Путь в Wonderland. Бессмертные витязи
Легенды Русского Севера
Сергей Юрьевич Соловьев

© Сергей Юрьевич Соловьев, 2025

ISBN 978-5-0062-9447-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Есть многое на свете, мой друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам

Шекспир,» Гамлет»

ПРОЛОГ

Всего превыше: верен будь себе.

Уильям Шекспир

Монах Викториус продирался через густые ветви кустов и плотного перелеска, по тропинке, пробитой среди тёмного леса. Он старался осторожно переступать острые сучья, поваленные деревья. Монах осторожно, стараясь не сдирать мох с лежавшего на земле ствола, с трудом переступил его, держась руками за громадные ветви. Закричала птица, и он, опустился на корточки, пережидая опасность. Если было надо, оглядывался, надо, прятался среди ветвей. Здесь нечего было стыдится, надо было лишь уцелеть, и исполнить предназначение. Его голова стала лишь компасом для рук и ног, для того, что он должен, обязан был совершить. Разум очистился, страха и дрожи в руках и ногах больше не было. Он предал себя в руки Бога и должен был исполнить предназначение, и очистить землю от страха и скверны. Ещё вчера спрашивал себя: « А отчего я, Господи?». Но, сегодня понял, что нет у Бога других воинов, и только он сможет, и постоит здесь за Божью правду. Но, он не должен погибнуть раньше времени, а просто обязан был дойти до этого скрытого места…

Правда, и вспоминал с благодарностью, то, что пришюл сюла. Рука, вернее, левая кисть, покрытая коростой, излечилась. Тот источник, показанный по большому секрету охотником -манси и вправду оказался чудодейственным. Два дня он обмывал руку той водой, и кожа очистилась, по благословению Господню. Но, охотник предупреждал:

«Пить ту воду нельзя, умрёшь. Вода эта только раны лечить хороша, но не для питья»

Вознёс путник благодарственную молитву к Небесам, что не был забыт ни Девой Марией, ни святым Мартином в этих далёких краях. А было даровано ему исцеление, за смелость, честность и верность своему слову.

Монах прислушивался к каждому треску веточки, к самому тихому шороху листьев. Очень опасался погони, хотя подсыпал при трапезе хозяевам усадьбы сонного зелья. Когда он уходил, долго дожидался, что все уснут. Заснул даже пёс в своей будке, а иначе точно бы за ним увязался. И тогда бы хвостатый обязательно его бы выдал. Сейчас в горле монаха снова пересохло, и он потянулся к фляге с водой. Вынул пробку, и сделал всего лишь один глоток. Воду следовал беречь, и Викториус это знал. Но вот, опять закричала ночная птица, и монах снова остановился. Осторожность не была лишней.

Так он вставал, и замирал, становясь похожим на столб рядом с деревом, к которому прижимался. Он должен был дойти, просто должен… Вот, заметил, как юркнула по стволу встревоженная белка. Ему помогало, что он видел в темноте, как серая сова. Никто не знал о такой его способности, только отец настоятель старого монастыря, отец Юлиан…

***

Он вспоминал то место, казавшееся теперь таким далёким- предалеким, просто прекрасным.. Этот остров Маргит, с невероятно красивой готической церковью. Там, как вспоминал монах, даже зимой было тепло, можно сказать, что теплее, чем здесь летом… И всё было бы хорошо, если бы король Лайош Великий не пожелал бы разузнать о прародине магьяр… Где был Первый Магьярок? Та, Великая страна венгров, страна песен и сказаний? Викториус стоял сейчас перед отцом настоятелем, зачитывавшим послание их короля:

«…Повелеваю тебе, Юлиан, отправить монаха из твоего монастыря, дабы он доподлинно узнал, где находится наша Родина, наш древний Дентумогер. Та земля, о которой остались одни сказания, и неизбывная тоска и грусть в сердце каждого венгра. Здесь и деньги, я посылаю двести золотых монет, и грамоты, дабы моего посланника встретили с честью…»

– Вот видишь, сын мой… Ты хорошо знаешь русский, турецкий и латынь. Знаешь медицину, и сможешь этим прокормится в долгой и непростой дороге. Молод, умён и силён, и выдержишь тяготы опасного пути. Твой путь начнется в Польше, затем, ты доберёшься до Данцига, и на корабле дойдёшь до Королевского города, Риги. (Рика, Рикка- королевство, царство на скандинавских языках. Sverige, Svearike – в переводе Королевство шведов).Дальше, достигнешь Новограда, и пойдёшь в далёкую Югорскую Землю. Там ты и станешь искать Дентумогер.

– Я постараюсь исполнить, то что должен, отец мой, – и Викториус поцеловал руку настоятеля.

Тот положил руки на плечи ещё юного монаха, долго смотрел в глаза ученика, и тихо произнёс:

– Помни главное, Викториус… И пусть ты видишь в темноте, как лесной кот, но ты не дьявольское отродье, а прекрасное божье творение. Ведь Бог так решил, и вложил в тебя это умение. Не проклятие, а именно умение, и оно поможет выжить в дальних странах. Буду ожидать твоего возвращения… Но, будь готов к испытаниям- ведь история венгров полна страха и ужаса, ты сам знаешь наши сказки и легенды. Береги свою душу, не дай ей сгинуть во Тьме, ведь я посылаю тебя в страну Смерти.

– Благодарю тебя, отец настоятель. Я готов к подвигу, – и Викториус поцеловал руки настоятеля.

Два монаха держали под уздцы мула, гружёного вьюками. А покидавший обитель с тоской и надеждой поглядел на стены, увитые виноградом, с уже большими, острыми, листьями.

«Я смогу вернуться, я обязательно смогу вернуться», -просто приказал он сам себе. Монах горячо и долго крестился на святое распятие на воротах монастыря. Опустив голову, сел в седло, и не оборачиваясь, послал мула лёгкой рысью по пыльной дороге.

***

Викториус поправил полы своей войлочной куртки, или по-местному, армяка, и пошёл дальше. Это места показывал ему сын хозяина дома Кущи, Сотр. Тогда его отец сломал ногу, а монах вправил кость, наложил жгут по-толковому и шину из деревянной плашки. А через месяц славный охотник Куща уже мог спокойно ходить по тропам и лесным дорожкам, и почти не хромал. Тогда и Сотр стал показывать чужаку кое-какие заветные места. Но говорил, так тихо, и вместе с тем уверенно:

«Запретное это место, Витяй (так его называли местные, манси). Есть тут ещё и старые люди, совсем старые. Те, кто не умирают. Там, дальше, за перевалом, их охотничья тропа. Они там гонят оленей. Я видел, мой отец видел, как это бывает. Догонит этот великан свою добычу, и отрывает голову. Сильны они безмерно, куда сильнее обычного человека …Но людей не трогают, без нужды. Иногда, правда, девку забирают».

Викториус тогда и спросил, так, на всякий случай. Привычка была такая, да и настоятель послал в эти места, что бы всё разузнал. Монах и старался:

«А где же их тайные святилища, или просто святые места? Кто же был здесь владыкой, до вас?»

Сорт долго сидел тогда у костра, ворошил угольки веточкой, смотрел на монаха сквозь языки пламени, и начал рассказ:

«Давно это было, куда как давно… А правила, да и правит этими местами сама Калтась-эква, по -русски -Златогорка, или Заряница, а те бессмертные великаны- слуги её. Но пришло время, заснула Златогорка, заледенела, и спрятали её в тайном месте. И называют её люди теперь не иначе как Сердцем Земли, и во сне она помогает тем, кто её просит. Но спрашивать надо только доброе, от всего сердца, тогда поможет. А там, Витяй, запретные места, худые, где спят её бессмертные слуги. Те, кто решили не оставаться на земле…»

Ну и Викториус начал готовиться. Знал, что должен был успеть всё, что задумал, за одну ночь. Хорошо, что охотничья заимка Кущи была недалеко от запретного перевала. И в вечер, монах сварил доброе зелье, опоил хозяев, и так смог пойти в это место. Жалел ли о своём коварстве? Нет, не жалел. Ведь он действовал так ради знаний, которые и дают подлинную силу ищущему. Так его наставлял учитель Юлиан.

Оставалось идти совсем немного, он заметил многочисленные провалы на этом плато. Видно, из-за этого местность и назвали запретной. Надо было идти внимательно, и неосторожность вела к гибели. Немало охотников сложили здесь свои головы.

Викториус передохнул, положил свой посох на землю, и принялся разматывать верёвку. А перед его глазами, словно вживую, возникли образы тех моряков, с большого нефа «Старый Гусь».

***

Теперь припоминал, морскую дорогу, их корабль, пропахший сельдью от трюма, до вымпела большой мачты. Их судёнышко вышло из пристани вольного имперского города Ростока.

Он искал у пристани судно, готовое доставить его до Риги, Королевского города, построенного датчанами. Вокруг него кипела жизнь. Носильщики переносили громадные рулоны драгоценного сукна, обёрнутые для бережения в серый холст, большие запечатанные кувшины с вином, огромные связки железных прутьев, годных для разной работы.

– Осторожней, монах! Смотри, а то отдавят здесь твою набожность! – засмеялся один из моряков.

– Так я по делу, сын мой, – проговорил Викториус, хотя был вдвое младше этого человека, – должен добраться до Риги, по повелению моего пресвитера, Юлиана.

– Так мой корабль сегодня и уходит. Всего пять серебряных монет, и мы домчим тебя по Восточному морю (Остзее, немцы так называли Балтийское море) до земель Тевтонского Ордена. И, за кормежку, если ты не ешь очень много, то ещё по четыре медяка в день!

– Я учился на медика, – смиренно произнёс Викториус, опустив очи долу, как следовало смиренному служителю церкви, – ведаю и добрые зелья. Многие магистры наставляли меня. Я смогу ьыть вам полезен…

– Тогда с тебя только пять монет, если пообещаешь лечить моих оборванцев, на судне « Старый гусь».

– Буду рад вам помочь, во славу Господню…

И монах расположился на корабле, и с неплохим комфортом. Отдыхал на мешках с шерстью. Правда, селёдочный запах насквозь пропитал даже доски, и непривычки было тяжеловато. А на палубе, ещё тяжелее, видеть, как свинцовая гладь моря перекатывается, скользит, увлекает их судёнышко, и Викториусу опять стало дурно. Он схватился обеими руками за борт судна, свесил вниз свою голову, и его стошнило. Да так тяжело, словно он весь, изнутри, рвался сейчас наружу.

В дороге, один матрос сильно порвал себе руку, а Викториус умело зашил рану, перевязал. И не загнило, не упала лихорадка на несчастного, всё вышло по его честной молитве. Тут уж сам кормщик порывался поселить монаха в своей каютке, да Викториус не захотел покидать матросов, с которыми успел подружиться.

От Риги через два дня должен был идти караван к Пскову, к русским землям. Старший военного караула города осмотрел грамоты монаха, уважительно глянул на тяжёлые печати.

– Проезжай, – почти с подобострастием произнёс седобородый воин, – неподалёку есть хорошая харчевня, – ночью улицы перекрывают, так что заканчивайте свои дела до захода солнца.

Викториус приглядывал за носильщиком, который не спеша вёз на тачке его вещи. Деревянное колесо этой штуки подпрыгивало и скрипело на булыжной мостовой, и монах до смерти боялся, что сейчас его два ларя упадут в канаву. Это средоточие помоев и всевозможных нечистот, воняло немилосердно, и было, наверное, подобно Ахеронту и Коциту древних легегнд. По крайней мере, так сейчас считал Викториус, он даже наложил на себя крестное знамение.

– Что такое, святой отец? – испугался носильщик.

– Всё хорошо, сын мой, – успокоил его монах.

Собственно, канава была далеко, футах в трёх, но всё равно монах себе это представлял очень живо. Викториус вошёл в тот дом, где так соблазнительно пахло жареной колбасой и свежим хлебом. Монах перекрестился, положил денежку и завладел такой тёплой ковригой. Есть ему сейчас хотелось просто неимоверно.

Наконец, трактирщик отвёл нового постояльца в его комнату, и Викториус коротал целые сутки вовсе не в молитве, а наевшись, беспробудно спал под тёплым одеялом. Старался отоспаться, за целую неделю своего бессонного путешествия по морю.

По сухопутью топали они ещё с неделю до границы, а затем, только за два дня добрались до самого Нового города. Новый град поразил монаха деревянными домами, и деревянной же мостовой. А дальше, по рекам, добрались до Великой Перми. И здесь, Викториус был просто раздавлен величественностью этих мест. Этими горами, извилистыми реками, глухими лесами. И, непонятно откуда взявшимися сокровищами- обилием серебряной посуды. Цена у этих предметов была немалой, одно блюдо позволило бы прокормится год целой семье. А тут, этого добра имелись целые возы, и это не было преувеличением…

То что казалось мифов, легендой, сказкой, было правдой, гораздо худшей чем она есть. В одном селении, Витяй, как теперь звали Викториуса, дневал, ожидая лодьи. Коротал день перед горшочком ягодного взвара, которым его гостила хозяйка. Не за так, а за доброе дело, сумел вытянуть железную занозу из руки хозяина дома. Всё сделал, как надо, промыл, полил ещё и хлебным вином, а затем намазал мёдом и наложил чистую повязку.

– Ну, спасибо тебе чужеземец, помог… А то, и горячка на меня могла упасть, – благодарил его строгий Кудим.

– А куда супруга ушла? Я же говорил, что не надо ничего…

– Скоро придёт, Витяй, не беспокойся. Вот, хлеба поешь.

Монах налил себе ещё питья, и от хлеба не отказался. Кто же от доброго угощения нос воротит? И сам был рад, что помог хорошему человеку, так что хорошо было на душе.

– Заходи, заходи, Ульта, не побрезгуй домом, – раздался голос хозяйки и скрипнула дверь, и раздались шаги ещё одной женщины.

– Чужой здесь? – резанули по ушам слова, да словно не человек их говорил.

Кудим вскочил с места, так, что едва стол не опрокинул. Схватился за палку, но увидел, кто вошёл, так и уронил свою дубьё. Ни слова не сказал, только поспешно отвернулся, и выскочил из горницы.

Монах весь напрягся, испугавшись не на шутку. Потянулся за ножом, но всё же положил руки на стол, показывая, что доверяет хозяевам. Зашла эта Ульта, а за ней стояла Лия, жена Кудима.

– Вот он, Витяй, мужа моего спас. Ты помоги ему, Ульта. Раскрой, что ему делать? Какая у него дорога?

Незнакомка жёстко глянула на него, так, аж сердце его заледенело. Света и так было здесь не густо, но сейчас словно тени густой массой полезли к столу. Женщина вздохнула, и произнесла:

– Как икотка захочет… Я не в своей власти.

Она села, долго смотрела на него, затем её голова запрокинулась, и женщина начала говорить, теперь совсем другим голосом:

– Красавчик, здравствуй. Заждалась уж, не знала, придёшь, не придёшь! – и рассмеялась так, что у Викториуса зубы свело, – дойдёшь, знаю… Ты же ведь, в темноте видишь?

Сначала речи женщины казались Витяю смешными, но как сказала гадалка про ноктолопию, тут у монаха по спине мурашки побежали. Он деланно улыбнулся.

– Но рушить наше не смей, а то разорву, так что только твоя голова на колу останется! – и опять засмеялась, – а так живым в свой монастырь вернёшься, на остров Маргит. И за нож не хватайся, но наставника своего, Юлиана, опасайся! – закончила свою речь Ульта, закрыв руками своё лицо.

Так она сидела долго, отдыхала. А затем, Ульта её увела. Витяй долго думал, вспоминая, что случилось. Вот ведь невидаль какая! А в имперских землях за колдовство на костёр ведут, а здесь – ведьма среди людей живёт, в дом её водят! Угощают, берегут!

– Ну что, всё понял, Странник? Ну, иди с Богом, тебя уже в лодье ожидают!

Его взяла с собой ватага, торговый люд, собравшийся идти за Камень, как здесь называли Рипейские горы. Они пошли верх по Каме, где часто встречались в пути длинные купеческие лодьи, и челны местных пермяков. Бывало, что тянули своё судёнышко и бечевой, когда стоял сильный ветер. И небо менялось часто, показывая свой суровый нрав, то хмурилось, то сияло. Извилистая река неспешно несла на себе суда и лодьи, увлекала смелых неизведанными далями. На берегах чернели громадными стволами старые деревья, покачивались, махали им громадными ветвями. Так шли и шли по воде, потом попали и в Чусовую. Та река была непростой, с суровым и яростным характером. Такая, полная тайн и угрожающе неприветлива на первый взгляд.

«Вот и Чусовая, великая наша река, – сказывал с неповторимым говором кормщик Викториусу, налегая на весло, – такой у неё, резвый характер

– А чего в ней?

– Ведь только она через Камень прошла, словно горячим ножом скалы разрезала, – а резвой Вишере и то оказалось такая задача тяжкой. Не перемогла. И ведь силу набрала на той стороне Камня, и пробилась сюда. Вот, смотри, как у нас красиво… И скалы, и камни аж до самого неба выросли, нигде такого нет. Видать, как добра к нам Златогорка, – неожиданно произнёс кормщик, – Места здесь непростые, с оглядкой пойдём, что бы на Древних не попасться, или что бы вогулы-стражи не осерчали. Есть там места, камнями помеченные, там хода чужим нет, слова не скажут, сразу порешат. Но, ничего, до городка дойдём, а там и видно будет.

Вот в этом городке встретился Викториус с юным охотником Сортом и его отцом Кущей.

***

Викториус осторожно пробирался между камней, начал разматывать длинную верёвку. Закрепил её конец, почти исступлённо выдохнул, и полез в этот ход в горе. Каждый шаг давался непросто, и монах всё боялся оступиться, держался рукой за шероховатую стену, ставил ногу всей подошвой. Но, шёл и шёл, спускался по наклонному ходу. Правда, опять и опять твердил сам себе, что будет лучше, и он должен дойти. Правда, за камнями, заметил чей -то костяк, в обрывках меховой одежды. Дело, как видно, было непростое, и очень опасное.

Он прошёл мимо валунов, миновал разрушенную арку, где заметил незнакомые письмена. Не удержался, и перерисовал вырезанные в камне странные буквы. Почувствовал, что очень устал. Достал флягу, и попил из неё немного. Он встал на колени, и начал молится. Поминал и Господа Бога, всю Святую Троицу, Деву Марию. И благодарил их всех, что видит в темноте. Здесь, у этой арки, был ещё один ход вниз. Чёрная, пречёрная дыра, выглядевшая совершенно по-адски. Монах пытался принюхаться, а вдруг серой пахнет, как в Адском узилище, гле грешники горят вечно… Но, Викториус обвязал свой рот и нос тряпкой и начал спускаться вниз.

Он попал теперь в высокий коридор. Тоннель был высоким, и тёмным, очень тёмным. Пол здесь, что удивительно, был отшлифован до гладкости. Викториус начал мерить шагами на слух, и через пятнадцать его глазам открылись чудные рисунки на стенах, с головами людей, окруженными светоносной аурой. Краски потускнели, но было понятно, где красный цвет, а где золотой…,

.Краски не потускнели за много лет, и настенные картины были очень яркими и красивыми. Присмотрелся, и заметил рядом с этими существами и маленьких человечков. Слышал он раньше о дактилях- пальцах, малых людях ростом в ширину пальца, и о таинственных ледяных великанах далёкого Севера.

Шаг за шагом монах двигался вперёд и вперёд, и показалось, именно показалось, что блеснула обитая золотом дверь Правда, вся увитая паутиной… Могучий косяк блистал золотыми вкраплениями в чёрном камне, словно золото пролилось мелким дождём по аспидному граниту.

Викториус осенил себя крёстным знамением, и осмотрелся, опасаясь ловушек. Эта дверь была закрыта на бронзовый засов, и открыть его оказалось легко. Как- то, повинуясь инстинкту, монах подпрыгнул, и уде потом заметил громадный, позеленевший медный капкан у двери. Теперь осторожно выдохнул. Пыль покрывала здесь всё, и слоем, наверное, в полфута точно. Монах заметил каменные лежаки, а на них, или в них, залитые глиной, находились человеческие костяки. А около них стояли громадные каменные сосуды, а в них человеческие черепа, тоже залитые глиной. Мертвецы словно спали, и ожидали, что их разбудят ото сна…

Монах достал тяжёлый молот из заплечного мешка. Он слышал, как отцы инквизиторы уничтожают останки еретиков и колдунов, сжигая их грешные тела, и дробя кости тяжёлыми молотами. Викториус взвесил в своей руке то орудие Божьей Воли, и снова поглядел на эти скелеты. Раньше, когда думал об этой обители, представлял, как он сокрушает этих демонов, и становится подобным Давиду. И вот, здесь не один Голиаф, а почти три десятка этих неукротимых великанов. А он один, самый —самый-самый… Но, как —то неприятно было на душе, как представил себе, что леят во все стороны осколки костей…

Сказать честно, он сроду и бродячую собаку не пиннул, кошку не ударил. А тут лишить надежды на воскрешение, на возрождение, этих..,всё же людей… А может быть, попробовать их воскресить самому, такая вот шальная мысль зародилась в его голове. Он бросил молот, и решил, что точно вернётся сюда.

А дальше, в другом зале, он увидел и саму Златогорку… Нет, просто статую, выразительную, выполненную из белого камня, и украшенную золотом. Он опять взялся за свинцовый карандаш, зарисовав, что обнаружил. Монах схватил одну штуку, и спрятал под плащом, здесь, как доказательство. Всего лишь Золотой перстень, лежавший у статуи. Здесь было много изделий из ярого металла, но Викториус пришёл не за ним, а лишь за Знанием, и он его получил.

Ему показалось, что в в темноте, у пола, шныряли маленькие, ростом в ширину пальца, человечки. По его ушам вдруг ударил сильный, давящий, свист, очень высокого тона. Сердце у него билось часто-часто, он дышал с трудом, согнулся от боли в животе. Монах в страхе схватился за уши, и просто побежал из этих горных покоев, Надо было выбираться отсюда, билась одна мысль в его голове…

***

Монах сидел за столом в келье отца-настоятеля, перед ним стояла глиняная кружка с вином. Это скромное обиталище едва освещалось сальной свечой, потрескивавшей от собственного жара. Он поглядывал на своего более пожилого собрата, опустившего глаза на объёмистый том, который тот жадно сжимал в своих руках, словно опасался, что какая-то сила лишит его столь вожделенной вещи.

– Токайское? – с надеждой в голосе спросил Викториус, – три года жил без нашего золотого вина, в далеких северных странах.

Отец Юлиан неспешно просматривал книгу монаха, иногда возвращаясь к началу повествования. Пресвитер рассматривал повзрослевшее лицо собеседника, своего ученика. Да, эта книга стоила таких усилий, ох как стоила…

А Викториус сейчас вспоминал страшные слова той, пермской колдуньи, сказанные почти два года назад. Он иногда посматривал краем глаза на своего пресвитера, делая вид, что отпил из кружки. Та колдунья, Лия, предсказала всё точно. Проверять же е последнее изречение не было никакого желания.

– Но, есть некие вещи, которые я не могу понять, сын мой… – спросил Юлиан, – Я прочитал, что ты обнаружил само Сердце Земли, и его стражей?

– Я не посмел уничтожить творение Божье. Что создано Богом, значит, и есть правильно. По Его же невысказанному и неоткрытому промыслу. Кто я такой, чтобы судить об этом? А весть об этом я разделил, так что бы недостойный не смог ы прочесть и прикоснуться к этой тайне. Часть дневника с картой местности и метками, которые я оставил, отдал на сохранение в Перми, в тамошнем монастыре. Всё написано по -латыни, там это прочесть не смогут, вдобавок всё зашифровано… И вот, этот код, обещающий подлинное могущество, я укрыл в этом томе, а без него дневник не прочесть. Код- это трафарет для чтения дневника, и он спрятан в переплёте книги. Так, будет всего разумнее распорядится этой тайной.

– Может быть, ты и прав сын мой. Там могла быть хитроумная ловушка, гибельная для нечестивца. В их смысле, не в нашем. И тогда тебя бы ожидала страшная смерть, – возвышенно изъяснялся Юлиан, и даже сжал своей сухой рукой крест Божий.

Викториус понимающе усмехнулся, и легко кивнул, соглашаясь с наставником. Но, тут его лицо скривилось, словно от страшной боли, и монах начал говорить, будто выдавливая из себя тяжкие слова:

– Ты меня отравить собрался, отец настоятель?

Юлиан склонился, просто весь вытянулся над старым столом, а его наперсный крест волочился по дубовой столешнице. Хитро усмехнулся, и показал замшевый мешочек. Больше всего он сейчас напоминал змея-искусителя, каким его рисуют на святых иконах.

– Нет, теперь нет… Ты прошёл последнее испытнание. И смысл его в том…

– Что нельзя никому доверять?

– Конечно. И любая верность должна быть оплачена, сын мой… Всё имеет свою цену, и каждый должен быть готов её оплатить!

Пресвитер с удовольствием смотрел на такого блещущего умом монаха. И незаметно убрал уже приготовленный мешочек с ядом. Да, настоятель поначалу действительно желал бы отравить его, чтобы навсегда сомкнуть уста этого посланца. Книга без дневника интересна для чтения, но совершенно безобидна. А дневник человек незнающий в жизни не прочтёт. В том пресвитер Юлиан теперь стал совершенно уверен. Тайну будут хранить лишь просвещенные, и тогда, когда придёт назначенное время, они получат подлинное могущество и власть…

ЧАСТЬ1 Между старых холмов

«Не в звездах держится наша судьба, а в нас самих»

Уильям Шекспир

ГЛАВА 1 Кащей и его невеста

Долго выслеживал этот охотник оленя. Высматривать следы на этой каменистой почве, вообще было делом непростым. Но он терпеливо шёл и шёл, когда надо, бежал, не давая добыче оторваться от него, и спрятаться, уйти в заросли. Это продолжалось долго. Но, наконец, олень опять решился побежать. Голова, гордо увенчанная ветвистыми рогами, прямо держалась на сильной шее прекрасного животного, и как- то немного отклонялась назад, во время бега. Это было невероятно красиво, и преследователь просто любовался природной грацией животного. Тёмные глаза оленя косили назад, самец с удивлением смотрел на своего неутомимого преследователя, на такое странное существо. Ему не были помехой ни рытвины, ни ветви, даже поваленные деревья страшный преследователь перепрыгивал с такой лёгкостью, словно имел даже крылья за спиной. Олень убегал от стаи волков, однажды смог сбросить со своей спины даже рысь, а тут, не мог оторваться от неукротимого и странного существа.

Оно было покрыты коротким мехом, с очень знакомым запахом. И, судя по всему, хищник был страшнейший. Сильный, крепкий и небывало выносливый.

Только вот странный, ибо бежал на только на двух ногах. Правда, к его сожалеиию, это не было последствие травмы, или уродства. Это была и не гигантская птица, и не медведь, вдруг вставший на задние лапы. Всё было куда проще, и страшнее…

Просто за оленем бежал человек. Человек, одетый в кожаную одежду, по летнему времени. И, упорный охотник настигал зверя. Олень пригнул голову назад, защищая шею от укуса, но оружием преследователя были руки. Огромной, невероятной силы рывок бросил рогатого красавца на землю, да так, что только затрещали ветви валежника. Олень попытался противника ударить своими мощными раздвоенными копытами, но охотник лишь рассмеялся, подпрыгнул, а ухватив за рога, прошептал:

– Прости, лесной великан!

И мощные руки разом оторвали оленю голову. Кровь окатила упавшее дерево, ноги забились в конвульсиях, и, наконец, всё стихло. Страх повис в перелеске, никто и чирикнуть не смел. Видели и не раз подобное лесные обитатели, и сразу прятались, лишь учуяв запах Охотника.

И вот, этот человек, в несколько движений снял шкуру с добычи, стащив подобно чулку с ноги. Затем располосовал мясо, разложив в мешок, не забыл и про рога, которые просто отломил с оленьей головы, да так, словно они были лишь тонкими еловыми веточками.

Взяв всё это, он откинул капюшон своей меховой куртки, и усмезнулся, оглядев свои угодья. Никто и не смел их оспаривать – ни волки, ни медведи, всё здесь было его. В ручье он деловито отмыл руки от крови, ополоснул лицо и голову, даром что из волос имелась лишь серебристая прядь на затылке. Охотник не был стар, его лицо казалось совсем молодым, лет около двадцати, не более. Просто такими волосами его наградили предки, как и ростом, чуть поменее взрослого медведя.

Но наконец, этот юноша пошёл своей пружинистой походкой между холмами, там, где под его мягкими сапогами шуршали мелкие камни. Наконец, свернул с дороги, и перед ним словно возникла высокая каменная ограда, окружавшая это скрытое место. Сложенная из громадных, заросших мхом гладко отёсаных глыб. Но человек непривычный или неопытный, принял бы эту кладку за каменную скалу или гряду. Но разве могли бы сделать подобное обычные люди?

Вернее, не совсем так, как бы подумал случайный, приблудившийся здесь человек. Ну а Охотник постучал в ворота, и ему открыл юноша, ростом тоже ему под стать.

– Привет тебе, Кашей, уж заждались, не знали, когда возвратишься!

– Да не с пустыми руками. Вот, мяса принёс. Свежего, а то, верно, рыба всем надоела!

– Ничего. Что-то на ледник положим, а что и Висна испечёт. Пошли есть, а то каша остынет! Тата отличную кашу пшённую наварила, на молоке! Кащей зашёл внутрь этого дома -убежиша. Изнутри всё выглядело гораздо приятне, веселее, чем снаружи. Сработано добротное здание было по старине, круглым в плане, в два этажа. С десяток небольших окон позволяли проникать внутрь лучам солнца. Двор был ухожен, чисто выметен.

К людям подбежали две лайки, одна и них ткнулась носом в руку Кашея. Тот погладил собак, присел рядом.

– Ну что? Я и про вас не забыл. Пошли со мной.

Он встал у собачьих будок, где стояли большие глиняные миски, без следов грязи, чистые и отмытые. В них и положил кости для пушистыз помошников.

– Вот, ешьте, молодцы, – приговаривал Тивда, – и ты Серый, и ты, Найда. Теперь еды вам надоого хватит!

Собаки с урчанием грызли кости, соскребая начисто с них мясо, жилки и жир. Кое-о чём охотнику думать было пока не нужно…

Во дворе был вырыт и кололец, в одной из громадных подклетей. Пара коров размещали подалее, от жилых комнат, что бы не мешать людям. Но они выдавали своё присутствие громким мычанием. Надо было и о животине подумать.

– Салит, пора коров на выпас отгонять! – напомнил Кащей, – чего ты, позабыл, что ли?

– Да помню, я сейчас! Всё сделаю, Тивда!

Именно так и звали на самом деле Охотника, Тивдой, а Кащей- лишь прозвище, данной Альмой, Второй из Мёртвых Царевен.

Выглядел Салит, как и все обитатели этого строения, дома-крепости. Высокий, стройный, с обритой головой, и косичкой серебристых волос на затылке. И этот юноша, а на вид никто бы не дал ему больше двадцать лет, отворил ворота, и стал выгонять коров за ворота. Одна из них заупрямилась, не желая выходить из тёплого хлева. Тогда великан, ни слова не говоря, подсел, взвалил себе на плечи эту громадную пеструшку, не вздыхал и не тужился, словно поднял малый камешек. Корова же, не испытывала страха, не мычала и не билась, только повернула голову, и облизала шершавым, как тёрка, лицо Салита. Тот только ухмыльнулся, так и вышел с коровой на плечах со двора, на лужок. Следом шустро бежала и другая коровёнка, ещё тёлочка, весело помахивая хвостом. На это смотрела с улыбкой высоченная девушка, с серебристыми волосми, убранными в тугую косу. Нарядный сарафан и рубаха отлично ей шли, как и невысокое очелье.

– День добрый, Тата, – поздоровался охотник.

– И тебе, Тивда, – как-то натужно, вымученно ответила девица.

Но заметил юноша, что как-то прячет глаза Тата, словно случилось что. Он опять осмотрелся, кажется, всё было хорошо, или? Что -то будто ударило иглой в сердце, стало тяжелее дышать.

– А где же Настасья? Чего не встречает? – спросил, ещё не понимая, Кащей.

Сказал, не потому что знал, а просто хотел успокоится. Убрать из головы и серлца гадкое чувство ожидания. Он его просто ненавидел.

– Так упросила отпустить её. Дескать, не любит тебя и всё… Плакала всё без конца, просила пожалеть… Мы и разрешили ей уйти. Она ведь добрая и хорошая…

– И кто же такой умный выискался?

Спросил так просто, что бы позлить Тату. А решать она ведь могла вместе с Лютом, больше же не с кем?

– А у меня забыли спросить? Все же знаете, я её батюшке за дочку целый пуд золота отдал, – уже не говорил, а кричал Кащей, – да вы что? Жить мне не даёте?

– Чего ты раскричался так? Подумаешь, девка… Правда, не любит она тебя!

– Потому, как не знает ещё, дурища, что какой я умный да умелый! И папашка её нам нужен, менять золото на хлеб. Или не помните, – с ехидцей уже говорил Кащей, – как из-за Салитовой дури мы год без хлеба сидели?

Оба припоминали, как их пастух под горячую руку купцов убил, которые одни ходили в скит, к старообрядцам. Торгаши – то конечно, были прожженными жуликами, да другие боялись в этом селении торговать.

– Ну, погорячился по старой памяти, не сдержался, – вступилась даже подошедшая сюда Висна, – ну, и убил… Обмануть его торгаши щахотели. Сил не рассчитал, и вырвал обоим руки, случайно ведь вышло…

– А головы-то зачем к дереву гвоздями прибил? Зачем прибил-то? Хорошо, что в скиту о какой-то там нечисти рассказы ходили, сюда полицию присылать не стали, и казаков тоже.

– Чего ты вспоминаешь? Это было уж шестьдесят лет назад, так нас и попрекать станешь за всё? И бумажные крылья Люта припомнишь? – уже злилась теперь Висна.

– Так мой дом, я строил. Ко мне пришли, обещались, – устало произнёс Кащей, – что не станете себя выдавать. И Лют тоже… Ну для чего? Пролетел над скитом, да в реке утонул. А я опять мучался, могилу копал. Хорошо, он хоть темноты дождался, и только тогда с кладбища ушёл.

– И всё ты один делал? – и Тата теперь встала руки- в -боки, – забыл, как мы камни тесали, водоводы да сливы ладили? А теперь, он один оказывается, всё тут устроил? И устал наверное, с лица спал, похулел даже…

– Ладно, пойду я сам Настасью искать, а то сгинет здесь, на этих тропинках…

И вздохнув, пошёл Кащей в свою келейку, всё оглядываясь на своих-друзей товарищей. Нет, ну конечно, вместе то жить завсегда веселее, и зла своих не держал. А вот девка легко здесь, в этих местах, пропасть могла, это точно. Так раздумывая, зашёл в свои покои. Несколько комнат с печью, и отличная спальня. И что не понравилось? Кровать богатая, соболями крытая, а мебель, так её купцы привезли из Североуральска, сам из скита на спине принёс. А в шкафу фарфор японский, сменял на пять сороков соболиных шкурок. Да даже у него граммофон есть! А Настасья сбежала. И то, чего девке надо было? Понять и не мог.,.

Открыл шкаф, резной, красивый, орехового дерева, достал непривычную одежду, что бы выглядеть как путешественник из богатой семьи. Погляделся на себя в зеркало. Показалось, что выглядел неплохо. Шерстяной вязаный свитер, брюки-галифе, гетры, ботинки на шнурках. Кожаная куртка до колена, и кепи дополняли облик. Взял и «винчестер» с сотней патронов, закинул за спину рюкзак с припасами.

А чего-то вспомнились опять те далёкие дни, когда встретил Царевну Альму в первый раз…

ГЛАВА 2 Помнить, чтобы забыть

Он шёл и шёл, по тропинке, в этих пустынных местах. Выискивал, и находил малейший след- притоптанный цветок, след от катков, место на гравии, где ставили тяжкий груз. Как шли его побратимы с гранитными гробами на плечах, все шестеро… Те, с которыми он преданно служил Элле-повелительнице, и видел, как волхв Рамид и его уноты Пакал и Зенд уводили их, Бессмертных, в дальнее урочище. Смотрел, с дальнего холма, как Пакал и Унод отрубают головы, а затем останки, поочерёдно, вываривают в громадном бронзовом котле. Как волх Рамид самолично уносит кости в подземелье, а затем и черепа, помещенные в глиняные корчаги.

Всё его друзья не сопротивлялись велениям волхвов, а он, Тивда, не захотел! Нет, не захотел! Отчего он должен ждать Конца времен, и Воскрешения, и лежать покрытый паутиной в тёмной пещере? Он желал помогать людям, а для начала помочь побратимам. Он должен решиться, и воскресить их. Никто из Бессмертых не мог умереть. Надо было лишь соединить скелет и череп, и ждать, ждать, почти две недели, пока кости снова прорастут новой плотью.

Тивда чувствовал, нет, он просто был уверен, что так будет лучше. Всемером они таких дел наделают, столько подвигов совершат! А там, глядишь, явится и Новая Мёртвая Царевна, как всем было обещано. И ей они ещё верой и правдой послужат. Так и утешал себя Тивда.

– Ну, вот, кажется я прошёл все ловушки – тихо прошептал Бессмертный витязь.

И вправду, прошёл мимо ловушек и обошёл с десяток капканов, удавок и самострелов. Он миновал гряду камней, прополз разрушенную арку, обошёл страшные ворота. Чуть было не зажёг факел, да вспомнил, что отлично видит и в темноте.

Так он и спустился ниже и ниже, по нескольким ступеням громадной чёрной лестницы, ведущей ещё глубже, на нижний уровень, в эту давящую на мозги страшную черноту. Он стерёгся, полз почти на корточках, стараясь не задеть ещё более изощрённые ловушки.

Здесь должно быть черным-черно, царила полная тьма для обычного человека. Но для его глаз, глаз Бессмертного, всё было окрашено лишь в разные тона серого. Но, ориентироваться было возможно, тяжкая чернота не могла взять его в плен так просто. Тивда чувствовал себя и здесь повелителем и победителем, а никак не жертвой.

Шёл и шёл, иногла петляя по закоулкам, пока не нарвался на стену, сплошь покрытую надписями. Он прочёл предупреждения, начертанные волхвом Рамидом

– Пугай других, посвящённый, -прошептал Тивда, меня на это не возьмёшь…

Он пошёл дальше и дальше. Шаг за шагом приказывал он сам себе идти вперёд и вперёд, и показалось, именно что показалось, что наконец блеснула та, заветная, обитая золотом дверь… Невероятно могучий и мощный косяк же блистал золотыми вкраплениями в чёрном камне, словно золото пролилось мелким дождём по аспидному граниту.

Тивда тяжко вздохнул предвкушая неизведанное, то, что он сейчас совершит. Глянул на хитрый замок, и усмехнулся.

– Нет, Рамид, такой уловкой меня не возьмёшь… – тихо произнёс он.

Хитрой отмычкой он отпер замок, закрыл за собой дверь, и засов опять упал в те же пазы. Не торопясь, Бессмертный наступал по полированному полу этого убежища, прислушиваясь к малейшему шороху. Торопливость могла погубить всё… Но вот, он подобрался и к ряду саркофагов, в изголовьях которых стояли глиняные корчаги с черепами. Тивда прочёл первую надпись на посудине: « Олин».

Сверху сосуда, по ободу шла другая надпись: « Раз пришёл нас пробудить, ты пред этим помолись». Под ней была другая надпись: « Все мы из колоды Эллы».

Помнил Тивда Олина, прошло ведь всего три года, как шестеро из их Колоды, отправились сюда, в эти дальние пределы. Было тут и для него местечко, один саркофаг стоял пустым.

– Привет вам всем, друзья… Олин, Хвыля, Шакра, Ата, Раста, и ты, Тия… Ничего, я справлюсь, разбужу вас, – прошептал он.

Обернулся, потерял бдительность, скатился вниз и почувствовал, как в тело входит острый наконечник копья. Его грудь была пробито насквозь, дышать мог с трудом, он задёргался, как рыба на остроге, пытаясь слезть, но лишь обливался кровью и терял силы. Наконец, и сам забылся в тяжком сне.

Очнулся неизвестно когда, и голова был словно не своя. А проснулся от света, перед ним горел масляный светильник. Но не в этом дело! Тивда одни глазом заметил пригожую девицу, сидевшую на мешке. Такая была красавица, что и подумать страшно… Бессмертный, открыл и другой глаз, но, гостья и в самом деле была не пропала…

– Бессмертный, – произнесла девушка, ни капли не сомневаясь в сказанном.

– Тивда, – назвался юноша, – я Бессмертный из колоды Эллы. Теперь обязан тебе, Избранная, на всю жизнь.

– Я- Альма. Как… – всё что смогла произнести пока знахарка.

– Пришёл своих выручить. Да так и висел на острие семьдесят лет. Спасибо, ты спасла. Теперь буду тебе служить. Только своих разбужу.

– Не делай этого, воин. Худо будет.

– Так как же? – растерялся воин, – своих бросить?

– Тысячи лет будешь ждать своего часа, пока случится, то, что предопределено. Пожалей их. Будут они видеть, как без конца умирают близкие. Не смогут они жить среди людей.

– Так и я один… Тоже плохо. Да ведь и скучно!

– На Урале, в горах Лют прячется. Из колоды Ильзы, первой Царевны. Найдёшь его легко. Там и живите, вдали от людей, до срока. А то за вами уноты волхвов охотится станут, и много людей погибнет.

– Твоя правда, Альма. А унотов я убивать не хочу. Ничего, дождусь следующую Царевну, и предложу свою верность ей, если ты позволишь.

– Будь по твоему, – с радостью согласилась девушка, – вот только выбраться отсюда надо.

И тут, погас огонь. Тивда, усмехнувшись, заметил, что девушка испугалась. А то с совсем бесстрашной иметь дело было бы плохо!

– Сейчас выйдем, не беспокойся, – проговорил Бессмертный, – я и в темноте вижу хорошо. Выведу нас.

Он осторожно обнял девицу одной рукой. Альма только почувствовала его руки на своей талии, и услышала крик:

– Цепляйся пальцами и подтянись! По другому-никак!

Девушка вытащила своё тело на пол коридора подземелья, и опять на её плечо опустилась ладонь Тивды:

– Я выведу. В темноте всё вижу, как днём. Не беспокойся девица.

И они пошли, а потом Тивда схватил на руки Альму и побежал. Показалась такой лёгкой. Они выбрались наружу быстро. Тивда усадил знахарку на камни. подстелив свой войлочный плащ. Девушка опять посмотрела на его обличье, и неожиданно, через силу предложила:

– Помыться тебе надо, кровь скрести. Да и постричь и побрить тебя надо.

– Хорошо, госпожа, – усмехнулся воин.

Неподалёку был ручей, холодный, хуже льда. Тивда сбросил одежду. Альма поспешно отвернулась. А Бессмертный приметил, как над ними птица вьётся,, и не простая.

Наконец, большой ворон стал поспешно спускаться, и прыгнул на камень рядом с девушкой, оглушительно каркнул, и всё косил чёрным глазом на знахарку. Альма нащупав снедь в своём мешке, себе взяла хлеба, а птицу угостила копчёной рыбой. Но ворон улетать и не собирался, только важно расхаживал. и сунул клюв в одёжку Тивды.

Бессмертный с наслаждением пока плескался в воде, стараясь смыть всю кровь. Пытался оттереть свои рубаху, штаны и сапоги. Хотя там была такая корка грязи, но старания витязя всё же превзошли. Он смог одеть штаны и сапоги, и вернулся к девице с вороном.

– Почти замёрз, хорошо, что и заболеть я не смогу, – произнёс он, словно похвалился.

Она смотрела, не шевелясь на его стройное тело. Тивда аж приосанился, всё же не так уж он и плох! Но, наконец, до него дошло! Она шрамы высматривает, а там и вправду, даже от этого копья, на котором он висел, и следа не осталось!

– Вот, поешь, – и она протянула ему рыбу, – отощал совсем. Прямо Кашей Бессмертный.

– И точно, – засмеялся он, – так и назовусь теперь! Ну да ничего, как говорила Элла, были бы кости, мясо нарастёт.

Он проглотил угощение почти не жуя, а потом опустошил весь мешок с припасами. Еда кончилась, зато румянец заиграл на загорелых щеках юного человек возрастом лет в девяносто.

– Давай садись,, сейчас постригу, – приказала Альма.

Кашей кивнул, присел на камень и подставил горло под нож. Альма лишь вздохнула, намыливая волосы. Сначала срезала почти саженную бороду, а затем принялась не спеша брить щеки, подбородок и густейшие усы тоже не пошадила.

Волосы подопечного сначала обрезала по плечи, свила косичку на затылке, а потом принялась сбривать лишнее. Светлые волосы падали на землю, как зимний снег, вышел такой немаленький сугроб из волос. Но юноша оказался такой на диво пригожий и ладный, что немного понравился девушке, даром, что худой. Да видно, что силе его это не мешало нисколько. Даже птица заинтересовалась таким превращением. Ворон, смешно ковыляя, подошёл к новому знакомому поближе, и ткнул тяжёлым клювом, здороваясь.

– Да ты сама уже как ведьма, знаешь много, а видно по знакам, что ещё послушница, – заметил он, что на кистях рук нет татуировок.

– Ничего, уже одно Посвящение прошла, – с обидой ответила девушка, – А расскажи, про Эллу. И как же она вела в бой свою Мёртвую Рать? Она как Ильза была, или нет? Такая же красивая и сильная?

– Ну, слушай… Говорят, пришла она неузнанной, к бездетным старику и старухе, и стала о них заботится. Правда, удивлялись все её лицу, словно из снега вылепленному. Кожа, белее белой. Но характером всегда была доброй, внимательной, плохого никому не делала, слова дурного не сказала. Ну, скажу честно, сам её не видел, пока худые времена в Сибири не начались. Тут ведь напали чужаки на Сибирь – матушку. Пришла в Оум Чёрная весть, что побили чужие всю рать в чистом Поле, и некому постоять было за гантов. Вот и нашла она нас, нашу Колоду, глотнуои мы крови-ихора, стали Бессмертными витязями, и срадались за неё во всех войнах, куда она нас бы не посылала. Вот так то, девица…

Он опять посмотрел на её прекрасное лицо, на родинку у правого глаза. Больше живой её и не видел, лишь потом, в походе на Таймыр, когда они Люта и Тату выручали, но тогда уж Госпожа Мёртвой Царевной сделалась…

ГЛАВА 3 В дорогу

Отпил на дорожку квасу Бессмертный, посмотрелся в зеркало, приманивая удачу, и стараясь забыть давно минувшее. Спит теперь Альма- Царевна, как и другие, все Семеро. А он, Тивда-Кощей, живой да здоровый, и надо вот, пойти прогулятся малость…

Глянул на стену, Тивда, где висел календарь. Он подчеркнул дату химическим карандашом, выходило, что сегодня второе июня 1912 года. Вздохнул, присел на дорожку. Подумал правда, а надо ли идти, лень чего-то стало… Вон, девка, даже подарок его, золотое ожерелье, на стол положила. И погода хорошая, сонце, вот, светит, лучше на рыбалку с Лютом вечером сходить… Но вот, засмеют же языкастые Геда с Висной, начнут ехидничать: «дескать обещался, а в поход так не собрался!».

Вздохнул, спустился по каменной лестнице во двор, гле Лют и Тата делом занимались, двор мели. Метлами в такт работали, сгребали веточки и другой мусор. Даже водичкой поливали, что бы пыль столбом не стояла.

– А и вправду, Кашей пошёл в поход, на девку-то! – всё не унималась языкастая Висна, – эй, богатырь, а может, и помощь нужна, сам-то, не совладаешь!

– Это ты, девица злишься, что всё никак к тебе твой Яромир не возвратится. Всё в трудах, витязь-то, так и хороборствует в Померании. А может, и нашёл кого, покрасивее. Про тебя и забыл давно! – не смог удержатся и Тивда.

Но, хорошо, что быстр был Бессмертный, пригнулся у самых ворот. Старая бочка от от солёных огурцов пролетев над ним, ударилась в каменную арку ворот, и разлетелась вдребезги. Кащей отвернулся, и только укоризненно покачал головой. И то, не с девицей же связываться, честь богатырскую ронять?

И уже уходя за ворота их дома, услышал крик девушки:

– Вернётся ко мне Яромир! – кричала Висна, – любит он меня! Непременно вернётся! А тебя никто и никогда не любил, всегда только боялись!

ГЛАВА 4 Артельщики

Старательская ватага шла от Нарыма, на юг, к Североуральску. Вёл своих пятерых промысловиков сам Афанасий Харатьёв, родом человек был из старой поморской семьи. Подрядились в дальнюю дорогу, за золотишком, Семён Панкратов, Алексей Усольцев, Фёдор Мясников, и молодший из них, Еремей Красильников. И то, дело было непростое, из Нарыма пройти по малым речкам до Уральских гор. По случаю, возвращаться не собирались, хотели зазимовать в Петропавловске, а не выйдет, так дойти до Обдорска.

Сейчас шли они по реке, и на вёслах сидели Усольцев да Мясников. Гребли артельщики бойко и умело. Байдара, лодка с бортами из кожи, и лёгктм каркасом, шла хорошо.

Фёдор Мясников хотя и выглядел пожилым человеком, а лет ему было всего пятьдесят два. Но жесткие морщины словно впечатались в лицо старателя, делая его на вид куда старше. Да и седая, подстриженная борода добавляла возраста. Но не горбился Фёдор, отличался осанистой и твёрлой походкой. Честно сказать, не был слабее других, или уставал быстрее, этот увереный в себе северянин. И в армии служил, довелось с боксёрами в Китае повоевать.

Харатьев с Еремеем тихо говорили на корме, а Панкратов, дюжий мужик, стоял с багром, стараясь, что бы лодка не ударилась о камни дна или берега. Выходило это у ватаги ладно и споро, и шли хорошо, ходко. И хотя реча была неглубокая, с обилием камней по водой, но не ударились пока не разу, и борта лодки не пострадали.

– Темнеет, пристать бы надо! – крикнул Панкратов, – заночуем, да чаю попьём, хлебцем закусим!

Семён Панкратов был самым, пожалуй, сильным из всех, коренастый, словно медведь, и такой же цветом волос, мужчина лет сорока. Сам пришёл в эти места из Архангельска. А до того служил в армии, в линейном сибирском батальоне, воевал с японцами в 1905 году. И его, как человека бывалого, в артели уважали.

– Идти дальше надо. Здесь не больно то хорошо. Беда может случится, сгинем бесследно. Дурные это места, – многозначительно проговорил Усольцев, – и старшой наше то знает. Верно ли говорю, Афанасий Иванович?

Андрей Усольцев был моложе остальных, пожалуй, только Еремей Красильников встал годами младше Усольцева. Парень видный да сильный, как и все, с волосами, стрижеными в кружок, да небольшой бородкой. И одет как все, в поддевку, рубаху-косоворотку, сапоги и шаровары. Только вот, пожалуй, с особой лихостью носил картуз на своей голове.

– С версту пройдём, можно и остановится. Но на другом берегу, вон, затем мысом встанем, – согласился Харатьев, – и то не надо Бога гневить, и так шли хорошо. А здесь остановимся, худо будет. Главное, что баб с нами нет. А то бы точно…

Харатьев же выглядел куда менее мощным на вид, и ростом поменее Панкратова. Но жесткое, волевое лицо выдавало настоящего вожака. В свои сорок два года Афанасий побывал во многих передрягах, но отовсюду смог вывести своих людей живыми и с прибытком вдобавок.

И Афанасий стал смотреть, прищурившись, на пологий берег, словно мог чего рассмотреть. Другие артельщики мигом присмирели, знали ведь, что не шутит старшой. Много чего этот человек видывал, и такого, что другим сроду не пришлось. Только вот, маленькая лайка, высунула нос из – под лавки, принюхалась, и давай лаять. И тут, как и не ожидал никто, кинулась в воду, и уже через минуту помчалась по пологому берегу, куда не хотел приставать Харатьев.

– Что делать старшой? – прогудел Панкратов, – пошли к берегу, а то пропадёт наш Дружок.

– Давай… Кажется дождик собирается, а старики говорят, что не любит он непогоды. Может быть, нам и повезёт…

И артельшики подгребли к берегу. Вытащили всё добро с лодки, и поставили своё судёнышко на камни. Трое, Панкратов, Харятьев и Мясников закинули ружья за спину, и собрались в дорогу.

– Афанасий Петрович, возьмите меня с собой. Я пригожусь, честное слово, – попросил Еремей Красильников, тоже закидывая мешок за спину, – и стреляю я хорошо!

Конечно, Еремей годами был молод, лет не больше шестналцати, как это знал старшой ватаги Афанасий. Пригоже выглядел, с тонким лицом, серыми глазами. И хотя, на вид был хлипковат, но никогда не ныл, да н не жаловался на усталость в тяжком пути. Сроду не был обузой, да и уху или кашу варил хорошо.

– Что тут скажешь? Ватага должна решать, – заметил Афанасий, сбив свой картуз на затылок.

– Да чего ватага? – заговорил и Фёдор, как старший по возрасту, – как жребий решит, что бы по обычаю всё было.

– Монету кинем, или соломинки станем тащить? – спросил Харатьев у артельщиков.

– Так по старине, давайте на соломинках. Вытащит Ерёма длинную, с тобой пойдёт, а Семён Иванович останется с Андрееем здесь, – рассудил Мясников.

– Да как без меня? -прогудел Панкратов, – завсегда я ходил в поиск, Фёдор Палыч, сам ведь знаешь.

– Тут, как судьба решит, – усмехнулся Фёдор, – не всё человек решает. А как всё идёт, так и должно идти. Длинную вытянет, с нами пойдёт.

– Ладно, так и порешим. Тебе, дед, виднее, – согласился Панкратов.

И Мясников взялся за дело. Затея была не хитрой, главное- найти пару соломинок. Но и на это много впемени не ушло. И скоро дед обзавелся нужными жеребьями.

– Ну вот, сами смотрите! – и Фёдор показал всем соломинки, длинную и короткую, и спрятал за спиной обе, – тяни давай, парень!

А тут, словно в помощь, солнце вырвалось из-за облаков, стало даже потеплеев этом стылом месте. Дед довольно ухмыльнулся, показав свои ещё крепкие жёлтые зубы. Ерёма вздохнул тяжело, снял картуз, и бросил его на камень. Затем перекрестился, и произнёс :

– В левой руке!

– Точно решил?

– Точнее не бывает!

Дед Фёдор неспешно протянул руку к Ерёме, и показал, что в ней прятал – длинную соломинку.

ГЛАВА 5 По лесу за собакой

Так и пошли в поиск трое артельщиков, с мешками и ружьями за спиной. У каждого и посох в руках, не для красоты, а для дела, что бы, если и кто поскользнулся, руки -ноги себе не переломал. Хоть люди все и привычные к тайге, и разным диким местам, а мать-природа не больно добра, и может жизнь любого на раз забрать. Видел такое Афанасий не раз. Вроде бы неопасное место, и бывалый человек, а оступился вот, на скользком камне, и голову разбил. А Усольцев три года назад, вот так же, на сходной тропе, ногу себе сломал, и пришлось артельщикам возвращаться на заимку, тогда две недели потеряли. И тяжело было домой вовремя вертаться, не успели до первого снега.

А так, шли сторожко, внимательно, только комарьё докучало злесь очень сильно. И маленькие, да нудные эти существа, гудят и гудят, и всё норовят в глаза и нос забраться. Смотрел старшой артели на новичка, самого молодшего, Ерёму. Но нет, Красильников держался молодцом, не отставал, дышал ровно, шёл и шёл, как бывалый охотник, настоящий сибиряк.

Дед тоже был молодцом. Вот уж точно, на кого надеялся Харатьев на этой дорожке, так это на Фёдора Мясникова. У старого охотника только ещё больше запали глаза, да лицо пожестче стало, словно стал это не живой человек, а просто маска, вырезанная из дерева.

– К подлеску подберёмся, кого из зверья поймаем, да выпотрошим. Дружок он к потрошкам неравнодушен. Учует, да сам придёт, не удержится, – говорил Фёдор, чуть поправив лямки заплечного мешка.

– Так-то верно говоришь, и выстрелов наша лайка не боится, – согласился Афанасий, – Ерёма, вперёд не суйся, что бы под выстрел не попасть.

Фёдор в одно движение снял ружьё со своего плеча, зарядил двумя патронами, взялся поудобнее левой за цевьё, а правая легла на прикоад рядом с спусковы крючком. Дед чуть пригнулся, и небыстрыми шажочками двинулся к перелеску. Умудрялся пожилой артельщик почти не шуметь, не трешали старые ветки на земле, и плотные заросли кустов пропускали Мясникова, словно родного. Тихо шёл охотник, не распугивая лнсных обитателей.

А Афанасий и Ерёма остались ждать. Помочь товарищу сейчас особо не могли, а вот помешать- так запросто. Харатьев, подумав немного, достал силки из своего заплечного мешка. Человек был всё же опытный, знал, что эта нехитрая снасть бывает понадёжнее ружей в тайге, когда надо просто добыть еды.

– Да что он один? – обеспокоился Красильников.

– Справится, а мы для него только в тягость, – успокоил юношу старшой, – а мы пока костерок приготовим. А ты, Ерёма, воды принеси. Вот, два кожаных складных ведра, один для похлёбки, другой для чая.

– Сейчас, схожу! -и парень скинул с плеч надоевший мешок, и пытался снять и ружьё.

– Нет, двухстволку оставь, мало ли что. И смотри, в кустах осторожнее, на зверьё не нарвись!

– Ничего, не в первый раз!

Харатьев с сомнением поглядел на юношу. И то, ведь в первый раз пошёл парень стараться… За него мачеха, Федора Семёновна просила у всей артели, а то бы в жизни не взял бы в поход Ерёму. Мал ведь больно паренёк, годов шестнадцать, не больше.

ГЛАВА6 Еремеева охота

Еремей же шустро пошёл вниз, к протекавшей узкой речушке, с двух берегов закрытую кустами. Но, и неудобное ружьё било по спине, и ремень резал плечи. Усиал в общем, паренёк. Однако, терпел. Ведь обещал он Афанасию Петровичу, что будет осторожен, и старался изо всез сил. Одно плохо, что ягод не было, а то смородина росла здесь на редкость хорошо.

И юноша, так с ружьём за спиной, подошёл к речке, вошёл в воду с ногами, но старался не набрать жижи в голенища сапог. Он нагнулся, и мигом набрал два полных ведра. Дело было сделано, никакая опасность на него не обрушилась, лесные звери не кинулись, что бы съесть его разом. Ерёма улыбнулся, поставил вёдра на землю, что бы ещё и умыться в речке. Просто очень спать хотелось, надо было смыть усталость. Он захватил в горсти холодной, чистой волы, и принялся ожесточённо растирать лицо, что бы глаза больше не слипались.

Тут услышал резкое глухое рычание, зашелестели ветки кустов, и поднялась вверх громадная туша оесного хозяина. Мелведь встал на задние лапы, показывая свои внушительные рост и стать, открыл пасть, обнажая клыки, и опять зарычал, только ещё более яростно. Ерёма принялся отступать в воду, так и держа вёдра в своих руках.

«И то, вёдра артельные, заругается Афанасий Петрович, точно заругается, больше не отпустит одного. Да будешь вечно только кашу варить, к делу не допустят, да засмеют», – подумал юноша.

Вроде бы Ерёма делал вид, что не боится, только вот коленки предательски дрожали. Снял ружьё с плеча, но руки нетвёрдые сделались, и ствол, сделавшись будто из масла, вдруг выскользнул из рук и упал в воду. Юноша весь вздрогнул, да нырнул с головой, силясь в тине нащупать оружие. А тут, медведь страшно закричал почти по-человечески, и внезапно замолк.

«Что такое, как бы хуже не стало» – сразу задумался Еремей, оглядевшись вокруг.

Медленно вернулся на берег, вёдра стояли на месте. А со стороны кустов тёк ручеёк, которого вроде бы, раньше и не было. А тут, Ерёма, не смотря на то, что вымок с ног до головы в холодной воде, разом вспотел. Это текла густая кровь, делая воду этой речушки розовой.

– Господи… – прошептал он, и перекрестился, и тут же отжал картуз от воды, и опять нахлобучил себе на голову.

Парнишка чуть ли не присел, а холодная водица стекала с картуза по ушам и затылку прямо за спину. Тут уж дрожать не хочешь, а враз мурашками покроешься…

– Нет, так меня ещё никто не называл, – услышал Еремей голос незнакомца, – Алексей Горн, к вашим услугам!

Затрещали кусты, и Еремей уж собрался дать стрекача, да и так в воде стоял. Примеривался, что бы нырнуть, но тут засмотрелся на незнакомца. И точно, человек выглядел, словно иностранец с картинки. Ну, или с журнала «Нива». Чисто выбритый, голубоглазый. Высоченный, почти в сажень ростом, разодетый, словно богатый путешественник. Кепи, кожаная куртка, штаны-галифе, ботинки с гетрами. С винчестером за спиной, большим рюкзаком. Правда, вместо белейшей рубашки с накрахмаленным воротничком и галстуком, имелся в наличии только тонкий вязаный свитер с воротником под самое горло.

Окровавленное лезвие охотничьего ножа он неторопливо вытер о траву и спрятал черненый клинок в ножны.

И, как дополнение картины, имелась окровавленная шкура медведя. Лежала, она, правда, на манер коврика, перед ногами этого Алексея. А у кустов их небольшая лайка жадно жрала медвежью требуху.

– Ох ты, Дружок! Дружок, ты куда от нас сбежал! – так обрадовался паренёк, что забыл назваться гостю.

– Ваш пёс? Сбежал? Так даже собаку кормить надо, оголодал. Вот, вчера ко мне прибился. Давай, сейчас костёр разведём, а то тебе обсушиться надо, замёрзнешь, заболеешь.

– Нет, – скорее испуганно произнёс юнец, делая шаг назад, – ждут меня с водой. И ты с нами иди, всё веселее у огня. Чаю попьём. И меня Еремеем Ивановичем Красильниковым называют, – важно добавил водонос.

– А, – с улыбкой тихо проговорил Алексей, – пойдём. Только мясо уложу, да и твой Дружок пока вдоволь наестся!

И то, пёс глотал здоровенные куски с кровью, и не разжевывая. Как видно, идти пока ему совершенно не хотелось. Хвост -кренделёк теперь весело смотрел вверх, а уши, хитрец, к голове прижал, всё же ожидая подвоха. И всё косил голубыми глазами на люлей. Ну а швед не спеша укладывал медвежье мясо в ткань, ловко при этом увязывая добычу. Ерёма поджидал нового товарища, а затем пошёл впереди, показывая дорогу.

ГЛАВА 7 Из леса

– А кто это? – не понял Афанасий, вставая, и схватившись за ружьё.

Старшой артели увилел высоченного незнакомца, с рюкзаком за спиной, шедшего за Ерёмой. Тот где-то вымок до нитки, но с вёдрами в руках, полными воды. Не слишком Харатьеву это понравилось, но у гостя в руках оружия не было, за плечами висел американский винчестер, да охотничий нож на поясе.

Мясников, как всегда, быстрее дело делал, чем разговоры говорил. Он, как, самый опытный в артели, был уже с ружьём в руках, отходя чуть вправо, занимая лучшую позицию для точного выстрела. И даже оставил в покое кучу угольев, которую перемешивал палкой. Судя по запаху, там мясо запекалось, облепленное глиной, что бы не сгорело от сильного жара.

Но тут вперёд выбежал Дружок, встал на задние лапы, упершись передними в грудь Харатьева, и облизал лицо хозяина. Хвостом крутил не переставая, радуясь, что увидел своих. Напряжение, и некоторая боязнь сразу спала. Фёдор опустил своё ружьё.

– Ну точно, твой пёс, – усмехнулся гость, – Ну, а я- Алексей Горн, бакалавр Гетеборгского университета, ботаник, шведский подданный, к вашим услугам!

Афанасий предложил жестом гостю присесть у костра. Тот сразу достал раскладное сиденье, и удобно расположился. Снял кепи, заблестел бритой головой с чудной косицей на затылке. А хитрый Ерёма, пользуясь лёгкой суматохой, исчез. Старшой даже и не понял, как так всё вышло.

– Вот, мясо у меня, медвежатина. Запечь надо, а то ведь пропадёт. А так на пару дней еды на всех хватит, – проговорил этот высоченный иноземец.

– И прическа у тебя чудная, и вот, набил рисунок себе на руки, – спросил много повидавший Мясников, – не из каторжан ли ты, добрый человек? А то может быть, и жандармы по твоему следу идут? Если так всё, так уходи, по добру, да по здорову. Куда тебе захочется.

– Справедливо, – согласился швед, – Вот, и мой паспорт. Смотрите, – и достал из кармана куртки документ, с фотографией, и тремя коронами на обложке, – вот, погляди, добрый человек.

– Не пойму ничего, не нашими буквами написано, а лицо точно, твоё. Ерёма, прочти, ты тут самый умный! – добавил Мясников, и взявшись двумя пальцами, и опустил козырёк своего картуза на самый нос, прикрывая глаза.

Фёдор же всё замечал. И точно, парнишка вернулся к костру, уже в сухой и чистой одежде. Подошёл к артельщикам, взял в руки паспорт, и медленно, по буквам, прочёл:

– Алексис Сванте Горн, родился в Гётеборге, 1889 год. Вот, забирай бумаги, швед. Так он помог мне, у речки медведя завалил, – заступился за знакомца Еремей.

– Чего? – не поверил Харатьев, – и как исхитрился? Выстрелов я не слышал.

– Да уж смог. Нож, да рогатка деревянная и смекалка вдобавок. Справился с лесным хозяином, вот и его шкура со мной. Солью уже посыпал, что бы не подгнила, – проговорил Алексей.

– Всё равно, странно иы выглядишь, господин Горн. Чудно прямо, – медленно произнёс Фёдор, – будто китаец, или монгол. Татуировка на руках. Косичка прямо такая же…

– Так я вайшнав. В Индии вырос, такие там обычаи. Потом мы уж в Стокгольм вернулись. А там родители от холеры умерли.

Харатьев с сомнением оценил стать иностранца. Видывал он во врмя службы и китайцев, и монголов. Не особо похож был этот швед и на тех, и на других. Ну, ростом та ещё каланча, и не видать, что такой уж большой силы иноземный человек. Понятно, что вожак артели, привык жить в тайге, и повидал разного. Потому и решил пока не лезть с расспросами. А то у самого начнут пытать, что, да чего…

– Надёжный человек всегда надобен, – не спеша заговорил Харатьев, обдумывая каждое своё слово, – Тем более, такой умелый охотник. Мы за своей собакой шли, теперь, поутру, к реке вернёмся. Меня Афанасием зовут, я старшой в нашей артели. Это Фёдор, – кивнул на Мясникова, – а с Ерёмой, ты, думаю, и так знаком. Располагайся, сей час чай будет готов, твоё мясо скоро изжарится, а наше уж и готово!

– Спасибо, тебе, Афанасий, и вам, добрые люди! – ответил гость.

Ерёма приготовил артельные деревянные ложки и плошки, эмалированные железные кружки. Самые это нужные вещи в любом походе. Мясников вытащил из угольев двух рябчиков, разбил и счистил глину, которая их покрывала, и большим ножом разделил пищу на всех едоков, поровну наделяя каждого.

– Где твоя миска? – спросил он у шведа.

– Точно, сейчас, – кивнул бритой головой гость.

И иностранец выудил из рюкзака металлическую миску, тускло-серебристого цвета, такую же ложку и кружку. Артельщик только хмыкнул, увидев такое. И то, заграница ведь, у них там всё, не как у людей. Взял миску в руку, и удивился лёгкому весу посудины. Но, ничего не сказал, только положил гостю его долю.

– Это аллюминий. Очень лёгкий металл, – объяснил Алексей, – очень удобно, – повторил швед.

– Ладно, есть давайте. Потом и спать ложится надо. Завтра день нелёгкий. Да и комары разбушевались, – тихо пробурчал старшой.

Но сначала доели рябчиков, затем попробовали медвежатину, которую затем убрали в глиняный горшок с крышкой. Пёс крутился рядом, выпрашивая свою долю. И его накормили до отвала. Дошло дело и до чая, и артельщики, и их новый знакомый с удовольствием и неспешно пили горячий и бодрящий напиток.

Пока суть да дело, за мужскими разговорами, от которых младшего из артельщиков то и дело а бросало то в жар, то в холод. А лицо. сделалось ярко пунцовым. Дотронешься до такого- просто и обжечься можно!

Харатьев глянул на молодшего, даже улыбнулся, так, по хорошему. Вспоминал, что и сам был молодым, в учениках долго ходил, пока ему на сходке артель не доверили. Прищурился, глянул, как солнышко в облаках купается, делая белых небесных барашков ярко- красными.

– Солнце уж садится в облака, и завтра день ветренный станет. А нам добраться надо ещё до своей лодки, да дальше идти, уже по воде! Силы беречь нужно! По очереди в ночь дежурить станем, – распоряжался Афанасий, -ты меня, Фёдор, в полночь поднимешь.

– Сделаю, – ответил Мясников, и сняв сапоги, залез в палатку.

Ерёму даже не пришлось уговаривать идти спать, видно, что намаялся за целый день, и тоже залез под полог.

Полог- это сетка такая, с мелкими ячеями, что бы не дать дорваться комарам до крови человечьей. Спать спокойно можно и даже выспаться. Алексей снял свою куртку, геры и ботинки, вытащил из рюкзака невиданный спальник.

– Это мешок такой, для сна. Залез, и спишь, – объяснил швед.

Рядом положил и электрический фонарик. Ерёма с интересом смотрел на эти диковины, но скоро его сморил сон. Алексей стараясь не разбудить никого, выбрался из палатки наружу. Там у огня силел Харатьев, и боролся со сном, ожесточённо зевая, раскрывая чуть ли не весь рот.

– Чего не спишь? – прошептал старшой, – завтра день тяжёлый.

– Да бессоница у меня, Афанасий. Давай, лучше я посижу.

– Непорядок это.

– Обворовывать мне вас смысла нет. А убить- я бы вас ещё вчера мог убить. Чего было на ночь откладывать?

– Шустрый какой… Ну ладно, поборешь меня на руках – станешь дежурить, как и все.

Харатьев верил в старые приметы. Если человек честный- так и рука у него крепкая, не дрожащая. И, такому человеку и довериться можно!

Швед кивнул, соглашаясь. И начали схватку на старом пеньке. Три раза решили схватываться, согласились оба, что так честнее будет.

Афанасий схватился за ладонь иноземца, и показалось, словно он за камень взялся, а не за живого человека. Начали бороться. Да легче было скалу сдвинуть с места, чем руку этого нового знакомого. Наконец, Харатьев прошептал, что бы остальных не разбудить громким разговором:

– Годится… Под утро чайник на огонь поставь. Ну, не скучай, швед…

А сам старшой артели снял сапоги и отправился в палатку. Алексей спокойно сидел на своём раскладном стульчике и подкладывал веточки в огонь, так, что бы тот не гас, но и не разгорался буйным пламенем. И неплохо было сидеть одному, и смотреть и смотреть на языки костра, на яркие потрескивающие угольки. И, приятно, что ему люди доверяли. Правда, удивлялся, а что, старшой артели и не знает, кто такой Ерёма?

ГЛАВА 8 В бегах

Настасья шла теперь не торопясь, берегла силы. И хоть вырвалась из этой каменной крепости, а всё оглядывалась, боялась, что Тивда следом идёт. Местечко, это ещё то оказалось, хотя батюшка и говорил:

«Повезло тебе девка, просватался за тебя сам Тивда. Богат он, так богат что и словами не передать… И не жадный, не злой, долги всё оплатил наши перед купцами. Сама подумай, на к чему тебе этот, неумеха?. Ни кола, ни двора.. Чего тебе этот, Фома… Всего у него и добра, что лошадёнка полудохлая, да ружьишко осталось от ота старое. Мучится в бедности станешь… А Тивда, хотя и из этих, сектантов, так очень богатый старатель, вякий его знает, да и хорош собой.»

Не поверила Анастасия, отцу, Тимофею Лукичу, не дура ведь. И то, боялась и ждала. Но через три дня приехал к ним, на заимку, чудной человек, верхом на лосе. Нет, видывала такое, но за этим, сохатый прямо как собачонка бегал. Одет был, по-обычному, в армяк, рубаку, шаровары и сапоги хорошие. И точно, выглядел, прямо как принц заморский из сказки, про таких она читала иногда, ге дура ведь безграмотная. Ну, прямо королевич Елисей с картинки… Высокий, стройный да ладный, глаза голубые, небесные. А уж как подошёл, да подарил то золотое ожерелье, так улыбнулся, прямо сердце и расстаяло.

«Быть тебе красавица, просто царевной в моём замке. Богато всё у меня и красиво».

Услышала она эти слова. В тот вечер, в церкви и оженились. А наутро, усадил на своего коня рогатого, и погнал прямо в лес… Она цепко держалась за шею сохатого, всё пытаясь припомнить дорогу, да где уж там… Петляли долго, прошли между каменными холмами, и оказались у дубовых ворот, обитых медными, позеленевшими листами. И то, не всякий поймёт, что место жилое. Камни, из которых был сложен этот замок, были громадными. В её рост, никак не меньше, и длиной, в обхват рук Тивды, её неудачливого жениха.

Ворота отворились, за ними стояли двое, юноша и девушка, а по облику, так словно брат и сестра её женика. Тоже, рослые да на диво пригожие. Правда, в сердце кольнуло, что здесь да девка какая, когда это она, Анастасия Тимофеевна, теперь жена Тивды Гартовича. А ту будет здесь ещё кто распоряжаться! И то, вот имячко какое её супругу обломилось, не иначе, что бы жена больше мучилась!

Но вот, её муж спрыгнул с седла, взял её на руки, поцеловал и не спеша понёс в дом. Ну как дом? Покои, в этом обширном тереме-крепости. И вправду, красиво было в этих нескольких комнатах, по-богатому. Даже в доме попа их посёлка, мебель куда беднее имелась, а уж ковров не было вовсе. И граммофона… Он з покрутил рукоять хитрой машинки, затем поставил пластинку, и зазвучала музыка. Хрипловата, но всё же, уж получше, чем когда на гармошке Филька-сосед играл.

Переоделась в лучшее, когда ещё один мужнин знакомый ко столу позвал. Уже потом узнала, что его Лютом называют. Стол накрыли, куда как знатно. Серебряная посуда сверкала начищенными боками, радовала глаз. Такого, понятно, Анастасия и сроду не видывала. Жених, Тивда, появился разодетым в пух и прах. В красной шёлковой рубахе, с ярким рисунком, замшевых штанах, хромовых, ладно пошитых сапогах. Красавец, в общем. И его родня, или кто там они ему, не хуже выглядели. Тоже, богато да дорого. Но вот, пока мужчины пили вина, она подслушала, что говорили Геда и Висна.

«Сколько она тут проживёт? Лет, наверное, с десять. Троих детей, родит, которых мы её отцу отдадим, как уговорено. А Тивда, наш Кашей Бессмертный, и дальше жить будет, – говорила та, которую Висной называли.

– Да и мы никогда не умрём, – тихо проговорила называемая Гедой, – а Настя, как все, состарится и умрёт. Там, в перелеске, целое кладбище Кащеевых жён.

– Зато он детей сможет родить. А нам, вот, и не суждено. Всё ведь можем, а новую жизнь не можем в мир привести.

– Может быть, когда опять придёт Избранный, да Царевны проснуться? Но, пока -никак.»

Всё услышала она, все эти речи, до последнего словечка. И поняла, что её ждёт. Испугалась тут, задрожав всем телом Настасья, упала на колени перед Бесммертными девицами, обхватила колени Геды, и попросила:

«Дай мне уйти, прекрасная дева! Клянусь, никому не скажу о вас!»

«Знаешь ли сама, чего просишь? Путь дальний, и дойти сама не дойдёшь. Пропадёшь на этих тропках.»

«Да лучше уж на воле пропасть, чем здесь томиться!»

Вспомнила, что ответила именно так, этим рослым красавицам. И опустила голову, ожидая ответа. Сказать честно, не надеялась, что помогут.

«Ладно, обожди, пока я тебе одёжку годную принесу, да еды на три дня» – тихо проговорила Висна.

Геда ушла с подругой, и скоро обе девицы вернули сь с целым ворохом одежды.

«Всё ладно выходит. Сейчас Тивда за свежим мясом на охоту ушёл. Вижишь ли, ему оленины захотелось. Так что у тебя целый день есть. Но иди быстро, не мешкай» – обрадовала её Висна

Настасья быстро подобрала сапоги, затем и шаровары, подвязав их повыше, рубаху, поддевку. Не забыла и старое войлочное одеяло. Немалый мешок ей повесили на спину, дали даже нож и малый топорик.

«Ну всё, торопись!» – прошептала Висна.

Анастасия порывисто обняла по очереди обеих девиц, которых уже посчитала настоящими сёстрами, почище и подобрее настоящих, родных. Ей отворили ворота, а ноги беглянки сами понесли бывшую узницу прочь от этого потаенного места.

Шла сначала быстро, почти бежала. Обошла два холма, и тропа будто сама пропала. Она шла и шла, к лесу, и речке, про которую ей рассказали Геда и Висна. Теперь решилась Анастасия идти к тётке Наталье, а н к отцу. Больше ей доверяла, материной сестре, что не выдаст свою племянницу, не выгонит, а и в постылый дом не отправит.

К вечеру есть захотелось, поела, да ради опаски на дерево с удобной развилкой забралась. Примоталась к толстым веткам ремням, укуталась в одеяло, и смогла уснуть. Ночью ухали совы на ветвях, совсем ведь рядом сидели с её обиталищем. Но она не забоялась, чего ей теперь боятся, если она от самого Кащея Бессмертного убежала? Выпила воды из фляжки, и опять забылась тревожным сном.

А во сне ей Тивда привиделся, держал свою голову в руках, и улыбался. Потом, на колу кровью истекал, а затем, с шаманом вместе, вокруг костра прыгал. Проснулась она, вся в поту от страха. И, солнце уже поднималось над деревьями. Быстро поела, и пошла к берегу речки. А увидев охотников в байдаре, замахала руками, закричала, и что было сил побежала к своим спасителям.

ГЛАВА 9 Нехитрая дорога

Теперь от леса возвращались уже четверо, вернее, пятеро, если с собакой. Но, Дружка вёл теперь на поводке Ерёма, хотя это сложновато было понять сразу, кто там кого ведёт. Пёс был на редкость любопытен, и не мог пройти мимо самого невидного куста

А Алексей шёл позади всех, аж с двумя мешками. Разгрузил самого молодшего артельщика. Впереди, ведущим, был Фёдор, с ружьём наготове. Опасались зверья. Хотя это животные быстро уходили с тропы охотников. Харатьев шёл теперь чуть сбоку, и заметил, что швед видел, как прошмыгнул в траве целый лисиный выводок, но тот даже к ружью не потянулся.

А тут резвый Дружок спугнул своим лаем тетеревов из зарослей. Фёдор было вскинул ружьё, но тут Алексей весь преобразился. Скинул рюкзак с мешком и ружьё, сделал шажочек, и на манер лесного кота, высокого, на полторы сажени, подпрыгнул и ухватил птиц голыми руками. Упал на землю, как ни в чём не бывало закинул свою ношу себе за спину, а тетеревов- на пояс, в холщовую сумку.

– Вот, и ужин имеется! – рассмеялся он.

Харатьев шёл насупленый. И то, попутчик дельный, слов нет, но небывалый какой-то… А тот, как ни в чём не бывало, поглядел на солнце, воткнул две палки в землю, и заявил:

– Часа два пополудни.

– Да откуда ты взял? – не понял Харатьев, и достал свои карманные часы.

Это был брегет, хорошей старой работы, купленный уже как два года назад, в Тобольске, в ломбарде. Но, вот забыл вчера подвести пружину, и остановились часики.

– Да не переживай, Афанасий, – рассмеялся Алексей, – я календарь наизусть помню. Заход солнца, сегодня, шестого июня, заход солнца в двадцать один час сорок две минуты. Или, – он с улыбкой посмотрел на задумчивые лица новых товарищей, – на моей «Омеге», – и он глянул на наручные часы, спрятанные под рукавом свитера, – сейчас два с половиной часа, тридцать две минуты.

Засмеялись все, даже хмурый и подозрительный Мясников. Афанасий же быстренько выставлял свой брегет, по объявленному точному времени.

Вскоре путники сделали привал, отдохнуть с полчаса. Присели, привалившись к деревьям. Ерёма сидел недалеко от Алексея, поправил свой мешок, пригладил волосы, и сказал:

– Вот и слоны также отдыхают. Они же не железные.

– А ты и слона видел, – не поверил Харатьев.

– Я в зоосаде, в Тобольске на него смотрел. Большой такой, серый, с хоботом.

Но швед бывавший в Индии, отчего-то промолчал. Только посмотрел на свои часы, и поправил кепи на голове. Так, словно слоны стали ему неинтересны.

Афанасий достал флягу, отпил немного воды. Фёдор же взялся за Святое Писание, а затем и за Псалтырь, и тихо читал себе под нос: « И пойду я долиной смертной тени, но не убоюсь я зла. Ибо Господь, Пастырь мой…». Харатьев был удивлён, как изменилось, даже напряглось такое спокойное лицо шведского «буддиста», словно тот услышал нечто знакомое.

Алексей положил своё добро у дерева, снял куртку. Затем, что -то поднял с земли, отряхнул от старых иголок, и быстро, почти как куница, полез по дереву, при том, что держался одной рукой за ветки. Оказался у только сейчас замеченного артельщиками дупла дерева, что то сунул туда, к нему выскочила белка, и давай стрекотать, по-своему. А тот, верста коломенская, будто чего понимал. Наконец, Алексей стал спускаться вниз, а белка за ним, распушив хвост. Он спрыгнул на землю,, та прострекотала что-то, махнула рыжим хвостом, и мигом взлетела по стпоправио кепи на волу дерева обратно. С

Но тут швед озабоченно глянул на свою руку, с которой обильно сочилась кровь.

– Давай, помогу! – сразу вскочил со своего места Ерёма, – у меня и платок есть!

Швед только усмехнулся, не стал спорить, достал свою фляжку и отдал парнишке. Тот быстро полил чистой воды на кровавящую рану и замотал чистым платком.

– Всё хорошо, у меня быстро всё заживает, – успокоил Алексей.

– Птичкам головы просто на лету откручиваешь, а бельчат жалеешь, – с хитринкой в лице произнёс Фёдор, – непонятно это…

– Так есть-пить надо, – ответил швед, – Поэтому и добычу ловлю. А бельчата чего? А если добра другим не делать, то и пути не будет.

Харатьев только усмехнулся. И то, в дороге чего не наслушаешься! От одного, от другого, и всё разное, а вот умное- почти никогда. Но подумав, решил, что есть в словах иноземца нечто дельное. Без удачи в их рисковом деле ну никак нельзя!

– Ладно, пошли… Ещё до вечера идти…

Остановились в этот раз у ручейка, Мясников взялся за готовку, ловкой ркой потрошил двух лесных птичек, пойманных шведом. А тот, дождавшись пока вода в одном котелке согреется, принялся за бритьё. —

– Вот мало было человеку развлечь ловлей белок да птиц, – забубнил Мясников, – побриться, вишь ты, разохотилось.

Но Ерёма с охотой сам вызвался держать зеркальце, а Алексей достал два чудных ножа. Один, с вогнутым лезвием. Как намылил себе швед голову, так Харатьев сразу и догадался. Осенило старшого просто. Вишь ты, у некоторых, как оказывается, голова не квадратная, а круглая, а значит, что бы не изрезаться, и лезвие нужно хитрой формы.

И не только это удивило старшого. А ещё и татуировки этого иноземца. Он же ведь разделся до пояса, что бы свитер и нижнюю рубаху не испачкать. И сложен был хорошо, ни капли жира, но и выдающихся мышц, как у циркового атлета, тоже не имелось. Но то что силён этот швед был невероятно, так это все видели. И, за полчаса, Алексей побрился, и с видимым удовольствием проверил гладкость своего затылка, проведя по нему большим пальцем.

– Пойду к ручью. Может, и рыбы наловлю! – добавил он, – а то птички, наверно, лишь через час дозреют. Прогуляюсь.

– Сетки нет, а удочкой добычи много не возьмёшь, – заметил Мясников.

– Попробую, – заметил швед, – может, и получится чего.

***

Он шёл не спеша к ручью, немного раздумывал, или всё корил себя по пути.

«И чего было этих тетерок ловить на лету? Что за забава? Делать было нечего? Что бы понравится? Ну ладно, бельчат маме-белке принёс, другое дело. И здесь, вечером, сильно приспичило побрится, кому же понравится захотел? И сейчас, за рыбой собрался… Ишь ты, прямо какой молодец! Самый сильный, самый умный, и главное, самый красивый»

Всё выговаривал он сам себе. Начал немного вздыхать по дороге. И даже подумал, а может, и не поймать ничего? Но тут услышал звонкий голос Еремея:

– Подожди! Я с тобой! Покажешь, как быть с большим уловом?

Почти случайно, ну конечно, всё было именно так, присмотрел малое деревце, срезал его, обтесал ножом, и соорудил остругу двузубую для ловли.

– Вот, садись рядом, и смотри. Молчи только, потом всё расскажу.

Ерёма только кивал, пряча глаза под козырьком картуза от яркого солнца. Ну а сам, принялся высматривать рыбу. В шесть ударов острогой взял из ручья пять рыбин. Кажется, вполне неплохо. Ну а Еремей пробормотал:

– Здорово, Алексей! Вот бы мне так!

– Ничего, научишься. Пошли к палатке, – дан был ясный ответ.

Но и там Ерёма не угомонился. Подошёл, когда он накинул куртку, и попросил:

– Я вот рыбу почистил, научи по деревьям лазить, пока ужин готовится!

Отчего- то не стал он отказывать, а терпеливо показывал, как руку ставить, ногами упираться. И скоро Ерёма смог залезть на нижние ветки.

– Смотри, ноги не сломай! – крикнул Афанасий, – идите есть, готово всё!

– Я осторожно! Пошли, Алексей! – ответил Ерёма, – ох ты, у тебя рука зажила! И рубца не осталось!

– Да ерунда, – и спрятал ладонь за спину, – есть пошли!

Так заканчивался и этот день, в который всех ждал ужин из двух блюд- на первое запечёная рыба, а на второе- хорошо приготовленные лесные птички. Дружок скромно довольствовался объедками. Впрочем, пёс не роптал. Привычный.

ГЛАВА 10 Нежданная встреча

Ночью опять покой артели опять поберёг Алексей, а Афанасий всё поутру смотрел, не устал ли их помошник? Да нет, и глаза не покраснели, и шёл также уверенно, размашистым шагом. И ещё, что было чудно. Даже зуда от комариных укусов швед не чувствовал, не почесывался, да и красных бляшек на руках, шее или бритой голове, Харатьев не приметил. Мудрёно как-то всё выходило… Шёл позади шведа Афанасий, пытался подозрительное найти, и не смог. Не выходило ничего, просто человек и человек, ну, странный немного…

– Старшой! Скоро уж река, вот, кусты знакомые!

– И то! Молодец Фёдор, глаз у тебя видючий! Ну что решил, Алексей, с нами, до Петропавловского пойдёшь, или своей дорогой двинешь?

– С вами… Чего уж. А там и видно будет.

– Ну. хорошо. Недалеко, место есть хорошее. Стараться станем, золота с фунта четыре намоем. На зиму прокормится хватит, и ещё про запас останется!

– Дело хорошее, – согласился швед.

Еремей как это услышал, тоже повеселел. Но вот, артельщики подошли к месту стоянки. К ним навстречу быстро шёл Семён Панкратов, почти застилая солнце богатырскими статями.

– Знал, что придёте, – проговорил Семён и обнял каждого, по очереди, – вот, и наш Дружок с нами, – добавил он, а пёс подбежал здороваться, – и ещё один дружок… Кто будешь, добрый человек? – спросил он у шведа.

– С нами пойдёт. Человек дельный, хороший охотник. Обузой он не будет. Величают Алексеем Горном. Медведя он на охоте взял, Ерёме нашему помог, – объяснил своим Харатьев.

– Ну, если старшой так говорит, значит, так и есть, – с сомнением произнёс Семён, – а Андрюха обед готовит. Вы как раз вовремя!

– Садитесь к огню, уже обед поспел! – добавил и своё слово Андрей, – и ты, швед, тоже присаживайся!

– Сейчас, руки ополосну! – ответил быстро иноземец.

Да и остальные последовали его примеру. И приняоись мыть руки и умываться прямо у берега реки. Вода, хоть и холодоная, а снимала усталость. Повеселели артельщики, заулыбались.

Теперь опять все собрались вместе. Андрей, взяв черпак, наделял каждого долей так соблазнительно пахнувшего варева.

– Ух, и хороша! – сразу похвалил старания кашевара Фёдор.

– А то! – поддержал Семён, сидевший с ложкой в руке.

И вправду, уха получилась славная, даже с перловой крупой. И то, каждый бывавший в походах понимает, как невесело долго русскому человеку без хлеба сидеть, даже если у него мяса и рыбы вволю. Ну, всё не так, всё нехорошо и непривычно. А, если есть крупа или даже каша, совсем другое дело! Сразу настроение у любого поднималось. Ведь Усольцев и кашу сварил, а швед мяса принёс. Тут уж целый пир выходил, а не просто походный обед.

– И медвежатина славная! – похвалил Панкратов, – тут, ведь самое главное, его побольше в яме с угольями держать, что бы томилось дольше.

– Точно, – поддержал Усольцев, – и не забыть про смородиновые листья.

– А особенно хорошо с подливкой из ягод клюквы, – мечтательно продолжил Фёдор, – и добавить немного мёду, для вкуса…

– А моя матушка добавляла ещё и коренья хрена и имбиря, – не удержался даже Ерёма, доедая кусочек мяса.

Ответом был смех Афанасия. Никто не удержался, и все артельщики дружно развеселились.

– Ну, до трактира в Петропавловском ещё нам далековато. Но, и здесь еды хватает, – заметил Мясников, – ешьте давайте! Правда, в тех местах диковин много, как люди говорят…

– А что такое, деда? – прошептал Еремей, правда, не выпуская из рук плошку и ложку.

– Да разное, – Мясников посмотрел на Алексея, на его бритую голову с косичкой, – здесь, за Уралом, слухи идут о бессмертных людях. Ну, великаны они, силы неимоверной. И служат они все Царевне, той, что в горе спит…

Все замолчали, лишь слышно было, как трешат угольки в костре. Ерёма заметил, как отражается пламя в почти прозрачных глазах Горна, как тот прищурился и сам странно посмотрел на деда.

– И Царевна та непростая, она ведь изо льда вся, но не расстает. И девица та, как Сердце Всей Земли Русской, опора её и защита. Дарит всем счастье, богатство, и удачу. И потому там и золота много, и старики говорят, есть в тех де местах и Золотая гора. Все хотят её найти, но не даёт хозяйка тех мест пути недостойным. Но, есть верные слухи, что охотники видели тех обитателей, и вернулись с большим богатством.

– Вот это да… – прошептал Еремей.

– Ну, мало ли чего говорят, – с сомнением добавил Андрей, правда, поправляя ворот своей косоворотки, словно взволновался.

– Давайте, лучше горяченького попьём, – высказался и Панкратов, – всё же про разносолы интереснее, – и подставил кружку.

– Нет, интересно же, – мечтательно сказал Ерёма, -прямо как в сказке, Пушкина…

– Темно уже – тихо проговорил Харатьев, – И вправду! Чай допьём, да и спать ложиться надо, а то поутру, до рассвета, дальше по реке идти надо! – приговорил старшой.

***

А Настасья сидела теперь в байдаре с тремя каторжанами. Попалась, как дура, всё корила себя за доверчивость. И чего пошла к этим? Сидела бы в кустах спокойно, нет, аж побежала, да быстренько так, закричала… Ножонками застучала, попросила, с собой возьмите… А уж там заметила, следы от кандалов на руках, да обувка казённая, какую только сидельцам выдают… Правда, Лука, их начальный сказал, что дескать, отпустят, как только к Петропавловскому посёлку подойдут. Да она, чай и не дура… Или, дура совсем, раз сюда попала?

Заметила, как что прошлой ночью каторжане одного своего на мясо перевели. И то, вчера вечером было их пятеро, а сегодня уже четверо осталось. Она уж два дня не ела ничего… Прикидывала, что этого мяса им на два дня хватит, а там они и её сожрут. В этом даже и не сомневалась. Вот судьба-то у дуры… Сбежала от Кащея, а съедят её эти злодеи, убмйцы и негодяи…

– Да поешь ты, девушка, ишь как оголодала. Квашеной капусты у нас ведь нет, да и грибов тоже! – сказал, со смехом Лука.

– Точно. Мясо только! – добавил зверообразный Зима.

Самый сильный он был из этой шайки, или банды каторжан, бежавших из острога. Он и грёб сейчас, вместе с Нестором, хмурым бородатым дядькой. Увидела бы такого на торгу, или в церкви- подумала, что дьячок, а оказалось… Он ведь того и порешил ночью, ударил в сердце, а затем и голову отрубил. Да и потрошить взялся. А на вид, благообразный и богобоязненный человек, вон, и медный крест на шнурке болтается…

А на корме, у руля, сидёл Кузьма… Тот на неё всё пялился, сразу пытался в кусты утащить, да Лука не дал. Не сразу это поняла Настасья, а только тогда, когда они в ночь мимо деревеньки её тётки проскочили незамеченными. Побоялся Лука, что если её там бы и убили, местные погнаться могли. Хитрый это был вожак, увертливый. И в деревне грабить не дал, избил обоих и Зиму, и Кузьму, когда посмели ему возражать.

Хотел до города добраться Лука, до Петропавловска. Там что-то его ждало, очень важное. И добраться можно было на ущкоколеке до Екатеринбурга, а там… Отдознуть, по малинам пройтись, перед знакомыми покрасоваться. И то, позавилуют, каким он деловым стал…

Без конца крутил Лука одну тетрадку в руках, даром, что не облизывал. Видно, что ценная и дорогая эта вещь была для каторжанина. Заметил он, как смотрит на это Настасья, и пошутил:

– Стихи это, красавица. Любовные… Обещали в Сант- Петербурге напечатать!

Его друзья – товарищи аж смехом зашлись, а она только от страха сглотнула, побоялась, что убьют за лишнее слово. Но, опять есть захотелось. Правда, в книжках прочитала, что люди могут без еды почти сорок дней прожить…

Так и шли два дня, а вечером, пристали к берегу. Развели костерок, расселись вокруг огня, словно сычи, на карачках. Знала теперь точно Настасья, что пришёл её час, и прикидывала, как бы сбежать, да связанные ноги затекли. Показалось, что заснула. И, будто во сне увидела Тивду- Кащея, с каким-то приятелем, и они разговаривали с Лукой.

– Тивда! Это я, Настасья! Они меня связали! Каторжники они беглые! – закричала она так громко, как могла.

ГЛАВА 11 Непростое дело

Шли артельшики дальше и дальше по реке, слаженно работали в очередь веслами, подгоняя свою байдару. Дело было нелегкое, но подобрались привычные к труду люди, и сами выполнявшие работу, и помогавшие товарищам. Не было здесь такого, что: « своё сделал, а дальше не моё дело», На то она и артель, что всё вместе делать, и каждый каждому помогает. Поэтому и выходило, что легче вместе быть, чем поодиночке.

Уже, вправду сказать вечерело, и старшой высматривал место, где пристать получше, и свою палатку поставить для ночлега. Ну а пока, так и шли по реке.

Алексей сейчас в очередь грёб вместе с Панкратовым. Семён, ради озорства, пытался прверить силу шведа, и работал куда быстрее обычного. Но тот, словно и не заметил подвоха, грёб в такт вмесие с Панкратовым, и не было заметно, что хоть немного устал.

– Хватит Семён, – успокоил товарища Харатьев, – Алексей у нас двухжильный, а может быть, и ещё сильнее… А то вы ещё на мель выскочите…

Опытный и внимательный ко всем мелочам, Фёдор приглядывался к берегу, словно увидел там, наконец, нечто дельное для всех.

– Слышь, старшой, а там байдара Демьяна. А люди, не из его артели, это я тебе точно говорю, – быстро проговорил Мясников, – что-то худое случилось, разобраться надо.

– Поближе подобраться да и расспросить рядком. Гребите быстрее, – командовал Харатьев.

– Вот, бинокль возьми, – подал коробку Алексей, – с ним лучше будет!

– И вправду, – восхитился посмотрев в окуляры, и покрутил барашек, настраивая чёткость, – ты прав, Фёдор. Сам посмори!

Дед глянул, и тут же отдал эту оптику обратно шведу в руки. Сам же Мясников потянулся к ружью, и достал из сумки снаряженные патроны. А байдара тизо подошла к берегу, ткнулась в заросли камыша. Афанасий прислушался, но нет, тихо было в этой заводи. Артельщики спрятались в кустах, стараясь, что бы их не заметили

– С добром остаётесь вы, Андрюха да Ерёма. Сидеть тут, да нас ждать, стеречь пожитки. В четвером мы быстро управимся. Ясно ли вам? – резко спросил Харатьев.

Оба заметили, как старшой сразу посуровел лицом, и как-то раздумали в споры вступать. Промолчали оба.

***

– Послушай, Афанасий, – не торопясь, ставя свои слова, словно кирпичи в кладку, продолжал говорить Алексей, – дай мне с ними одному разобраться, Дел на минуту, и вам рисковать не придётся. Так лучше будет. Верно Фёдор сказал, худые это люди… Они товарища своего съели, от их котла, и от них самих сейчас человечиной несёт…

Харатьев нахмурил брови, размышляя. Для порядка и сам принюхался- да не пахло ничем, кроме как гарью и дымом от далёкого костра. А не мог он не поговорив с чужаками, так дело решить…

– И что делать станешь, швед? – прищурив глаза, спросил старшой.

– Убью всех злодеев, и всё. Байдару и добычу заберём, трупы в реке утоплю, никто не найдёт. Я знаю, как всё хорошо сделать. Поверь, так лучше будет. Если начнём разговор, я не смогу везде успеть, и кто-то погибнуть может.

Даже Панкратов удивился, слушая такие речи. И то, такой иноземец, стройный, чисто выбритый и ладный, а вещает пострашнее любого якута или бурята, вставших на путь кровавой мести. Так ведь говорит, словно собрался рыбу выпотрошить да зажарить, а не людей жизни лишить. Один Мясников не удивился, только улыбнулся хитро, и почесал себе затылок.

– Да я сразу знал, паря, – сказал он, глядя прямо в глаза Алексея, – елбасы, значит? Поохотиться решил? Нас-то потом, часом, не убъешь? Ты отпусти его, Афанасий. Ему крови напиться надо.

– Да не пью кровь, дед Фёдор, ты чего? – отшутился швед.

Но посмотрел так, словно заново сейчас узнал Деда. Но, в лице не изменился, был также спокоен.

– Ладно. Нечего спорить. Семён, наготове ружьё держи, и ты, Фёдор, тоже. Сразу чужаков не убивать, послушать надо, кто такие, – всё решил Харатьев.

Швед не стал спорить, только быстро зарядил свой винчестер десятью патронами, и взял на ружьё ремень, держа свол в землю, а ладонь лежала на шейке приклада. Он был готов к стрельбе. Афанасий только покачал головой, принимая неизбежное. Панкратов тоже зарядил свою двухстволку. Медлить было нечего, кажется их заметили, и артельшики быстро пошли к палатке незнакомцев.

***

– Привет вам, добрые люди! – сразу сказал Афанасий чужим, – кто будете? Куда идёте?

Так было принято по обычаю, и старшой хотел сделать, как должно. Он не зверь какой, и не человек без рода без племени, что бы без закона или обычая поступать. Но и говорил сейчас быстро, напористо. Хотел просто раздавить чудаков, лишить уверенности в себе, а может быть, напугать.

Вперёд вышел, старший их ватаги, сбил на затылок свой картуз, подбоченился, выставил левую ногу вперёд, показывая, что всё одно не боится.

– Зовут меня Зовуткою, и по своему делу здесь, а куда мы идём- так и не ваше дело. Не вам нам указывать! А хотите, если с добром, то присядьте, чаем угостим! Ради нового знакомства!

Афанасий сам присел, раз предложили а рядом расположился Семён. Фёдор всё раздумывал, поправил ворот своей рубахи. А швед стоял спокойно.

– Чаю гостям принеси! – крикнул старшой чужаков.

Алексей всё смотрел, как слева и справа подходят трое, и уже нашупал в кармане рукоять ножа. Как раздался крик:

– Тивда! Это я, Настасья! Они меня связали! Каторжники они беглые!

Вышло это, словно набат с колокольни прозвонили. Все словно замёрзли враз. Но чужаки попытались взяться за оружие, это дед Фёдор ещё успел заметить. А дальше- видел, как только три тела упали на землю, заливая её своей кровью. Фёдор вскннул ружьё, как считал очень быстро, а уже раздался револьверный выстрел. На землю упал швед с простреленой головой, оказавшийся вдруг перед Афанасием. Тут и Панкратов не сплоховал, ударом приклада свалил наземь оставшегося в живых каторжника.

Старшой сразу присел к лежавшему Алексею, вынул окровавленный нож из его руки. Кровь сочилась из раны над левым ухом, новый товарищ уже не дышал. Харатьев тяжко вздохнул, на душе стало так гадко и муторно, что дышалось с трудом.

– Фёдор, давай обратно, пусть Андрюха и Ерёма сюла с байдарой идут, – всё же смог распорядится Афанасий, – Сема, вяжи гада этого! – и старшой пнул лежавшего

А Харатьев, опять мельком глянул на убитого Алексея, и только теперь побежал к связанной девке. Присел на корточки, развязал верёвку на ногах. Руки у него, противно дрожали, и голова словно каменная стала. Он внимательно поглядел на пленницу. Красивая, конечно, просто глаз не оторвать. И то, не скажешь сразу, кто такая, какого сословия. Одёжда сшита была отличным закройщиком, хорошим мастером и ткань была не из дешёвых. Модная юбка из дорогой ткани, женская кофта, великолепный шерстяной оренбургский платок на плечах, и шёлковый, покрывл волосы. Так хорошо одетых барышень Афанасий только в Тобольске видывал. Так что на крестьянку эта девица ну никак обликом не походила.

– Меня Анастасия зовут, – затараторила бывшая пленница, – из заимки Тимофея Лукича, я дочь его.

– Дочь? Недалеко отсюда, – невпопад ответил Харатьев, а сам словно вату в ушах чувствовал, – Ну, может быть. Хорошо, что всё…

И взялся развязывать руки девушке. Пытался ножом работать, но чуть не уколол её, и опять стал тянуть пальцами, а затем и снял тугие верёвки. У него перехватило дыхание от натуги и пережитого, но совсем немного, и охотник присел. Его начала бить дрожь. Повернул голову, на поляну, где осталось тело товарища. Голова была сейчас совсем пустая, а тут еще с девицей объяснятся! И Алексея жалко было, не послушал он хорошего человека! Путались мысли в голове старшого, и он в изнеможении схватился за виски.

– А где Тивда? – озабоченно спросила девица, потирая свои затёкшие руки и ноги, – где он? Я его же здесь видела, – и посмотрела в глаза Харатьева.

– Не было с нами такого. Пошли. Собираться будем. Пора уходить отсюда.

ГЛАВА 12 Нежданно Воскресший

Они прошли совсем немного, и вдруг по ушам резанул страшный крик. Громко завыла собака. Афанасий даже обмер, услышав такое. А Настасья подбежала к убитому Алексею, где так кричал и рыдал Ерёма. Парнишка просто бился на груди мёртвого, так, словно тот мог очнуться и встать. Подбежал и Дружок, несколько раз лизнул побелевшее лицо убитого, ткнулся пару раз носом в плечо, и улёгся рядом.

Харатьев и не знал куда себя деть, ноги сами понесли его в палатку чужих. Там он начал вытаскивать мешки и другую поклажу, бросая их рядом с еле горевшим костром. Нехитрая работа немного отвлекла, и он смог чуть-чуть успокоится.

Семён тяжко вздохнул, закинул за спину своё ружьё и винчестер шведа, и оглядел тела убитых каторжников.

– Точно каторжники, старшой… Вот, и следы от кандалов на запястьях, – громко сказал Семён, – но лизо их Алексей, прямо враз положил…

Опять повздыхал потяжелее, но всё одно пожалеть его было некому. Тогда уж он присел, и принялся выворачивать карманы каторжников. Дел-то было нехитрое, только что неприятное. И, хорошо, что крови немного вышло, каждый получил по уколу ножом в самое сердце.

– Как Лёха всё успел, непонятно, – пробормотал себе под нос Панкратов, – я, честно сказать, не заметил ничего.

Но ничего особого не нашлось. Так, три финских ножа да пара кастетов грубой работы. Деньги, кредитными билетами, на сто двадцать рублей, и в серебряной монете, ещё на двадцать рублей. Спорить и пререкаться с ним было некому. И то, мертвец, он всяко не скажет супротив ничего. Поглядел, затем стащил с тел и сапоги, не пропадать же добру. Сложил в кучу. Ну а затем, Панкратов за руки поволок в дальние в кусты убитых, сразу всех троих.

А тут и словно очнулся от горя Ерёма, словно что вмпомнил. Он встал, посмотрел вокруг красными от слёз глазами, и закричал:

– Кто, кто его убил?

– Да кто убил? Вот он и стрелял, песья душа, – кивнул на связанного дед Фёдор, и хорошенько пиннул каторжника под самые рёбра.

Связанный каторжник перевернулся, и попытался отползти. Он нелепо толкал сам себя, упираясь каблуками сапог в землю, и так скользил спиной по траве. Словно надеялся так скрыться отсюда куда подальше. Вызодило смешно, но никто не улыбнулся.

Правда, и Мясников не ожидал того, что будет дальше. Ерёма схватил лежавший около сучьев, приготовленных для костра, топор, и направился к виновнику.

– Нет, нет! – дурью закричал связанный злодей, уже прощаясь с жизнью.

Хорошо, что Федор ухватил Ерёму сзади, крепко прижал его руки, и тот уронил топор. Правда, дед ощутил под своими ладонями что-то, чего и быть было не должно. А парнишка вдруг мучительно покраснел и тихо попросил:

– Не говори никому деда…

Тот лишь кивнул со значением, и выпустил Красильникова из своих железных объятий.

– Не бойся ты, всё ладно будет, – прошептал Фёдор, – к вечеру образуется…

Ерёма лишь непонимающе посмотрел на деда, и уже успокоившись, сел на чурбачок рядом с убитым. Настасья, теперь с кожаным ведром, полным воды, принялась отмывать голову мёртвого от крови. Её хороший сатиновый платок стал розовым, но следов крови на виске убитого не осталось.

– Надо бы в палатку его положить, а то чего вот так, – тихо сказал Андрей.

– Давай, понесли, – согласился дед.

Вдвоём, за руки за ноги, занесли тело, едва не столкнувшись с Харатьевым. Тот отступил чуть внутрь, давая пройти артельщикам.

– Правильно придумали, – прошептал он, и закрыл лицо мёртвому найденным здесь полотенцем.

– Надо и руки и ноги связать, по обычаю, – заметил Усольцев.

– Да не надо, ребятушки, – не согласился Фёдор, – ни к чему это.

– Завяжем, раз надо, – громче сказал Афанасий, – всё, как надо сделаем. Он, за нас и себя не пожалел. А утром и похороним, как должно. Ладно, дед, посмотри, чем тут помянуть можно. Я здесь две бутылки водки нашёл. Да и у нас, в байдаре ещё одна имеется. И надо ещё и могилу копать. Я и займусь…

– Ладно, пойдём на стол накрывать…, – тихо проговорил Андрей.

ГЛАВА 13 Тот, кто не умрёт никогда

Еремей так и сидел на старом дереве, больше не плакал. Не мог, словно слёзы кончились. Усольцев и Мясников хлопотали с ужином, поставили на огонь котелок и чайник. А незнакомая девушка всё также участливо смотрела на парнишку, затем подняла с земли и отряхнула его упавший картуз.

– Вот, возьми, – тихо сказала девица.

– Спасибо, – гнусаво, в нос, ответил Ерёма, – а ты откуда Алексея знаешь? И отчего его Тивдой назвала? – и посмотрел так, нехорошо.

– Так Тивда он и есть. Я из его скита сбежала. Невеста я его.

Сказала Анастасия так, и не пожалела. А то, всей правды не скажешь, не поверят ведь. И, разве он Бессмертный, если сейчас мёртвый лежит? И тут, её обманули. Худо всё вышло, корила себя Настасья, кляла без конца.

– А отчего? – и Ерёма сделал круглые глаза, побелел, да так, что стали видны веснушки на его курносом носе..

Настя решила, что был бы этот паренёк девкой, так пригоже бы смотрелся. И очень. А так, пока нескладный немного.

– Да дурой была, не поняла сразу, – ответила она теперь честно, – испугалась его. Знакомы были мало.

– Да он и смелый был какой, и хороший охотник, даже птиц на лету ловил. И сильный очень. А теперь вот… Мёртвый…

Но в этот раз Ерёма сдержался, не расплакался. Хотя было видно, что тяжело юноше. Он задыхался, и поспешно расстегнул ворот своей косоворотки.

Тем временем, всё было готово. Афанасий вернулся, обстучал лопату от налипшей земли, ополоснул руки. Видно было, что его нательная рубаха вымокла насквозь. Работал старшой сегодня себя не жалеючи. Взял полотенце, и пошёл умыться к реке. Вернулся не очень быстро.

Собранное добро Панкратов вместе с Усольцевым унёсли на байдару артельщиков, а Красильников и Мясников приготовили пристойные поминки. Старшой вернулся уже в чистой рубахе, похлопал дела по плечу, благодаря за труды.

Все расселись около огня, а дед осторожно, что бы не обжечься, положил всем еды в деревянные миски. Алюминиевая плошка осталась пустой, в кружку покойного налили водки, и положили сухарь. Хлеба, понятно, не было. Ведь не только вином поминают, а едой. Те, кто собрались здесь, эти люди вместе трудились, и шли рядом по реке и тайге. А теперь поминали того, кто ушёл насовсем.

– Ну, кажется и всё… – встал Харатьев, с кружкой в руке, – за помин души Алексея, товарища нашего храброго. За нас человек голову сложил, и пусть земля ему будет пухом!

– Помянем, – сказали враз и встали остальные артельщики.

Панкратов и Усольцев разом осушили кружки, и принялись за еду. Быстро, споро, как выпооняли любое дело, хоть на охоте или рыбалке, так и занимаясь старательством, вымывая золото из грунта. Ерёма только коснулся губами края своей кружки, и понемногу ел рыбу, отламывая по кусочку.

Голодная Настасья старалась сдерживаться, хоть и не ела три дня. Чинно ела кашу, не спеша. Всё боялась, что как заурчит сейчас в животе, но нет, обошлось. И съев, что ей положили, отодвинула от себя пустую миску. Хоть и порывалась ещё и копчёной оленины попробовать, но остановила себя.

Один дед всё хитро улыбался, и поглядывал на свои старые часы. Так, будто чего -то ждал. Нет, водку из кружки пригубил, поел и варёной рыбы из котелка, и мяса. И не было заметно, что он хоть немного расстроен. Но, как-то терпение его оставило. Фёдор нахлобучил картуз на свою седую голову, и вперевалочку пошёл в палатку. Никто не понял, для чего? Но полог закрылся, и услышали, что дед уселся на настил, на котором лежало мёртвое тело.

– Эй, парень, хорош уж валятся! – услышали они оттуда голос Мясникова, – ишь ты, разлёгся! Чего тебя, уговаривать, что ли!

– Дед, ты чего? – закричал не на шутку перепугавшийся Харатьев, – на тебя мерячка напала? Семён, Фёдора вязать его надо, а то худо будет!

Знали сибиряки, как внезапно нападает этот недуг, враз лишая людей разума. Многие, топятся в море или на реке, не помня себя. И помогает, если человека связать, да на пару дней без движения оставить. Многих после такого болезнь отпускала.

– Сейчас, старшой! – и Панкратов тут же вскочил с места.

– А верёвки у вас крепкие, хорошие, – вдруг услышали они знакомый голос, – ладно, иду. У вас там что, не мои ли поминки? – и «мертвый» швед рассмеялся, – без меня никак нельзя начинать! Мне, так самая большая доля положена!

– Да там много еды-то, пошли, – ответил дед, – заждались тебя. На всех хватит припасов!

Из сидевших у огня, кто покраснел, кто побелел. Настасья схватилась за свою косу, а Ерёма, поставив миску с ложкой на землю, побежал на голос. Дружок радостно залаял, и тоже рванул в палатку, виляя хвостом.

И вот, вышли все трое, с собакой, которая радостно подпрыгивала, стараясь достать до лица занового родившегося.

– Да, такое дело, и голова не болит, – говорил Алексей Ерёме, шедшему рядом, – так, кружится немного.

За ними, показался и дед. Занят был делом, веревку в клубочек сматывал, да всё охал, посматривая на ожившего.

– Ох, не мог ты, бесова душа, не рвать верёвку? Развязал бы, что тебе, трудно что ли? Я уж знал, что ты скоро очнёшься, – обратился Фёдор к Алексею.

– Да я, сказать честно, думал дождаться утра, да уйти. Дело было сделано, можно мне и домой возвращаться, что бы вас зря не пугать. Не понял я дед, что ты сразу узнал, кто я такой. И Настасья жива, не пропала. Так что всё хорошо.

– Я всё одно с тобой не уйду. Не стану там, на твоей заимке, жить, – упрямо сказала Алексею девица.

– И не надо. И не о тебе разговор. Мне тут обещали, что накормят?

– Так разве тебя стоит обманывать? Тем более, с едой. Какой дурень будет елбасы злить? – усмехнулся Фёдор, и наделил Алексея полной миской рыбы.

Другие только помалкивали. Молча артельщики поглядели на голову шведа, но не было и следа от пули, только небольшой синяк был оставался. И сказать было нечего. Был ведь убит? Точно, был. Воскрес, хотя лежал мертвее мёрвого? И это случилось. Не сказал Алексей, почему так получилось- значит не мог сказать, а чего спрашивать попусту? Опять расселись артельщики у костра, но не грустные, а радостные.

Семён и Андрей снова потягивали водку из кружек, словно та была клюквенным киселём, а Афанасий просто глаз не сводил с Настасьи.

– А кто такие елбасы? – тихо спросил Ерёма у деда, и опять поглялел на воскресшего.

– Так это старые, дивьи люди по-нашему, что здесь всегда жили. Не умирают они, и такие обликом, как наш гость. Высокие очень, в сажень, пепельноволосые, глаза очень светлые. Сибирцы их боятся очень. Рассказывают, один елбасы мог целое селение за ночь вырезать. А убить их нельзя, и они на деревьях, целыми неделями спят, когда хотят сил набраться. Давно про них люди говорят, а вот, увидеть в первый раз довелось, – рассказал Мясников.

– Ну, за здоровье Алексея! – поднял кружку Харатьев, – раз с поминками дело сорвалось! Но, мы не в обиде!

– И точно! – не стал спорить бессммертный, – и за вас!

Пир был ли это или не пир, но ужин всё же вышел знатный. Все наелись да перепились, а вот Афанасий с Настасьей всё у байдары шептались, и не стал им мешать Фёдор. Ещё раз проверил он, как был привязан к дереву старший каторжанин, и только тогда спокойно вздохнул. Можно и поспать было бы, даром, что у огня так и сидели и говорили Алексей с Ерёмой.

***

– Ну, что делать станем? Утопим каторжника в реке? – спросил, потягиваясь Алексей у старшого ватаги.

Харатьев поднял мокрую от воды голову на стройного и татуированного великана, умывавшегося рядом. Понимал, отчего елбасы хочет так сделать.

– В Петропавловске его приставу сдадим. Ничего, по Ваграну придём. Как и байдару, что они украли. Да не думай ты о плохом, кто его байкам поверит, что дескать, в Приобье бессмертный человек завёлся.

– Ну, тебе виднее, Афанасий, – ответил великан, зачерпнув ещё холодной воды в руки, и продолжая умываться, – здесь, кстати, за кустами, прямо у речки, золото есть. С двух пудов песка с четверть фунта намоешь, не меньше.

– Спасибо, Алексей. Или, тебя лучше Тивдой называть?

– Да, когда я среди людей, то имя Алексей мне привычнее, – усмехнулся он, – извини, что вас обманул. Но, сам пониманшь, не мог прямо сказать, всё равно бы не поверили.

– Не поверили бы, это ты точно сказал.

– Вот видишь, – усмехнулся великан, обтирая голову полотенцем.

– А Анастасию с собой заберешь? – неожиданно спросил Харатьев.

– Да она что, сундук что ли? Не подхожу ей, да и ладно. Ну, пошли, завтракать пора, и собираться мне надо.

Харатьев был обрадован словами елбасы. И то, понравилась ему эта девица. Но, в голове противненько крутилось и другое. А что бы он мог сделать, если бы бессмертный решил забрать девку с собой? Лучше об этом было и не думать…

– Каша поспела! – раздался крик Еремея, – есть идите!

– Ну, пошли старшой, – улыбнулся своей открытой улыбкой Алексей.

И то, смотришь на такого, и никогда не поверишь, что этот весёлый человек воин наипервейший. Только вот иногда, совсем иногда, у Афанасия стояла картина перед глазами, как рассправился этот великан с тремя разбойниками, как упали в мгновение ока, под его ударами, три, уже мёртвых тела. И как бы быстро он убил, и их тоже, если бы только захотел. И словно подслушав эти мысли, бессмертный тихо произнёс:

– Не стал бы я вас убивать. Не думай обо мне плохого…

А пока, они поднялись на берег, к костру, к так соблазнительно пахнувшей каше. Все ожидали их, и Красильников тоже. Харатьев увидел сейчас очень напряжённое лицо Ерёмы, и его валяющийся под деревом мешок, словно молодой старатель куда-то собрался. А тут подошёл и Фёдор, с виноватым лицом. Развёл широко руки, поклонился.

– Убёг поутру злодей. Хитрый подлец оказался, – произнёс покаянные слова дед, – не устерёг я! Ты уж прости, Алексей.

– Да ладно. Главное, байдары на месте. И с полицейским приставом нам общаться не надо будет, – нашёл умные слова Харатьев.

И то, нечего зря деда корить. Да и если, подумать, ждала бы здесь каторжанина глубокая могила, приготовленная для Алексея. Собирался его убить елбасы, и убил бы, это старшой знал очень хорошо.

– Плохо, что ушёл. Опять весть по тайге разойдётся, но надеюсь, никто не поверит каторжнику, – заметил бессмертный, – а каша где?

– Вот, – и ему миску протянул Еремей, и сам сел рядом.

Остальные тоже расселись неполалёку, и завтракали с явным удовольствием. А что? День наступал хороший, солнце светило ярко. Было уже тепло, после прохладной ночи. Прошлый, тяжкий, длинный и страшный день, с смертями и стразом, вчера и остался. И было видно, как все артельщики повеселели, оправились, и не было среди них унылых или постных лиц.

– Ну ладно… – проговорил Тивда, поднимаясь и откладывая миску, – пойду я, собираться мне в дорогу пора.

– А то оставайся, – предложил Харатьев, – с нами всё веселее!

– Точно, – пробасил Семён, – невесело же в тайге одному!

– Да и дел всяких хватает, – добавил Андрей.

Только Мясников помалкивал, да хитро улыбался, набивая свою старую трубочку добрым табачком. Потянулся за угольком из костра, закурил, и уселся в сторонке. Начал дым в небо пускать.

– Ну, так и есть, конечно, – усмехнулся бессмертный, – Было нескучно с вами. Но, надо уходить. Ты Настасья, оставайся, неволить тебя не буду.

Тут же, не смотря на других, Ерёма взял мешок, и подошёл к бессмертному.

– А ты возьми меня с собой, Алексей! – произнёс он.

– Сама же девица, понимаешь, о чем просишь? – улыбнулся бессмертный, так и держа своё кепи в руке, – знаешь, кто я такой… И вернуться уже не сможешь.

– Девка? – не поверил Харатьев, обернувшись на всезнаюшего Мясникова, – да ладно!

– Девица, а не парень, точно вам говорю! – рассмеялся дед.

– А чего ты молчал?

– Так ты, старшой, и не спрашивал. Чего мне без спроса в чужое дело лезть?

Другие артельщики вытаращились на Ерёму, не зная, что и как сказать. Примолкли, припоминая весь поход. Но, первый засмеялся Сёмён, за ним и Андрей.

– И не скажешь ничего, – пробормотал Андрей, потянувшись к кружке с чаем.

– Ага, – пробасил Пакратов, приглаживая ладонями волосы на голове.

– Прощения прошу у всей артели за обман. Мир хотела посмотреть, и до Петропавловска добраться. Там мои тётка и дядька живут. А зовут меня Ирина Ивановна Краснова, – и она поклонилась всем артельщикам, – так что же ты, Тивда, ответишь?

– Разве таким красавицам отказывают, – и бессмертный улыбнулся, – сейчас с собой не возьму. Через год, подумаешь, да сама решишь. Буду тебя ждать в трактире Машкова, в Петропавловске. А день этот будет… – И он поглядел на свои часы, – нет, лучше пораньше. Шестого июня 1913 года. А это возьми, в знак того, что ждать тебя буду, – и великан снял пальца большой золотой перстень, и вложил в руку девушки.

Та улыбнулась, но одеть, что бы не сваливался, смогла только на свой средний палец. Но и то, подарок смотрелся на правой руке очень красиво. Она снова посмотрела на рисунок- отлично изображённая голова девушки, в кокошнике, с прекрасным и печальным лицом.

– Обязательно приду, – ответила Ирина, – а это кто, на перстне?

– Мёртвая Царевна Альма. Она мне его на память и подарила.

Сказать честно, этих слов и не понял никто. Что за Царевна, и отчего сразу Мёртвая?

– Ну всё… Мне пора, -проговорил Тивда, – надо прощаться. Счастливо тебе, Афанасий, и тебе Фёдор. И вам, Семён и Андрей, – и обнялся с каждым из них, – и тебе, Настасья…

– А мне? – был кратким ответ другой девушки.

Не поняла Ирина, чего её обошли, и сама, встав на цыпочки, обняла бессмертного, и поцеловала. Сразу не отпустила, да и он стоял спокойно. Наконец, она отняла руки, а Тивда поддержал её за талию, удержал и мягко и осторожно поставил на землю. Он кивнул всем тем, кто оставался здесь, закинул за спину мешок и свой винчестер, поднял руку, прощаясь, и пошёл вниз, по берегу реки. Затем, побежал, и так быстро, что скоро скрылся за холмами, да так, словно его здесь и не было.

Харатьев задумчиво посмотрел туда, где исчез Тивда, повернулся к артельщикам. Те тоже выглядели слегка потерянными.

– И то, никто ведь нам и не поверит, – пробормотал Семён, – да я и сам бы не поверил, если бы кто сказал подобное!

– На смех поднимут, точно, – и Фёдор опять выпустил дым из своей трубочки, – помалкивать надо!

– Так и есть, дел… Видели Воскресение наяву… Вот чудо какое, – тихо сказал Андрей, – а Пасха уж давно была…

Одна Ирина, кажется, была сейчас спокойна и счастлива. Только иногда вытирала платком глаза. Но, посмотрела на растерянную Настасью, без конца теребившую узелок своего платка на голове. Больше не чувствовала она к девице неприязни или злости, ведь всё это от ревности было. И Ирина порывисто обняла её так радостно, как подруга, проговорила:

– Осталось ждать недолго. Меньше года, ведь сегодня уже двадцатое июня 1912 года!

ЧАСТЬ 2 Москва-Берлин

Любовь способна низкое прощать, и в доблести пороки превращать

Уильм Шекспир

ГЛАВА1 Лекция на географическую тему

Аудитория наполнялась слушателями быстро. Студенты Московского университета, рассаживались по местам, готовя писчие принадлежности. Понятно, за профессором лекцию записывать было всегда непросто, и годились только карандаши, были чернила здесь не к месту. Всю тетрадь можно было испачкать, кляксами щаляпать, потом и не поймёшь ничего.

– Сенька, дай карандаш, у меня грифель сломался! – крикнул сидевший у прохода студент, с вихрастым чубом.

– Да я чего? Григорий, ты сам сломал, сам и наточи! – и подал ему деревянную точилку с лезвием внутри.

– Ну, ты Семён! – недовольно зашипел его товарищ, быстро работая точилкой, и пряча мусор в обрывок газеты, – сейчас уже лекция Арсения Аркадьевича начнётся, а затем и обсуждение! Эх, ты!

Вправду сказать, Семён Дмитриевич Цыбин и Григорий Ильич Цыплаков, это были полные имена обучающихся, и выглядели обычнее обычного, ни бород, ни очков на носу себе не отрастили, увлекались велосипедным спортом, и боксом. Казалось бы, столь не близкие виды физических занятий, но, зато позволяли им весъмя от времени, выразить друг к другу своё отношение, так сказать, в контактной форме.

Приехали в Москву учится, Цыбин из Рязани, а Цыплаков из Курской губернии, оба были сыновьями чиновников. И сподвигло их обучаться в отделении географии увлечение книгами Жюль Верна. Правда, одного увлекала Арктика, а другого Северный Урал, что было предметом частых споров. Впрочем, спорили даже где собираться на вечеринки- в кафе «Циклист», что в Петровскрм Парке, или в Русском Трактире на Моховой, обычном прибежище студентов Московского Университета

Как ни странно, всё равно, они были закадычными товарищами, учились оба на философском факультете, географическом отделении, и даже снимали комнаты в одном трёхэтажном доме, одной квартире, тут же, на Моховой. Получить казённые комнаты для проживания, ввиду достатка их родителей, не получилось.

– Успокойтесь! – прошипел староста курса, Фёдор Феофанов, лучший их студент. – Цыбин, Цыплаков! Призываю вас к порядку!

Фёдор Иванович Феофанов был несомненным образцом студента для ректора и декана факультета. Абсолютно положительный человек, во всех смыслах этого слова, квартировавший в студентеческом общежития попечителя. Просто так получилось и ему повезло больше других, как он лично считал.

Семён и Григорий, посмотрели друг на друга, сели на свои места, и приняли совершенно гимназический вид, выпрямив спины, и положив левую руку на правую. Другие их сокурсники с любопытством наблюдали за происходившим, надеясь за продолжением этой пьесы. Собственно, их ожидания не были обмануты.

– Господа, – продолжил свою эскападу Фёдор, решивший закрепить свой успех, – зачем же превращать порядок в комедию? Для чего так картинно себя вести?

– Вы, господин Феофанов, должны были бы припомнить циркуляр господина Победоносцева, за номером 15—20 бис. У правильном положении студентов во время лекции, – заметил Цыплаков.

Реакция несчастного старосты курса была просто невероятной. Он схватил толстую книгу с инструкциями, и лихородочно принялся выискивать, ту, 15—20 бис.

– Нет такой! – проговорил староста.

– Лучше ищи, – был краткий ответ Григория.

Феофанов ринулся на оппонента со всем пылом. Нет, несомненно, что защищал он только инструкцию, распорядок раз и н всегда прописанный незабвенным господином Победоносцевым! И лишь это, а вовсе не личная обида, стала причиной, что теперь староста силился повалить на пол студента Цыплакова. И, оба не заметили, как хлопнули доски парт. Слушатели встали, приветствуя любимого профессора.

– Если не ошибаюсь, Фёдор Иванович, староста курса?, – заговорил Арсений Аркадьевич Львов, – И, не иначе, как Григорий Ильич Цыплаков? А ну ка встаньте, немедленно встаньте господа! Право слово, холодно, апрель месяц, простудитесь! Я так смотрю, ваш спор продожился в физическом смысле? Надеюсь, дело касалось только науки?

– Да, Арсений Аркадьевич! – отвечал за обоих Цыплаков.

Феофанов в отчаяньи повесил голову, предвкушая своё низвержение с административного Олимпа. Декан, Евгений Андрианович, не потерпит такого скандала, тем более, если узнает о нём от профессора Львова.

Арсений Аркадьевич Львов, тем временем присел на стул, и с любопытством обозревал двух забияк. Нельзя было сказать, что он рассердился, скорее, ему стало просто весело. А судя по тому, как он попралял своё пенсне, профессор пришёл вообще в прекрасное расположение духа. Да, кстати, не был профессор князем, а лишь однофомильцем князя Львова, и просто не терпел, когда по ошибке его именовали «ваше сиятельство». Вообще-то Арсений Аркадьевич, доктор географических наук, обладал непростым характером, но славился великолепным кругозором и знаниями. Он был учеником самого Семёнова Тян-Шанского, и сопровождал этого великого учёного в известных экспелициях по Средней Азии. Выглядел господин Львов вполне дружелюбным, но был вспыльчив и часто даже несносен, если считал, что плохо относятся к нему, или столь любимой им науке. Он был и женат, проживая в казённой квартире на Арбате. Небольшая академическая бородка, строгий костюм-тройка, неизменно серого цвета, дополняли облик этого географа. И хотя на вид был несколько субтилен, из-за среднего роста и привычки сутулится, но обожал велосипедный спорт и рыбалку.

– Так вот, господа, – быстро начал говорить Львов, жестикулируя руками, – в истории науки, подобные обсуждения, заканчивавшиеся дракой, были далеко не редкими! Да- с, очень нередкими! – и он ударил своим весьма крепким кулаком по столу, – И вот, в 1355 году, февраля, и произошло целое побоище, а в городе Оксфорд. Трагедия произошла в день Святой Схоластики, и началась в питейном заведении, таверне «Свиндлсток». Затем студенты в ратуше Оксфорда завязали драку с горожанами, в которой погибло 65 студентов и 30 горожан. Так что, пресечение полицией студенческих волнений имеет глубокую историю, господа… – произнёс свою эскападу профессор и замолчал.

Стихла и вудитория, и Арсений Аркадьевич с удовольствием смотрел свозь пенсне на своих задумавшихся студентов. Наконец, улыбнулся, достал тетрадку и начал читать:

«Столь искомое знание стоит более, нежели всякое иное сокровище, оно помогает бедному подняться из праха, оно делает знатным незнатного, награждает его блестящей репутацией, позволяя благородному превосходить низкородных, принадлежать к избранпым.» Это слова великого Грамматика Мино да Коле, французского учёного ещё пятнадцатого века. Уже тогда, разумные люди понимали всю пользу Просвещения и науки. А вы, Цыплаков и Феофанов, садитесь на свои места, и записывайте. Не беспокойтесь, в деканат сообщать я ничего не буду.

Он встал, вооружился указкой, словно Иван-царевич мечом -кладенцом, и подошёл к карте. Перед ним расположился Уральский хребет с Приуральем. Местность была изображена во всех подробностях. Рядом имелась и карта местностей, примыкавшим к Белому морю.

– Итак, господа, считаю важным ознакомить вас с опусом профессора Оксфордского университета о Heartland, Сердца Земли. Это не какой-то самоучка без степени, недоучившийся псевдогений, а сам Джон Хэлфорд Маккиндер. И Сердцем Земли Маккиндер называет территории России от Архангельской губернии до Таймыра, включая Северный Урал. Произошло это событие 2 января 1904 года, незадолго до памятной всем Японской войны, и совершенно не выглядит случайным…

Профессор Львов перечитывал студентам эту статью, сутью которой являлось то, что эти Земли являлись ключевыми для обеспечения господства во всей Евразии. Аудитория молча внимала столь интересной лекции. И то, те вещи, которые считались полуфантастическими, неясными и неубедительными, получали вполне себе стройное обоснование.

– Собственно, у народов Верхней Волги есть сходная легенда о Сердце Земли, и имеет такой, понятно, что более таинственный характер, – продолжил профессор, – что в земле, спрятан некий кристалл, который даёт его обладателю невероятную силу и власть над миром. Ну, и кроме всех этих легенд и новомодных теорий, можно утверждать точно, что Север Урала очень богат минеральными ресурсами, от железных руд, до залежей меди и золота. И, что ещё интереснее, в районе Петропавловска открыты и радоновые источники. А, стараниями наших промышленников, поселения Урала теперь не отрезаны от коренной России. Узкоколейная дорога проложена от Екатеринбурга и идёт до самого посёлка Петропавловского, стоящего на реке Вагран, с его невероятными богатствами.

– А легенды самого Урала? О Золотой горе, её хозяйке? – не выдержал Цыбин.

– Легенды изучать надо… К примеру, Мангазею называли златокипящей. Но золота тогда, в шестнадцатом веке из этих мест в Россию не привозили, – ответил профессор, – А гора, Золотой камень, есть на восточных отрогах Урала, это точно. Как и знаменитое место теперь среди отечественных туристов, это «Денежкин Камень». Ну, господа, лекция окончена, теперь встретимся только на экзаменационной сессии.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.