все разом – итальянская кровь, день рождения в апреле, но прежде всего – несчастный и озлобленный отец, который по большому счету собственными руками свел ее любимую мать в могилу. Только бабушке от этого было не легче.

Может, они с бабулей потому и ругались, что были так похожи. Сходство бросалось в глаза, хотя Аннализа на две головы обогнала ее ростом. Когда гостям попадалась черно-белая фотография бабушки в Неаполе, сделанная в юности, они непременно замечали, как похожи их с внучкой большие карие глаза («Оставьте в покое мои глаза», – ворчала про себя Аннализа) и густые вьющиеся волосы. Но самое главное, они обе были упрямы, как и все жители Мэна.

Аннализа отступила назад, словно сдаваясь.

– Я и хочу расстаться с прошлым. Для того и уезжаю.

Nonna облокотилась о мойку.

– Одно дело – отпустить горе, другое дело – уехать. Зачем тебе Портленд? Чтобы найти себя, надо только обрести мир в душе.

– Мир? – замершая посреди кухни Аннализа горько усмехнулась. – И где же он – этот мир? Может, во Вьетнаме? – Было так обидно снова получить щелчок по носу, когда впереди наконец-то забрезжила надежда. – Нет никакого мира и никакого счастья. Иногда мне кажется, что и Бога тоже нет.

Nonna хлопнула по столешнице. В мойке зазвенели грязные тарелки.

– Не смей так говорить!

– А я говорю правду! – Аннализа уперлась руками в бока.

– Значит, Бог тебе нужен как никогда! – тоже подбоченившись, припечатала Nonna.

– Пусть приходит – добро пожаловать, – язвительно ответила Аннализа. – Он знает, где я живу.

Всю жизнь она исправно молилась и ходила в церковь. После смерти родителей Бог ей изрядно задолжал.

Nonna схватила поварешку и сунула ее в кастрюлю с супом.

– Не только ты пережила потерю.

– Но только я осталась без родителей.

– Он был моим сыном, – напомнила Nonna, размешивая суп. – Я потеряла его, как и ты. А потом лишилась мужа, с которым прожила сорок четыре года. Не думай, что, кроме тебя, никто в семье не знает, что такое горе.

– Он был моим отцом! – крикнула ей в спину Аннализа.

– И моим сыном! – живо обернувшись, Nonna ударила себя ладонью в грудь. – Моим сыном!

Аннализа всем сердцем ощущала ее горе. Она понимала, что хочет сказать Nonna. Смерть Тони Манкузо стала потерей для всей семьи, ведь он был не только отцом, но и сыном, братом и кузеном. Первым ударом для Манкузо оказалась сгубившая его страсть к выпивке, а вторым – автокатастрофа.

Такой же потерей стала для всех смерть Селии, матери Аннализы. После свадьбы родителей Аннализы весь клан Манкузо надеялся, что умная и талантливая красавица Селия Руссо уведет Тони с кривой дорожки. В первые годы она и вправду справлялась, но потом победило виски.

Не выдержав, Аннализа повернулась к бабушке спиной и, обливаясь слезами, выбежала из кухни. Ворвавшись в свою комнату и в сердцах хлопнув дверью, она схватила тяжелый томик сочинений Микеланджело и швырнула его в угол. Книга опрокинула мольберт с незаконченной картиной, над которой Аннализа работала в последнее время. Девушка бросилась на кровать.

Сквозь тонкую стенку было слышно, как Nonna громыхает посудой, словно рассчитывая таким способом еще крепче вбить свою правоту Аннализе в голову.

Подтянув колени к груди, Аннализа уставилась на лавовую лампу на прикроватной тумбочке, надеясь, что неоново-зеленые шарики погасят кипящую в душе ярость. Ее миниатюрная бабуля всегда умела накалить страсти до предела. Она была просто вылитой свирепой итальянской none. Больше никто не умел с таким чувством произносить тирады, достойные Оскара, и так метко давить на чувство вины.

Несмотря на частые ссоры, Аннализа уважала бабушку за сильный характер и за то, что на ней держалась вся семья. Однако ей совершенно не хотелось стать на нее похожей. У Аннализы не было ни малейшего желания влачить существование нищей и вечно беременной домохозяйки, привязанной к кухне и отрезанной от всего мира. В их семье жизнь женщины была, можно сказать, предопределена с самого начала, и Аннализу не устраивал такой расклад.

Хотя Аннализа ненавидела отца, ей нравилось, что он сам вырвался из Миллза и пытался следовать за своей мечтой. Даже повредив спину и начав выпивать, он в какой-то момент сумел бросить, поступить в колледж и найти хорошо оплачиваемую работу в банке. К тому времени, как он встретил мать Аннализы, он вновь взлетел на гребне успеха, пусть и ненадолго.

Аннализа мечтала стать такой же независимой, как отец. Она не хотела выслушивать чужие советы о том, что делать, где жить, за кого пойти замуж и во что верить. Неудивительно, что отец сбежал из Миллза без оглядки – Nonna наверняка его подавляла.

Аннализа не хотела вечно сравнивать себя с отцом, ей и думать-то о нем не хотелось, но она ощущала в Миллзе его присутствие. Господи, да она жила в той самой комнате, где он ютился с двумя братьями до самого окончания старшей школы. Ее мольберт стоял именно на том месте, где спал ненавидевший живопись отец. Вдобавок почти все Манкузо, кроме Нино и двух-трех родственников, были с отцом на одно лицо. А Nonna еще спрашивала, что ее держит… В довершение всего, в Миллзе ей никогда не стать настоящей художницей, что бы там ни твердила Nonna и все остальные.

Двадцать минут спустя, наконец успокоившись, Аннализа решила извиниться. Может, бабушке и не нужны ее извинения, но мама никогда не ложилась спать, не помирившись, и Аннализа бережно хранила эту привычку. Шагнув в коридор, она заметила полоску желтого света, пробивающегося в дверную щель из бабушкиной комнаты. Пройдя по коридору мимо семейных фотографий и развешанных по стенам рисунков, она остановилась перед дверью.

Подняв руку, чтобы постучать, девушка в последнюю секунду замешкалась и вместо этого прильнула к двери ухом. Бабушка имела привычку долго молиться перед сном, а иногда Аннализа слышала, как она с кем-то разговаривает – то ли с покойным мужем, то ли с ее отцом.

Но сейчас, судя по звукам, она плакала.

Аннализе стало ужасно стыдно. Что она за чудовище? Как могла так расстроить приютившую ее бабушку? И ведь Nonna права. Почему Аннализа вечно думает только о себе одной?

– Nonna? – тихо поскреблась она. – Можно войти?

Одетая в ночную рубашку Nonna приоткрыла дверь.

– Что случилось, nipotina?

– Мне так стыдно, – повесив голову, пробормотала Аннализа.

Nonna оттопырила нижнюю губу, открыла дверь пошире и распахнула объятия.

– Знаю, знаю, – сочувственно отозвалась она.

Склонившись, Аннализа обняла бабушку за плечи.

– Я не понимаю, что мне делать…

Nonna похлопала ее по спине.

– Ничего, и со мной такое бывает. – Взяв Аннализу за руки, она посмотрела ей в глаза. – Хочешь верь, хочешь не верь, но я и правда рада, что ты живешь со мной. Так тяжело быть одинокой.

– Ты не одна, – вновь обняв бабушку, утешила ее Аннализа.

После долгого сердечного объятия, которого ей так не хватало, они пожелали друг другу спокойной ночи. Вернувшись к себе, Аннализа опустилась возле кровати на колени и попросила Бога простить ее за вздорный нрав, наставить и хоть немного помочь. Хотя уехать от бабушки будет непросто, нельзя отвергать подвернувшуюся возможность. Аннализа не знала, существует Бог по правде или нет, но хотела дать ему шанс проявить себя.

Глава 3
Алиса и Белый кролик

Весь остаток лета и первую половину осени, когда стало холодать, Аннализа трудилась не покладая рук: выстаивала за прилавком по две смены подряд, подрабатывая в магазине даже после начала учебного года, сколько позволял Гарри. А все, что не уходило на расходные материалы для рисования, откладывала для будущего переезда в Портленд.

Взяв за правило рисовать не меньше трех картин в неделю, Аннализа уделяла любимому занятию каждую свободную минуту. В поисках свежих идей девушка не упускала возможности составить компанию тетушкам и Нино, когда они выбирались за пределы Миллза. Иногда случались поездки во Фрипорт, Брансуик и Давенпорт. Обладая цепкой памятью, Аннализа тщательно все запоминала. События, от которых бурлил весь мир, просачивались в газеты и телевидение даже в захолустном Миллзе и тоже волей-неволей влияли на ее творчество. Еще бы, ведь даже Nonna признавала, что наступили диковинные времена и такого она не видала за всю свою долгую жизнь.

За последнюю пару месяцев мир словно сошел с ума. Сенатор Кеннеди сбросил с моста машину с пресловутой секретаршей. Нейл и Базз прогулялись по Луне. Никсон упорно посылал солдат во Вьетнам, нарушая обещание прекратить войну. Не прошло и недели после трагедии с Мэнсонами, как начался фестиваль в Вудстоке. Когда такие события валятся разом, трудно не заметить, что за безумие творится кругом.

Вудстокский фестиваль проходил всего в нескольких часах езды от Миллза, и Аннализа рвалась поехать туда с друзьями из Бангора. Но если бы ее поймали, ей пришлось бы распрощаться со школой и податься в сестры милосердия. И все же девушка мечтала присоединиться к движению боровшейся за правду молодежи.

По выходным после ужина ей приходилось выслушивать, как ее дядюшки, отличавшиеся узким кругозором и любовью к выпивке, толковали о политике и о войне. Аннализе казалось, что вся семья состоит из одних убежденных католиков и консерваторов. Все остальные мнения считались ересью. Женщины обычно поддерживали мужчин – поэтому Nonna до сих пор ворчала из-за грядущего переезда внучки в Портленд – рассадник порока. Но, как и многие молодые люди, Аннализа не собиралась бездумно принимать на веру все, что ей пытались внушить. Она хотела выбраться в люди и составить свое собственное мнение.

Похоже, только война не вызывала ни у кого сомнений в ее бредовости. Аннализа ни разу не слышала споров на этот счет. Ну хорошо, Штаты хотят избавить мир от коммунизма. Но зачем ради этого сражаться в джунглях за тысячи миль отсюда, зачем губить солдат и их семьи?

Мысли по этому поводу отразились на последних рисунках Аннализы, посвященных теме бунта. Девушка рисовала людей, протестующих против Никсона и войны. Рисовала женщин, стремящихся прорваться сквозь бесконечную череду непробиваемых стеклянных потолков. Рисовала хиппи, музыкантов, поэтов и художников, выражающих себя всеми возможными способами. Конечно, многие рисунки не нравились родственникам – такие она прятала под кровать.

Через три месяца после памятного разговора с Джеки в Портленде, в четвертую пятницу октября, Нино уговорил Аннализу сходить на футбольный матч от их школы. Аннализа была совершенно равнодушна к спорту. Отец прежде таскал ее болеть за команду его университета – «Бурых медведей Мэна», и вспоминать об этом не было никакой охоты.

Но даже те редкие обитатели Пейтон-Миллза, кто не интересовался жизнью местной команды, знали, что сегодня вечером ожидается главное событие года: «Спартанцы» против «Орлов Давенпорта». В отличие от Миллза, Давенпорт славился прекрасными ресторанами и площадками для гольфа, не говоря уже о его богатстве и авторитете. Давенпорт мог похвастаться и куда более живописными, чем у соперников, пейзажами. Но что касается футбола – корона первенства принадлежала Пейтон-Миллзу.

Трибуна для зрителей, где сидели, потерявшись в море синих футболок «Спартанцев», Аннализа, Нино и их друзья, располагалась на обширном поле позади весьма современной на вид старшей школы Давенпорта. Было холодно, не больше пяти градусов тепла. Многие болельщики кутали колени пледом.

Яркие огни прожекторов высветили лучшего игрока «Спартанцев», прорвавшегося сквозь защиту. Он мчался навстречу победе, и все как один болельщики вскочили на ноги.

Аннализа из чувства противоречия осталась сидеть. Ей было странно, как толпы людей могут сходить с ума из-за дурацкой игры, когда в мире происходят такие серьезные события. Видимо, люди просто искали способ отвлечься и поболеть за победу: в футболе все куда проще и понятнее, чем на войне.

Когда Нино сел обратно, Аннализа продолжила прерванный разговор про свой отъезд после окончания учебы.

– Понимаешь, я словно белая ворона. – Она равнодушно скользнула взглядом по игровому полю. – Ты видел хоть раз, чтобы девушку из Пейтон-Миллза не интересовали наши гориллы, бегающие туда-сюда со своим нелепым мячом? Только не думай, что я ненавижу Пейтон-Миллз – дело не в этом. Просто он не для меня. Миллз – это город моего отца, там его школа. Поэтому я не хочу иметь с ним ничего общего.

Нино поправил распятие на шее.

– Да все понятно, cugina mia. Я не обижаюсь. Одолжи мне диван для ночевки в Портленде – и никаких вопросов. А еще лучше комнату, чтобы водить туда городских девчонок.

Аннализа стукнула его по руке.

– Вот еще. Только попробуй привести ко мне девчонку. Тем более у меня так мало денег на съем, что вряд ли я найду куда положить верзилу вроде тебя.

Нино хмыкнул, не отрывая глаз от забивалы, занявшего место позади линии защиты.

– Сколько повторять – такой красотке, как ты, надо просто подцепить богатого парня, и дело с концом… А я буду время от времени у тебя зависать. Поищи среди богачей, живущих в больших особняках на Вест-Энде, или среди тех, у кого дом на воде в Кейпе.

– Я-то думала, что хоть кузен меня понимает. – Аннализа разочарованно покачала головой.

– Поживем – увидим, – отозвался Нино. – Не пройдет и месяца после отъезда в Портленд, как ты сама будешь хвастаться брильянтом на пальце и успехами в уроках по теннису.

Аннализа ткнула его в плечо.

– Ну что ты за болван, Нино. Если я докачусь до такого, можешь сразу меня придушить. Кому нужны эти отношения! Не помнишь, что ли? Мой отец загубил маме всю карьеру. – Группа поддержки «Спартанцев» изобразила стандартное приветствие, сопровождающее гол. Аннализа встала. – Пойду возьму «Мокси». Тебе захватить?

– Никто, кроме тебя, не пьет эту гадость. – Нино скорчил гримасу. – Принеси мне лучше «Краш».

Аннализа спустилась с трибуны, миновала девушек из группы поддержки, обогнула площадку для ворот и подошла к торговым палаткам, стоявшим со стороны местной команды. У окраины игрового поля под деревьями выстроились столики для пикника. На одном одиноко примостилась девочка, на вид чуть помладше Аннализы. Поставив локти на бедра и опустив подбородок на переплетенные пальцы, она сверлила взглядом землю, словно ей не было никакого дела до игры.

Именно с таким унылым и одиноким видом ходила Аннализа после того, как переехала в Миллз. Она взглянула на длинные очереди смеющихся подростков возле палаток с лимонадом и рыбными хот-догами и, сама не зная почему, повернула к девочке.

– Привет! Как дела, все нормально? – остановившись на расстоянии десяти шагов, спросила она.

Девочка подняла глаза, напоминая черепаху, готовую от робости тут же спрятать голову в панцирь. Ее прямые, словно разглаженные утюжком каштановые волосы были разделены ровным пробором. Новенький школьный пиджак намекал, что она явно живет в Давенпорте, а не в Пейтон-Миллзе.

– Нормально. – Изо рта у нее вырвалось облачко пара.

Ответив, девочка вновь уткнулась взглядом в землю, словно под тяжестью груза, привязанного к подбородку. Ее худоба тоже была знакомой: Аннализа и сама сильно похудела, когда после похорон пропал аппетит. Разговор не клеился, но Аннализе не хотелось останавливаться на полпути: поведение девочки слишком напоминало, что происходило с ней самой два года назад.

Где-то за спиной радостно загудели болельщики. Аннализа шагнула вперед.

– У тебя симпатичный пиджак.

Девочка бросила на нее короткий взгляд.

– Спасибо.

С чего бы начать? Надоедать не хотелось, только не бросать же человека в одиночестве. Вдруг ей надо с кем-то поговорить? На вид ей было лет тринадцать-четырнадцать. Аннализе тоже трудно приходилось в этом возрасте.

– Слушай, прости, что надоедаю, но, по-моему, настроение у тебя не очень, – осторожно начала она. – Или на земле показывают увлекательное кино, которого я не вижу. Как тебя зовут?

– Эмма. – Девочка попыталась улыбнуться шутке.

Еще один шаг. Аннализе чувствовала себя дипломатом на вражеской территории.

– Эмма, а тебе нравится игра?

Девочка наконец подняла голову, оторвав взгляд от земли, и уперлась в бедра ладонями.

– Ну а то, сплошное веселье, – язвительно ответила она. – Просто отпад.

– Ты что, не любишь футбол? – удивилась Аннализа.

Еще один шаг.

Эмма отвела взгляд в сторону.

– Терпеть его не могу.

Улучив минуту, Аннализа присела рядом на стол.

– Как я тебя понимаю! На что тут смотреть? Одна орава потных качков гоняет другую. – Обе взглянули, как команды строятся посередине поля. – А болельщики еще хуже. Не знаю насчет «Орлов» – может, ты за них болеешь, но фанаты «Спартанцев» просто с ума сходят от этих игр. Словно от подобной возни на поле есть хоть какая-то польза.

Следом за утробными рыками игроков послышалось бряцанье шлемов и ободряющий гул болельщиков.

Эмма едва заметно улыбнулась.

Вдохновленная успехом, Аннализа продолжила:

– Честное слово, ну что такого особенного они делают? Один бросает, другой ловит, бежит за линию, и вот пожалуйста – он герой! Вручим ему почетную медаль!

Девочка рассмеялась. «Пожалуй, стоит рассказать на воскресной исповеди отцу Ладука, что мне удалось рассмешить человека в унынии, – подумала Аннализа. – Может, отпустит за это грехи, накопленные в баталиях с бабушкой».

– Здорово ты их, – окинув ее взглядом, восхитилась Эмма.

– Спасибо, но, честно говоря, обсмеять футбол – пустяковое дело. – Аннализа протянула руку в перчатке. – Меня зовут Аннализа. – Обменявшись с Эммой рукопожатием, она спросила: – А зачем ты здесь сидишь, раз не любишь футбол?

Пожав плечами, Эмма вновь уставилась в какую-то интересную ей одной точку на земле.

– Лучше здесь, чем дома.

Аннализе очень хотелось ей посочувствовать, но она понимала, что не стоит лишний раз совать нос в чужие дела.

– Могу я чем-то помочь?..

Эмма покачала головой.

– Со мной брат, но все равно спасибо.

Аннализа оглянулась на палатки, откуда доносился запах хот-догов и попкорна.

– А где он?

Эмма вздрогнула, скрестив руки на груди.

– На трибуне, с друзьями. Он добрый – всегда зовет меня с собой, но в последнее время мне нечего с ними делать. Они все старше меня.

– Да еще футбольные фанаты, – понимающе кивнула Аннализа. – И поговорить-то не о чем.

Эмма вновь улыбнулась. Кажется, не такое уж это плохое занятие – вытаскивать девчонок из депрессии. Жаль, Аннализе никто не помогал два года назад. Да и сейчас тоже.

– А что нравится тебе? – полюбопытствовала девушка, решив, что болтать с Эммой куда приятнее, чем сидеть на трибуне. – Футбол ты не любишь. Тогда что? Я, например, художница. Пишу картины, точнее, писала бы, если бы не пришла сегодня на футбол.

Эмма откинулась назад, опершись руками о стол.

– Мне нравится музыка.

– Здорово, а какая например?

На голову Аннализе опустился листок или что-то похожее. Она попыталась его смахнуть, но сдалась после нескольких безуспешных попыток.

– «Битлз», – ответила Эмма.

Толпа болельщиков вновь радостно загудела – начинался следующий раунд бестолковой игры.

– О, «Битлз»… Я тоже их люблю.

– Правда? А ты слушала Abbey Road? – Эмма оживала на глазах.

– Еще нет, – призналась Аннализа. – До меня обычно не сразу доходят новые альбомы. Ты будешь смеяться, но я до сих пор люблю Элвиса.

Что-то опять упало на голову, и Аннализа посмотрела наверх. Над ними нависали ветки дерева, но листья уже давно облетели.

– В следующую пятницу я хочу сбежать в Файрхэвен на выступление Cold River. Знаешь их?

– Вроде что-то знакомое.

– Вполне стоящая группа. Чем-то похожи на Creedence.

То, что Аннализа принимала за листья, снова упало на голову, и на колени скатился комочек попкорна.

– Что за дела… кто-то кидается в меня попкорном.

Аннализа оглянулась:

– Может, хватит!

Из-под соседнего столика вынырнул парень с пакетом попкорна и помахал им. Луч прожектора высветил его лицо, и Аннализа тут же его узнала. Это был Томас, шутник из музея.

Томас подошел к их столику, сияя все той же отпечатавшейся в памяти улыбкой.

– Ты что, следишь за мной? – поинтересовался он у Аннализы.

– Вот и я хотела спросить то же самое, – парировала девушка.

Уж больно это походило на правду.

– Вообще-то ты разговаривала с моей сестрой. – Томас указал на Эмму.

Эмма утвердительно хмыкнула, пожав плечами.

Присмотревшись к Томасу, Аннализа обратила внимание на его красный свитер.

– Так ты в команде «Орлов»?

– Пожизненно. – Он встал перед Аннализой, загораживая игровое поле. – Я окончил школу в этом году, теперь учусь в Вестоне. – Вестоном назывался небольшой привилегированный колледж из «Лиги плюща» в нескольких милях от Давенпорта. – В прошлый раз, когда мы встречались, я был на экскурсии по искусствоведению с одноклассниками.

– Ах да, ты же скульптор, – съязвила Аннализа.

– Скульптор? – вмешалась Эмма с таким видом, будто Аннализа окрестила его космонавтом. – Да он не может слепить даже снеговика!

Томас бросил на нее обиженный взгляд.

– Сдаешь, сестренка? Я думал, ты на моей стороне.

Аннализа расхохоталась, чтобы поддразнить Томаса и поддержать Эмму. Эмма засмеялась вместе с ней, а потом присоединился и Томас.

– А ты, выходит, болеешь за «Спартанцев»? – уже серьезно обратился он к Аннализе.

– Еще семь месяцев.

– Посмотрим, чья возьмет.

Парень присел у ног Эммы и положил руку ей на бедро.

– Значит, вот как? Отлучилась на минутку и уже болтаешь с моими врагами? – И добавил более мягко: – Не соскучилась? Мы тебя искали.

Эмма робко покосилась на Аннализу и перевела взгляд на брата.

– Нет, мне не скучно. Просто надоело смотреть на игру.

Томас ободряюще похлопал ее по ноге.

– Ну и отлично. Главное, что тебе хорошо. – Видимо, не желая больше смущать сестру, он обратился к ним обеим: – А вы в курсе, что вам нельзя друг с другом разговаривать? Представляешь, Эмма, это та самая девушка из Портленда, про которую я рассказывал.

– Да ладно? – недоверчиво переспросила Эмма.

«Зачем он рассказывал обо мне сестре?» – мысленно удивилась Аннализа.

– Я надеялся, что рано или поздно снова на тебя наткнусь. – Томас не скрывал удовольствия. – Кто бы мог подумать, что мы почти соседи.

Пора было уходить, пока разговор окончательно не скатился во флирт. Аннализа обернулась к Эмме.

– Приятно было познакомиться.

– Мне тоже, Аннализа, – ответила Эмма.

Девушка мысленно чертыхнулась. Теперь не отвертишься.

– Аннализа? – повторил Томас. – А я думал, что тебя зовут Элис.

Эмма фыркнула от смеха.

– Ха-ха-ха. Сразу видно, что ты ей с первого взгляда понравился. Томас не привык, чтобы ему отказывали, – объяснила она Аннализе.

Девушка спрыгнула на землю.

– Все когда-то случается впервые.

Отойдя на несколько шагов, она помахала на прощанье:

– Рада была встрече, Эмма. Посоветуй, как объяснить твоему брату, что он не в моем вкусе?

– А почему не в твоем вкусе? – Томас встал и шагнул к ней. – Объясни, и тогда я отстану.

Лучше осадить его сразу, не то в один прекрасный день явится к ней на порог.

– Во-первых, мне разрешают встречаться только с итальянцами. Если нарушу правило, бабушка меня убьет, да и тебя в придачу.

Томас шагнул вперед.

– Откуда ты знаешь, что я не итальянец?

– Готова поспорить: ты даже не католик.

– Хочешь, побьемся об заклад? – усмехнулся парень.

– Он не врет? – обратилась Аннализа к Эмме, которую ужасно забавлял этот спектакль.

– Откуда я знаю. – Эмма широко улыбнулась. Куда только подевалось все ее уныние и застенчивость?

Аннализа обернулась к Томасу:

– А ну-ка прочитай «Отче наш».

– Что, прямо сейчас? – Томас вдруг очутился в шаге от нее.

Она пожала плечами: дескать, ну если хочешь что-то доказать.

– Очень наш, со смузи на небесах… – начал он и замолчал. – Ну ладно, твоя взяла – я не католик и даже не итальянец. Зато люблю макароны, – добавил он ни к селу ни к городу.

Девушка невольно хихикнула, едва сдержавшись, чтобы не расхохотаться во все горло, и собралась уходить.

Не успела она открыть рот, чтобы попрощаться, как к ним подошел коренастый парень с бритой головой, примерно ровесник Томаса.

– Вот ты где, Эмма! – проворчал он. – А я уже обшарил все вокруг до самой парковки. Ты как, бодряком?

Он присел на оставленное Аннализой место на столике для пикника и приобнял девочку за плечи.

– Мы для тебя недостаточно крутые?

– Познакомься, Элис – Митч Гаскинс, – представил Томас.

Девушку царапнула досада: он нарочно назвал фальшивое имя или и в самом деле забыл настоящее?

– Хотя Митч отличный автомеханик, такого дуралея еще поискать. Как видишь по прическе, он только что вернулся с курсов базовой подготовки. Торопится поскорее отбыть во Вьетнам.

Митч пожал плечами.

– А что поделать, если я прирожденный солдат? Приятно познакомиться, Элис.

– На самом деле меня зовут Аннализа, – поправила девушка.

Напоминание о войне ее тяготило: ведь Митч скоро уедет драться за их страну, причем по собственному желанию, раз вызвался добровольцем.

– Точно – Аннализа! – Томас покаянно хлопнул себя по лбу и улыбнулся ей, показывая, что это шутка.

Девушка скорчила в ответ недовольную гримасу. Когда-нибудь он доиграется со своими шуточками.

Бросив взгляд на зрительскую трибуну, она вспомнила про Нино, который наверняка ее потерял.

– Пойду искать друзей. Пока, Эмма. Пока, Митч.

– А как же я? – Томас очаровательно улыбнулся, состроив обиженное лицо.

– Всего хорошего, любитель макарон, – попрощалась она.

Бывает, что в жизни попадаются на редкость обаятельные парни. Томас как раз из их числа, только слишком уж языкастый. Такой задурит девчонке голову, а она потом страдай.

Глава 4
Cold River

Неделю спустя, в ночь Хеллоуина, заранее одетая Аннализа выскользнула из постели. Взяв сумку и ботинки и обернув вокруг шеи красный шарф, девушка прошмыгнула в коридор. Как бы ей ни хотелось рвануть из дома со всех ног, она кралась на цыпочках с преувеличенной осторожностью, прямо как герой мультфильма. В гостиной Аннализа облегченно вздохнула. Странно, что ее до сих пор не подкараулила бабуля с деревянной поварешкой наперевес. «Провести меня вздумала, ragazza!» – рявкнула бы она, шлепнув Аннализу поварешкой пониже спины или, хуже того, по плечу. Попытка улизнуть без разрешения – еще не самое страшное преступление: вот если бы Nonna уличила ее в отсутствии лифчика – это была бы катастрофа. Но Аннализе было плевать – можно подумать, кто-то носит их в нынешнее-то время.

Босиком, в одних носках, Аннализа шаг за шагом кралась по гостиной. Голые сосновые половицы невыносимо скрипели. Она окинула взглядом троицу, охранявшую уличную дверь. Сколько Аннализа себя помнила, справа от двери всегда висела глянцевая фотография Фрэнка Синатры в рамке, а рядом располагался портрет Папы Римского Павла IV. Вскоре после того, как застрелили Джона Кеннеди, двенадцатилетняя Аннализа порадовала бабушку его карандашным портретом, нарисованным на газетной бумаге. Влюбленная в Кеннеди Nonna оправила портрет в рамочку и повесила под фотографией господина Синатры. Так и образовалась эта троица.

Аннализа обмакнула пальцы в купель со святой водой, висевшую справа от портрета папы римского, перекрестилась, попросила у всех троих прощения и вышла на ночную улицу. Она извинялась не только за сегодняшний побег, но и просила отпустить все будущие грехи – недавно Nonna в очередной раз устроила ей головомойку насчет переезда в Портленд.

Музыкальная подвеска переливчато звенела, потревоженная свежим ветром. Что, если мать сейчас смотрит на Аннализу и качает головой? Но тогда Селия Манкузо знает, что ее дочери приходится в одиночку решать слишком сложные для семнадцатилетней девушки вопросы. Наберись мама храбрости бросить мужа, она была бы сейчас жива и помогла бы Аннализе разобраться с задачами, которые ей подбрасывала жизнь: стоит ли верить парням вроде Томаса и надо ли уезжать из Миллза. Мама наверняка поддержала бы решение переехать в Портленд. Только, увы, она всегда прощала отца, и в последний раз это обернулось бедой. Теперь некому было позаботиться об Аннализе.

Девушка свернула по тротуару налево и зашагала по соседней улице. Кое-где на верандах окрестных домов скалились кривыми зубами тыквенные головы. Крик неясыти заглушил отдаленный звон ветряной подвески. Оглянувшись, она присмотрелась – не светятся ли бабушкины окна? Похоже, обошлось. И слава богу. Аннализа мечтала спустить пар, но только не ценой очередной домашней ссоры. Лишняя ругань не нужна была ни ей, ни бабушке.

– Эй, бродяга, подвезти? – В нескольких шагах от нее затормозил побитый автомобиль, и в окно высунулся Нино. Аннализа понятия не имела, что за модель водит ее кузен и кто ее собирал – чудом было, что древняя развалюха до сих пор громыхала по дороге.

Рядом с Нино уже сидела его очередная девушка, поэтому Аннализа забралась на заднее сиденье к их с Нино подруге Кристине.

– Держи, крошка. – Кристина протянула ей банку Old Milwaukee.

Если Аннализа по характеру напоминала дракона, а Nonna – тигра, то Кристина походила на нечто среднее между рысью и милой кошечкой – коготки имеются, но царапаются не больно. Пожалуй, в Миллзе она приходилась Аннализе самой близкой подругой, хотя это ни о чем и не говорило: настоящие друзья, не считая Нино, остались в Бангоре, только со временем отдалялись все больше.

Кристину, по обыкновению, сопровождал Роджер – неплохой, но довольно примитивный парень. Сколько Аннализа его знала, с ним всегда было скучно разговаривать. Роджер с Кристиной начали встречаться еще в девятом классе и успели изрядно надоесть Аннализе своими сексуальными похождениями. Откровенно говоря, Кристина любила Роджера вовсе не за его умственные способности.

– Вовремя ты пришла, – заметила Кристина. – Мы уже делали ставки. Нино думал, что ты струсишь.

– Да ладно? – отозвалась Аннализа, вдыхая ананасовый запах освежителя воздуха, болтающегося над задним стеклом. – Просто он куда больше меня боится бабушки.

– А по-твоему, ее нечего бояться? – отпарировал Нино.

Они мчались по ночной дороге; в окна задувал холодный ветер; по радио играл рок-н-ролл. Незаметно для себя осушив первую банку пива, Аннализа потянулась к коробке на полу машины за следующей. Девушка до сих пор кипела после ссоры с бабушкой. Отчаянно не хватало мамы. День выдался тяжелый, работы было выше крыши – наконец-то ей выпала возможность перевести дух.

– Вот это другой разговор! – одобрил Роджер. – Налетай, не стесняйся.

Аннализа закатила глаза, хотя в темноте ему было этого не видно.

Дорога на север заняла один час, и за это время Аннализа прикончила еще четыре банки – раньше она никогда не выпивала столько за один присест. Друзья не отставали, судя по тому, что им дважды приходилось останавливаться, чтобы справить нужду в соседнем лесочке.

Пиво заглушило обиду на бабушку, и Аннализа наконец смогла погрузиться в великолепную музыку Led Zeppelin, T‍hree Dog Night и Тhe Who, игравшую по радио. Все заботы ушли, и ей стало хорошо, хотя целовавшиеся под боком Роджер и Кристина слегка мешали наслаждаться жизнью. Неужели нельзя было подождать, пока Нино припаркует машину? Или хотя бы лизаться потише?

Пристроившись в длинную цепочку машин с завзятыми меломанами, Нино медленно двинулся по усыпанной гравием дороге, пересекавшей густой строевой лес. Метров через пятьсот они миновали деревья и на вершине холма увидели подсвеченный прожекторами темный облезлый амбар, о котором Аннализа так много слышала. В этих стенах играли лучшие группы северо-восточных штатов. Девушку охватило предвкушение: уж если отрываться от рисования, то хотя бы ради музыки, а не ради футбола.

Люди с фонарями указывали путь к большой лужайке, служившей парковкой. Пять автомобилей, включая Нино, припарковались, и все высыпали на свежий воздух навстречу буйству ночи. Из множества машин неслись, соревнуясь в громкости, звуки блюграсса, фолка, рока и еще всякой всячины. В воздухе клубился дым табака и марихуаны, всюду витал запах травки.

Роджер пробил ключом дырку в банке и залпом проглотил пиво. Наверное, его замучила жажда, пока он сосался в машине с Кристиной. Неудивительно, что у Аннализы не было охоты ни с кем встречаться. Такие типы, как Роджер и ее отец, сильно подпортили ее мнение о мужчинах. Именно поэтому, сколько бы Томас ни старался, она не собиралась ему доверять.

Друзья сгрудились возле багажника и начали собирать компанию. Аннализа облокотилась о бампер, разглядывая становящиеся в очередь автомобили и проходящих мимо людей. В четвертой по счету машине какой-то хиппи бренчал на акустической гитаре не хуже Пола Саймона. Или ей так казалось, и во всем было виновато пиво.

Неподалеку в кузове грузовика расположилась парочка – они курили марихуану, по очереди передавая друг другу косяк. Аннализа подошла:

– Можно стрельнуть сигарету?

– Валяй, подруга. Кури, сколько влезет. – Окутанный дымом парень протянул ей окурок.

Аннализа крепко затянулась, наполнив легкие дымом. Она подсела на марихуану еще летом, с подачи Нино, и с тех пор курила в компании кузена не реже двух раз в неделю. Все заботы, не дававшие покоя в Миллзе – ощущение клетки, нотации бабушки, не желающей ее отпускать, тоска по матери – отошли еще дальше на задворки памяти.

Гитарист запел All Along the Watchtower, и Аннализа полностью растворилась в песне. Если не считать рисования, от кошек, целыми днями скребущих на душе, ее спасала только музыка. Ладно, надо признать, что сегодня с этой задачей прекрасно справлялись пиво и марихуана.

– Эй, хорош мечтать, – отвлек ее от размышлений Нино. Аннализа успела вернуться к машине и любовалась звездами, облокотившись о капот. – Ты идешь? Сейчас начнется.

Девушка присоединилась к друзьям, и они стали пробираться на вершину холма к амбару, лавируя между машинами. Один раз она споткнулась, но удержалась на ногах. Может, тот косяк и был лишним.

В широкие двери амбара влилась толпа из нескольких сотен молодых людей. Благополучно оказавшись внутри, Аннализа обнаружила, что потеряла друзей. Она пробилась направо, нашла свободное местечко у стены и стала озираться по сторонам, высматривая в море голов макушку Нино. Но тут толпа зашумела, и девушка, сдавшись, повернулась к сцене.

Вышли четверо молодых музыкантов из группы Cold River, и в этот раз Аннализа присоединилась к ликованию зрителей. Все музыканты, которые до сих пор попадались ей по телевизору, выступали в одинаковых синих брюках и белых рубашках, с аккуратными прическами. Но ребята из Cold River оказались лохматыми длинноволосыми рокерами в каком-то отрепье. Встав на цыпочки, Аннализа во все глаза смотрела, как они располагаются перед гигантским золотистым занавесом.

Верхнее освещение погасло, остались только софиты, ярко освещающие сцену. Гитаристы ударили по струнам, и звук из огромных усилителей разом перекрыл гул зрителей. Толпа заколыхалась в хаотическом танце. Аннализа наслаждалась кайфом и приятным отупением, хотя и понимала, что слегка перебрала. Она полностью отключила голову и просто двигалась в ритме музыки.

Вокалист, одетый в армейскую куртку и джинсы, прошелся по сцене и лучезарно улыбнулся, приветствуя публику. Девушке казалось, что она плывет в космосе, всем телом отдавшись ощущению свободы и безграничного кайфа. Все мысли исчезли в ночи, их заглушили рокот баса, пронзительное соло гитары, берущий за душу голос вокалиста и слаженное звучание группы.

Эти парни на сцене уже нашли свой голос, хотя были немногим старше Аннализы. Скоро и она найдет свой – иначе и быть не может.

Следующая песня оказалась балладой. Все парочки в зале сплелись в объятиях. Аннализа закрыла глаза, слушая музыку. Ее качало все сильнее, жаль, что нельзя было хоть немного протрезветь усилием воли.

Девушка плыла на волнах кайфа, когда возле нее раздался чей-то голос:

– Хочешь потанцевать?

Аннализа обернулась посмотреть, у кого хватило наглости к ней приставать.

Рядом стоял языкастый парень с побережья, сияя знакомой улыбкой.

– Аннализа в Стране чудес… Или правильнее сказать – Алиса?

– Вот так везение… – пробормотала она. Наверное, померещилось. Раз язык уже заплетается, значит, не стоит особо верить глазам.

Томас подошел ближе.

– Третий раз – это уже не шутки! – громко сказал он, перекрикивая музыку. – Похоже, судьба намекает, что мы обязаны станцевать хотя бы один танец. – Он предложил ей руку.

Аннализа воззрилась на нее с таким ужасом, словно ей в живот упиралось заряженное дуло пистолета.

– Нет уж, спасибо…

Да он издевается… Пусть сколько угодно расточает свое обаяние – даже пьяная и обдолбанная, она прекрасно видит, что это всего лишь заманчивая приманка, за которой прячется смертельно опасный крючок.

Томас опустил руку.

– Как скажешь, Аннализа… Надо же было попробовать.

Девушка с трудом выдерживала проницательный взгляд его светлых глаз, не понимая, чего ей больше хочется: ударить Томаса или поцеловать.

– Сколько раз повторять – я не хочу с тобой встречаться, – еле ворочая языком, объяснила она. Мимо пролетело облако дыма от марихуаны, еще глубже вгоняя ее в транс.

Томас шагнул вперед.

– Что?.. Я не расслышал. – Он кивнул на группу, выступающую на сцене, и наклонился совсем близко к девушке.

– Я сказала… – Аннализа сбилась с мысли: ее тянуло к Томасу; всю настороженность как будто рукой сняло. Глубоко вздохнув, она упрямо повторила: – Я сказала, хватит. Все равно я не стану с тобой встречаться… можешь не тратить на меня свое обаяние.

Томас просиял: в наркотическом дурмане ей казалось, что он светится, как маяк в ночи.

– Так ты считаешь меня обаятельным? Значит, я не зря стараюсь?

– Это все пиво… виновато… – Аннализа качнулась назад и на кого-то налетела. Зал закружился перед глазами.

– Эй, держись! – Томас поспешно вытянул руку.

Аннализа возмущенно ее оттолкнула, но поняла, что подвернула лодыжку. Уже падая, девушка видела, как Томас пытается ее поймать. С размаху сев на утоптанный земляной пол, она завалилась головой назад.

Аннализе чудилось, что то ли три, то ли четыре Томаса опустились возле нее на колени, бормоча какую-то чепуху. Над головой вспыхивали огни, рядом мелькали ноги людей, танцующих под оглушительную музыку. Потом в глазах помутилось, и все цвета перемешались и смазались.

Глава 5
Дорога домой

Голова сильно кружилась; Аннализе казалось, что ее сейчас вырвет. Остатки сознания подсказывали, что Томас поднял ее с земли и несет к выходу из амбара. Подхватив девушку под спину и колени, он проталкивался сквозь толпу, дергающуюся в энергичном танце. Хаотичные движения и вспышки прожекторов над головой лишь усиливали тошноту.

Люди оборачивались посмотреть, что с ней случилось. Хотя Аннализа слышала, как Томас с кем-то разговаривает, все было словно в тумане. Но прохладный ночной воздух ее встряхнул – в голове немного прояснилось. Какое счастье, что она оттуда выбралась. Вот бы сейчас оказаться дома, в своей постели.

– Куда ты меня несешь? – пробормотала девушка, почти не надеясь, что парень ее поймет.

Томас все еще разговаривал – кажется, кому-то объяснял, что надо отвезти ее домой.

– Не волнуйся, – успокоил он Аннализу. – Я всего лишь вынес тебя на свежий воздух.

Небо кружилось черным водоворотом, и глаза норовили закатиться. Еще никогда ей не было так плохо. Хоть бы все поскорее закончилось.

Парень нашел островок травы и усадил Аннализу. Ей казалось, что рядом маячат два или три Томаса.

– Мне надо домой, – заплетающимся языком пробормотала она.

Томас опустился рядом на колени и стал задавать какие-то бессмысленные вопросы. Девушка словно со стороны слышала, как объясняет, что пришла сюда с Нино. Томас спросил что-то еще, но она не могла разобрать ни слова. Она пыталась отвечать, только, похоже, безуспешно.

Кажется, он повторял одни и те же вопросы: с кем ты приехала, как выглядит твой кузен и что у него за машина. Аннализа пошевелила губами… к горлу подступила тошнота, и она зажмурилась, молясь, чтобы все прошло.

– … уехать отсюда, пока тебя не поймали… ты несовершеннолетняя… алкоголь… – уловила она.

Мысль показалась здравой, и Аннализа на всякий случай повторила:

– Я просто хочу домой…

Парень опять понес какую-то околесицу. Аннализа старательно вслушивалась. Что-то про машину кузена и про записку.

– Большой и раздолбанный коричневый автомобиль на краю поляны… – с грехом пополам объяснила она. – С ананасовым освежителем воздуха.

Снова что-то неразборчивое.

– Пожалуйста, домой… забери меня домой.

Томас взял ее за руку.

– Я отвезу тебя в Миллз. Помнишь Митча с игры в Давенпорте? Он передаст твоему кузену, что случилось.

Хотя Аннализа различала отдельные слова, они казались бессвязными и лишенными смысла. И все же голос Томаса внушал спокойствие и уверенность, поэтому она кивнула. Кажется, Томас куда лучше ее соображал, что надо делать.

В ту же минуту он вновь поднял Аннализу на руки и стал спускаться с холма, повторяя, что все будет хорошо. Девушка закрыла глаза. Почему-то она ему верила. Вскоре раздался звук открывающейся и закрывающейся двери, гул заводящегося мотора, и Аннализа наконец-то откинулась в кресле. Машину несколько раз тряхнуло, а потом она плавно покатилась по дороге, и Аннализа погрузилась в темноту под изнанкой век.

Когда она разлепила мутные глаза, за окном мелькала дорожная разметка, подсвеченная фарами. Девушка огляделась по сторонам и поняла, что едет в машине. Сквозь приспущенные окна проникал спасительный прохладный воздух. Слева сидел Томас – он держал одну руку на руле, а другой облокотился о дверцу машины.

– Проснулась? – заметил он. – Как ты себя чувствуешь?

Обрывки произошедшего стали всплывать в памяти, как замедленное кино. Вот Томас подходит к ней под мельтешащими огнями прожекторов. Вот они разговаривают, потом она валится назад, и он выносит ее на улицу.

– Куда мы едем? – Во рту отдавало ватой. Аннализа выпрямилась и заметила, что под ней бело-желтое полосатое сиденье. Может, это «Фольксваген»? Она стянула с шеи шарф и уронила его под ноги. – Долго я спала?

– Я везу тебя домой, – пояснил Томас. – Мы сейчас примерно на полпути к Миллзу.

– Мой кузен в курсе? – Нино ее убьет, когда хватится.

– Митч пошел его искать. Высокий итальянец с распятием, потрепанный коричневый автомобиль – верно? Если Митч не найдет твоего кузена, он оставит в машине записку. Не волнуйся, моему другу можно доверять.

– А как же концерт? Почему ты уехал?.. – Аннализа все еще не оправилась: ее сильно мутило.

– Пустяки, – заверил он ее. – Я не хотел, чтобы ты вляпалась в неприятности. Да ты и сама все время просила отвезти тебя домой.

Аннализа не верила своим ушам. Выходит, она сама уговорила парня, чтобы он ее подвез? Память отказывала: едва удавалось собрать мысли в кучу. Пора завязывать с пивом и травкой!

Томас указал на упаковку жвачки в сетке под приборной панелью.

– Хочешь?

Аннализу замутило еще сильнее.

– Кажется, меня сейчас стошнит.

– Уверена? Остановиться? – Он убрал ногу с педали газа.

Девушка пристыженно кивнула.

Томас притормозил у обочины. Время, как видно, близилось к полуночи, и на дороге не было других машин. Захоти Томас с ней что-нибудь сделать, ему никто не сможет помешать. Аннализе стало нехорошо от этой мысли. Открывая дверь и выбираясь из машины, она очень некстати вспомнила про серийного убийцу, вновь объявившегося в новостях.

Добежав до травы, Аннализа нагнулась и в считаные секунды рассталась и с ужином, и с выпитым пивом. Закончив, она отерла глаза и рот и обернулась. Томас выглядывал из своего бананово-желтого «Фольксвагена Битла», спрашивая, все ли у нее хорошо. Какое там хорошо… Хуже просто некуда. Но раз Томас ушел из-за нее с концерта и с виду внушал доверие, она кивнула:

– Да, спасибо.

Когда они отъехали, Аннализа последовала совету и взяла жвачку. Ей стало лучше, и вместе с прояснившимся сознанием нахлынул стыд. Отец вел себя точно так же, и маму воротило от такого поведения. Что бы подумала про нее Джеки Бертон?

Томас не мешал ее размышлениям, негромко подпевая песне Doors Tell All The People, игравшей по радио. Справа показалась автозаправка «Тексако», и он свернул с дороги.

– Я куплю лимонад и какую-нибудь еду. Чего тебе хочется?

– Мне все равно. Спасибо. – У Аннализы до сих пор не укладывалось в голове, как она могла быть такой идиоткой. Да еще задирала нос, когда парень просто пытался ей помочь.

Томас принес два коричневых пакета и, сев в машину, открыл первый.

– Выбирай – имбирный эль или кока-кола.

Аннализа взяла эль и сделала большой глоток. Ее благодарность росла с каждой минутой.

– С едой сложнее, – роясь в пакете, сообщил он. – Я не знал, что тебе подойдет, поэтому взял два рыбных хот-дога – один с кетчупом и один с горчицей. Если для твоего желудка это перебор, есть еще крекеры, сушки и печенье с кремом. Бери что хочешь.

– Ну ты даешь! – не выдержав, рассмеялась Аннализа.

– А ты как думала? Доставка первым классом прямиком в Пейтон-Миллз, – улыбнулся Томас. – Так что ты выбираешь?

– Пока обойдусь крекерами. Спасибо! – Кажется, кроме Нино в природе существуют и другие хорошие парни.

Томас распечатал упаковку и передал ей.

После того как они отъехали от заправки и Аннализа поела крекеров, она ожила еще больше. Допив остатки эля, девушка поставила бутылку под ноги.

– Как дела у твоей сестры? – спросила она.

После вечернего разговора возле старшей школы Давенпорта Аннализа не раз вспоминала о той одинокой девочке.

– Спасибо, в целом ничего, – краем глаза посмотрев на Аннализу, ответил Томас. – Честно говоря, я должен кое в чем признаться. Я пришел на концерт как раз из-за Эммы.

– При чем тут Эмма? – удивленно взглянула на Томаса Аннализа.

– Мы и так туда собирались, – объяснил Томас, – но, когда Эмма сказала, что ты тоже идешь, у меня появился еще один повод.

– Значит, она сдала меня с потрохами? – пошутила Аннализа, мечтая, чтобы туман в голове развеялся. – А я-то думала, мы союзники.

Томас отхлебнул кока-колы.

– Можно сказать и так. Ты сильно приглянулась сестре, а это о многом говорит. Она мало кого любит. Поэтому она и подсказала, где тебя искать. По ее словам, мне повезет, если мы когда-нибудь проведем время вместе.

Тут Эмма была права. Только замечание, возможно, было не по адресу, учитывая, что после сегодняшнего приступа подросткового бунта во рту у Аннализы до сих пор стоял привкус рвоты.

Аннализа посмотрела на мелькающие мимо деревья.

– Передай, что я на нее сержусь. – Хотя девушка еще не совсем пришла в себя, она с удивлением поняла, что ей нравится болтать с Томасом, и теперь не знала, что и думать. Тут как раз пригодился бы совет матери. Nonna всем была хороша, только не умела обсуждать девчоночьи вопросы.

– Обязательно, – уверенно усмехнулся Томас.

Интересно, ему хоть раз разбивали сердце? Очень сомнительно. Наверняка друзья зовут это ходячее обаяние не иначе как Вашим Сиятельством.

Томас напевал какой-то мотивчик; шоссе вытягивалось под колесами машины смазанной полосой.

– А что ты обычно слушаешь? – спросил он. – Есть самое любимое, на все времена? Погоди-ка, дай угадаю… Думаю, тебе нравится музыка в стиле Motown. Есть в тебе что-то от любителей ретро. – Тут он поправился: – Ах да, Эмма же говорила. Тебе вроде бы нравится Элвис?

Аннализа скрестила руки на груди и повернулась к Томасу.

– Сестра что, шпионит на тебя? А я-то думала, мы с ней друзья. И чем тебе не угодил Элвис?

Он на секунду встретился с ней глазами и опять перевел взгляд на дорогу.

– Да всем угодил… просто это уже вчерашний день.

Аннализа откинулась в кресле.

– Да, угадал, я люблю ретро. Может, все дело в ностальгии – меня приучила к Элвису мама.

Аннализа мысленно вернулась в те дни, когда отец был на работе, а они с мамой наводили порядок и слушали His Hand in Mine и G. I. Blues. В детстве случалось не только плохое, и Аннализа бережно хранила приятные воспоминания.

Томас стал расспрашивать дальше, и девушка рассказала кое-что о своей семье, поделилась планами уехать из Пейтон-Миллза и стать художницей. Томас заслужил каплю расположения и откровенности, ведь на концерте он не только оправдал себя в глазах Аннализы, но даже спас ее, если уж говорить начистоту. И надо признать, с ним было не скучно разговаривать: похоже, он искренне интересовался ее жизнью.

– Всю жизнь я мечтаю стать профессиональной художницей, как и моя мама, – поделилась она. – Но ей пришлось отказаться от своей мечты и заниматься семьей и домом. – Аннализа не упомянула, что мама не смогла зарабатывать кистью и красками по вине отца. Это он заставил ее бросить работу и сидеть дома.

Ловко переключая передачи и выжимая педаль сцепления, Томас обогнал по соседней полосе неповоротливый грузовик.

– А мама рисовала так же хорошо, как и ты?

– Куда лучше, – заверила Аннализа, разглядывая его выразительный профиль. Томас и правда красавчик. – Мама напоминала Джеки. За что бы она ни бралась – все превращалось в чистое золото. Она читала журналы моды и сама шила наряды. Друзья упрашивали ее что-нибудь им сшить. А как она рисовала… – Аннализа замолчала, погрузившись в воспоминания.

Томас оглянулся, ожидая продолжения.

– Мама владела определенной техникой в написании натюрмортов. Это проявлялось в выборе композиции, красок, наложении теней. – Вспомнив слова Джеки Бертон о собственном голосе в искусстве, Аннализа добавила: – У нее был ярко выраженный стиль, который ни с чем не перепутаешь. А этого не так легко добиться.

– Не сомневаюсь, – ответил Томас. – Вот бы взглянуть на ее работы.

– У нас осталась всего пара картин, – с сожалением призналась Аннализа.

Ее вдруг накрыла тоска по матери, смешанная с удивлением – почему она так разоткровенничалась, да еще, можно сказать, с незнакомцем?

Аннализа потянулась к сетке за жвачкой и задела рукой Томаса, который как раз взялся за рычаг, переключая передачу. По руке словно пробежал электрический ток. Аннализа подняла глаза, и они с Томасом обменялись улыбками. Трудно было отрицать притяжение, возникшее между ними в замкнутом пространстве машины.

Не готовая к неожиданному ощущению близости, Аннализа посмотрела в окно и увидела справа дорожный знак, указывающий направление к Пейтон-Миллзу.

– А ты тоже рисуешь натюрморты?

Она покачала головой. Пора взять себя в руки, нечего распускать нюни.

– Нет, это совсем не мое. Как бы я ни любила маму, с натюрмортами я больше не дружу.

– А что тебе ближе?

– До сих пор не пойму, в том-то и загвоздка.

– Хоть я и не такой знаток живописи, как ты, но тоже не вижу ничего особенного в натюрмортах, – признался Томас и гнусавым голосом занудливого экскурсовода пробубнил: – Перед вами изображена ваза с фруктами. Оцените красоту этой картины!

Они дружно рассмеялись.

– Да, знаю. Натюрморты бывают скучными. Хотя мама знала к ним подход.

Томас обернулся и смотрел на Аннализу, пока они не встретились глазами.

– Выходит, ты сейчас в поиске? Ищешь, куда бы приложить таланты Аннализы Манкузо?

Ему не откажешь в проницательности.

– Поэтому я и хочу уехать отсюда. Взглянуть на мир хоть одним глазком… набраться впечатлений.

Томас вновь перестроился, обгоняя машину.

– Мне нравится ход твоих мыслей, – чуть дольше прежнего задержав на Аннализе взгляд, признал он. – Раньше я не встречал художников, особенно таких целеустремленных. Когда-нибудь ты многого добьешься. Я еще в музее заметил, как серьезно ты относишься к живописи, да и сейчас это видно из нашего разговора. В общем, я всеми руками за.

Ближе к Миллзу Аннализа начала расспрашивать Томаса. Он рассказал, что после Вестона надеется поступить в Стоматологический колледж при Нью-Йоркском университете, хотя отец настаивает, чтобы он в будущем пошел работать в семейную юридическую фирму.

– У меня нет ни малейшего желания заседать в суде с утра до вечера, – сказал Томас. Он так много смотрел на Аннализу, что она опасалась, как бы они не съехали с шоссе. – Тем более я не хочу работать с отцом и дедом – у обоих просто кошмарный характер. Только и делают, что спорят. Я думаю, отчасти потому отец и приходит домой такой злой. Кто угодно слетит с катушек, если будет всю жизнь защищать в суде преступников.

Аннализа то и дело невольно поглядывала на Томаса. Неужели он и вправду такой хороший парень, каким кажется?

– А твоя сестра не хочет работать в фирме?

Томас отчаянно замотал головой. Аннализа испугалась, как бы он не свернул себе шею.

– Не хочу вдаваться в подробности, но отец с сестрой не ладят друг с другом. Поэтому она ни за что на свете не станет у него работать. Если уж на то пошло, отец и не допустит в свою фирму женщину. «Барнс и Барнс» – это заведение только для мальчиков.

Аннализе стало тревожно за Эмму.

– Что все-таки происходит с твоей сестрой?

Томас остановился на перекрестке. Ехать оставалось всего несколько миль.

– Она начала хандрить, еще когда ей было десять или одиннадцать, а кое-какие семейные дела только все ухудшили. Да в придачу ее травят одноклассники – тоже мало хорошего. Ей просто по жизни не везет.

– А почему они ее травят? – спросила Аннализа. Почему людям неймется? После переезда в Миллз она и сама бы стала изгоем, если бы Нино не вступался на каждом шагу и не таскал ее повсюду с собой.

Томас повернул налево и переключился на более высокую передачу.

– Она плохо разбирается в людях – вечно ляпнет что-нибудь невпопад. Как бы сказать… Бывает, человек пошутит, а никто не смеется. Вот Эмма как раз из таких. Она слишком прямолинейна, поэтому никто и не хочет с ней дружить. Вот она и сидит весь обед в полном одиночестве – правда, и не ест ничего.

– Печально, – вздохнула Аннализа. Она прекрасно понимала, каково это, когда нет аппетита и хочется, чтобы никто тебя не трогал. – Тяжело быть четырнадцатилетней девушкой.

– Верно. И подозреваю, что все началось с родителей. Отец иногда ведет себя как самый конченый придурок во всем Давенпорте. Может, он и есть придурок. Одно из двух. А мать наглотается таблеток и мартини и бросается из крайности в крайность. Вечером одно, а утром – другое. То она его подпевала, то ей достаются все пинки. Не в прямом смысле, но ты меня понимаешь.

Да, она понимала – еще как понимала.

– В общем, зря я тебе все это наговорил.

– Между нами много общего, – призналась Аннализа. – Наши отцы очень похожи друг на друга.

Селия Манкузо никогда не злоупотребляла таблетками и алкоголем. По правде говоря, она бы устроила Аннализе разнос за сегодняшнюю выходку. Но все последние годы жизни отец точно так же срывал на маме злость. Теперь понятно, что не только Аннализе пришлось несладко.

Сейчас Томас ехал гораздо медленнее – может, нарочно тянул время. Одна-две дороги даже показались ей незнакомыми – видимо, он продлевал поездку. Аннализа особо не задумывалась об этом.

– У Эммы то и дело случаются взлеты и падения, – продолжил он. – Иногда мне кажется, что ей под силу захватить мир, а потом раз – и она словно другой человек. Родители не умеют с ней ладить, и в последнее время это стало моей заботой. Я нужен Эмме, вот почему до сих пор не переехал.

– Ей очень с тобой повезло.

Аннализа тоже не знала, что бы с ней было без бабушкиной поддержки.

– Не думай, что я прямо такой уж святой. У меня просто нет другого выхода. Дома не ладится, и я пытаюсь ей помочь, пока не переехал. Но лучше я на этом закончу. А то и так уже разложил по полочкам, почему тебе стоит держаться от меня подальше. Вот что значит сын адвоката.

Аннализа заметила, что они наконец вернулись к людным местам – мимо промелькнула еще одна автозаправка и магазин бытовой техники.

– Я тебя не осуждаю. У кого не бывает проблем в семье?

Своей добротой, а может, и порядочностью Томас все больше напоминал ей Нино.

Проезжая мост, ведущий в Пейтон-Миллз, Аннализа бросила взгляд на фабрику. Ее отец когда-то тоже был обаятельным, как и Томас, но со временем изменился.

Пусть Томас симпатичный и славный парень, пусть даже он и в самом деле влюблен, однако, если Аннализа станет его поощрять, – понятно, к чему это приведет. Может, они начнут встречаться, и им даже понравится. Но кто знает, на сколько их хватит? Рано или поздно их отношения все равно полетят под откос в прямом или переносном смысле, и Аннализе останется только горевать над пустым портфолио, да удивляться, как она умудрилась упустить свою мечту.

Они ехали по Мэйн-стрит мимо молчаливых старинных домов центральной части города. Миновали магазинчик «У Гарри», ютившийся между ателье и забегаловкой под названием «Ривер Плейс», где подавали самую вкусную в Миллзе жареную рыбу и моллюсков. Аннализа не стала говорить, что работает в магазине: вдруг Томас надумает завтра же туда заглянуть.

После того как они пересекли Миллз и оказались в пригороде, Томас, следуя указаниям Аннализы, довез ее до места. Девушка попросила остановиться, не доезжая двух домов.

– Я выйду тут. Мне недалеко.

– Хочешь, провожу?

– Боже упаси, даже не думай. – Почувствовав, что это прозвучало грубо, Аннализа немного сбавила обороты. – Бабушка прокрутит тебя в мясорубке: она не знает, что я уезжала.

Он достал с заднего сиденья пакеты из магазина.

– Возьмешь?

– Нет, спасибо, – натянуто улыбнулась Аннализа и взялась за дверную ручку. – Спасибо, что позаботился обо мне и подвез домой. Ты меня очень выручил.

К своему удивлению, девушка поняла, что говорит искренне.

Аннализа быстро сказала «до свидания» и выскользнула из машины, не дожидаясь, пока Томас попросит ее о следующей встрече. Поборов желание обернуться и помахать на прощание, она зашагала домой. Раз она задумала ехать в Портленд и прокладывать дорогу в мир искусства, Томас будет тянуть ее назад, а ей это совершенно не нужно.

Глава 6
Семья Манкузо устраивает допрос

На другой день, первого ноября, к ним нагрянуло двадцать с лишним гостей – почти вся семья Манкузо в полном составе. Аннализа хлопотала на кухне, помогая бабушке и двум теткам с субботним ужином. Если бы Nonna не заставляла ее готовить, она бы пряталась в своей комнате, отсыпаясь после вчерашнего. Родня бывала назойливой даже в обычные дни, а с похмелья у Аннализы было такое чувство, что к уху приставили рупор и поют арии оперным голосом.

В кухне висел густой аромат итальянских специй. Аннализа нарезала листья салата и ссыпала в огромную деревянную миску, как вдруг тетя Джулия, самая заядлая сплетница в семье, неожиданно спросила:

– А что это за молодой человек с букетом идет к нашему дому?

У Аннализы перехватило дыхание: ухажер с букетом – это явно не к бабушке. Кинувшись к окну, она вытянула шею – пышные волосы тети Джулии загораживали обзор – и увидела Томаса, который шел от «Фольксвагена» в их сторону. И он действительно нес цветы! Внезапно вспыхнувшая радость застала Аннализу врасплох.

Она выскочила из кухни, молча прошмыгнула мимо дядюшек, которые пили в столовой вино, и, не сказав ни слова остальным Манкузо, беседующим в гостиной, ринулась на улицу, рассчитывая перехватить Томаса, прежде чем его кто-нибудь увидит.

Открывая дверь, она слышала вопли тети Джулии, бежавшей за ней по пятам:

– У Аннализы гость! У Аннализы гость!

Вся родня роем пчел сгрудилась у окна, и Аннализу по-вчерашнему замутило от нехороших предчувствий. Со стороны Манкузо посыпались замечания на смеси английского и итальянского.

– Зачем ты сюда пришел! – спустившись с крыльца, накинулась она на Томаса.

Парень остановился и показал шарф, который держал в левой руке:

– Ты забыла его в машине, и я зашел вернуть. А цветы – для твоей бабушки. Познакомишь нас?

По правде говоря, Томас выглядел словно картинка в своем модном костюме цвета хаки с синим клетчатым галстуком, и в Миллзе смотрелся белой вороной. Его лохматые светлые волосы были зачесаны назад и уложены на косой пробор. В правой руке он сжимал букет маргариток. И, судя по очаровательной улыбке, самоуверенность он тоже прихватил с собой.

– Тебе сюда нельзя, – торопливо сказала Аннализа, оглядываясь на родственников, прилипших к окну. – У нас собралась вся семья.

Томас проследил за ее взглядом.

– Вижу… Извини, я всего лишь хотел узнать, как ты себя чувствуешь после вчерашнего.

Хотя Аннализа и не хотела этого признавать, она была очень рада его видеть. Другое дело, что она не рассчитывала показывать Томаса своей семье.

– Можно зайти поздороваться? – спросил Томас.

– Можно-можно, – откликнулся голос у Аннализы за спиной.

Девушка обернулась. Тетя Джулия приоткрыла дверь и выглядывала наружу. Она выскочила из дома, птичкой спорхнула по лестнице и с воодушевлением протянула руку Томасу.

– Я Джулия, тетя Аннализы. Как вас зовут?

Помимо пышных волос, тетя Джулия еще со студенческих времен, когда блистала в роли королевы бала, славилась своей выдающейся фигурой.

Томас пожал руку и представился.

– Рад знакомству.

– Вы как нельзя вовремя, – не обращая ни малейшего внимания на Аннализу, продолжила щебетать тетя Джулия. – Begli uomini вечно голодны, а у нас вот-вот подоспеет ужин.

«Боже упаси», – мысленно ахнула Аннализа.

– Даже не думай, тетя! – вмешалась она. – Он просто заглянул кое-что отдать.

Тетя Джулия выпятила грудь.

– А по мне, он мог бы составить нам компанию, если никуда не торопится. Что скажете, Томас? В Миллзе мало кто умеет готовить так же вкусно, как мы, Манкузо.

– Спасибо, я с удовольствием. – Томас взглянул на Аннализу: – Ты не против?

Пока Аннализа размышляла, как бы повежливее отказать, чтобы не показаться грубой и не задеть Томаса, стало уже поздно.

– Конечно, она не против, – заверила тетя Джулия. Она нарезала вокруг Томаса круги, буквально подталкивая его к крыльцу, как овчарка, пасущая свою отару.

– Вы только взгляните, что за bell'uomo я нашла у нас в саду, – объявила тетя, пропихнув Томаса в дверь.

Томас оглянулся на Аннализу – она стояла у крыльца, скрестив руки на груди. Парень беззвучно попросил прощения и ослепительно улыбнулся. И в следующую минуту его обступила родня Аннализы.

Покачав головой, Аннализа зашла следом за всеми в дом. Ее лицо могло бы поспорить красками с бархатным одеянием папы римского. Даже не верилось, что все это происходит наяву.

– Погодите минуту, – скомандовал Томас окружившей его толпе Манкузо. – Значит, ты Тони, и ты Тони, и вон там стоит еще один Тони?

– И не забудь про обеих Розмари! – воскликнул лысый дядя Фредо, указывая на тетю и кузину Аннализы.

– Так даже проще, – нашелся Томас. – Я буду называть мужчин Тони, а дам – Розмари, тогда и не прогадаю.

Фредо хлопнул в ладоши:

– Вот и ладненько!

Все дружно расхохотались.

В семье Манкузо было принято вести себя по-свойски. Томаса обступили со всех сторон, расцеловали, потрясли за руку и стали засыпать вопросами на смеси английского с итальянским. Откуда ты знаешь Аннализу? Почему она о тебе не рассказывала? Где ты живешь? Где вы познакомились? Сколько у тебя братьев и сестер? Не успел он ответить, как посыпались новые вопросы. Какого года твой «Фольксваген»? Кем работает отец? Ты католик?

Аннализе хотелось завизжать во все горло.

Наконец, выбравшись из толпы Манкузо, по пути пожимая руки и целуя подставленные щечки, Томас подошел к Аннализе.

– Если верить тете Джулии, по обычаю полагается целовать в обе щеки. Не хочу показаться грубым. – С этими словами он наклонился и коснулся губами сначала одной, а потом другой щеки девушки, развеяв ее похмелье.

Аннализу окатило волной жара. Отпрянув и увидев, что вся семья на них глазеет, она махнула рукой:

– А ну прекратите.

Когда все хотя бы сделали вид, что вернулись к своим делам, Томас спросил:

– Ты теперь никогда меня не простишь?

Надо же – она краснеет, а ему хоть бы что!

– Лучше подумай о другом, – напомнила девушка, пытаясь вернуть себе утраченный авторитет. – Не забудь, что ты согласился на трехчасовой обед с моей семьей.

Томас оглянулся через плечо на ее родственников.

– И что же тут такого?

– Сам увидишь, – победно улыбнувшись, пообещала девушка.

Хотя судьба упорно сводила Аннализу с Томасом и не давала держаться от него подальше, вечер с семьей Манкузо расставит все по местам. Но все равно ей льстило его упорство.

Томас приподнял букет с маргаритками:

– Давай разыщем твою бабушку?

– Да сколько угодно. Она там.

Аннализа с многообещающей улыбкой указала, как пройти через столовую на кухню. Тетки до сих пор вспоминали, какой ужас наводила Nonna на их ухажеров. Томаса она просто-напросто сотрет в порошок.

Парень отправился на кухню без особого трепета, а зря – он шел навстречу вражескому огню. Потихоньку разогнав самых любопытных родственников, Аннализа пошла взглянуть, как с кухни полетят искры, по пути невольно наслаждаясь приятным запахом одеколона, плывущим за Томасом по пятам.

Nonna стояла у плиты и помешивала красный соус из помидоров, которые выращивала на заднем дворике и замораживала на зиму.

– Миссис Манкузо?

Nonna неторопливо обернулась.

– Да?

– Меня зовут Томас Барнс.

Nonna постучала деревянной ложкой о край сковородки, окропив фартук красными каплями. Вооружившись ложкой на манер меча, она протянула:

– Томас Барнс… – И поцокала языком, меряя Томаса взглядом. – Ты пришел за моей внучкой?

– Выходит, что так, раз я зашел ее навестить. – Если Томасу и было не по себе, он успешно это скрывал.

– Понятно, – кивнула Nonna и что-то пробормотала себе под нос по-итальянски.

Томас выпрямился.

– Для меня большая честь с вами познакомиться. Аннализа рассказывала о вас много замечательного.

Nonna обожгла внучку взглядом:

– Даже не сомневаюсь.

Аннализа могла бы добавить, что никогда не поощряла Томаса и не скрывает никаких отношений, но она не хотела задевать парня и ставить его в неловкое положение.

Шагнув к бабушке, Томас протянул ей букет:

– Это вам.

– Он что, дамский угодник? – спросила Nonna у внучки.

«Еще какой», – подумала Аннализа, но только пожала плечами – дескать, откуда мне знать?

Nonna положила ложку на подставку для столовых приборов и взяла букет. Молодые люди молчаливо наблюдали, как она расхаживает по кухне, наливая в вазу воду и ставя цветы. Водрузив вазу на подоконник над мойкой, Nonna перешла к делу:

– Ты католик?

Ну все, сейчас начнется.

– Пресвитерианин.

– Пресвитерианин? – презрительно переспросила Nonna. – Такой религии нет.

Его Сиятельство выдавил из себя улыбку.

– Так меня воспитали. Боюсь, тут ничего не поделаешь, по крайней мере сейчас.

Аннализа подняла руку:

– Он не мой парень… в смысле… мы не встречаемся, Nonna.

Nonna не сводила с Томаса взгляда. Аннализа даже немного пожалела его.

– У тебя большая семья? – задала бабушка следующий вопрос, пропустив замечание внучки мимо ушей.

– Не до такой степени, – рассмеялся Томас.

Nonna скрестила руки на груди и кивнула, словно он только что подтвердил ее худшие предположения. Посверлив парня взглядом, она спросила:

– Ты остаешься на ужин?

Аннализа опешила: вместо того, чтобы прогнать Томаса, Nonna приглашает его поужинать.

Томас не смел отвести глаза:

– С удовольствием, если вы удостоите меня такой чести.

Nonna хлопнула в ладоши:

– Va bene. Mangiamo.

«Поужинаем и покончим с этим», – решила Аннализа, надеясь прогнать незнакомые и опасные чувства, которые начали пробуждаться в ее душе.

Глава 7
Решительный молодой человек

Когда у бабушки, как нередко бывало, собиралась вся семья – в столовую приносили карточные столы и стулья со всего дома, потому что за обеденным столом помещалось не более восьми человек.

Аннализа и Томас сидели в торце главного стола рядом с Нино и его девушкой из команды болельщиц. Из граммофона, стоявшего в гостиной, как обычно, доносилось пение великого тенора Марио Ланца. Ланца единственный имел хоть какие-то шансы однажды составить компанию великой троице в лице Синатры, Кеннеди и папы римского, украшавшей парадную дверь.

Nonna по привычке не садилась ни на минуту. Она появлялась из кухни с очередным блюдом, ставила его на ломящийся от еды стол и маршировала меж рядами гостей, как генерал на плацу, командуя своими уплетающими за обе щеки солдатами.

Возмущенные взгляды Аннализы не мешали бабушке поминутно дергать Томаса, приговаривая:

– Mangia, mangia.

Когда Нино доложил в тарелку Томаса еще две котлеты размером с бейсбольный мяч, на бедолаге уже лица не было.

– А ну-ка покажи нам, «Орел Давенпорта», как едят пресвитериане.

– Я больше не могу, честное слово, – запротестовал Томас.

– Тебе не нравится моя еда? – тут же надвинулась на него Nonna с таким видом, словно он нарушил общий строевой шаг. Все голоса в столовой смолкли.

Аннализа улыбнулась. Томас сокрушенно покачал головой: во что я только ввязался?

– Нино, – обратилась к внуку бабушка, – добавь-ка ему соуса. Тогда и дело пойдет на лад.

Томас замахал руками.

– Не надо, мне все нравится. Ничего вкуснее я в жизни не пробовал… я просто объелся.

– Чепуха, – отрезала Nonna. – Если хочешь пригласить мою внучку на свидание – доедай, чтобы ни крошки не осталось. Я готовила целый день.

– Он вовсе не хочет приглашать меня на свидание, – вмешалась Аннализа.

А вдруг Nonna решила, что Томас удержит ее внучку в Миллзе? Может, она поэтому такая добрая?

– Вообще-то хочу, – осторожно возразил Томас, словно пробуя острый перец на зуб: разгорится во рту пожар или нет?

«Разгорится, да еще какой, – подумала про себя Аннализа. – Весь рот обожжешь. Ты сам не знаешь, с кем связался. Нашел кого приглашать на свидание».

По столу прокатился хохот. Одна только Nonna стояла с непоколебимым видом и ждала, когда Томас начнет есть.

– А ну-ка тихо, – скомандовала она, и все замолкли. – Томас, доедай, пока не очистишь тарелку.

Послышались новые смешки. Томас умоляюще взглянул на Аннализу.

– На меня не смотри, – против воли улыбнувшись, ответила девушка. – Ты сам напросился.

«Поделом тебе», – мысленно добавила она.

Словно боксер, собирающийся с силами после того, как чуть не ушел в нокаут, Томас взял вилку. В лице у него не было ни кровинки. Он разрезал огромную котлету и положил ломтик в рот. Все наблюдали, затаив дыхание.

Томас проглотил кусочек и картинно закрыл глаза, изображая блаженство.

– Ммм… изумительно.

Еще бы: никто не готовит лучше бабушки.

– Нино, добавь еще sugo, – потребовала Nonna.

Нино с улыбкой полил котлету и спагетти маринадом.

– Еще, еще, – хлопая в ладоши, поторапливала Nonna. – Томас, ты ведь любишь чеснок?

– Просто обожаю, – пробормотал Томас, украдкой взглянув на Аннализу. – Кстати, ты не передашь мне хлеба? – Он положил в рот еще кусочек.

Тут рассмеялась даже Аннализа. Нельзя отрицать: он держался молодцом.

Томас собрал хлебом остатки соуса.

– Не знаю, как я теперь помещусь в машину, но чего только не сделаешь ради твоей улыбки. – Ему хватило совести заявить об этом на всю комнату.

– Какой языкастый, – восхитилась тетя Джулия. – Да он просто душка. Аннализа, даем добро! Даем добро!

Девушка взглядом пообещала тете перемолвиться с ней парой словечек.

Nonna нависла у Томаса за спиной.

– Не забудь оставить местечко для il dolce.

– Il dolce? – испуганно переспросил Томас у Аннализы.

– Это десерт, – шепотом объяснила девушка.

Она веселилась от всей души, но уже начинала жалеть Томаса.

– Вот именно, десерт, – подтвердила Nonna, наконец улыбнувшись.

Томас позеленел не хуже Аннализы после вчерашнего концерта. Пожалуй, пора было за него вступиться.

– Послушайте, давайте не будем смотреть, как он ест? – обратилась она ко всем. – Ему же неловко.

Манкузо в обеих комнатах разом затрещали на двух языках, уверяя, что ей не о чем беспокоиться.

Справившись со второй котлетой и двумя кусками хлеба, Томас помахал салфеткой над головой:

– Я сдаюсь. Не судите строго. Все очень вкусно, просто я не привык к такому сытному ужину. Мама любит варить суп, но не в таких же количествах.

– Так вот почему ты такой тощий! – посочувствовал дядя Майкл.

Посмотрев на Аннализу, Томас героически добавил:

– Но место для десерта я оставил.

Аннализа упорно не отводила от него глаза. Томас так пристально на нее смотрел, что это почти походило на соревнование.

– Вот это другое дело, – одобрила Nonna. Она хлопнула в ладоши, и половина Манкузо, включая Аннализу, встали из-за стола и начали убирать тарелки.

Аннализа принесла из кухни поднос канноли и банку вишни. Кто-то прибавил звук на граммофоне в честь десерта, и Марио Ланца громко запел Night and Day.

Аннализа положила два канноли на тарелку и посыпала их сочной вишней.

– Nonna каждый год настаивает вишню на виски и закатывает в банки, – пояснила она и, понизив голос, добавила: – Можно даже опьянеть, если съешь побольше.

Томас потер лоб.

– По-твоему, это нормально – так объедаться?

– Так бывает каждую субботу. Приходи завтра в гости доедать.

Едва договорив, она пожалела, что нельзя взять свои слова обратно.

– Я в деле, – тут же согласился Томас.

Неужели он никогда не сдастся?

Сжалившись, Аннализа посоветовала:

– В следующий раз сначала откусывай понемногу. Не торопись.

– Теперь-то я понял, – ответил Томас и поднял брови: – Погоди-ка, ты имеешь в виду, что мы обедаем не в последний раз?

Аннализа покачала головой и скорчила гримасу.

– Я и сама не знаю, что имела в виду.

И правда, она еще никогда не попадала в такую переделку. Робкий голос из глубины сознания подсказывал, что такие люди, как Томас, встречаются редко, и будет глупо не попробовать, что из этого выйдет. Но другой голос гораздо громче кричал: «Разве ты не помнишь, как поступил отец с твоей матерью?»

Пока Томас сражался с канноли, Nonna не отходила от него ни на шаг. Он сравнялся по цвету с ванильной начинкой пирожных. Родня Аннализы явно гордилась его героизмом и даже готова была его принять. Если бы Нино привел домой не чистокровную итальянку и католичку, а кого-то еще – его бы пристрелили на месте.

Когда все наперебой стали прощаться с Томасом в гостиной, Аннализа вспомнила, какое это счастье – иметь такую большую семью, и, хотя девушка частенько забывала о своем везении, сейчас она сполна ощутила их любовь и поддержку. Если бы родные не окружили ее любовью, неизвестно, как бы она справлялась после смерти родителей. Ей вспомнилось, как Nonna тогда сказала в июле: «Он был моим сыном! Моим сыном!»

Когда Аннализа вышла в холодную ночь проводить Томаса до машины, вся семья опять прилипла к окну.

– Это было здорово, – признался Томас. – Честное слово, у тебя потрясающая семья.

– Потрясающая – это точно.

Но Томас был прав.

– Тебе правда повезло.

В воздухе повисла неловкость, как после свидания – хотя Аннализа никогда не бывала на свиданиях, чтобы об этом судить.

– Наверное, да.

Томас задержался возле машины и помахал родственникам Аннализы, наблюдавшим из дома. Впервые она встречала парня, у которого хватало терпения на ее семью.

Обернувшись, он сказал:

– Мне бы очень хотелось увидеть тебя снова.

Вместо того чтобы отшутиться и спрятать румянец, Аннализа поймала взгляд зеленых, словно клевер, глаз Томаса и сказала:

– Почему бы и нет.

Трудно передать, как он обрадовался ее ответу.

Они не сводили друг с друга глаз. Аннализа подумала: почему бы не довериться сердцу? Ведь Томас способен подарить ей незнакомые впечатления, вдохновить на новые картины.

– Ну ладно, хватит развлекать мою семью, – наконец прервала она молчание. – Обойдемся без объятий – тебе пора.

Томас светился от счастья, словно только и ждал от Аннализы лишь толики внимания. Она наслаждалась его довольным видом. Хорошо, что за ними наблюдала семья – иначе бы Аннализа не удержалась и поцеловала его в щеку.

– Может, дашь мне номер телефона? – добил ее Томас.

Отказать было невозможно, несмотря на всю ее стойкость.

– У тебя есть в машине ручка? – сдалась она.

– Конечно! – просиял парень и нырнул в «Фольксваген». Аннализа в жизни не видела, чтобы кто-то так летал. Записывая номер телефона на его руке, она ощутила такой же заряд энергии, что и во время поездки, когда они случайно коснулись друг друга.

Уже закрывая дверь, он предупредил:

– Я скоро позвоню, ладно? Спокойной ночи!

– И тебе тоже.

Прощальные слова вызвали приятную дрожь во всем теле. Глядя вслед уезжающей машине, Аннализа задумалась: может, именно об этом ощущении всегда толковали влюбленные девушки?

Когда все ушли, Nonna, переодетая в длинную ночную рубашку, зашла к Аннализе в комнату.

– И давно ты с ним встречаешься?

– Мы не встречаемся, – возразила Аннализа, – просто часто сталкиваемся в последнее время, вот и все.

Nonna кивнула: будто поверила на слово.

– Он хороший молодой человек.

Аннализа удивленно села в кровати.

– Ты тоже так считаешь?

Nonna подняла указательный палец.

– Но он не для тебя.

Девушка обреченно облокотилась о стену.

– А что мне было делать? Тетя Джулия позвала его в дом, ты пригласила на ужин.

– Просто из вежливости.

Коснувшись груди, Nonna устало добавила:

– Не по душе мне это. Сердце не на месте. Ведь Томас из Давенпорта, он тебе не ровня.

Аннализа прикусила губу; глаза вдруг ни с того ни с сего защипало от слез.

– Я знаю… – шепотом согласилась она, – но похоже… он мне нравится.

– Прекрасное чувство, да? – понимающе откликнулась Nonna, подавшись вперед. – Однажды, Анна, ты встретишь идеального мужчину – каким был для меня Nonno. – Она присела на край кровати и положила ладонь на ногу Аннализы. – Мой совет вряд ли придется тебе по душе, но я не лгу, потому что люблю тебя. Приятно иногда поговорить с человеком другого круга, только жить лучше с тем, кто на тебя похож.

«Или вообще оставаться одной», – подумала Аннализа.

– Наверное, ты права.

Ее воодушевление улетучилось, как воздух из проколотого гвоздем велосипедного колеса. Влюбляться в Томаса слишком опасно. Если любовь смешает ее планы – то Nonna окажется целиком и полностью права.

– Я люблю, когда ты улыбаешься, – добавила Nonna. – Вот только не хочу, чтобы ты попала в беду. А теперь будь умницей и ложись спать. В этот раз я не дам прогулять церковь.

Аннализа кивнула. Скорей бы наступил май и выпускной. Пора бежать – но не от бабушки и даже не от жизни в Миллзе. Бежать надо от Томаса. Привязанность к нему может стать непреодолимым препятствием на пути к карьере, если не проявить осторожность. Нетрудно догадаться, к чему это все приведет.

Сначала она влюбится в Томаса, потом утратит вдохновение или забросит работу. Начнет рисовать бабочек на лавандовых полях. Выпускной пролетит незаметно, а она так и будет прозябать – вероятнее всего, до тех пор, пока не выпустится Томас. Там и глазом не моргнет, как окажется под замком за синим или зеленым – уж какой там нравится Томасу – заборчиком. На память останется только охапка пустых холстов да несбывшихся надежд.

Нельзя повторять за мамой ее тупиковый путь.

Глава 8
Уличный кинотеатр

Придя в понедельник из школы, Аннализа обнаружила, что Nonna сидит, пригорюнившись, за маленьким кухонным столом. Обычно Nonna день-деньской проводила на ногах, а если и присаживалась на минуту, то либо здесь, либо в гостиной, где стояло ее любимое кресло. Над столом висел календарь с изображением Девы Марии. Кроме редких пометок о визитах к врачу, он был исписан бабушкиными церковными обязанностями вроде сбора пожертвований на новое окно, поиска цветов для алтаря и распродажи домашней выпечки.

– О чем задумалась? – спросила Аннализа, заметив, что бабушкин лоб избороздили морщины.

Nonna только покачала головой.

– У тебя много уроков?

– Старшеклассникам ничего не задают. Наверное, потому, что нас надо жалеть, а то перетрудимся, – пошутила Аннализа, пытаясь ее развеселить. Девушка терпеть не могла, когда Nonna хандрила.

Nonna сняла очки и положила на стол.

– Bene, – подыгрывая Аннализе, кивнула она. – У нас скопилась гора дел. С чего начнешь? Пора почистить раковины и унитазы. Где взять чистящее средство и перчатки – ты знаешь.

– На самом деле нам еще никогда не задавали так много, как в этом году, – продолжила шуточную пикировку Аннализа. – Я даже боюсь, что не успею порисовать.

– Будет тебе сочинять. – Nonna позволила себе едва заметную улыбку – такую, которую без лупы и не разглядишь.

– Ты не поверишь, – язвительно ответила Аннализа, – нам задали уроки по алгебре, биологии и литературе. Сегодня велено дочитать «Великого Гэтсби».

– Как – сегодня? Ведь ты его недавно начала.

– Вот именно! А он мне даже не нравится. Меня бесит, что Джей сходит с ума по Дэйзи. Уж лучше бы я чистила унитазы.

– Рассказывай сказки, – закатила глаза Nonna.

Аннализа положила руку на бабушкино плечо.

– Я шучу. Можно я немного порисую? Потом обещаю драить дом до самого ужина.

Зазвенел телефон.

Nonna кивнула на гостиную.

– Даю один час на рисование, но сначала ответь на звонок.

Телефон стоял на деревянном столике, покрытом накрахмаленной салфеткой, между бабушкиным креслом и диваном. Аннализа взяла трубку и послушно отозвалась:

– Дом семьи Манкузо.

– Аннализа, это ты?

Девушка окаменела, словно статуэтка Пресвятой Девы Марии, взиравшая на нее из застекленного шкафчика у телевизора.

Томас.

Аннализа вспыхнула, как фейерверк; вверх по ногам побежали искры. Покосившись на Деву Марию, она одними губами произнесла: «Хватит глазеть» и обратилась к Томасу:

– Кто звонит? Представьтесь, пожалуйста.

Томас представился. Будто она его не узнала.

Девушка опустилась на окутанный целлофаном диван. Nonna пользовалась чехлами, чтобы сохранять мебель новенькой, а от насмешек Аннализы отбивалась отговорками, что у итальянцев слишком жирные волосы.

– Привет, Томас, – притворно беззаботным голосом сказала она, словно парни так и названивали ей целыми днями.

– Я подумал, не хочешь ли ты сходить завтра в кино?

Аннализа выпрямилась; ее охватило волнение.

– Эээ… – Она покосилась на кухню, проверяя, не подглядывает ли из-за угла Nonna. Судя по всему, бабушка ничего не слышала, но осторожность не повредит.

Томас прервал затянувшееся молчание:

– В семь вечера в уличном кинотеатре Давенпорта будут показывать «Ресторан Алисы». По-моему, нам подходит.

«Ресторан Алисы»? Очень смешно. Аннализа так и видела довольную улыбку Его Сиятельства.

– Ты всегда будешь припоминать мне тот случай?

– Не смог удержаться. А ты уже видела этот фильм?

– Еще нет… а кто там играет?..

Девушка пыталась выиграть время, чтобы собраться с мыслями. Вечерний разговор с бабушкой еще не изгладился из памяти, но Аннализу так и подмывало принять приглашение.

– Арло Гутри. Ну как, надумала? Будет здорово.

Внутренние голоса вели ожесточенный спор: «Пойти или не пойти. Подумаешь, пустяковое свидание… Это не пустяки! Так нельзя!» Но Томас нравился Аннализе всерьез, не на шутку.

Девушка с улыбкой вспомнила, как он махал за ужином салфеткой в знак поражения. Неужели такие старания не заслуживают хоть одного-единственного свидания?

– С удовольствием… в смысле, я не против.

Договариваясь с Томасом, Аннализа размышляла, стоит ли предупредить бабушку. Наверное, лучше что-нибудь присочинить. Положив трубку, она вернулась на кухню.

– Звонила Кристина. Она приглашает завтра после работы сходить в кино.

Nonna недоверчиво прищурила один глаз:

– Кристина?

– Ты разрешишь? Ну пожалуйста, Nonna. Там будут показывать комедию «Ресторан Алисы».

Аннализа не стала вдаваться в подробности: бабушка слабо разбиралась в фильмах. Еще не хватало проболтаться, что там играет Арло Гутри, выступавший в Вудстоке два месяца назад.

– Держишь меня за дурочку? – возмутилась Nonna. – Я прекрасно слышу, когда внучка сбегает из дома. И могу отличить, когда звонит молодой человек.

Аннализа округлила глаза. Выходит, бабушка в тот раз застукала ее побег?

– Вот именно, – подтвердила ее мысли Nonna. – Ты считаешь меня строгой, а я тебе многое позволяю. Можешь идти с ним в кино, только обещай больше не врать.

Аннализа чуть было не начала отпираться, но потом сообразила, что за подарок ей делает Nonna. Толика свободы дороже любых объятий. Как было не любить бабушку в эту минуту!

– Спасибо! Обещаю говорить правду. Я буду с ним осторожной.

– Не говори потом, что тебя не предупреждали, – погрозила пальцем Nonna.

Аннализа тепло вспоминала те дни, когда они с мамой смотрели в открытом кинотеатре Бангора Easy Come, Easy Go, Paradise, Hawaiian Style и многие другие фильмы Элвиса. Походы в кино были их негласно признанной лазейкой, ведь отец терпеть не мог короля рок-н-ролла. Аннализа до сих пор помнила, каким было на ощупь серое шерстяное одеяло, в которое они кутались вдвоем с мамой, до сих пор хранила в памяти слабый аромат маминых духов от «Ив Сен Лоран». И помнила, как они с мамой замирали, впервые увидев Элвиса на экране.

Солнце скрылось за уличным кинотеатром Давенпорта, по огромному экрану побежали вступительные титры, и из багажников машин стали вылезать зрители. Глядя на них, Томас и Аннализа умирали со смеху. На что только не пойдут люди, лишь бы не платить два доллара! Сноп света из проектора на экране, запотевшие окна машин, на задних сиденьях которых целовались подростки, аппетитный запах попкорна – все это было знакомо девушке со времен Бангора.

Аннализа и Томас болтали, дожидаясь начала сеанса. Между ними лежал пакетик попкорна; в руке у каждого был напиток.

– А почему ты решил стать дантистом? – спросила Аннализа. – Говорят, среди них полно самоубийц.

– Да, я слышал, – дожевав попкорн, ответил Томас, – только не очень-то в это верю. У меня есть знакомый дантист в клубе по гольфу – я у него кэдди. Отличный парень, хороший отец. Работает всего четыре дня в неделю, и в пять уже дома. Всегда находит время на своих мальчишек. Все, чего я хочу, – это добиться, чтобы моим детям было хорошо дома. Больше мне ничего не нужно. Наверное, с точки зрения художницы я просто размазня.

– Вовсе нет, звучит очень мило. – Неужели Аннализа произнесла это вслух? Но так и есть: Томас и правда милый парень. Что, если она не права насчет любви?

Глядя на Томаса, Аннализа видела по его глазам, что он говорит искренне, и подобная честность согревала сердце не хуже шерстяного одеяла.

– Для счастья мне не нужен наш особняк, яхта и загородный дом на севере. Я всегда хотел жить обычной жизнью. Иметь жену и детей, хороших соседей. Ну, может, парусную лодку поскромнее. А еще…

– Если ты сейчас начнешь про белый заборчик, то меня опять стошнит, – совершенно серьезно перебила она.

– Нет, белый забор не по мне… – Томас задумался. – Может, голубой? А что, красиво…

Аннализа потянулась за попкорном.

– Тогда ты пригласил в кино не ту девушку.

– Ну почему? – Его Сиятельство сверкнул фирменной улыбкой. – Если не нравится голубой, выбирай сама. Ты ведь художница.

«Очень похоже на Томаса, – подумала Аннализа, положив в рот два соленых комочка попкорна. – Он кажется таким податливым. Ради того, чтобы вписать меня в свою жизнь, он даже готов менять свои планы, начиная с цвета забора».

Через несколько минут после начала фильма Томас повернулся к Аннализе, закинув руку на спинку ее сиденья. Не обращая внимания на происходящее на экране, он склонился к девушке. Ей показалось, что сердце в ту же секунду выпрыгнуло из груди и, пробив окошко, умчалось в ночь.

– Если ты до сих пор не заметила, – начал он, – то знай: ты мне очень нравишься.

Аннализа судорожно протянула руки к переносному обогревателю, подключенному к пепельнице.

– Правда?

– Мне весело с тобой, – продолжал Томас, – даже когда ты не пытаешься меня рассмешить. Да что там – я даже у себя в Давенпорте смеюсь, когда вспоминаю наши перепалки.

Что отвечают в подобных случаях? Аннализа смутилась, как и любая другая девчонка. Видела бы ее сейчас мама. Селия Манкузо потеряла бы дар речи: она привыкла, что дочь постоянно гонит мальчиков. «Мама была бы в полном восторге от такого поворота», – подумала Аннализа, изучая лицо Томаса, излучающее искреннюю на вид симпатию.

– Во всем Мэне не найдется девушки, которая бы так сбивала меня с толку. И мне это нравится. Девчонки в Вестоне такие… ну в общем, поверхностные и самовлюбленные. А ты… – он запнулся, подбирая слова, в очередной раз показывая, что ничуть не кривит душой, – ты очень сложный человек – по-хорошему сложный. Ты словно ставишь все под сомнение, когда другие верят в то, что им скажут.

– Ты серьезно? – подняла брови Аннализа.

– Откуда в тебе это любопытство? Из-за того, что ты художница? И твоя воля, целеустремленность… хотел бы я столь же страстно о чем-то мечтать. Поверь, я неспроста все это говорю. Я восхищаюсь тобой, Аннализа.

Девушка убрала руки от обогревателя, заметив, что трет ладони с такой силой, что они того гляди загорятся, и положила их на колени.

– Не знаю, откуда это во мне, – призналась она. – Может, пытаюсь кому-то что-то доказать.

Томас пристально посмотрел ей в глаза, словно в поисках ответа.

– Думаю, когда-нибудь ты это докажешь, – наконец шепотом произнес он.

Аннализа знала, что сейчас будет поцелуй. Это было заметно по лицу Томаса: он скользнул взглядом по ее губам, задержал взгляд, склонил голову… Аннализа вспомнила мгновение перед прыжком со скалы Браден Рок в озеро Бангора, когда она смотрела на холодную воду, и восторг электрическим током прошивал все тело, вышибая дыхание из груди.

– Такой, как ты, больше нет, Аннализа, – тихо произнес он, – нет на всем белом свете.

Наклонившись, он обнял ее свободной рукой за талию, и девушка чуть не подпрыгнула от прикосновения. Их губы встретились – это был первый настоящий поцелуй Аннализы, и он унес с собой все ее тревоги, словно их никогда и не было.

Спустя долгое время Аннализа наконец удосужилась взглянуть на киноэкран через лобовое стекло «Фольксвагена». Их машина стояла примерно в десятом ряду.

– Как думаешь, это все тот же фильм? – пошутила девушка.

Томас усмехнулся, глядя наверх.

– Видимо, да, раз там показывают Арло.

Они не замолкали ни на минуту, отвлекаясь только на поцелуи, и пропустили почти все кино. Аннализа взглянула на его дверь и на микрофон, закрученный почти на самый минимум.

– Надеюсь, бабушка не станет расспрашивать о фильме. – Она погрозила пальцем. – Не то я напущу ее на тебя.

Томас взъерошил волосы.

– Думаю, все обойдется. Вряд ли она следит за новинками. Но предупреждаю, если твоя бабушка за меня возьмется, я убегу со всех ног.

Аннализа улыбнулась: он был прав.

– Nonna не знает других фильмов, кроме General Hospital и Days of Our Lives.

Болтать с Томасом оказалось так легко, словно они были знакомы всю жизнь.

И в то же время Аннализе казалось, будто она мчалась на мотоцикле с развевающимися волосами, а потом спрыгнула на землю и у нее дрожат ноги. Что она наделала? В этом ведь нет ничего плохого? Разве она не должна чувствовать себя виноватой, что не сидит сейчас дома перед мольбертом?

– Расскажи еще о своей мечте поехать в Портленд, – попросил Томас, повернувшись к ней и снова закинув руку на спинку сиденья.

– Это не мечта, – уверенно ответила Аннализа. – Я поеду в конце мая.

– Понятно. – Он сник, словно ее слова разбили ему сердце.

– Ты что, не веришь? – Аннализа среагировала на его ответ, как тигрица, которой бросили вызов в джунглях.

– Шутишь? Мне бы и в голову не пришло. Просто жаль, что мы будем жить еще дальше друг от друга. И все-таки чем тебе так приглянулся Портленд?

Аннализа рассказала, что всегда хотела туда уехать, а Джеки окончательно развеяла все ее сомнения.

– Мы разговаривали с ней в тот день, когда ты пристал ко мне в музее. Как раз перед этим я была в галерее.

Томас смотрел на нее, как на захватывающую картину.

– Ты вообще слушаешь? – рассмеялась она. – Может, хватит играть в гляделки?

– Я не нарочно. – Он убрал прядь волос с ее лица. – Просто задумался – почему за тебя приходится так бороться? Ведь мы… нам же хорошо вместе. Я могу часами с тобой болтать. Почему ты упираешься изо всех сил?

Аннализа посмотрела на экран. Арло Гутри через решетку беседовал с копом. За что его успели арестовать?

– Наверное, я просто не верю в счастливый конец. А может, и в настоящую любовь. Как тебе такое объяснение?

– Это вызов или мне только кажется? – Похоже, Томаса не смутил ее ответ – скорее, пробудил в нем любопытство.

Аннализе пришла голову странная мысль: ее слова, что она не верит в любовь, звучали примерно как заявление, что она не верит в гравитацию после того, как на голову упало яблоко.

Все еще обнимая спинку сиденья, Томас протянул свободную руку к Аннализе:

– Не стоит бояться любви.

Аннализа повернулась к нему поудобнее, наслаждаясь покалыванием от его прикосновения.

– И это говорит Его Сиятельство, любитель белых заборчиков. Еще бы ты не верил в любовь.

Он притянул ее руку и поцеловал костяшки пальцев.

– Я ничего особенного не прошу… просто расслабься.

Она взглянула на свою руку в плену его ладони.

– А разве я сопротивляюсь?

– Похоже, нет. – Понизив голос, он добавил: – Я не предам тебя, Анна. Обещаю.

Если это обман, то более лицемерного парня она в жизни не видела. Возведенная Аннализой стена недоверия рассыпалась по кирпичику. Девушка почувствовала необходимость объясниться. Она убрала руку и села прямо.

– Одно из последних воспоминаний о моих родителях – когда пьяный отец вломился домой, после того как пропадал несколько дней. У него была излюбленная привычка брать на неделю отпуск от семейной жизни. Мама рисовала, а я сидела на стуле, и мы разговаривали. Тут он ворвался и начал кричать.

Аннализа совершенно отчетливо помнила отцовское лицо – густые усы и бешеные темные глаза.

– Он сорвал с мольберта картину и переломил ее через колено. До сих пор в ушах стоит треск деревянной рамы. Потом, держа перед мамой холст, медленно его разорвал. Я набросилась на отца, и он отшвырнул меня на пол. Мама кинулась ко мне. У нас на глазах он сорвал со стены еще одну картину и тоже порвал. Потом еще, и еще, и еще…

– Не представляю, каково это было, – произнес Томас, осторожно сжав ее руку. – Как можно тебя не любить?..

Почему горькое воспоминание оставалось таким ярким и болезненным? Притом Аннализа так легко рассказывала обо всем Томасу, словно он единственный на свете мог ее понять. Он сказал, что не представляет, каково это, но ведь его собственный отец недалеко ушел от Тони Манкузо.

Глубоко вздохнув, Аннализа продолжила:

– Он требовал, чтобы она воспитывала меня, прибиралась и готовила, а все прочее воспринимал в штыки. Мама могла бы стать знаменитой художницей, если бы он не разрушил ее мечты.

– Не знаю, надо ли говорить, – сказал Томас, – но я бы никогда не стал разрушать твои мечты, Анна. Я бы просто не посмел.

Аннализа натянуто улыбнулась:

– Ну вот… теперь ты знаешь, с чем тебе приходится бороться.

Он прижался лбом к ее лбу; его дыхание отдавало попкорном.

– Нельзя, чтобы наши с тобой отцы испортили нам жизнь. А как же прекрасные истории о великой любви? Неужели ты сама не хочешь попробовать?

Она забрала у него руку.

– Ты про Ромео и Джульетту? Концовка просто отпад.

– У нас все будет иначе, – возразил Томас, отказываясь переводить разговор в шутку.

– Мы почти не знакомы друг с другом, – ответила Аннализа, вновь представляя упавшее яблоко. – Даже не начали встречаться.

Томас выпрямился.

– Я хочу встречаться с тобой.

Аннализа не сомневалась. Сердце подпрыгнуло, напоминая, что она и сама этого хочет. Однако слишком все сложно. Нельзя забывать о матери, которая так обожглась на любви. И о бабушке, которая не только против их отношений, но и сама еще не оправилась от потери мужа.

И все же… Аннализа не хотела отказываться от Томаса и потом жалеть об этом до конца своих дней. А уж если решилась, то лучше сразу рубить сплеча.

– Ну хорошо. – Девушка наклонилась к Томасу, призвала на помощь веру в себя и в свое решение, коснулась губами его щеки и прошептала на ухо: – Давай будем вместе.

Потом они потерялись во времени и очнулись, лишь когда в машине вспыхнул свет.

– Итак, мальчики и девочки, – прозвучало в микрофон. – Пора по домам.

Томас и Аннализа посмотрели наверх и увидели бегущие по экрану титры.

– Так быстро… – простонал Томас, доставая из кармана ключи. – Я бы все отдал за двойной сеанс.

Он потянулся за последним поцелуем. Аннализа чувствовала, в каком он восторге от того, что она согласилась встречаться. Она и сама ощущала душевный подъем. Еще бы – впервые у нее появился парень.

Томас завел «Фольксваген» и тронулся с места, следуя за другой машиной. Едва они отъехали, как раздался треск и хлопок.

– Черт! – воскликнул Томас. – Я забыл снять микрофон!

Они расхохотались как сумасшедшие. Томас дал задний ход, и Аннализа подумала, что даже если у них ничего не выйдет, сегодняшний вечер все равно удался на славу.

Глава 9
Уворачиваясь от пуль

После похода в кино картины Аннализы стали куда легкомысленнее – ближе к романтике в пастельных тонах с нелепыми сердечками. Во всем были виноваты бабочки, порхавшие у нее в животе. Вряд ли Джеки оценила бы такой творческий подход. Но сейчас Аннализе было все равно. Ей нравилось, что вместо мрачного реализма, вызванного смертью родителей, в ее картинах появились светлые краски и радужное настроение.

В следующие две недели они с Томасом встречались еще четыре раза, считая те два свидания, куда он брал с собой сестру. Тревоги Аннализы, что Томас разобьет ей сердце, что советы бабушки пропали впустую и отношения мешают творчеству, по-прежнему маячили на горизонте, словно черный седан в зеркале заднего обзора. Но вопреки всему Аннализа нырнула в отношения с головой. Она напоминала себе, что бабушка с дедушкой были счастливы в браке, и не у всех пар любовь заканчивается крахом, как у ее родителей.

Ведь бывают же художники, создающие шедевры под влиянием любви? В последнее время Аннализа рисовала обнаженных женщин. Сначала она копировала работы Гойи, какие удалось найти, а потом пустила в ход воображение. В Аннализе просыпался вкус к плотской любви, ведь чем дольше они с Томасом встречались, тем ближе становился день, когда они испробуют все до конца.

В воскресенье накануне Дня благодарения они припарковались в укромном местечке у озера Себаго. Аннализа дала Томасу снять с нее футболку, и они продолжили с того места, где закончили на пляже неделю назад. В приспущенные окна задувал холодный ветер, но девушке было тепло: Томас почти перебрался к ней на сиденье, и они согревали друг друга. Из радио доносилась песня Sly and the Family Stone. Аннализа притянула Томаса к себе и, не сдерживая стонов, охотно отвечала на его ласки. Казалось, она вот-вот согласится на большее. Однако стоило ему просунуть два пальца под резинку ее штанов, как Аннализа заледенела и перехватила его руку.

– Стой. Я… не хочу.

– Что-то не так? – замер он.

Она и сама не могла объяснить, откуда взялась внезапная паника. Может, вспомнились слова бабушки? Или сыграло роль то, что на глазах у Аннализы распался брак родителей? А может, отозвалась память об их смерти?

Аннализа чувствовала себя уязвимой; рука Томаса казалась какой-то чужой. При этом девушка прекрасно понимала, что ее внезапные скачки настроения – то можно, то нельзя – и его сбивают с толку.

Собравшись с мыслями, она ответила:

– Я не готова, понятно?

– Не беда – нам некуда торопиться, – не показывая огорчения, отстранился Томас.

Он целомудренно поцеловал девушку в щеку и понимающе взял ее за руку.

Аннализа не хотела, чтобы Томас подумал, будто он ей не нравится, ведь дело было вовсе не в этом. Чтобы поднять упавшее настроение, она достала из сумки на заднем сиденье две банки пива:

– Пойдем прогуляемся?

Они поправили одежду, надели куртки и перчатки – было холодно – и, взявшись за руки, пошли по тропинке, огибающей озеро. За почти облетевшими деревьями садилось солнце, окрашивая водную гладь в мандариновый цвет.

Томас рассказывал семейные новости: родители, по его словам, срочно хотят познакомиться с его девушкой.

– Они просят, чтобы я привез тебя в загородный клуб, – признался он, – но я постоянно откладываю. Надеюсь, ты не думаешь, что я тебя прячу? Как раз наоборот – я прячу их, а не тебя.

– Не переживай, я все понимаю. – Аннализа чуть было не добавила: можешь не торопиться, однако потом передумала. С одной стороны, она хотела познакомиться с родителями Томаса, но с другой – ей было не по себе. Меньше всего ей хотелось впускать в свою жизнь похожих на отца людей.

– Давай поговорим об Эмме, – сменила тему Аннализа: она была не против побольше узнать о семье Томаса. – Что с ней такое? Ты говорил, ее уже давно что-то гнетет.

Томас подобрал палку и зашвырнул в озеро. Раздался плеск, и по воде пошли круги.

– Она чуть не покончила с собой, – сказал он.

– Ох… Мне очень жаль, Томас.

Аннализа никогда не пыталась что-то с собой сделать, но после смерти родителей у нее определенно мелькали подобные мысли.

Томас повернулся к ней лицом.

– Ее спас Митч.

Митч был знаком Аннализе по игре; именно он разыскал в толпе Нино и рассказал, что Томас отвезет ее домой. Больше они не встречались: Митч проходил тренировки в составе пехоты в Форт-Полк в Луизиане.

Томас пнул сосновую шишку – она покатилась по тропинке и замерла у корней высокой ели.

– По крайней мере мы думаем, что она пробовала. Мы отдыхали втроем в загородном доме родителей к северу отсюда. Это я уговорил ее поехать: надо было любым способом вытащить сестру из дома. Мы переночевали, а наутро она исчезла. Мы с Митчем разделились и прочесали все окрестности. Когда он нашел Эмму, она стояла на краю утеса высотой добрых тридцать метров: если свалишься оттуда – это верная смерть. Она стояла с таким видом, будто собиралась спрыгнуть. Митч ее забрал.

Аннализа приобняла Томаса.

– Тяжело вам пришлось. Ужасно, что Эмме пришло такое в голову. – Девушка всем сердцем им сочувствовала. – Ты рассказал родителям? Может, твоей сестре нужна помощь…

Он вздохнул и скользнул взглядом по мандариновым бликам на воде, наблюдая за стаей уток, севшей возле упавшего дерева. Оранжевое небо украсилось лиловой каймой.

– Им бесполезно рассказывать. Разве с дочерью Билла и Элизабет Барнс может быть что-нибудь не так? Мы же идеальная семья. – Он безрадостно улыбнулся. – Идеальнее некуда.

Первого декабря Аннализа с Томасом и Эммой расположились в кафе по соседству с ее работой. С того места, где они сидели, был виден маленький телевизор, стоящий на автомате по продаже кока-колы. Ривер Плейс был небольшой забегаловкой и в основном предлагал еду навынос. Три девушки в одинаковых красных футболках стояли за прилавком и принимали заказы. За спиной у них висело огромное меню, предлагавшее разнообразные блюда из жареных морепродуктов на любой вкус.

Посетители кафе, занимавшие шесть столиков, были полностью поглощены первой с тысяча девятьсот сорок второго года трансляцией лотереи призывников. Справа на экране телевизора белела доска с колонками цифр. Скоро из урны, стоящей посреди сцены, начнут тянуть синие капсулы с датами рождения и сравнивать их с цифрами на доске. Участники лотереи, облаченные в смокинги, с торжественными лицами ждали начала действия.

Аннализа отодвинула корзину с картошкой фри и жареными моллюсками. Тревога не давала ей есть, несмотря на аппетитный запах. Сегодня вечером будут тянуть не только дату рождения Томаса – под призыв попадают и трое ее кузенов. Хотя Томас заверял, что его колледж дает отсрочку, у Аннализы было неспокойно на душе. Она приходила в ужас от одной мысли, что его могут забрать на войну.

До нее доходили слухи, что некоторые отсрочки аннулируются: во-первых, Служба призыва хотела беспристрастности, а во-вторых, из-за мощного антивоенного движения количество призывников заметно сократилось. Хотя Томас и утверждал, что Аннализа зря беспокоится, правительство могло в любую минуту отменить его отсрочку.

Александр Пирни, конгрессмен из Нью-Йорка, вынул первую капсулу. Аннализа обняла Эмму за плечи. Жизни Томаса и многих других молодых людей были в буквальном смысле слова поставлены на карту. Аннализа годами слушала жуткие истории о солдатах, погибших на войне или получивших ранения, – еще задолго до того, как научилась их понимать.

Слева на столе, рядом со стаканом лимонада, у нее лежал листок с датами рождения всех кузенов. В отличие от Томаса, ее братья не могли полагаться на отсрочку. Небольшое число почти означало для них смертный приговор. К счастью, Нино был пока слишком молод для лотереи.

Мистер Пирни протянул капсулу господину в черном костюме – скорее всего, из Службы призыва. Тот открыл капсулу и произнес в микрофон:

– Четырнадцатое сентября.

Эмма оглянулась, и Аннализа крепче сжала ее плечо. Девочка тоже ничего не ела. Аннализа подозревала, что ее отговорки, будто она перекусила перед уходом из дома, были враньем. Трудно обмануть того, кто и сам через все это прошел.

Кассиры и посетители кафе, обедавшие за столиками и стоявшие в очереди, замолчали. Наступившая тишина кричала о том, что творилось у граждан Америки в голове с самого начала войны. Люди в кафе – да и не только в кафе, а и во всем Мэне и даже во всей стране – пытались делать вид, словно все происходящее – вполне нормально. Но ничего нормального тут не было. Тень войны коснулась каждого.

Аннализа бросила взгляд на листок с датами. Те, кого она любит, пока вне опасности. Но какой это удар для людей, родившихся четырнадцатого сентября! Их посылают сражаться на войну, в которую не верит большая часть страны. Аннализа ощущала их смятение – у одних поднялась буря в душе, других сковал леденящий холод.

– Вряд ли я смогу это досмотреть, – обмакнув ломтик картошки в кетчуп, признался Томас с таким видом, будто у него было несварение. – Боже мой, тут триста шестьдесят четыре капсулы… может быть, лучше пойдем?

Аннализа покачала головой.

– Нет, это важно. Нельзя просто так уйти и сделать вид, что ничего не происходит. Правда, Эмма?

Как успела заметить Аннализа, Эмма обладала редкостной способностью полностью отключаться от окружающего мира. Увидев, что на нее все смотрят, девочка вздрогнула:

– Что?

Аннализа подсказала:

– Я думаю, что надо досидеть до конца. А ты как считаешь?

Эмма сцепила руки под столом и покачалась на стуле.

– Наверное, ты права.

Лотерея тянулась мучительно медленно. Аннализе казалось, что, перечисляя даты, ее участники играют в русскую рулетку, и к виску каждого молодого человека приставлено дуло пистолета. Трое друзей притихли, захваченные действием на экране телевизора, лишь изредка бросая взгляд на входящих и выходящих посетителей.

Томас родился шестого ноября. Когда прозвучала близкая к этому числу дата, Аннализу будто кто-то толкнул в спину. На глазах выступили слезы – она и не подозревала, что Томас ей так дорог. Эмма волновалась не меньше.

Томас повернулся к ним обеим:

– Чуть не попал, да? Не волнуйтесь, девчонки, все равно из Вестона никого не берут.

Может, он и прав, ведь Вестон – один из лучших колледжей Новой Англии. Но Аннализе от этого было не легче. Она закрыла глаза и произнесла молитву: «Боже, если Ты убережешь Томаса и моих братьев от войны, я больше никогда не стану пропускать церковь».

Шестьдесят капсул спустя, во время рекламной паузы, Томас отлучился в туалет. Аннализе было все еще не по себе. Утешало только, что в первой партии не оказалось ни Томаса, ни ее братьев. Судя по тому, что сказал ведущий, в будущем году вытянут не более половины номеров.

Эмма осталась сидеть с Аннализой, касаясь ее плечом.

– Ты так переменилась к брату с той встречи на футболе, когда говорила, что он не в твоем вкусе.

– Да… раньше он и правда мне не нравился. То есть… – Аннализа решила воспользоваться случаем и поговорить начистоту. – Перед смертью родителей мне плохо жилось дома, потому я и не верила в счастливую любовь. Представь, до Томаса я никогда ни с кем не целовалась.

Эмма сдвинула брови.

– Шутишь? Но ты же такая красивая. Разве парни не крутятся вокруг тебя целыми днями?

– Спасибо за комплимент. Просто я четко дала понять, что меня все это не интересует. – Аннализа подняла ладонь, словно давая клятву. – Отношения – это точно не мое. Никогда не думала, что стану с кем-то встречаться.

Эмма поскребла пальцем по столу.

– И я тоже. Но он очень упрямый, да?

– Упрямее некуда, – согласилась Аннализа. – И знаешь, по-моему, он хороший парень – если только не утаивает каких-то неведомых мне секретов.

– Поверь на слово – тебе завидуют все девчонки Давенпорта, – без колебаний ответила Эмма. – И он прекрасный брат, лучше не найти. – Она вдруг смутилась и бросила взгляд на дверь в туалет. – Можно я кое о чем тебя попрошу? Не говори Томасу о том, что я тебе сказала, ладно?

– Конечно, – пообещала Аннализа, коснувшись руки Эммы.

– Почему ты всегда такая веселая и уверенная в себе? Вы с моим братом как будто непробиваемые. А я… – Эмма запнулась и покачала головой.

В этот раз Аннализа взяла ее за руку.

– Приятно, что ты так хорошо обо мне думаешь, но вот здесь… – Она указала себе на лоб, – постоянно кипят разные мысли. Я до сих пор не могу прийти в себя от того, как отец обращался с матерью и как она позволяла ему себя топтать. А что уж говорить про аварию – я постоянно про нее вспоминаю. Каждый день.

– Тогда как это у тебя получается? Ты словно поднимаешься и идешь дальше как ни в чем не бывало. – Глаза Эммы светились, точно две маленькие луны, умоляя открыть секрет.

– Скорее всего, я просто хорошо все скрываю. – Аннализе хотелось дать Эмме совет, но она не знала, что еще добавить. Тут ее осенило, и она решила быть полностью откровенной. – Точнее, не совсем так. Без своих картин я бы вряд ли справилась. А если честно, и твой брат тоже сыграл важную роль.

Видно было, как заработали шестеренки у Эммы в голове. Аннализа спросила:

– Что все-таки с тобой происходит?

Она видела в Эмме себя – ту самую девочку, которая, положив руку на гроб матери, жалела, что не оказалась в машине во время аварии.

– Не знаю, – призналась Эмма. – Все плохо. Дома я словно в ловушке, но мне все равно некуда деваться.

Аннализа когда-то тоже была на ее месте – может, она сумеет помочь?

– Что тебя больше всего увлекает?

– Нет у меня никаких увлечений, – бесцветно ответила Эмма.

Аннализа не поверила.

– Ты же сама говорила, что тебе нравится музыка?

– Слушать нравится. Но я не умею играть.

Из туалета вышел Томас.

– Твой брат идет, – торопливо заметила Аннализа. – Хочешь, приходи как-нибудь ко мне в гости. Если тебе интересно, мы можем порисовать или, к примеру, послушать музыку.

– Ты серьезно? – Эмма так обрадовалась, словно ей подарили мешок с деньгами.

– Еще как серьезно. – Аннализа похлопала Эмму по руке. – Когда мне еще представится случай собрать досье на твоего брата? Попросим, чтобы он тебя подвез.

Томас подошел к столику. Девушки безуспешно прятали улыбки.

– И о чем вы тут болтали?

Эмма встала, чтобы его пропустить.

– Так, о своем, о девичьем, – ответила Аннализа. – Скорее всего, Эмма будет иногда ко мне приезжать.

– Ничего себе. – Томас с широкой улыбкой обернулся к сестре. – Вообще-то Аннализа – моя девушка, без меня вам нельзя встречаться.

– Это еще кто сказал? – парировала Эмма. В ее глазах сверкнула уверенность, которой ей так не хватало.

Реклама закончилась, из урны достали еще одну капсулу, и все подняли глаза на телевизор. Аннализа взглянула на американский флаг, уныло болтавшийся за спиной у людей, руководивших лотереей. Неужели Америка никогда не станет прежней? Вернутся ли те времена, о которых рассказывали родные Аннализы – те счастливые пятидесятые сразу после Мировой войны, когда люди радовались уже тому, что были живы?

Теперь из урны тянул другой чиновник. Он передал капсулу парню из Службы призыва, объявлявшему даты. Развернув маленький клочок бумаги с таким видом, будто это было счастливое предсказание из печенья, тот прочел:

– Шестое ноября.

У Аннализы перехватило дыхание. Она оглянулась на Томаса, пытаясь прочесть реакцию по его застывшему профилю. Он оказался семьдесят шестым, а это значило, что его почти наверняка призовут.

Прежде чем Аннализа успела что-нибудь сказать, он взял их с Эммой за руки.

– Я же говорил – это ничего не значит. Не стану же я единственным студентом Вестона, которого призовут в армию.

– Я ненавижу эту гребаную войну, – всхлипнула Эмма.

– Мы тоже, – в один голос согласились Томас и Аннализа, криво улыбнувшись грубому словечку, вырвавшемуся у Эммы.

– А что, если отсрочку отменят? – с тревогой спросила Аннализа. – Они ведь не будут забирать ее у тех, у кого она уже есть? Просто не станут предлагать новые?

– Именно так, – почти уверенно подтвердил Томас. – Анна, если ты ищешь повода поволноваться, лучше подумай о встрече с нашими родителями. – Он похлопал Эмму по руке. – Да, сестренка?

– Да, – прошептала Эмма, потянувшись за своей колой.

Девочку трясло от одной мысли потерять брата, если его призовут. И ничего удивительного. Чтобы ее защитить, он оставался дома, вместо того, чтобы наслаждаться жизнью в общежитии. Вполне возможно, что Эмма любит брата куда больше, чем на это способна сама Аннализа.

Томас с Аннализой украдкой от Эммы переглянулись. Парень выглядел встревоженным – и вовсе не из-за лотереи. Он волновался за свою сестру. Ведь он так или иначе однажды уедет, и ей придется защищать себя самостоятельно.

Прервав молчание, Томас сказал:

– Кстати, вчера мама опять спрашивала, когда сможет тебя увидеть, и я пообещал, что на следующей неделе. Ты не против?

Аннализа нашла руку Эммы:

– Ты ведь тоже там будешь, да? Если верить Томасу, мне понадобится группа поддержки.

– Я сделаю все, что смогу, – взглянув на Аннализу, пообещала Эмма.

У Аннализы потеплело на душе. Они снова повернулись к телевизору, и семь номеров спустя в капсуле оказалась дата рождения ее кузена Майкла.

Глава 10
Загородный клуб

Загородный клуб Давенпорта располагался в нескольких милях от живописного центра города, примечательного своими арт-галереями и ресторанами морепродуктов, и еще в пяти милях от священных чертогов и идеально вылизанной территории Вестона.

Когда Томас разыскал место на забитой шикарными автомобилями парковке, Аннализа окинула взглядом заснеженные поля для гольфа в обрамлении высоких елей и задумалась, каковы шансы встретить здесь Кеннеди или, к примеру, Рокфеллера. Выходя из машины, она чувствовала себя как на иголках: даже колючий мороз не смог ее встряхнуть. Разве не проще было встретиться в какой-нибудь забегаловке? Что, если ее красное праздничное платье окажется слишком скромным, а дюймовые каблуки – недостаточно высокими?

Главное здание белого цвета просто убивало своими размерами. На бесконечной террасе выстроились в ряд кресла-качалки – все кругом так и кричало о традициях и элитарности. Трудно представить, сколько сделок было заключено в этих креслах. От снобского акцента, принятого в высших кругах Бостона и Манхэттена, звенело в ушах.

– Давно ты здесь работаешь? – спросила Томаса Аннализа, поднимаясь по лестнице к главному входу. По обе стороны от дверей стояли бронзовые статуи игроков, замерших с клюшкой над головой за секунду до удара. В руках у девушки была перевязанная красной ленточкой белая коробка с приготовленным ее бабушкой панеттоне – подарок мистеру и миссис Барнс.

– Я носил сумки для гольфа с четырнадцати лет, – ответил Томас. – Или даже с тринадцати. Тут мой второй дом.

Услышав, как дрогнул его голос, Аннализа остановилась и взяла его за руку.

– По-моему, из нас двоих бояться надо мне.

– Тебе? – Томас непонимающе на нее посмотрел. – Да ты самый лучший человек, когда-либо переступавший порог этого клуба. Тебе нечего бояться. Только бы мои родители все не испортили.

– Обещаю, даже если испортят, я не буду тебе припоминать. – Аннализа поцеловала его в щеку. – Или буду, но не всерьез и недолго.

Томас завел Аннализу в холл, и ее взгляд приковала гигантская рождественская елка, которая, наверное, могла бы поспорить размерами с елкой из Рокфеллер-центра – хотя нельзя было сказать наверняка: Аннализа никогда не ездила в Нью-Йорк. На вершине сверкала золотая звезда. От восторга Аннализа даже перестала бояться – так она любила Рождество.

Томас, похоже, знал здесь всех. Сдав пальто, они потратили несколько минут на ничего не значащие разговоры с другими членами клуба, после чего Томас повел Аннализу в банкетный зал.

Музыкант в смокинге наигрывал на блестящем черном рояле God Rest Ye Merry, Gentlemen. Толпа разговорчивых щегольски одетых гостей оккупировала бар, поглощая экзотические коктейли. На столиках в обеденной зоне мерцали свечи; скатерти сверкали белизной. Со стен свисали гирлянды с колокольчиками и красной мишурой. У подоконников стояли горшки с пуансеттиями, а из окон открывался вид на частную бухту клуба. Аннализа заметила на воде свет одинокого прожектора и удивилась: неужели кто-то осмелился выйти в море в такой жгучий холод?

– А вот и она.

От толпы возле бара отделилась женщина. В руке она держала мартини с двумя оливками. Аннализа отчетливо увидела в ее лице сходство с Томасом.

– Ну наконец-то, – продолжила мать Томаса. – Где Томас прятал тебя все это время?

– Здравствуйте, миссис Барнс. Приятно познакомиться.

Миссис Барнс показалась Аннализе довольно приветливой и вовсе не страшной на вид. Может, и не стоило так бояться? Аннализа протянула подарок:

– Это панеттоне, приготовленный моей бабушкой. Рождественская традиция из Италии.

Миссис Барнс взяла коробку:

– Очень мило. Пожалуйста, поблагодари от меня бабушку.

– Не так уж мило, как вы думаете, – неловко рассмеялась Аннализа. – Сначала попробуйте: моя nonna не любит переслащивать.

Рядом с миссис Барнс появилась Эмма в длинном синем платье и со всеми поздоровалась.

Аннализа широко улыбнулась.

– Чудесно выглядишь, Эмма. Ты ведь не передумала в ближайшее время заглянуть ко мне в гости? – Аннализа прикрыла ладонью рот, чтобы не слышал Томас, и шепотом добавила для Эммы и миссис Барнс: – Кое-кто обещал мне сдать все секреты Томаса…

Девочка вознаградила ее старания улыбкой:

– Пожалуй, на это уйдет несколько часов.

Аннализа подмигнула:

– Тогда лучше не откладывать. Предлагаю встретиться сразу после Рождества, до того, как начнется школа. Как ты на это смотришь?

– Я за.

Миссис Барнс улыбнулась их дружеской болтовне.

– Я очень рада, что вы ладите. Томасу редко так везет с его девушками.

Эмма обернулась к матери:

– Все потому, что они чаще всего бестолковые.

Билл Барнс отошел от бара с улыбкой, видимо, вызванной шуткой одного из приятелей, и протянул Аннализе руку:

– Рад встрече. Добро пожаловать в клуб.

«Похоже, обойдется», – подумала Аннализа, глядя ему в глаза и пожимая руку.

На мистере Барнсе были дорогие брюки и свитер с эмблемой клуба. Редеющие волосы он продуманно зачесал так, чтобы прикрыть лысину на голове. Томас предупреждал, что его отец умеет быть обаятельным – и не солгал. Билл не отличался красотой Томаса, но напоминал его уверенной улыбкой и не стеснялся прямо смотреть в глаза. Аннализа поблагодарила мистера Барнса за приглашение – он ответил, что для него это честь.

Вначале беседа текла как по маслу. Аннализа с Томасом рассказали о том, как встретились в музее, а потом возобновили знакомство на футбольном матче.

– О, я и не знал, что ты живешь в Пейтон-Миллзе, – заметил мистер Барнс. – Я отчего-то считал, что ты учишься в Вестоне.

Аннализа искоса посмотрела на Томаса. Разве он им не сказал?

– Мне казалось, что я об этом упоминал, – ответил Томас.

Мистер Барнс раздосадованно откашлялся.

– По крайней мере, не при нас.

Пианист стал наигрывать вступление к White Cristmas. Аннализа потеребила скатерть, свисающую возле коленей:

– Я хожу в старшую школу Пейтон-Миллза.

– Вот как. – Элизабет Барнс промокнула губы салфеткой.

– Добрый старый Миллз, – язвительно протянул мистер Барнс.

Чтобы спасти положение, Элизабет, поминутно отхлебывая из бокала с мартини, стала рассказывать историю о том, как они с Биллом познакомились. Из рассказа Аннализе показалось, что их встреча была просто формальностью, но она смеялась вместе со всеми. Потом разговорилась – точнее, ненадолго выглянула из своего панциря – Эмма. Она поделилась впечатлениями о группе Stooges, которую слушала в последнее время.

Заказывая закуски и основное блюдо, Аннализа чувствовала себя кутилой и немного преступницей – что бы подумали про нее родные? Она выбрала рыбный суп и пикшу со спаржей.

Аннализа уже хотела было прошептать Томасу на ухо, что дела обстоят не так уж и плохо, когда разговор начал принимать плохой оборот. Словно теперь, когда еда заказана и с любезностями покончено, все решили, что настала пора выложить карты на стол.

– Аннализа, какой колледж ты выбрала? – спросил мистер Барнс.

Девушка почувствовала по голосу, что он перешел к сути дела.

– По правде говоря, никакой. Я… – Аннализа не хотела признаваться, что у нее нет денег на колледж. По вине отца, оставившего после смерти большой долг, она лишилась наследства. У остальных родственников тем более не было средств. Но все это не касалось мистера Барнса.

– Я художница и не вижу необходимости оканчивать колледж.

– Понятно, – сделав свои собственные выводы, подытожил мистер Барнс. – Я слышал, молодежи из Пейтон-Миллза раздают стипендии направо и налево. Странно, что ты не воспользовалась такой возможностью. Наверняка тебе есть чему поучиться, кроме живописи.

– Не сомневаюсь. Учиться никогда не вредно.

Интересно, что подумают остальные гости, если она вскочит из-за стола и воткнет в Билла вилку для крабов – или как там называется дурацкий серебряный прибор, поблескивающий слева от ее тарелки? Быстро же поменялось настроение за столом.

– Она скоро переедет в Портленд, – пришла на помощь Эмма.

– Да, это правда, – подтвердила Аннализа. – Я собираюсь вырваться из Пейтон-Миллза и переехать в большой город.

– А с какой целью? – осведомился Билл. – Куда ты денешься в городе без образования?

– Я не считаю, что художнику нужно высшее образование, – ответила на укол Аннализа.

– Ну и ну! – вмешалась миссис Барнс. – Это так смело с твоей стороны. А что ты рисуешь?

Аннализа улыбнулась, радуясь возможности сесть на любимого конька.

– Я уже давно перешла на акриловые краски, но начинала с масла – меня учила мама. Надеюсь, что Портленд поможет мне найти свой собственный голос.

– Она очень талантливая художница, – поддержал Аннализу Томас.

Аннализа благодарно улыбнулась ему и продолжила:

– У меня большие надежды на переезд в Портленд. Сами понимаете – это поможет расширить горизонты, стать независимой.

Пианист, будто подслушивающий их разговор, заиграл бодрую вариацию Jingle Bells.

– Ноль образования, зато кисти и краски при себе, – протянул Билл. – Ну-ну – мир только и ждет новых художников. – Он недобро усмехнулся, омрачив бодрые аккорды, слетавшие с клавиш рояля.

Аннализа застыла. Мистер Барнс ничем не отличался от ее отца – он говорил теми же словами. Со стороны бара послышался взрыв смеха, и ей стало еще неуютнее.

– Билл, ну сколько можно, – вмешалась миссис Барнс. – Оставь Аннализу в покое. Я не сомневаюсь, что она вполне способна найти работу.

Мистер Барнс покаянно поднял руки.

– Я всего лишь спросил.

– Ты оправдываешь свою дурную репутацию, отец, – бросил Томас.

– Томас, – шепотом одернула его Элизабет, покосившись на соседний столик, за которым молча сидела пожила пара, делавшая вид, что не слышит разгорающегося скандала. Хотя Аннализа не сомневалась, что в этом зале такие разговоры были привычны, как булочки к обеду.

Она вцепилась в свою ногу ногтями под прикрытием стола.

– Я не против. Обычные вопросы.

Девушка напомнила себе, что ссориться с мистером Барнсом – себе дороже.

– Ты собираешься замуж? Хочешь иметь детей? – продолжил допрос мистер Барнс. – Если не ошибаюсь, это в характере итальянцев. Есть и размножаться – вот и вся ваша забота… Какие интересы могут быть у девушки из Миллза? Ты же не хочешь стать еще одним… Микеланджело. Он ведь был итальянцем, верно?

– Сомневаюсь, что у всех нас, итальянцев, одинаковые интересы, – слегка заносчиво парировала Аннализа. – Пока я стараюсь не принимать серьезных решений. Как бы сказать… я будто всю жизнь просидела в клетке. Хочу вырваться на свободу и своими глазами увидеть то, о чем читала в книгах. Иногда Мэн кажется мне слишком маленьким. Я хочу познакомиться с чужой культурой, с другими художниками. – Она потянулась за рукой Томаса: они впервые показывали свою привязанность перед Элизабет и Биллом. – Но кто знает, чем все обернется?

– Вот как. – Мистер Барнс поправил воротник, будто вознамерившись вернуться к бару.

К тому времени как принесли первую перемену блюд, Аннализа чувствовала себя ужасно, платье от пота прилипло к коже. Вопросы, направленные на то, чтобы ее унизить, словно поджаривали девушку на медленном огне. Если мистер Бранс продолжит в том же духе, ему придется испытать на себе гнев Аннализы Манкузо. Не будь у нее Томаса и надежды на их совместное будущее, она бы уже снесла его отцу голову, использовав тарелку в качестве фрисби.

Эмма с отсутствующим видом смотрела на елку, блуждая мыслями в иных мирах. Томас из последних сил защищал Аннализу, но мистер Барнс и не думал сбавлять обороты.

Когда Аннализа подула на ложку горячего супа и в воздухе аппетитно запахло хересом, мистер Барнс промокнул рот.

– Могу ли я спросить о твоих родителях? Ты давно переехала к бабушке?

Пару минут назад Аннализа упомянула, что живет у нее в доме.

Начинается, подумала девушка. Видели бы ее сейчас родные. Что касается допросов, Манкузо и в подметки не годились Барнсам.

– Отец, не пора ли оставить Аннализу в покое? Это переходит все границы, – процедил Томас.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.