Незабываемые фантастические истории
Неправда и вымысел
Сергей Евгеньевич Тарасов

Сергей Евгеньевич Тарасов Редактор

Сергей Евгеньевич Тарасов Иллюстратор

Сергей Евгеньевич Тарасов Фотограф

Сергей Евгеньевич Тарасов Дизайнер обложки

© Сергей Евгеньевич Тарасов, 2024

© Сергей Евгеньевич Тарасов, иллюстрации, 2024

© Сергей Евгеньевич Тарасов, фотографии, 2024

© Сергей Евгеньевич Тарасов, дизайн обложки, 2024

ISBN 978-5-0062-9906-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Старая штольня

На моем рабочем столе стоит компьютер, на мониторе которого заставка – фотография одной горы на Полярной Урале. На склоне этой горы, если присмотреться внимательно, можно было заметить едва заметное темное пятнышко – это вход в штольню, где несколько десятков лет назад горняки добывали дымчатые кристаллы горного хрусталя. Мне хотелось как-нибудь добраться до этой штольни, посмотреть на кварцевую жилу, в которой было очень много красивых, хорошо ограненных и больших кристаллов горного хрусталя.

Но у меня было много работы. В отряде у меня было человек восемь рабочих, несколько геологов и геофизиков. Мне надо было обеспечить им фронт работ, – что необходимо надо сделать на этот день, а потом проверить выполнение ими работы, и заняться, наконец, своим обычным занятием – сходить в геологический маршрут. Пока я всех своих подчиненных выгнал на работу, было уже одиннадцать утра. Собрав свой небольшой рюкзак с обедом, я повесил на плечо радиометр и отправился в путь – дорогу. По пути я зашел к двум рабочим, студентам горного университета, которые делали наземную спектрометрию.

Они вообще-то очень хотели заняться электроразведкой, но бригада геофизиков, которая ее занималась, была уже укомплектована, и студенты просили меня о небольшой услуге – чтобы с этой геофизической бригадой провести хоть один день. Но пока я сделать этого не мог, так как работы у них было много, и надо было, чтобы они ее сделали как можно быстрее – мне, как воздух, надо было выявить чисто урановые аномалии, а не смешанные ториево-урановые.

У меня было геологическое задание, которое дал мне главный геолог – найти на земле все выявленные аэросъемкой гамма-аномалии, дать им оценку, постараться найти среди них чисто урановые. Работы у меня, как водиться, было отбавляй, и я старался, как мог, – каждый день лазил по курумникам, зарослям ивняка и полярной березки с радиометром и спектрометром. Добрую половину аномалий я уже посетил, но положительных результатов у меня еще не было. Все объекты были ториевые, калиевые, но чисто урановых аномалий я пока не нашел.

Уже несколько недель я трудился без выходных, и наконец-то всевышний сжалился надо мной – наслал на нас дождь. Он был мелкий, противный и мокрый. Под таким не поскачешь по курумнику, как заяц, – в два счета сломаешь себе ногу, или заболеешь гриппом, если аномалия будет в густом ивняке, или в зарослях полярной березки, мокрым от непрерывного дождя

И вот настало долгожданное утро, когда можно было подумать, посидеть за картами и привести в порядок свои полевые книжки, прочитать документацию геологов, которые занимались описанием канав и шурфов, а также проверить результаты спектрометрической съемки студентов. Я просидел в палатке за грубо сколоченным столом до обеда. Дождь и не думал прекращаться, а намеревался идти как минимум до вечера. Плотно пообедав, я решил сходить и посмотреть на заброшенную штольню, где добывали очень чистые, большие кристаллы дымчатого горного хрусталя. До нее надо было идти километров десять по тайге, – это было далековато, но я опасался, что у меня больше такой возможности больше не будет, и мне надо сходить сейчас, пока есть возможность.

Я взял свой рюкзак, сунул в него немного еды, ракетницу и с десяток ракет. Полевую сумку, в которой были мои документы, топографические карты, навигатор, компас и телефон, я всегда и везде таскал с собой. Забив в навигатор координаты горы, я предупредил геологов, – сказал им, что я ушел на гору посмотреть штольню, а также время, когда примерно вернусь, и отправился в дорогу.

До границы района, где мы трудились, я добрался быстро – там была дорога, сделанная нашим экскаватором и вездеходом, по которой я часто ходил. Потом нашел старый зимник, который, правда существовал только на топографической карте – он проходил по гранитным осыпям и скалам, и там уже не осталось ни единого колышка. Обнаружить зимник мне удалось только в тайге, которая началась после гранитных осыпей. Дорога в тайге была старая, разбитая вездеходами, и мне по ней было трудно идти. Но это было лучше, чем идти через тайгу по азимуту. Когда начался подъем на гору, к которой я стремился, дорога свернула к перевалу, и мне пришлось идти по узкой лесной просеке. Но конечная цель была уже рядом – мой навигатор показывал всего полкилометра до штольни.

Лес неожиданно кончился, и передо мной был крутой склон, покрытый курумником и большими глыбами гранита. Я лез вверх, обходя глыбы гранита, очень крутые осыпи, и, наконец, добрался до небольшой площадки, на которую выходило устье старой штольни. Она было проделана в очень крепких гранитах, и крепи там не было. По слухам, там должны быть рельсы узкоколейки, по которым вывозили горный хрусталь, но я не нашел ни рельсов, ни вагонеток, – в штольне был просто гранитный пол, но чрезвычайно ровный. Он тянулся вглубь горы и был широким – метров шесть, или семь шириной. Я еще подумал, что сюда, наверное, заезжали на вездеходах, или на больших грузовиках, чтобы вывозить добытый горный хрусталь.

Метров двести я прошел по этому, вырубленному в недрах гранитной горы прямому, как стрела коридору, а потом вынужден был включить налобный фонарь. Было мне как-то странно идти по штольне без следов горных работ и безо всяких кварцевых жил на стенках. Обычно следы кварцевой жилы должны были остаться – в противоположных стенках, если хрусталеносная жила залегала полого, или на потолке и на дне, если у ней было крутое падение. Ну, не могли горняки так отработать жилу, что от нее не осталось следа…

Я прошел еще метров двести, но ничего не менялось – все тот же прямой широкий и высокий коридор, сделанный в гранитах. Но вот, через несколько минут впереди появился тусклый свет, который с каждым пройденным мною метров становился все ярче и ярче. Выключив свой уже не нужный фонарь, я зашагал побыстрей, желая увидеть источник света.

В большом гроте, который отрылся передо мной, стояло несколько аппаратов, явно внеземного происхождения, похожих формой на эллипсоиды с иллюминаторами в головной части. Они были длиной метров пятнадцать и стояли на невысоких опорах. У некоторых были открыты люки, но ни людей, ни инопланетян в этом ангаре не было. В этой, явно рукотворной пещере, высотой почти тридцать метров, под потолком горели лампы и было светло, как днем. Я остановился, с удивлением рассматривая эту совершенно нереальную картину, потом подошел к одному эллипсоиду и заглянул в открытый люк. Там, за несколькими ступенями, виднелась рубка управления этим аппаратом.

Прежде чем залезть внутрь, я обошел другие, такие же аппараты, похожие на космические истребители или на межзвездные штурмовики, и в одном нашел пилота. Он сидел в рубке, в комбинезоне, без шлема и казалось, спал. На вид это был обыкновенный человек, и мне показалось, что на шевроне его костюма было название, написанное по-русски. Мне сразу стало интересно, что там написано, и я пошел вперед, – в рубку, к этому пилоту. Прочитал на рукаве надпись «Русь», а потом заметил на пульте открытую тетрадь.

Стараясь не задеть ни пилота, ни кнопок на пульте, я взял в руки тетрадь и понял, что это бортовой журнал. От этого моего движения пилот пришел в себя и пошевельнулся. Я отпрянул назад, но было поздно – он открыл глаза и посмотрел на меня. Я стоял ни жив, ни мертв. Потом он спросил у меня, кто я такой, и что здесь делаю. Мне пришлось ему рассказать, кто я такой, и почему здесь оказался. Он кивнул, сказал, что я нахожусь на экспериментальной базе, которую создали в 2140 году, и он сейчас остался один, – весь персонал и пилоты были уничтожены несколько дней назад инопланетянами, которые проникли сюда, в этот секретный ангар через портал, который они проделали.

Никита смог уничтожить этот портал и всех находящих здесь инопланетных существ, которые были аннигилированы, и теперь, когда опасность миновала, он остался в одиночестве. По его словам, из будущего скоро должны прибыть техники, пилоты и обслуживающий персонал, чтобы восстановить эту базу, но они задерживаются.

Выслушав эту невероятную, но вместе с тем печальную историю, я спросил у Никиты, не хотел ли он со мной утолить голод, на что он сразу согласился. Я достал из своего рюкзака суп в термосе, хлеб, концентрированное молоко и печенье и мы принялись за обед. Мне интересно было узнать, чем он питался это время. Он ответил, что у него был НЗ, но вчера он его съел, и я со своим обедом пришел как раз вовремя. Мне жалко оставлять этого пилота из будущего, с маленькими, но шустрыми и опасными звездолетами, но на моих часах было уже много времени, и чтобы добраться до своего лагеря, мне надо было возвращаться.

Контрольный срок моего возвращения был в одиннадцать вечера, а потом, если я не появлюсь, то мои подчиненные будут волноваться, известят мое руководство о том, что я не вернулся к контрольному сроку, и, в конечном счете, меня будут искать.

Никита выслушал меня и сказал, что он с удовольствием меня доставит в лагерь за считанные секунды, если я не побоюсь летать на его межзвездном штурмовике. Мне было лень идти пешком по тайге, тем более в сумерках, и я с удовольствием согласился. Летать на боевом звездолете мне не приходилось, и вряд ли у меня будет еще такая возможность. Мы заняли свои места – Никита за панелью управления, а я на месте второго пилота рядом. Он надел на себя шлем, спросил у меня, готов ли я, а потом люк закрылся, штурмовик мягко поднялся, развернулся и двинулся к выходу из ангара. Миг, когда мы вылетели из старой штольни, я едва заметил, но уже в следующий миг мы оказались над нашим палаточным лагерем.

Никита опустился на дорогу, по которой мы обычно ездили на вездеходе, открыл люк, пожал мне руку и попрощался. Я выбрался из кресла, вышел через люк, отошел на несколько метров и смотрел, как этот удивительный аппарат поднялся в воздух и просто пропал.

Я постоял несколько минут, привыкая к тайге, дороге, видневшимся рядом палаткам, потом подумал, что такой приятный и удивительный сон закончился, и мне надо заняться своими неотложными делами, – готовить карты, задание для рабочих и геологов и посмотреть паспорта аномалий, к которым мне надо сходить на следующий день. Потом сдвинул на место полевую сумку, поправил рюкзак на плече и подумал, что он какой-то тяжелый.

Снял его, опустил его на землю, развязал шнуровку и удивился, – он был доверху набит кристаллами дымчатого горного хрусталя.

Кабачки с драгоценными семечками

Семечки кабачков, которые я купил в каком-то магазинчике на рынке, и в этом году высадил на грядке, оказались странным и удивительным для меня сортом, – из них выросли побеги метра два в высоту, а в громадных кабачков розовато-фиолетового цвета вместо белых семечек оказались неизвестные мне минералы размерами до трех-четырех сантиметров, которые без труда царапали алмаз. Распилить их на части мне было просто нечем, – алмазная пила, которой я раньше пилил камни, не оставляла на них ни малейшего следа.

Весной, когда надо было проверить всхожесть семян, которые купил в этом магазинчике, я посадил их в пластиковые стаканчики с землей, поставил их на подоконник, полил водой и стал ждать результата. Они все взошли и стали расти, как на дрожжах. Воды им надо было много, и я поливал их утром и вечером. Когда через полторы недели на моем подоконнике образовалась целая оранжерея, и в некогда солнечной комнате поселились сумерки, я решил, что с меня хватит, – их надо было вынести в огород и пусть там они растут, как им нравиться, хоть до Луны.

Единственно, что меня несколько дней удерживало от этого, была холодная погода – раньше я высаживал кабачки в открытый грунт, когда ночи были достаточно теплыми, и я не боялся, что они могут замерзнуть. Чтобы я бы без них делал, потом, летом, – ни поесть их в салате, ни сготовить на скорую руки суп из кабачков, ни испечь блинчики, которые были такие вкусные, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Кроме того, мне не нравилось, что плоды моей работы пропадут и мне придется снова втыкать семечки в пластиковые стаканчики, снова поливать и снова высаживать в открытый грунт. Двойная работа никому не нравиться, а мне особенно.

Весна в этом году оказалась холодной, кроме этого на солнце происходило нечто странное – мощные вспышки на нем следовали одна за другой, и по всей стране было замечено северное сияние – разного цвета, и очень красивое. Всполохи его были и у нас, причем очень мощные и частые. Может, поэтому и выросли такие кабачки – из-за небывалой солнечной активности? Об истинной причине можно лишь догадываться, но я уверен, что без нашего дорогого солнышка дело тут не обошлось.

Когда я сорвал первый такой удивительный кабачок, то было очень удивлен. Но решил дождаться полного созревания – я хотел, чтобы эти кабачки выросли до максимально размера и посмотреть, во что превратятся их семечки, уже не поддающимися алмазной пиле.

А пока, когда эти монстры росли, я зашел в магазин «Садовый Рай», купил нормальных семян и посадил их в грядку подальше от розовато-фиолетовых кабачков с ненормальными, тверже, чем у алмаза семечками, – есть их я опасался. Теперь я успокоился, так как надеялся перейти на свое летнее, богатое калием кушанье из кабачков.

Неизвестный, удивительный сорт, который я посадил первым, рос очень быстро, и через недели две был уже в высоту больше двух метров. Эти заросли заслоняли грядку с клубникой, но я успел съесть с нее урожай и был спокоен. Но случайные прохожие с интересом смотрели на этот маленький лес с громадными кабачками неестественным цветом и изумлялись. Я решил, что такое внимание мне ни к чему, а так как кора кабачков уже была твердая, то решил убрать урожай, а стебли сжечь в печке – мне не хотелось, чтобы такие монстры у меня прижились.

Все выросшие кабачки я отрубил топором от стеблей и сложил в одну кучу – подальше от соседских глаз, а стебли порубил на поленья и оставил их сохнуть. Теперь мне предстояло разобраться с гигантскими кабачками. Их было штук двадцать, и они были размерами около метра, а некоторые еще больше.

Снять с них кожуру оказалось трудной задачей – ее не брал остро наточенный нож, и я решил воспользоваться для этой цели кувалдой. Положил самый маленький, метровый кабачок на гранитный блок и ударил. Он рассыпался на части и внутри его, вместо семечек, оказались кристаллы, размером до пяти-шести сантиметров. Они были прозрачными ярко зеленого цвета. Если бы я не знал, что они выпали из кабачка, то подумал бы, что это кристаллы изумруда. Их было очень много, и чтобы их собрать, мне пришлось взять ведро.

Ведро александритов мне пришлось видеть у моего институтского приятеля, который был гранильщиком, но увидеть целое ведро прекрасно ограненных, прозрачных изумрудов мне не приходилось. Они были тверже природных изумрудов, и по твердости были сравнимы только с алмазами. Чтобы выяснить, алмазы это или нет, мне надо было отправиться к геммологам, но объяснять наличие у меня такого драгоценного кристалла мне как-то не хотелось: можно нажить себе проблему с законом.

И поэтому я оставил эту проблему в ведре до лучших времен, и принялся за остальные кабачки. С утра до вечера я работал кувалдой и расколотил все громадные, больше метра в длину, кабачки. В них оказались разные кристаллы – в одном были темно-красные кристаллы рубина, в других аметисты, цитрины, сапфиры разного цвета: зеленого, синего, желтого и фиолетового, а также демантоид, хризоберилл, аквамарин и розовый турмалин.

Все эти кристаллы относятся к ювелирным, драгоценным камням, добываемым в основном из пегматитовых жил. Как они выросли в кабачках, для меня осталось загадкой. Все кристаллы я складывал в разные ведра, стараясь не путать, и когда я закончил махать кувалдой, у меня выстроилось дюжина ведер с драгоценными камнями. Общий вес драгоценных кристаллов получился несколько центнеров. Это было не совсем правильным, потому что обычно вес таких кристаллов оценивался в каратах, а не в центнерах.

Обломки кабачков я смел в кучу и потом засунул их в мешки, чтобы потом выкинуть в мусорную машину, которая приезжала три раза в неделю. А ведра с самоцветами я на всякий случай спустил в овощную яму до лучших времен, когда решу, что мне с ними делать. Поставил их в ряд на пол, закрыл полиэтиленом и пошел в дом – выпить, наконец-то чаю и отдохнуть от этой тяжелой работы с кувалдой.

Что с этим урожаем делать, я еще не решил – надо было мне прийти в себя от такого количества драгоценных камней, которые выросли у меня в огороде совсем бесплатно.

Шлем

Вокруг коллективных садов, которые возникли в нулевые годы на окраине нашего поселка, возникали многочисленные помойки, в которые садоводы скидывали всякий мусор, ветки и ненужные вещи. Под эти помойки отлично подходили старые карьеры и заброшенные шурфы, в которых раньше добывали железную руду, мрамор и известняк. Но не все на этих помойках было абсолютным ненужным и отслужившим свой срок хламом. Многое было выкинуто хозяевами по той простой причине, что некуда было складывать эти отслужившие вещи, и проще было их выкинуть.

Я проходил мимо этих свалок и всегда замечал те вещи, или предметы, которые мне нужны – это была краска, различные стройматериалы, цемент и кирпич. Конечно, мараться из-за нескольких кирпичей я не хотел, но если вдруг перед моими глазами возникала куча кирпичей, выкинутая закончившимся ремонт садоводом, то я сразу принимался думать, как эти бесплатные кирпичи доставить в свой огород, где испытывалось их недостаток.

Бывали и случаи, которые я вспоминаю с болью в сердце: в один из весенних дней я шел на рыбалку, и кто-то прямо передо мной поставил четыре совершенно новых мебельных тумбы, светло желтого цвета. Водитель автомашины, которая привезла эту совершенно новую мебель, аккуратно сгрузил эти тумбы на обочине дороги, и теперь они ждали своего нового хозяина. На них не было ни царапинки, и они мне были очень нужны в хозяйстве. Если их поставить друг на друга, то получилась бы небольшая мебельная стенка, а если использовать эти тумбы по отдельности, то из них получилась бы отличное хранилище для книг, дисков или для другого вида хлама, который у меня был всегда в наличии, и из которого я иногда что-то делал полезное и необходимое.

Я стоял перед этими совершенно новыми мебельными блоками и чуть не плакал от досады – я не мог их перетащить домой. Они не разбирались, были склеены, и в таком виде мне с ними ничего сделать нельзя. Мне даже поднять их не в силах – они были размерами почти в метр высоту, сантиметров семьдесят в ширину и довольно тяжелыми, потому что были склеены из ДСП. Внутри их были по три полки, тоже из ДСП. Я посидел перед ними минут пять, но вынужден был признать, что мне их придется оставить – подарить их кому-то, кто и не заслуживал этого королевского подарка. А потом встал, взял удочки, и несолоно хлебавши, отправился на рыбалку.

Но я очень люблю, когда на пути мне попадается радиоэлектронный хлам, всякие сломанные электронные блоки с множеством разноцветных проводов. Часто даже не представить трудно, что такое это было. Это мне предстояло узнать, когда я с паяльником и справочниками сидел перед этим радиоэлектронным хламом, стараясь вернуть его к жизни. Когда эта первоначальная задача была решена, и покореженный электронный блок подавал признаки жизни – мелькали разноцветные лампочки, а трансформатор начинал гудеть, мне можно было переходить ко второй, не менее важной задаче – узнать для чего он был создан, и что он умеет, этот загадочный электронный блок.

Через мои руки прошло масса приемников, магнитол и подобной техники. Часть, которую я сделал, работает, как в ни в чем не бывало, хотя я никому не советую заглядывать в внутрь этих приборов – особенно слабонервным. Когда я знаю, в чем причина поломки, то делаю необходимый ремонт очень качественно и на совесть, потому что не люблю снова разбирать этот прибор и выяснять, с чего этого он перестал работать. Но возиться с приемниками это в прошлом – теперь, в каждой комнате дома стоит по нескольку рабочих радиоприемников, и я перешел к изучению электронных блоков, даже не предполагая, для чего они были созданы.

Мой родной брат, которому наконец, надоело крутить педали у велосипеда, купил небольшой мотоцикл и теперь летом тарахтел им на любой луже, где могла быть рыба. В первое лето он обьездил все реки и пруды в нашей Свердловской области и выяснил, где можно поймать приличную по размерам рыбу – не меньше метра длиной…

Потом он мне показывал фотографии своего улова – там были щуки метра по два метра, с острыми в нескольких рядов зубами, лещи, почти в метр длиной, и напоминавших камбалу, огромных, почти в полметра окуней и ершей и страшного вида раков, с клешнями почти в метр. После того, как я смотрел на этих некогда мирных обитателей подводного мира, мне снились кошмары и я спрашивал у Левы, где он таких монстров находит? Лева отвечал, что ищет, и тем больше рыба, тем лучше.

Но на мотоцикле много рыбы не увезти, если даже захотеть, и моему брату это не нравилось. Больше, чем пары метровых щук, ему не было, не увезти, к тому же эти щуки так и норовили вырваться на свободу и показать, где раки зимуют, любому гаишнику, которому вдруг понадобилось посмотреть на улов. На очереди была покупка автомашины, в багажнике которой могло уместиться почти тонна рыбы.

Лева еще поздней осенью начал готовиться к покупке автомашины, решал задачи и начал ходить на курсы автолюбителей, чтобы свой рыболовный сезон начать пораньше. Мотоцикл готов был уйти в отставку – на заслуженный отдых. Пока он проводил уральскую зиму под крышей – в родительском доме, а мотоциклетные шлемы с запасами масла и небольшой канистрой бензина лежали в мастерской.

Но прокатиться ему на рыбалку на машине ему не суждено было. Как только он решил сдать на права, и купить какое-то авто, судьба решила, что он достаточно пожил на белом свете и половил рыбы.

Хоронили его прах в отцовской могиле – оба были фанатами рыбалки, и я думаю, что им есть о чем поговорить и вспомнить.

За мотоциклом и немногими Левыми вещами его жена и дети приехали спустя несколько недель. Увезли мотоцикл, всякие банки с маслами, пилу и разные штучки от мотоцикла, которые я нашел в мастерской. Мотоциклетный шлем, который был поновее, тоже увезли, а старый шлем, весь ободранный, остался в мастерской.

Когда посевная кампания стала близиться к концу, и времени у меня стало побольше, я стал проводить в мастерской больше времени. Старый шлем висел на гвоздике и однажды я его снял, не знаю, почему – может быть из чистого любопытства, а может, по другой причине. У меня привычка мерять все, что можно надеть – шапка, рубашка, куртка… Теперь мне захотелось примерить шлем. Я нахлобучил его на свою голову и взглянул в осколок зеркала. Шлем мне был как раз, только что-то кололо мне в районе шеи. Я снял его, подошел к окну мастерской и стал рассматривать его подкладку, – хотел выяснить, что там мне укололо.

Это был маленький оголенный проводок, который вылез из подкладки. Сначала я хотел его вырвать, но решил, что вместе с ним вырву и часть подкладка, а чинить его в мои планы не входило. Поэтому я вышел в огород, уселся под яблоней и стал исследовать содержимое этого старого ободранного шлема. Прощупал прокладку его и решил, что надо чуть-чуть подпороть прокладку и узнать, что за провод меня колет. За свою долгую портняжную жизнь, я мог с закрытыми глазами распороть любую сшитую вещь, и подкладка этого мотоциклетного шлема не было проблемой для меня.

Острым ножом я попробовал в одном месте, потом в другом и нашел место, с которого мне надо было начать разобраться с подкладкой. Через пару минут все было закончено: подкладка валялась на земле, у моих ног, а под ней была электронная схема, с многочисленными миниатюрными чипами, и с тонкими разноцветными проводками. Провод, который меня уколол, я нашел сразу, и по длине его установил, к чему он был припаян.

Припаять я его не мог – мне надо было миниатюрный паяльник и мощную лупу. Это я оставил на завтра, а сегодня решил выяснить, для чего может служить эта продвинутая электронная схема в шлеме. Я сходил домой, взял две лупы – одна десятикратная, а вторая трехкратная и погрузился в изучение. Скоро я нашел источник питания – небольшая угольная батарейка снабжала током эту электронную схему, но для чего она была, мне было совершенно непонятно.

На следующий день я с трудом припаял проводок к микрочипу, нашел подходящую батарейку и включил ее в сеть этой электронной схемы. Теперь можно было установить подкладку на место, но это делать было еще рано. Я надел шлем, включил питание крохотным переключателем и стал ждать, что произойдет. Прошло несколько десятков секунд, и шлем заработал. Сначала на глаза мои опустилась матовая пластинка, и я стал смотреть на окружающий мир через нее – это был какой-то дисплей, в котором отображалось, как и окружающая обстановка, так и совершенно непонятные фигурки, расстояние до которых шлем показывал мне на этот крошечный дисплей.

Устав глядеть и по прежнему не понимая ничего, я решил поразмыслить, зачем Леве был этот шлем. У него была одна страсть в жизни – ловля рыбы и тем больше она была, тем лучше. Мне надо было провести полевые испытания – на пруду. Я взял удочку, червяков и шлем и неторопливо пошел на берег пруда.

Размотал удочку, насадил червяка побольше и закинул его подальше – в лилии и кувшинки. Потом одел шлем, включил его и когда он прогрелся, то увидел на пластине напротив своих глаз, обитателей подводного царства. Моим червяком заинтересовались – небольшая стайка окуней и чебак. Они устроили небольшое собрание, чтобы решить, кому принадлежит этот червяк, и кому его съесть.

Но мирный ход обсуждения этого совещание вдруг прервал большой ерш, который, не тратя лишних слов, напал на беззащитного червяка и, зажав его половину, в своих зубах ринулся на дно, чтобы там съесть его полностью. Я заметил, что поплавок моей удочки уходит под воду и сделал подсечку. Голодный и большой ерш пулей вылетел из воды и заплясал на полянке. Я не стал с ним церемониться – огрел его какой-то палкой и он затих.

Это был подходящий ерш – около пятнадцати сантиметров и такие большие ерши мне пропадали редко. Я вытащил крючок у него из пасти, стараясь при этом не попасть под удар его игл спинного плавника, а потом достал полиэтиленовый мешок и спрятал в него добычу.

Теперь с этим шлемом мне было понятно – Лева специально собрал такую электронную схему. Чтобы обнаруживать самые крупные рыбы, в наших водоемах, чтобы их потом поймать и съесть. А я то все думал, откуда он берет такие огромные экземпляры щук, раков и остальных рыб, которые достигли таких больших размеров. Мне стало понятно их происхождение – просто их было мало, но он их находил и ловил, а потом съедал.

Из чистого спортивного любопытства, я прошел по заболоченному берегу пруда и смотрел на обитателей подводного царства, которые были видны мне на небольшой пластине – типа плоских очков. В одном омуте я обнаружил большую, старую щуку, размерами, судя по моим очкам больше двух метров …Мясо у таких щук было невкусное, и я оставил старую щуку в покое. Гораздо мне было находка рака с большими клешнями – там было много вкусного мяса, и я надеялся, что рано или поздно, я отыщу такого монстра в нашем пруду, а если нет, то продеться попробовать на других водоемах.

Спрятанные самоцветы

Наш геологический отряд остановился в самом сердце самоцветных месторождений рала – в селе Мурзинка. Отсюда мы разъезжались по нашим маршрутам, и я хорошо помнил, как мне приходилось проезжать по старым, заброшенным деревням и селам, в которых каких-то пару столетий назад бурлила жизнь – многочисленные артели искали и находили месторождения самоцветов, которые потом оказывались в многочисленных музеях нашей страны и за рубежом.

Мне хотелось пройтись по этим заброшенным домам и попытаться найти в одном из них камни, добытыми в пегматитовых жилах забытых сейчас месторождений. Тогда, когда эти месторождения были только найдены, многие, особенно большие кристаллы валялись во дворах горных рабочих – ими подпирали двери, ставили в качестве груза на соленья – их не спешили покупать перекупщики, и они пылились в огородах и дворах.

Но день проходил за днем, работы было много, и я проезжал мимо заброшенных, утопающих в зарослях малины, чертополоха и крапивы бревенчатых домов, смотрел на них из окна машины. Мне было печально смотреть на эти умирающие дома, в которых когда-то жили старатели, искатели самоцветов, которые трудились всю свою жизнь в шахтах, и благодаря их тяжелому труду Урал стал так знаменит – это они нашли и разрабатывали ставшими известными на весь мир месторождения уральских самоцветов.

Хорошая погода, которая стояла несколько недель, позволившая нам пройти многокилометровые геологические маршруты в этом замечательном горнорудном районе, закончилась. На следующее утро начался проливной дождь, и все геологи с рабочими вынуждены были остаться дома – начались актированные дни, за которые мы так же получали зарплату, но сидели в палатках и занимались обработкой данных.

Хорошо было рабочим – они сразу завалились спать, а после обеда сели в кружок и стали играть в карты и в шахматы. Геологам надо было привести свои полевые книжки в порядок, посидеть за образцами и пробами, а уж потом можно было заняться личными делами. Я закончил приводить свои полевые книжки только к обеду. После обеда особых дел у меня не было, и я пошел к начальнику – выпросил у него один уазик, чтобы проехаться до одной из заброшенной деревеньки.

До нее было километров десять, и он кивнул своей головой в знак согласия. Водители тоже не любили сидеть без дела, поэтому один из них, самый молодой и любознательный парень с радостью отправился прогревать мотор своего уазика.

До деревни мы доехали быстро. Я надел на себя брезентовый плащ, взял геологический молоток с радиометром и отправился к крайнему дому. Он уже был без крыши и без пола – все сосновые доски сгнили, остались лишь лаги, под которыми виднелось неглубокое подполье. Но его фундамент, сложенный гранитами с редкими пегматитовыми прожилками выглядел как новый, и мог послужить не одному поколению.

Но поколения не было – старики от тяжелой работы в шурфах и шахтах уже умерли, а вся молодежь разъехалась по городам, и никто из них не стал добывать аметисты и бериллы, которыми прославился этот район. Это было тяжелым и ежедневным трудом, – искать новые пегматитовые жилы, а потом в темноте и тесноте штреков шахт выискивать в них занорыши, в которых спрятались от любопытных глаз драгоценные кристаллы.

Я обошел дом с включенным радиометром, затем прошел с ним внутри дома, и ничего не обнаружил. В огороде, заросшем молодыми березками, тоже не было аномалий, и мне надо было переходить к следующему дому. На единственной улице этой деревни стояло около двадцати уцелевших домом. Мне стало не по себе, когда я представил объём работы, если бы я с радиометром обошел каждый уцелевший дом с огородом. Поэтому я вышел на середину заросшей крапивой улицу и стал разглядывать дома.

Один из домов была пятистенка, с тесовой крепкой крышей, крепкими и высокими воротами. Обычно в таких домах жили преуспевающие горные мастера, или горные рабочие, которым везло при поисках и добыче самоцветов.

Надо было осмотреть в первую очередь этот дом, там более на срубе у него была жестяная табличка страхового общества «Якорь», которое страховало от пожаров деревенские дома. Ворота были закрыты, но я проник во двор через палисадник, соединяющийся с огородом. Калитка из двора в огород была полуоткрыта, и я зашел во двор. Он был в полном порядке – на земле, вместо сосновых плах лежали грубоотесанные гранитные плиты, а сараи во дворе, хотя были старыми, но выглядели хорошо.

Сразу можно было сказать, что в этом доме жил трудолюбивый, и скорей всего, небедный хозяин. Я прошел в сумрачные сени, где была дверь в кладовку, или чулан, и очутился в горнице. Грубо сколоченная мебель и скамьи остались на своих местах, даже железная широкая кровать оказалась на своем месте. Никаких достойного внимания домашних вещей здесь уже не было. Даже в переднем углу не было ни одной иконы, – наверное, их растащили задолго до моего появления, когда в 80-е годы был настоящий бум на иконы и любители старины обследовали каждый заброшенный дом.

Мне не нужны были иконы и старые вещи, имеющую музейную ценность. Меня интересовали самоцветы, которые как деньги на черный день прятал каждый горный рабочий, работая в шахте, или на карьерах. Я прошел по всему дому с радиометром, потом одел наушники и стал обследовать чулан, кладовку и сени. Никакого повышения гамма-активности мой радиометр не зафиксировал. Во дворе и старых сараях тоже был фон. Остался огород. Там тоже, как и в огороде предыдущего дома росли молодые березки и осины, и тоже были фоновые значения радиоактивности. Уже выходя из огорода через калитку во двор, я запнулся о какой-то камень, который лежал в густой траве.

Я перевернул его носком своего кирзового сапога, и лучи заходящего солнца отразились от камня. Это был кристалл, довольно большой, судя по его размеру и весу. Я нагнулся и протер одну из граней. Кристалл был на самом деле розоватого цвета, только очень грязный, и, судя по всему, это был розовый топаз – очень редкий и дорогой уральский самоцвет. Это была хорошая находка. Но настоящее сокровище меня ожидало впереди, когда я решил осмотреть с радиометром подполье, вход в которое было в горнице.

Люк долго не поддавался на мои уговоры открыться. Потом мне надоело его дергать, я сходил к машине, взял у водителя монтировку, вставил ее в щель между люком и полом и как следует надавил. Из распахнувшего люка пахнуло сыростью. Лесенки там не было, и я просто спрыгнул – высота подполья была чуть меньше полутора метров. При свете моего фонаря он уже не казался таким сырым и загадочным. Пригнувшись, я прошел с включенным прибором к фундаменту русской печки, и сразу услышал в наушниках громкий треск.

Источником треска был в одном углу фундамента русской печи. Под ударами геологического молотка несколько кирпичей выпало, и за ними открылась полость, в которой стояло несколько больших стеклянных сосудов, наполненными кристаллами. Я подтащил их к люку, а потом засунул внутрь гильзу радиометра. Треска в наушнике больше не раздавалось, и, посветив туда фонариком, я удостоверился, что там было пусто.

Потом обошел подпол и нашел в самом его углу чугунок, – очень тяжелый, спрятанный очень хитроумным способом: он стоял под самым полом, в выпиленном для этого углублении в толстом бревне, поставленного для укрепления лаги. Весил этот небольшой чугунок килограммов десять, и, судя по всему, он был с золотом – россыпным, или монетами. В темноте я не стал этого уточнять, а поставил его рядом со стеклянными бутылями.

В горнице никого не было, я все свои находки вытащил, поставил в горнице, рядом с люком. Затем вылез сам, закрыл входную дверь на кованый крюк, и стал рассматривать свои находки.

Чугунок и вправду был с россыпным золотом, но среди песка были золотые монеты номиналом десять рублей. А в стеклянных бутылях были кристаллы аметиста, зеленый и желтый берилл, розовый турмалин и голубой аквамарин. Я достал из одной бутыли горсть самоцветов и присвистнул, – все они были отменного качества, хорошо ограненные и практически без трещин – идеальное сырье для гранильщиков. Размеры кристаллов были не очень большие: до пяти – семи сантиметров в поперечнике. Было ясно, что их специально отбирали, перед тем, как спрятать в тайнике. Вес каждой бутыли был килограммов около десяти, а их было три. Тяжелая была находка. Плюс к этому еще чугунок с золотом.

Теперь мне надо придумать, что мне с этим кладом делать. Он стоил, наверное, прежнему хозяину жизни, и повторять его судьбу я не собирался.

Я сходил к машине, разбудил водителя и спросил, есть у него в машине лопата. Когда он утвердительно кивнул, я сказал, что через полчаса вернусь, потом снял с себя радиометр, плащ, взял лопату, ящик от радиометра и пошел обратно. Чугунок с золотом я закопал в старом сарае поглубже, потом уничтожил все следы от своего шурфа, а кристаллы самоцветов высыпал в ящик от радиометра. Часть их не вошла, но я очень дорожил этими кристаллами и рассовал оставшуюся часть по карманам и в полевую сумку. Затем отнес в огород пустые стеклянные бутыли и поставил их у старой железной бочки.

Затем забрал кристалл розового топаза и все унес к машине. Пришлось два раза сходить, потому что унести все я не мог, а впутывать в это дело молодого парня было для меня неосмотрительным – он мог сболтнуть лишнее, не подумав и это было опасным для меня и для него.

Мы подъехали к нашему лагерю, когда уже стемнело. Ящик от радиометра я оставил в машине, с собой взял радиометр и кристалл розового топаза. С кристаллом в обнимку я заявился к нашему командиру. Он тоже любил уральские самоцветы, а когда увидел этот топаз, потерял дар речи. Это был большой, очень редкий и красивый самоцвет, и он меня от души поздравил с находкой. На звуки нашего разговора подошли остальные геологи и когда узнали, отчего так был рад наш начальник, то все начали разглядывать мою находку.

По приезду в город мы отдали розовый топаз в горный музей, где он, наверное, до сих пор лежит, радуя своей красотой посетителей. А кристаллами из стеклянных бутылей я поделился с моими друзьями, оставил только самые красивые и редкие, и любуюсь ими в одиночестве, дома.

Чугунок с золотом, наверное, лежит на своем новом месте, и я не тороплюсь стать его обладателем – это слишком рискованное и опасное приобретение.

Синоптик

В этом году стоит какая-то непонятная погода. Зима в начале огорчила меня тем, что наслала на город и окрестности такие морозы, что мое жилище замерзло, и, несмотря на то, что я увеличил подачу газа в газовый котел, температура в доме снижалась и застыла на отметке семнадцать градусов. Чтобы в доме стало теплее, мне надо было открыть кран на полную, но я этого не стал делать – это было опасно, так как языки пламени в горелке и так были большие. Поэтому я оставил газовый котел в покое и стал пользоваться электрообогревателем, который купил много лет назад мой брат для мамы.

Мама не пользовалась этим прибором, – у нее в комнате и так было тепло, в любые морозы, потому что в ее комнату горячая вода от газового котла попадала в первую очередь. Холодно было только в гостиной, в батареи которой горячая вода поступала в последнюю очередь, а перед этим обогревала кухню, мамину комнату и нашу с Левой спальню. В гостиной стоял в прохладе старый телевизор, и чтобы иногда посмотреть какое-нибудь шоу, или интересную передачу, мама накидывала на плечи шаль, и все было нормально.

Я тоже иногда смотрел телевизор, накинув на себя меховую безрукавку, но работать в своей комнате предпочитал при включенном обогревателе. Он был китайский, с небольшим дисплеем, и я поначалу никак не мог с ним подружиться. Он то грел так, как будто стоял на северном полюсе, то занимался саботажем – никак не хотел греть. Инструкция к нему была на китайском языке, и я в ней ничего не понимал. Путем проб и ошибок через неделю я понял, какие кнопки необходимо нажать в первую очередь, а которые в последнюю, а потом обратил свое внимание на некоторые странные его привычки. После этого я привык к этим его привычкам, характеру, а он в свою очередь, стал уважать меня, и оставшуюся часть зимы мы с ним провели в тепле и согласии.

После невиданных сорокоградусных декабрьских морозов в январе пришла оттепель, и я стал ходить в магазин в летних кроссовках. Дело было дрянь, и я проклинал то морозы, то оттепель. Но вот зима сдалась, по крайней мере, она притворилась, что согласна уступить свое место весне. Но весна оказалась очень холодной – такой не помнили даже старожилы, и я тоже. В апреле было еще туда-сюда, я даже выключал на день газовый котел, но в мае вдруг пошел снег, и я снова достал лопату и валенки. Он падал больше суток и завалил весь огород, в котором уже начали распускаться на деревьях и кустах почки. Таять он не спешил, и пролежал больше недели, прежде чем начал таять.

Мне пришлось снова поставить кормушку, и кормить озябших воробьев и синиц. Вода в баках и ваннах замерзла и не спешила оттаивать. В последних числах апреля я привил на пенек дикой яблони несколько черенков, а потом обнаружил, что ствол маленького дерева, про которое я так и не узнал, груша это или яблоня, погрызли мыши, и мне пришлось привить на него черенок от яблони. Эти черенки тоже мерзли, и я так еще до сих пор не узнал, привились ли черенки, или нет.

Почки на яблонях и груше только начали распускаться, но из-за холода они перестали расти и огород в середине мая представлял собой жалкое зрелище – даже сорняки перестали расти. Потом начались дожди, а от такой напасти я просто спал на ходу, даже пришлось на две недели бросить курить. Рассказы вообще не писались – из-за моего постоянного сонного состояния.

И сейчас, в самой середине мая, когда я уже обычно сажал картошку в прошлых годах и готовил посадить всякую зелень, начались ночные холода, и я устал ждать весеннее тепло, чтобы засадить уже купленными семенами весь огород. Потепление синоптики обещали только в последней декаде мая, и неизвестно было, врут они, или просто надеются на улучшение к лучшему – к теплу. Лето не спешило наступать, и я в этом каждое утро убеждался. Скорее всего, его и не будет, и это понимание меня убивало каждый день. Мне очень хотелось июльской жары, полежать на горячих камнях около пруда, но я уже на это уже не надеялся.

Проанализировав сложившую ситуацию, я пришел к выводу, что во всем были виноваты синоптики: это они наслали в самом начале зимы суровые морозы, а потом, в середине, оттепель и очень холодную весну. Еще они готовились отменить все короткое уральское лето, а сразу после холодной весны перейти к осенним заморозкам. Ну, не все ведь синоптики были такими мерзким людьми, – скорее всего, в их рядах был человек, который и был виноват в такой чехарде с погодой. Мне надо было выяснить, кто это и покарать мерзавца.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.