Ольга Игоревна Тогоева
Дела плоти. Интимная жизнь людей Средневековья в пространстве судебной полемики

© Тогоева О.И. текст, 2024

© Издательство АСТ, 2024

Дела плоти известны;

они суть: прелюбодеяние,

блуд, нечистота, непотребство…

(Послание к Галатам 5: 19)

Введение. Суд, право и частная жизнь: точки пересечения

Зачем люди обращаются в суд? Казалось бы, ответ на этот вопрос лежит на поверхности. Они приходят туда, дабы в официальном порядке решить возникшие у них проблемы: отстоять собственные интересы, наказать обидчиков, восстановить честь – собственную, ближайших родственников или друзей. В иных случаях они бывают в суд вызваны – чтобы ответить на поданный против них иск, оправдать свои действия, защититься от обвинений и возможного приговора.

От эпохи Средневековья и раннего Нового времени до наших дней дошло внушительное количество материалов повседневной судебной практики, о какой бы стране Западной Европы мы ни говорили. Для любого исследователя, занимающегося историей права и правосознания, подобные документы представляют огромную ценность, поскольку позволяют изучить не только то, как мыслилось судопроизводство в теории, но и то, как оно велось в действительности. Впрочем, при ближайшем рассмотрении эти многочисленные судебные казусы способны, на мой взгляд, поведать нам нечто куда более интересное, нежели вполне обычные, а порой и откровенно скучные подробности рассмотрения того или иного гражданского или уголовного дела…

* * *

Двадцать второго декабря 1341 г. перед судьями Парижского парламента предстал Клеман Ла Юр, обвинявшийся в предумышленном убийстве Тибо Бизо и его сына Этьена. Иск против него подал Жан Бризо, второй сын Тибо: он требовал разрешить ему сразиться с ответчиком на поединке, дабы доказать его вину. В ходе следствия, однако, выяснилось, что Клеман совершил не одно лишь это преступление. Будучи человеком женатым, он вступил в интимную связь с женой соседа, Гийома Итье. Опасаясь, что его интрижка будет раскрыта, мужчина приказал отравить мужа своей возлюбленной, убил собственную жену и выбросил ее тело в реку. Затем он велел отравить тех слуг, что помогали ему расправиться с супругой, а также убить Тибо и Этьена Бизо, случайно прознавших о насильственной смерти несчастной женщины. Наконец, он отравил служанку покойной жены, которая «могла рассказать всю правду» о творившихся в доме Клемана бесчинствах. Судьи парламента, пребывая, очевидно, под большим впечатлением от услышанного, не отважились сразу вынести решение по этому делу и отправили его на доследование, надеясь, что дополнительная информация с места событий поможет им верно оценить степень виновности Клемана Ла Юра и обоснованность претензий его противника, Жана Бризо[1].

В 1405 г. чиновники королевской канцелярии вынуждены были рассматривать не менее запутанное дело, также касавшееся частной жизни нескольких французских обывателей. В письме о помиловании, выданном ими в конце концов на имя Марион, вдовы Жана Булиньи из Шартра, сообщалось о споре, произошедшем между молодой женщиной и неким Тома, приятелем ее умершего мужа. Встретившись однажды на дороге, эти двое разговорились, и мужчина не постеснялся спросить у Марион, «правда ли, что она забеременела от [своего свекра] Пьера де Булиньи, отца покойного Жана Булиньи, ее мужа, и верно ли, что она [на самом деле] ждет ребенка». Это оскорбление, как признавалась просительница, и стало поводом для драки, в ходе которой она смертельно ранила Тома, была осуждена на смерть, но смогла получить королевское прощение[2].

В том же 1405 г. в уголовном суде Парижского парламента выясняли отношения представители двух почтенных семейств, желавшие сочетать браком своих детей. Из их замысла, впрочем, ничего не вышло, поскольку будущая невеста категорически отказалась выходить замуж, заявив, что уже отдала свое сердце другому – некоему Гоше, «который является ее возлюбленным и в обнаженном виде нравится ей куда больше, чем тот, кого выбрал ей дядя»[3]. Столь вызывающие откровения девушки породили сначала скандал, а затем и вооруженные стычки ее родственников с семьей отвергнутого жениха.

Осенью 1415 г. супруги Ламбер, проживавшие во французском городке Бернувиль, отправились как-то вечером в гости. Там жена Жана Ламбера – то ли в шутку, то ли всерьез – обратилась при всех собравшихся к мужу, похлопывая его ласково по щекам, с предложением «сегодня трижды устроить ей брачную ночь»[4]. Мужчина возмутился столь откровенным поведением своей второй половины и заявил, что «добропорядочной даме не пристало выражаться подобным образом в чужом доме»[5]. Дело кончилось потасовкой между супругами и тяжелым ранением молодой женщины, за что господина Ламбера и отдали под суд. Впрочем, он сумел получить письмо о помиловании, особо упирая на тот факт, что вывел его из себя неприличный поступок жены…

* * *

Несколько коротких зарисовок, совершенно произвольно выбранных мною из огромного числа похожих дел, рассмотренных в судах Французского королевства в Средние века и в Новое время, со всей наглядностью демонстрируют, что речь во всех этих случаях шла не только и не столько об истории права и судопроизводства давно минувших эпох, сколько об истории повседневности – о частной жизни самых обычных людей, не совершивших никаких особо выдающихся деяний и изначально ничем не примечательных. О них не сообщалось в хрониках, о них не упоминали в личной переписке или в художественных произведениях, а потому мы никогда ничего о них не узнали бы, если бы все они не оказались замешаны в преступления, записи о которых сохранились в регистрах Парижского парламента (высшей судебной инстанции средневековой Франции) или в архивах королевской канцелярии.

Только источники такого типа, по моему глубокому убеждению, способны предоставить нам относительно полную и объективную информацию о повседневной жизни абсолютно реальных и совершенно конкретных людей прошлого и – самое главное – об их интимной жизни, о переживаниях, связанных с семейными, дружескими, а порой и профессиональными интересами. Супружеская любовь и супружеская неверность, неразделенные чувства, месть, обида, способы разрешить конфликты «частным» образом, не прибегая к помощи официальных инстанций, – вот о чем сообщают нам судебные регистры. Как все это воспринималось простыми обывателями, чем были для них любовь, дружба, ненависть – вот что, как мне кажется, действительно может узнать исследователь, изучая протоколы гражданских и уголовных дел.

Конечно, материалы судебной практики эпохи Средневековья или Нового времени – опасный источник. Их серийный характер – всего лишь видимость, в действительности скрывающая отдельные фрагменты мозаики: нерегулярность ведения записей, утрату отдельных регистров (каждый из которых охватывал от пяти до десяти лет) и даже целых архивов[6], но прежде всего – авторский характер тех выборок, которые дошли до наших дней. Речь, таким образом, идет не просто о фрагментарности информации, которую предоставляют нам данные источники. Важнее то, что она a priori является отредактированной, прошедшей через руки писцов, присутствовавших на слушаниях; самих судей, контролировавших не только следствие по уголовным (или гражданским) искам, но и письменную фиксацию принятых по ним решений; наконец, судебных секретарей, отвечавших за составление регистров уже рассмотренных дел. Именно эти тексты и становятся в конце концов нашими основными источниками по истории права и правосознания, и мы прежде всего обязаны учитывать в своей работе обстоятельства их возникновения.

Иными словами, судебные протоколы эпохи Средневековья и Нового времени ни в коем случае нельзя назвать беспристрастной констатацией фактов: это отнюдь не стенограмма заседаний, состоявшихся в далеких XIV, XV, XVI или XVII веках. Скорее, мы имеем дело с интерпретацией этих фактов и не можем рассчитывать на полную объективность полученных сведений – как не можем на их основании делать и какие-то обобщающие выводы. Необходимо прежде всего понимать, зачем создавался тот или иной документ, какие цели преследовал его автор, каково было его личное отношение к описываемым событиям. Ибо чаще всего мы имеем дело с сознательным или неосознанным искажением действительности как со стороны судей и их секретарей, так и со стороны истцов и ответчиков – в угоду самым разным, индивидуальным или же групповым, интересам: правовым, политическим, религиозным или сугубо личным. И изучаем мы события прошлого исключительно в трактовке их главных участников.

Вторая немаловажная проблема, с которой сталкивается историк, задумавший изучать частную жизнь людей Средневековья или Нового времени с использованием материалов судебных архивов, – отсутствие полной картины произошедшего в каждом конкретном случае. У нас имеются лишь обрывки сведений о судьбе того или иного человека, только то, что попало в поле зрения судебных чиновников, то, о чем истец или ответчик счел необходимым поведать на заседании или в прошении на имя короля. Иными словами, зачастую перед нами оказываются рассказы без начала и без конца, и очень редко исследователю удается воссоздать историю своих героев в более или менее полном объеме или детально описать хотя бы небольшой ее фрагмент.

Конечно, иногда историку просто везет, и он находит в тех или иных судебных архивах целую серию документов, посвященных одной и той же семье. В подобном случае у него действительно появляется шанс узнать об этих людях множество интересных подробностей. Одним таким казусом могу похвастаться и я. В регистрах Парижского парламента мне посчастливилось обнаружить не только любопытную запись о тяжбе между знатной французской дамой и ее вторым мужем, но и внушительное количество упоминаний о ее ближайших родственниках, которые, как выяснилось, так любили судиться со своими соседями, что подробности их жизни удалось проследить на протяжении сразу нескольких десятков лет. Таким образом, их вздорное поведение, становившееся причиной появления все новых уголовных и гражданских исков, способствовало нахождению информации о жизни всего семейства, что помогло пролить свет и на обстоятельства того дела, которое интересовало непосредственно меня[7].

Впрочем, в моей исследовательской практике – как, уверена, и у большинства моих коллег – встречались и совершенно безнадежные, на первый взгляд, ситуации, когда тот или иной судебный казус оказывался абсолютно уникальным, и никакой – правовой, политический или религиозный – контекст подобрать для него было почти невозможно. С такими историями без конца и без начала историк должен вести себя особенно аккуратно, о чем свидетельствует рассмотренное ниже единственное известное на сегодняшний день уголовное дело об английском бисексуале XIV в., занимавшемся проституцией[8]. Ни судебные чиновники, арестовавшие и допросившие этого человека об обстоятельствах его непростой жизни, ни современные историки не были в состоянии представить исчерпывающее объяснение данного феномена. Для издателей и весьма небольшого числа западноевропейских исследователей, посвятивших данному казусу свои работы, наиболее очевидной показалась его интерпретация в рамках гендерной истории. Хотя ни в Англии, ни в континентальной Европе эпохи позднего Средневековья не существовало понятия «гендер» и всех связанных с ним культурных коннотаций…

Наконец, третьей существенной проблемой, которая видится мне в изучении истории повседневности (и в том числе истории частной жизни людей прошлого), является описательность языка таких исследований, отсутствие в них четкой проблематизации собранных сведений. На первый взгляд, в подобном позитивистском (пусть даже в лучшем смысле этого слова) подходе нет ничего плохого. Стоит лишь перечитать какую-нибудь хронику, изучить чью-то частную переписку или заглянуть в книгу счетов, и повседневная жизнь авторов и героев этих текстов предстанет перед нами во всей красе – и нам останется лишь рассказать о ней. Однако здесь-то, как мне кажется, и кроется главная ошибка, ибо простой пересказ событий прошлого еще не может претендовать на звание исторического исследования, и уж тем более не является им описание единичного казуса. Над проблематизацией каждого такого случая приходится думать отдельно, дабы не ошибиться и не создать для него вымышленный контекст, родившийся не из объективных данных источников, а в голове самого историка.

* * *

В полной мере осознавая встающие передо мной эти и многие другие проблемы как методологического, так и сугубо источниковедческого характера, я, тем не менее, все же решила рискнуть и представить на суд читателей собственную версию истории частной жизни людей эпохи Средневековья и (отчасти) Нового времени. Конечно, и она останется своеобразной авторской выборкой и будет, вне всякого сомнения, отличаться фрагментарностью. Дабы хоть как-то сгладить подобный эффект, а также для того, чтобы истории отдельных людей, о которых мне более всего хотелось рассказать, не повисали в воздухе, я посчитала необходимым отвести весь первый раздел книги вопросам, так сказать, теоретическим.

Свое исследование, таким образом, я начну с вопроса о допустимости публичного обсуждения деталей частной и интимной жизни, с точки зрения самих людей эпохи Средневековья, и попытаюсь разобраться, являлась ли подобная тематика для них безусловным табу, или же существовали некие обстоятельства, при которых такой разговор вполне мог состояться. Насколько противоречивы оказывались мнения по данному вопросу среди просвещенных интеллектуалов и среди простых обывателей; как эта тема освещалась в источниках различной жанровой принадлежности; что именно считали возможным рассказать в зале суда участники заседаний – истцы и ответчики, а также представленные ими свидетели, – на какие моменты они обращали особое внимание, что пытались скрыть от внимания собравшихся и какие цели преследовали в своих откровениях.

Не менее важным станет для нас и предварительный анализ тех правовых норм, которыми руководствовались люди эпохи Средневековья и Нового времени при решении проблем, возникавших перед ними. Какие действия они безоговорочно относили к уголовным преступлениям, совершенным на сексуальной почве, и какие меры борьбы с ними предусматривало общество. Как в сознании рядовых обывателей уживалась вера в практику самосуда и в контроль органов судебной власти за частной жизнью своих соотечественников, и как эта вера оказывалась связана с пониманием чести и достоинства отдельных мужчин и женщин.

Наконец, мы подробно рассмотрим традиционные и весьма широко распространенные во Франции не только эпохи Средневековья и раннего Нового времени, но и значительно более позднего периода идеи о роли местного обычая в решении споров, касавшихся частной и интимной жизни обывателей. Обычая, который не имел ничего общего ни с королевским законодательством, ни с записью права, применявшегося в той или иной области, но вместе с тем являлся неписаной нормой, действие которой распространялось прежде всего на судопроизводство по уголовным делам.

Только после подробного исследования этих проблем, составив представление о некоем общем – культурном и правовом – контексте, в рамках которого существовали и действовали наши герои, мы перейдем к конкретным историям из их жизни – к сюжетам, что донесли до нас материалы судебной практики, а также (в редких случаях) источники иной жанровой принадлежности: хроники, личные воспоминания и переписка, памфлеты, теологические и дидактические сочинения, церковные документы и уставы ремесленных корпораций. Каждая глава второй и третьей частей книги станет рассказом о каком-то одном казусе, чаще всего связанном с определенным типом преступлений – содомией, проституцией, адюльтером, словесными оскорблениями, мошенничеством, убийством и т. д. Но занимать меня будут в большей степени не правовые последствия всех этих многочисленных злодеяний, для некоторых из которых у юристов эпохи Средневековья и Нового времени, по правде сказать, и не находилось порой точного определения. Значительно больший интерес для меня будут представлять сами герои этих историй – их личные переживания, их сложные взаимоотношения, их чувства друг к другу, их попытки стать – или хотя бы казаться – любимыми, удачливыми и, в конце концов, счастливыми. То, как именно они говорили о своей частной и интимной жизни в стенах суда, на что стремились обратить максимум внимания собравшихся, на какие уловки пускались, дабы оправдать свои действия, – вот что окажется в центре моего внимания.

* * *

Первое издание «Дел плоти» вышло в 2018 г., однако уже успело превратиться в библиографическую редкость. А потому я была искренне благодарна своим друзьям и коллегам, создавшим паблик «Страдающее Средневековье» и одноименную книжную серию, за предложение опубликовать мою монографию повторно – теперь уже в издательстве АСТ. Для этого переиздания я не только еще раз вычитала весь текст, перепроверила данные источников и расширила библиографический список, но и включила в книгу совсем новые части, которые, тем не менее, все так же посвящены проблемам частной и интимной жизни людей Средневековья и Нового времени. Надеюсь, что эти порой просто любопытные, порой смешные и грустные, а иногда и вовсе удивительные истории заинтересуют читателей и позволят им окунуться в самую гущу повседневной жизни далеких эпох.

Часть I. Между историей права и исторической антропологией

Глава 1. Можно ли говорить о запретном?

Мои слова направлены… против тех, кто осмеливается рассуждать вслух о постыдных частях человеческого тела и об ужасных [сексуальных] прегрешениях,… против тех, кто думает, что не следует стыдиться того, что дано природой[9].

Эти слова Жана Жерсона (1363–1429) из проповеди Considerate lilia, произнесенной им в Наваррском колледже 25 августа 1401 г., возвестили о вступлении канцлера Парижского университета в хорошо известный историкам и литературоведам спор, предметом которого явился «Роман о Розе». Одним из основных вопросов этой дискуссии стала сама возможность публично обсуждать интимную жизнь человека или изображать ее во всех подробностях.

Как известно, «Роман о Розе» создавался на протяжении всего XIII столетия и традиционно приписывается двум авторам[10]. Первая его часть была написана Гийомом де Лоррисом, вторая – Жаном де Мёном, который настолько глубоко переработал все сюжетные линии, намеченные его предшественником, что вместо произведения, наполненного идеями и самим духом куртуазности, на свет явилась подлинная энциклопедия – «сумма знаний» эпохи развитого Средневековья об астрономии, астрологии, алхимии, философии, оптике и т. д. Далеко не последнее место в этом списке занимала та оценка, которую автор дал современной ему морали, что и принесло Жану де Мёну славу отъявленного женоненавистника. Роза, которой платонически поклонялся герой Гийома де Лорриса, из аллегории куртуазной любви превращалась во второй части поэмы в банальный сексуальный символ: ее следовало лишить девственности, поскольку главной задачей союза мужчины и женщины являлось, по мнению де Мёна, продолжение рода. Ради достижения столь важной цели автор предлагал использовать любые средства. Обман, подкуп, сводничество, соблазнение и даже колдовство – все это оказывалось допустимо и законно, и подобные стратегии поведения подробнейшим образом обсуждали персонажи «Романа», давая откровенные и весьма сомнительные с этической точки зрения советы лирическому герою, спешащему на поиски своей возлюбленной.

Именно благодаря своей женоненавистнической направленности «Роман о Розе» Жана де Мёна был крайне неоднозначно воспринят средневековыми читателями. На протяжении XIII–XIV вв. во Франции появился целый ряд произведений, содержавших критику поэмы: «Пантера любви» (Dit de la Panthère) Николя де Марживаля (1290–1328 гг.); анонимная «Песня песней» (Cantique des cantiques) конца XIII – начала XIV в.; краткий вариант «Романа о Розе» Ги де Мори (до 1290 г.), откуда были удалены все пассажи, ущемлявшие достоинство женщин; «Двор любви» (Cour d'Amour) Матье де Пуарье (конец XIII – начало XIV в.); «Паломничество человеческой души» (Pèlerinage de vie humaine) Гийома де Дигюльвиля (1355 г.); «Правдивое ди» (Voir-Dit) Гийома де Машо (1364 г.)[11]. Тем не менее, ни одно из этих сочинений не породило публичной дискуссии о достоинствах и недостатках «Романа»: первые подобные дебаты (и первые в истории мировой литературы, специально посвященные одному конкретному произведению[12]) состоялись во Франции лишь в начале XV в.[13]

Начало этому спору[14] положил трактат Жана де Монтрейя (1354–1418), секретаря Карла VI и прево Лилля[15], посвященный анализу второй части «Романа о Розе». Сочинение «первого гуманиста Франции», как его традиционно именуют в специальной литературе[16], до нас, к сожалению, не дошло, однако известно, что с романом он познакомился по настоятельному совету своего близкого друга и коллеги, еще одного королевского секретаря, Гонтье Коля (1350/1352-1418)[17]. Этим увлекательным, надо полагать, чтением де Монтрей занимался в апреле 1401 г., имея целью составить о нем собственное мнение и изложить его на бумаге в мае того же года[18]. Его трактат, очевидно, разошелся по Парижу в некотором количестве копий. Во всяком случае, помимо Гонтье Коля с ним смогла ознакомиться и Кристина Пизанская (ок. 1364–1431), которая уже в июне-июле 1401 г. отправила Жану де Монтрейю развернутое послание, резко критикуя его позицию и отрицая саму возможность положительного, с его точки зрения, эффекта, который способно было оказать чтение «Романа» на французскую публику.

Прево (т. е. королевский судья) Лилля, однако, не счел необходимым ответить поэтессе лично. В одном из своих посланий неизвестному адресату[19], касающемся «Спора», он сравнил ее с афинской гетерой Леонтиной, любовницей Эпикура, которая «осмелилась перечить философу Теофрасту»[20]. Иными словами, женщина, не имеющая должного университетского образования (и, прежде всего, не знающая латынь), казалась королевскому секретарю недостойной вести разговор о высоких материях. Более того, используя в отношении Кристины определение meretrix (проститутка), де Монтрей сознательно низводил заочную полемику с ней до плохо завуалированных обвинений в сексуальной распущенности[21].

Обязанность донести до поэтессы собственную точку зрения прево Лилля возложил на своего друга Гонтье Коля, призвав его защитить память Жана де Мёна от незаслуженных нападок. Королевский секретарь поспешил выполнить поручение и 13 сентября 1401 г. попросил Кристину прислать ему для ознакомления ее послание, направленное де Монтрейю. Незамедлительно его получив, он уже 15 сентября вновь написал ей, яростно критикуя ее позицию относительно «Романа о Розе» и именуя ее сочинение «оскорблением» (invettive) памяти Жана де Мёна, «истинного католика, выдающегося знатока святой теологии, глубокого философа и прекрасного ученого»[22]. Реакция поэтессы не заставила себя ждать, ее ответ последовал в конце сентября того же года. На этом первая «фаза» дебатов завершилась, и Кристина Пизанская, собрав всю переписку в единую «Книгу» (Livre des epistres), преподнесла ее 1 февраля 1402 г. королеве Изабелле Баварской (1370–1435). Очевидно, в то же время копию сборника получил и Гийом де Тиньонвиль († 1414), прево Парижа. Цель, которую в обоих случаях преследовала Кристина, была прямо указана в письмах-посвящениях, направленных ею своим высоким покровителям: она надеялась на их поддержку в полемике, развернувшейся вокруг сочинения Жана де Мёна[23].

Перерыв в дебатах продолжался до конца лета 1402 г., когда поэтесса получила пространное послание от Пьера Коля, каноника собора Парижской Богоматери, поддержавшего своего брата Гонтье в развернувшейся полемике. Ответ Кристины последовал 2 октября, а в ноябре того же года Пьер написал ей второе письмо. Ее реакции автор не дождался (либо нам об этом ничего не известно), однако зимой 1402–1403 гг. он получил послание Жана Жерсона (1363–1429), знаменитого французского теолога и канцлера Парижского университета, резко осудившего взгляды братьев Коль на «Роман о Розе» и своим собственным авторитетом положившего конец затянувшемуся спору.

Помимо этих, довольно многочисленных писем следует упомянуть и некоторые иные важные тексты, которые, безусловно, имели определенное влияние на тон и содержание всего спора, хотя непосредственно к нему и не относились. В первую очередь, речь идет о трактате «Видение о „Романе о Розе“» (Traictié d'une vision faite contre le Ronmant de la Rose), а также о серии проповедей Poenitemini Жана Жерсона, поддержавшего Кристину Пизанскую в ее критическом отношении к произведению Жана де Мёна[24]. Все эти сочинения появились в период с августа 1401 г. до зимы 1402–1403 гг. Кроме того, необходимо учитывать и письма Жана де Монтрейя, отправленные им в тот же период, но адресованные сторонним наблюдателям, к которым он обращался за советом относительно своей позиции по «Роману о Розе»[25].

К непосредственным же участникам переписки, согласно всем без исключения сохранившимся до наших дней кодексам[26], относились всего пять человек: Жан де Монтрей, Кристина Пизанская, Гонтье и Пьер Коль и Жан Жерсон. Вне всякого сомнения, это были люди, знакомые между собой, причем в некоторых случаях знакомые очень близко. Так, Жан де Монтрей, трудившийся в королевской канцелярии в одно время с Этьеном де Кастелем († 1390), безусловно, встречался и с его женой Кристиной. С Гонтье Колем, как я упоминала выше, его связывали тесные дружеские отношения, знал он, вероятно, и Пьера Коля, не говоря уже о Жане Жерсоне. Этот последний также был лично знаком с братьями Коль и, возможно, с Кристиной Пизанской. Единственными участниками спора, которые, пусть и заочно, узнали друг друга лишь благодаря начавшимся дебатам, были французская поэтесса и Гонтье и Пьер Коль: их переписка стала их первым личным контактом[27].

Любопытно, однако, задаться вопросом о том, что именно они посылали друг другу, поскольку далеко не всегда свои тексты участники спора именовали «письмами» (epistres). Очень часто как собственные послания, так и полученные ответы они называли «трактатами» или «сочинениями». Мы встречаем подобные определения в письме Кристины Пьеру Колю от 2 октября 1402 г., где термин traicité был использован применительно к ее ответу Жану де Монтрейю[28]; в ее обращении к Изабелле Баварской (dictiéz)[29] и к Гийому де Тиньонвилю (memoires)[30]. В первом письме Гонтье Коля Кристине говорилось о «произведении» (oeuvre), которое она создала на основе сочинения де Монтрейя[31], а в ее ответе в том же контексте фигурировало определение «небольшой трактат в форме письма» (un petit traictié en maniere d'epistre)[32]. Иными словами, речь уже изначально, по всей видимости, шла все-таки не о приватном обмене мнениями[33], но о суждениях, рассчитанных на большую аудиторию: ведь трактаты обычно создавались для более или менее широкого круга читателей, а не для личного использования. Это была не «частная» интеллектуальная игра, лишь заботами Кристины Пизанской получившая известность[34], но именно публичное обсуждение – дебаты, пусть даже и начавшиеся относительно случайно[35]. Собственно, само слово «спор» (debat) появилось в данной переписке достаточно рано: оно было использовано уже в письмах, отправленных поэтессой Изабелле Баварской и Гийому де Тиньонвилю в феврале 1402 г.[36] Тот же термин фигурировал и в послании Кристины Пьеру Колю[37].

Косвенным подтверждением того, что речь шла об открытом обмене мнениями, являлся и тот факт, что письма участников спора, имевшие вполне конкретных адресатов, читались и комментировались совсем другими людьми. Так, Гонтье Коль отвечал на «трактат» Кристины Пизанской, направленный в свое время Жану де Монтрейю, а Жан Жерсон – на послание Пьера Коля, полученное поэтессой. Кроме того, письмо Кристины де Монтрейю – как и сочинение Жерсона, посвященное критике «Романа о Розе», – читал Пьер Коль. Поэтесса же, в свою очередь, также имела возможность познакомиться с трактатом канцлера Парижского университета[38].

Подтверждение публичного характера дебатов мы находим и в содержании самих писем. Некоторые из них, если судить по контексту, в действительности явно задумывались как обращение не к одному определенному человеку, но к большому числу людей – либо к сторонникам Кристины Пизанской (родофобами), либо к их противникам-родофилам[39]. Так, в послании Жану де Монтрейю поэтесса писала, что трактат прево Лилля, посвященный сочинению Жана де Мёна, предназначался не только ей, но в целом «некоторым хулителям „Романа о Розе“»[40]. В свою очередь, она обращала критику не против уважаемого члена королевской канцелярии лично, но против всех его «сторонников и сообщников» (tous voz aliez et complices)[41]. Точно так же Гонтье Коль в своем первом письме от 13 сентября 1401 г. критиковал не только саму Кристину, но и всех «доносчиков» (denonciateurs), выступивших против Жана де Мёна, которым ее «выпад» (invective) в его адрес доставил истинную радость (plaisir)[42]. В посвящении Изабелле Баварской упоминались «многие [люди], имеющие противоположное мнение» (aucunes oppinions a honnesteté contraires), с которыми боролась поэтесса[43]. Определением «ты и твои сообщники» (toy et tes complices) пользовался Пьер Коль в обращении к Кристине[44]. Она же в ответ ясно давала понять, что, во-первых, ее идеи разделяют и другие родофобы, а во-вторых, что лагерь родофилов также не ограничивается одним лишь Пьером, но включает и других «учеников» (disciples) и «консортов» (consors) Жана де Мёна[45].

Таким образом, «частные» письма непосредственных участников спора о «Романе о Розе» в действительности оказывались всеобщим достоянием и самой своей формой указывали на публичность возникшего спора.

В этой связи кажется особенно важным отметить, что именно возможность открытого обсуждения интимной жизни любого человека с первых слов, написанных сторонниками и противниками «Романа о Розе», превратилась в один из основных сюжетов дискуссии. Для Кристины Пизанской, чье участие в данном споре следует, безусловно, рассматривать как продолжение ее борьбы за достойное изображение женщины в литературе, против предшествовавшей мизогинной традиции[46], было совершенно очевидно, что именно нужно считать неприличным в сочинении Жана де Мёна: упоминание темы сексуальных отношений мужчины и женщины, произнесение вслух героями поэмы названий «постыдных» частей человеческого тела, а также советы относительно мошенничества как наилучшей стратегии поведения в делах любви[47]. Она обрушивалась с критикой на многих персонажей «Романа»: на Истину (Raison), вставляющую в легенду о Сатурне излишне натуралистичные, с точки зрения поэтессы, сведения о мужских гениталиях[48]; на Старуху (La Vieille) с ее коварными рекомендациями молодым людям (юношам и девушкам) искать прежде всего выгодные брачные партии и не останавливаться на этом пути ни перед какими препятствиями[49]; на Ревнивца (Le Jaloux) с его женоненавистнической философией[50]. Жан де Мён, писала Кристина далее, заставлял своих героев прославлять обман как лучшее средство в отношениях между супругами, однако обывателям вовсе не обязательно следовать подобным советам. Они не должны внимать проповедям Гения (Genius), который не рассуждает о святых вещах, но делится со своими слушателями секретами Природы (nature)[51], говорить о которых простым людям не стоит: их обсуждение становится уместным лишь в случае «крайней необходимости», например, на приеме у врача[52].

Об интимной жизни мужчины и женщины любой человек знает достаточно, полагала Кристина, так что лишний раз затрагивать эту тему не стоит[53]. Если же подобный разговор по тем или иным причинам становится публичным, вести его следует в уважительной манере, вежливо и достойно[54], а не заставлять окружающих (особенно представительниц слабого пола) краснеть от смущения[55]. Она отвергала исполненные женоненавистничества рассуждения Жана де Мёна, опираясь на собственный опыт – опыт женщины, которая знает о любви и супружестве значительно больше, нежели клирик, в силу своего социального статуса совершенно не разбиравшийся в подобных сюжетах, а потому судивший о них понаслышке[56]. По мнению поэтессы, автор «Романа о Розе» использовал для описания сексуальной жизни своих современников обсценные слова и выражения потому, что был буквально «одержим плотским»[57], и эта его невоздержанность полностью извратила изначальный замысел – создать «зерцало нравственности» (mirouer de bien vivre), как в своем трактате именовал «Роман о Розе» Жан де Монтрей[58].

Не менее активным участником данной литературной дискуссии стал и канцлер Парижского университета Жан Жерсон. Любопытно отметить, что в его устных выступлениях, письмах и прочих сочинениях, посвященных критике «Романа о Розе», тема публичного обсуждения интимной жизни также заняла одно из центральных мест.

Особенно показательным с этой точки зрения являлся созданный в мае 1402 г. трактат «Видение о „Романе о Розе“», в котором этот вопрос получил свою оригинальную трактовку. Жерсона волновало не только то, что Жан де Мён совершенно открыто и крайне подробно писал о «постыдных» частях человеческого тела. Еще больше его возмущало превратное представление о морали в целом: вызывающее отрицание целомудрия и священных уз брака, призыв к свободной («безумной» в его терминологии) любви, к «продаже» своего тела невинными девушками любому встречному, будь то светский человек или клирик, к греху сладострастия, к сексуальным отношениям вне брака[59].

Жерсон полагал, что ни говорить, ни писать о подобных греховных сюжетах нельзя, тем более – нельзя их изображать[60]. (Илл. 1) Эти вопросы являлись, с его точки зрения, «священными и сакральными» (sainctes et sacrees), выносить их на публичное обсуждение означало подвергать их осмеянию, обесценивать их смысл[61]. Любой человек, ведущий себя столь неподобающим образом, по мнению канцлера, совершал тяжкое преступление «подобное убийству, воровству, мошенничеству или похищению [людей]»[62], поскольку лишь тяга к сладострастию способна оказать на людские души столь сильное воздействие – тем более, с помощью слов и изображений[63].

Именно свободная любовь, за которую так ратовали Жан де Мён во второй части «Романа о Розе» и его поклонники, парижские интеллектуалы начала XV в., лежала, по мнению Жерсона, в основе всех прочих несчастий – «любого зла и любого безумия» – которые только могли происходить с людьми[64]. Она вела к полному разрушению нравов и, как следствие, к впадению в ересь[65].

Та же тема последовательно развивалась в серии проповедей Poenitemini, с которыми прославленный французский теолог выступил 17, 24 и 31 декабря 1402 г. в церкви Сен-Жан-ан-Грев в Париже. Жерсон вновь возвращался здесь к вопросу о «постыдных книгах» и изображениях, которые достойны лишь уничтожения[66]. Однако основное внимание он уделил размышлениям о том, при каких условиях в принципе возможно публично обсуждать интимную жизнь людей и – особенно – «сокровенные» части их тел, отмечая, что подобные разговоры в целом совершенно неприличны[67] и даже супругам не следует их вести друг с другом[68]. Тем не менее, канцлер допускал, что данную тему вполне могут затронуть бродячие актеры на представлении, либо «мудрые и ученые люди» – например, врачи, пытающиеся узнать истинную причину болезни[69].

Особенно категорично Жерсон отзывался о публичном обсуждении интимной жизни в Talia de me – ответе Пьеру, брату Гонтье Коля, вступившему в спор о «Романе о Розе» осенью 1402 г. Ставший каноником собора Парижской Богоматери в 1389 г., совершивший длительное путешествие по делам церкви в Египет в 1414–1416 гг. и, наконец, назначенный членом французской делегации на Констанцском соборе (1414–1418), Пьер Коль был прекрасно знаком с канцлером Парижского университета[70]. Письмо его, однако, предназначалось не Жерсону, но Кристине Пизанской, возможно, потому, что в полемике с ней он чувствовал себя более свободным, нежели со своим именитым коллегой[71].

Несмотря на то, что основное внимание каноник собора Парижской Богоматери уделил литературным особенностям «Романа о Розе» и, в частности, вопросу несводимости к единому знаменателю точки зрения автора и его персонажей[72], он также посвятил несколько пассажей проблеме публичного обсуждения частной жизни своих современников и ее самых интимных моментов[73].

Пьер обращал внимание Кристины на то, что ради продолжения рода и во избежание гомосексуальных связей – двух главных целей, которые и должны преследовать люди, вступающие в интимные отношения, – в равной степени естественными, т. е. предопределенными самой Природой (Nature), являются как брачные, так и внебрачные связи, а потому эти последние нельзя назвать греховными[74]. Точно так же он полагал допустимым открыто говорить о «секретных» органах человеческого тела, прямо называть их своими именами и не считать это преступлением, поскольку их также создал сам Господь[75]. Мы не стыдимся упоминать о гениталиях двух- или трехлетнего мальчика, писал он далее, поскольку тот не успел еще совершить ничего предосудительного и пребывает в состоянии невинности[76]. То же самое можно сказать и в отношении любого целомудренного мужчины или девственницы, возраст которых не является помехой для обсуждения «сокровенных» частей тела – как, впрочем, и в отношении диких зверей, которые в принципе не способны впасть в грех[77]. Данную аналогию Пьер Коль распространял и на историю Адама и Евы, отмечая, что если их половые органы после совершенного ими грехопадения превратились в постыдные и их запрещено стало называть, следует равным образом запретить произносить вслух имена и самих прародителей, поскольку заветы Господа нарушали именно они, а не их гениталии[78]. В Библии, однако, говорится совсем иное: вульва женщины является ее святилищем, которому следует поклоняться, а потому в ее открытом обсуждении нет ничего постыдного[79].

В ответ на этот пассаж в письме от 2 октября 1402 г. Кристина замечала, что следует различать контекст, в рамках которого происходит подобная дискуссия: если речь идет о медицинской проблеме, то она действительно возможна, если же она возбуждает похоть, то от нее следует воздержаться[80]. В качестве доказательства своих слов она приводила собственную интерпретацию истории Адама и Евы и интересовалась у своего оппонента, почему же именно после грехопадения они стали стесняться своих «секретных членов» и прикрывать их. С ее точки зрения, произошло это потому, что они начали осознавать их как постыдные[81]. (Илл. 2)

Еще более жесткий ответ отправил Пьеру Колю Жан Жерсон: его письмо содержало исключительно резкую критику основных идей оппонента. Прежде всего канцлер университета в который раз заявлял, что «книги, слова и изображения», пробуждающие в людях похоть, должны быть изгнаны из «нашей республики христианской религии»[82]. Он также вступался за униженную Пьером Колем Кристину Пизанскую: по его мнению, в своих письмах она совершенно разумно указала поклонникам «Романа о Розе» на то, что его чтение заставит покраснеть не только королев, но и любого достойного и скромного человека[83]. Он поддерживал и подозрения поэтессы, высказанные ею в письме к Жану де Монтрейю в том, что Жан де Мён столь сильно интересовался проблемой вседозволенности плотских утех потому, что сам был весьма озабочен этим вопросом[84].

Однако с особой язвительностью Жерсон отзывался о выкладках Коля, посвященных естественности публичных разговоров об интимной жизни. Рассуждения о том, что невинность ребенка позволяет безнаказанно рассуждать о его половых органах, приводили его в ярость: он полагал подобные воззрения еретическими[85] и предлагал своему коллеге перечитать De nuptiis et concupiscentia Блаженного Августина, дабы осознать, что даже то состояние невинности, в котором пребывали Адам и Ева, не помешало им совершить плотский грех[86].

Еще больше вопросов вызывал у знаменитого теолога пассаж о вульве женщины как о ее святилище, вычитанный «неизвестно в какой Библии». Он предполагал, что текст Священного Писания, которым воспользовался Коль, явно отличался от общепринятого, или же его оппонент просто плохо понял слова св. Луки: «Как предписано в законе Господнем, чтобы всякий младенец мужеского пола, разверзающий ложесна, был посвящен Господу» (Лук. 2: 23)[87]. «Что же в данном случае окажется посвящено Господу?» – вопрошал Жерсон. И сам отвечал на свой вопрос: «Если ты не можешь сказать, это сделаю я: первенец, [родившийся у женщины]»[88].

Яростные атаки Жана Жерсона на поклонников Жана де Мёна положили конец спору о «Романе о Розе», первой крупной литературной дискуссии в европейской истории[89]. Тем не менее, вопросы, которые обсуждали ее участники, были далеко не новыми. Собственно, все они оказались подробнейшим образом рассмотрены уже в трудах Блаженного Августина, которого на протяжении всего Средневековья почитали как наиболее авторитетного автора в вопросах сексуального воспитания[90].

* * *

Для Августина (354–430), переход которого в христианство сопровождался радикальным пересмотром собственного отношения к плотским утехам[91], наиболее естественным состоянием представлялось воздержание. С особым отвращением он относился к самому акту соития, способному низвергнуть мужской разум с высот просветления в пучину низменных страстей[92]. Теолог искренне сожалел, что продолжение человеческого рода невозможно без этих, совершенно животных движений[93], и полагал склонность людей к сексуальному наслаждению прямым следствием грехопадения Адама и Евы[94].

Изначально, писал он в трактате «О граде Божьем» (De civitate Dei), наши прародители были способны полностью подчинять себе свои половые органы, однако после изгнания из Рая они утратили этот контроль, и их порочные инстинкты, вырвавшись на свободу, стали совершенно неуправляемыми[95]. Похоть, которую познали Адам и Ева, – несмотря на то, что собственно соитие, вне всякого сомнения, следовало рассматривать как явление положительное, берущее начало от Бога, – обращала каждый частный акт совокупления во зло, в наказание рода людского, ниспосланное Господом. А потому отныне любой ребенок (за исключением Иисуса Христа) рождался во грехе[96], ибо его родителей побуждала к этому исключительно похоть[97]. И хотя сам брак Августин признавал достойным общественным институтом[98], данное обстоятельство ни в коей мере не означало, что следует публично обсуждать и тем более превозносить плотскую любовь[99]. Напротив, законный союз мужчины и женщины оказывался, с его точки зрения, единственным средством превратить низменное желание в необходимую обязанность[100], ибо рождение потомства отчасти лишало соитие его греховной окраски[101]. (Илл. 3)

Таким образом, любое отклонение от интимных отношений, ограниченных рамками брака, – адюльтер или иная форма сексуальных девиаций – понималось Августином как грех, совершенный «по наущению дьявола»[102]. Исцелить его – подобно тому, как врач исцеляет своих пациентов – способна была, по мнению теолога, лишь истинная вера[103].

Именно такое понимание частной жизни людей, ее положительных и отрицательных сторон, стало доминирующим в эпоху Средневековья. На нем была, в частности, основана вся система церковных пенитенциалиев, предполагавших различные наказания за сексуальные прегрешения. Рассматривая, вслед за Августином, покаяние как своего рода врачевание душ, исповедники основное внимание уделяли описанию «заболевания» и его симптомов, а затем предлагали пути исцеления[104]. В ходе подобных бесед с прихожанами представители церкви не только получали сведения о различных сексуальных отклонениях: в сборниках пенитенциалиев, в проповедях и сочинениях теологов прочно закрепилась медицинская метафора, описывавшая процесс признания греха и его искупления[105].

Как мы видели выше, та же самая метафора присутствовала и в сочинениях Кристины Пизанской и Жана Жерсона. Противники «Романа о Розе» настаивали на том, что публичный разговор о «секретных органах» человеческого тела и об интимной жизни в целом возможен лишь при определенных условиях – в частности, на приеме у врача. Иными словами, оба автора полагали, что сексуальные желания (тем более, сексуальные девиации) следует расценивать как проявление болезни, от которой удастся избавиться, обратившись к специалисту и подробно рассказав ему о своем недуге.

Любопытно, однако, отметить, что ни парижские интеллектуалы начала XV в., ни Блаженный Августин, на авторитет которого они ссылались, ни разу не упомянули иных (помимо исповеди и аналогичной ей беседы с врачом) контекстов, в рамках которых, по их мнению, человек имел бы полное право открыто говорить о своей сексуальной жизни. Тем не менее, мне представляется крайне интересным затронуть этот вопрос и рассмотреть публичную полемику о «постыдном» не только в связи с художественной литературой или теологией, но и применительно к реальной жизни людей Средневековья, к их повседневным радостям и заботам.

«Роман о Розе», несмотря на внушительное количество копий и безусловную популярность[106], выразившуюся в том числе и в возникновении дискуссии между ранними гуманистами, занимал умы весьма ограниченной части населения Французского королевства: образованных богословов, священников, членов университета, придворных и владетельных сеньоров. Огромная масса неграмотных людей оказывалась, таким образом, за пределами данного круга и не имела, вероятно, ни малейшего представления о теоретических дебатах, касавшихся темы запретного и публичной полемики вокруг нее[107].

Это, однако, не означает, что мы совсем ничего не можем узнать о том, как средневековые обыватели относились к открытому обсуждению своей (или чужой) интимной жизни. Конечно, тексты и изображения в кодексах, если следовать рассуждениям Жана Жерсона, не являлись для них источником знаний, однако устное слово – в виде рассказов, разговоров, споров – было им вполне доступно. В том числе оставались им доступными и споры судебные, о которых не раз писал сам канцлер университета, призывая преследовать по закону подобно настоящим уголовным преступлениям любые публичные упоминания о «постыдных» органах тела, о сексуальных отношениях, браке и добрачных связях[108].

* * *

Суд, вне всякого сомнения, являлся вторым после церкви публичным пространством в средневековом обществе. Только в отличие от церкви, где право на слово принадлежало обычно священнику, здесь могли (и обязаны были) говорить все заинтересованные лица. И иногда их выступления оказывались столь подробны, что в них мы действительно можем попытаться найти ответ на вопрос, обсуждали ли открыто (а если да, то при каких обстоятельствах) люди Средневековья свою интимную жизнь, свои привязанности и сопряженные с ними личные переживания.

Поставленная задача облегчается в данном случае тем, что в нашем распоряжении имеются регистры судебной практики именно за то время, что миновало с момента завершения Жаном де Мёном второй части «Романа о Розе» в 70-х гг. XIII в. до возникновения спора об этом произведении в среде парижских интеллектуалов в начале XV в. Сохранившиеся до наших дней архивы, безусловно, не полны и не однородны по составу: в них входят и приговоры, вынесенные по тем или иным делам, и журналы работы судов, и апелляции, и письма о помиловании. Тем не менее, существует и кое-что, объединяющее эти тексты: все они представляют собой судебные документы, т. е. имеют практическую, а не теоретическую (в отличие от королевского законодательства, сборников обычного права или юридических трактатов) направленность, что дает нам возможность услышать голоса живых людей и узнать об их повседневных заботах и проблемах, в том числе – и в интимной жизни. Кроме того, большинство имеющихся в нашем распоряжении архивов связаны с Парижем и его окрестностями, где, собственно, и писался сам «Роман о Розе» и где проживали основные участники дискуссии, развернувшейся вокруг него: ниже – за некоторыми исключениями – мы рассмотрим особенности судебной практики столичных церковных судов, обладавших правом светской юрисдикции, Парижского парламента и подчиненных ему региональных судов, тюрьмы Шатле, а также королевской канцелярии.

Следует прежде всего отметить, что именно в конце XIII в., когда Жан де Мён создавал вторую часть «Романа о Розе», преступления, совершенные на сексуальной почве, начали постепенно переходить в ведение светской уголовной юрисдикции. И первыми в этом ряду стали изнасилование и похищение незамужних девушек, за которые, по мнению юриста и королевского судьи (бальи) провинции Бовези Филиппа де Бомануара, полагалась смертная казнь – как и в случае убийства, измены или разбоя[109]. В том же списке, согласно регистрам судебной практики, уже с 40-х гг. XIV в. фигурировал и адюльтер, хотя официально в сферу компетенции королевских судов это преступление вошло лишь в конце XIV в.[110]

Так или иначе, но записей о подобных казусах во французских уголовных регистрах конца XIII – первой половины XIV в., сохранившихся до наших дней, встречается крайне мало. В материалах церковных судов (аббатств Сен-Мартен-де-Шам, Сен-Жермен-де-Пре, Сент-Женевьев, Сен-Мор-де-Фоссе и Сен-Дени), обладавших правом светской юрисдикции в Париже и его окрестностях, преступления, совершенные на сексуальной почве, упоминаются всего 12 раз[111]. В регистрах Парижского парламента, которые начали вестись лишь с 1319 г., подобных случаев за период до середины XIV в. имеется чуть больше: среди них три записи посвящены адюльтерам, одна – принуждению к гомосексуальным отношениям, шесть – изнасилованиям и, наконец, 13 – похищениям незамужних девушек[112].

Столь скромное количество дел, направленных на раскрытие преступлений, совершенных на сексуальной почве, не должно нас удивлять. Средневековые обыватели явно не стремились делать неприглядные события своей частной жизни достоянием общественности, поскольку заботились о репутации собственной семьи и, прежде всего, о репутации дочерей, которых следовало во что бы то ни стало удачно выдать замуж[113]. Данное общее наблюдение подтверждается и анализом особенностей составления тех судебных документов, в которых все же встречаются упоминания интересующих нас деликтов. Речь здесь шла в первую очередь о случаях, когда преступление, совершенное на сексуальной почве, невозможно было долее скрывать: когда оно влекло за собой другие, еще более тяжкие правонарушения[114], когда оно оказывалось уже известным окружающим[115] или когда порождало проблемы, касавшиеся прав наследования и/или владения имуществом[116]. Как следствие, число уголовных дел, возбужденных непосредственно по факту совершения преступления сексуального характера, в конце XIII – первой половине XIV в. оказывалось достаточно невысоким.

Эта ситуация, как кажется, отчасти изменилась во второй половине XIV в. Регистры Парижского парламента за 1350–1406 гг., а также единственный уцелевший регистр королевской тюрьмы Шатле за 1389–1392 гг. свидетельствуют прежде всего о большем разнообразии рассматриваемых отныне деликтов такого рода. Помимо уже хорошо известных средневековым судьям случаев похищения, изнасилования и адюльтера здесь упоминались инцест, незаконное сожительство (конкубинат), а также семейная проституция[117]. (Илл. 4) Кроме того, потерпевшие (как, впрочем, и сами чиновники) оказывались значительно активнее в возбуждении процессов, связанных с интимной сферой. Вне всякого сомнения, в этот период многие подобные дела становились предметом уголовного расследования лишь потому, что входили в состав более крупных дел (частных вооруженных конфликтов, нападений на дом истца, процессов, связанных с имущественными правами)[118] или уже были известны окружающим[119]. Но вместе с тем и сами преступления, совершенные на сексуальной почве, во второй половине XIV в. часто являлись непосредственным поводом для уголовного расследования[120].

Нас, однако, интересует не столько вопрос наличия во французских уголовных регистрах конца XIII – начала XV в. дел, связанных с преступлениями сексуального характера, сколько проблема свободного обсуждения интимной жизни участников того или иного процесса в зале суда. С этой точки зрения, разница между названными выше временными периодами представляется наиболее заметной. Безусловно, здесь следует принимать во внимание изменения в самой работе следственных органов, произошедшие за это время: резкий рост сферы усмотрения светских судей, утверждение инквизиционной процедуры, дававшей им больше возможностей по самостоятельному возбуждению дел, реорганизацию работы писцов, призванных фиксировать все решения, вынесенные на том или ином заседании, и, как следствие, серьезное увеличение объема самих регистров, связанное с более детальным описанием каждого конкретного процесса[121].

Изменения коснулись и характера документов, в которых мы встречаем упоминания преступлений, совершенных на сексуальной почве. Для конца XIII – первой половины XIV в. нашими основными источниками здесь являются письма (lettres), рассылаемые Парижским парламентом подотчетным ему региональным королевским судам, а также так называемые журналы заседаний (journaux), призванные фиксировать сам факт проведения слушаний по тому или иному делу[122]. Тексты такого рода не предполагали детализации состава преступлений: правонарушение могло быть названо, но никогда не бывало подробно описано[123]. Что же касается признаний обвиняемых или вынесенных им приговоров, то для означенного периода подобных документов еще практически не существовало: в нашем распоряжении имеются еще достаточно краткие записи постановлений парламента за 1339–1343 и 1345–1350 гг., а также сборник признаний заключенных за 1319–1350 гг.[124] Во всех этих документах содержатся сведения всего о трех преступлениях сексуального характера: о двух случаях адюльтера и одном – гомосексуальных отношений[125]. В остальном нам, к сожалению, приходится довольствоваться лишь кратким упоминанием об имевшем место изнасиловании или похищении той или иной незамужней девицы. Сюда же следует отнести и те письма, в которых столичные судьи настоятельно рекомендовали своим коллегам на местах объявить в розыск людей, подозреваемых в «разбое, нападениях, поджогах, воровстве и насилии над женщинами»: очевидно, что подобные формулировки не столько подразумевали реально совершенные преступления, сколько являлись фигурой речи, создавая своеобразный «эффект реальности» и усиливая тем самым ощущение опасности[126].

Ситуацию, сложившуюся с интересующими нас источниками во второй половине XIV в., следует назвать более благоприятной для исследователей. Прежде всего, потому, что упоминания о преступлениях сексуального характера чаще встречаются здесь в записях приговоров Парижского парламента, что уже подразумевает бóльшую детализацию в описании не только действий судей, но и самого происшествия. Не менее полезными для наших целей оказываются и признания заключенных королевской тюрьмы Шатле, сохранившиеся до наших дней благодаря регистру секретаря по уголовным делам этого суда, Алома Кашмаре. Несмотря на сравнительно небольшое число упомянутых здесь дел, посвященных преступлениям, совершенным на сексуальной почве, данные записи заслуживают самого пристального внимания.

Насколько доступными для общественного обсуждения оказывались подобные описания и насколько подробными они были? Безусловно, само следствие по любому уголовному делу изначально предполагало некоторую огласку: сбор предварительной информации, объявление о составе преступления в зале суда перед началом слушаний, допрос истцов и ответчиков, снятие показаний со свидетелей, наконец, оглашение приговора – все эти действия происходили публично и, таким образом, настраивали на некое открытое обсуждение. В отдельных случаях предусматривалось также объявление о совершенном преступлении при помощи глашатаев – например, с целью поиска и ареста подозреваемых[127]. Подобное дело могло быть названо «скандалом», что для окружающих прямо указывало на его особое общественное значение[128].

И все же, даже если речь на процессе шла о конкретном правонарушении, совершенном на сексуальной почве, из записей о нем мы чаще всего не можем узнать никаких «пикантных» подробностей. Будь то признание обвиняемого или текст приговора по его делу, состав преступления – точно так же, как в письмах парламента или в журналах судебных заседаний – обычно оказывается лишь назван, но не описан в подробностях. Нам никогда не узнать, к примеру, что конкретно вызвало особый гнев обманутого мужа-экюйе, заставшего супругу в объятиях ее давнего любовника-монаха и вынужденного на сей раз применить оружие, ранив («но не убив», как уточнялось в регистре) незадачливого соперника[129]. Мы вряд ли поймем, в чем именно заключалась инцестуальная связь между девочкой 11 лет и ее отчимом, поплатившимся за, возможно, излишне близкие отношения с падчерицей головой, но оправданного посмертно, благодаря апелляции, поданной его вдовой (и матерью девочки)[130]. Мы, к сожалению, уже не сможем расспросить диакона, женившегося на владелице замка и ставшего на какое-то время его сеньором, какие причины подвигли его на столь грандиозный обман, закончившийся гибелью кузена разгневанной женщины, не желавшей жить в конкубинате…[131]

Таким образом, при первом знакомстве с судебными записями о преступлениях, совершенных на сексуальной почве, нам может показаться, что рассуждения противников «Романа о Розе» о недопустимости публичного обсуждения частной жизни и ее самых интимных подробностей следует рассматривать как в высшей степени умозрительные, поскольку они не имели никакого отношения к повседневной жизни французов XIII–XV вв. Данное наблюдение, однако, оказывается верным лишь отчасти. Достаточно повнимательнее присмотреться к жанровым особенностям судебных документов той эпохи, чтобы заметить одну любопытную закономерность: мы можем найти в них весьма детальные описания преступлений сексуального характера, однако все они происходят из текстов весьма специфической направленности – из жалоб, с которыми потерпевшие обращались к представителям судебной власти.

Жалобы эти, безусловно, носили самый разнообразный характер. Это мог быть, к примеру, собственно донос (denonciation), т. е. прошение, поданное в тот или иной суд с требованием расследовать совершенное против истца (истицы, истцов) преступление. Так, в сентябре 1342 г. в суд Сен-Мартен-де-Шамп обратилась Жанетт Ле Гаж, девица 13 лет, утверждавшая, что ее изнасиловал Жан Пинар, который затащил ее к себе домой, связал ей руки, заткнул рот и лишил девственности[132]. На следующий день Жанетт была осмотрена повитухой (nostre matrone jurée) Эрмелиной Ладюшесс, которая полностью подтвердила на допросе слова девушки[133].

В качестве жалобы могла фигурировать и апелляция (appelation), в которой обвиняемый обращал внимание властей на недостойное обращение с ним в ходе следствия, выразившееся, в частности, в сексуальных домогательствах или же в членовредительстве. Любопытно при этом отметить, что такие подробности со второй половины XIV в. начали упоминаться в делах, никоим образом не связанных с собственно преступлениями, носившими сексуальный характер: указания на интимные отношения или «постыдные» части человеческого тела регулярно служили в качестве смягчающих или отягчающих вину обстоятельств при любом составе преступления. В частности, в 1368–1376 гг. судьи Парижского парламента были вынуждены рассмотреть целую серию дел, в которых истцы жаловались на сексуальные издевательства со стороны ответчиков: в апелляциях фигурировали и подвешивание за мошонку священника во время его пребывания в частной тюрьме местного сеньора, и гениталии, оторванные при незаконных пытках, и кастрация как способ отомстить за проигранный в суде процесс[134].

Как можно заметить, во всех приведенных выше примерах участники судебных слушаний не стеснялись выносить на публичное рассмотрение самые интимные подробности своей жизни: их не смущали ни письменная фиксация их сообщений судебными чиновниками, ни обсуждение их с многочисленными свидетелями и приглашенными экспертами, ни неизбежная огласка при вынесении приговора. Напротив, потерпевшие, похоже, использовали сложившуюся ситуацию ради достижения максимальной выгоды для себя самих. Публичное оглашение факта изнасилования не только указывало на преступника, но и оставляло его жертве надежду на сохранение репутации[135]. А апелляция на неподобающее обращение в частной тюрьме могла в корне изменить судьбы замешанных в подобном преступлении людей – например, лишить их имущества и сделать изгоями[136].

Подобные действия средневековых французов в зале суда, вне всякого сомнения, хорошо известные парижским интеллектуалам, вступившим в спор о «Романе о Розе» в начале XV в., действительно вполне могли рассматриваться ими как прямое следование заветам Жана де Мёна. Впрочем, между его откровениями и личными стратегиями поведения простых обывателей имелось и одно существенное отличие: доносы и апелляции, поданные в суд, оказывались крайне далеки от праздной болтовни на тему секса, от сплетен и похвальбы. Это были рассказы о том, что беспокоило потерпевших, что не давало им спокойно жить, что мучило их – как болезнь, требовавшая обращения к врачу. Иными словами, все эти тексты укладывались в рамки, которые противники «Романа о Розе» признавали единственно возможными при обсуждении интимной жизни, – в рамки медицинского дискурса, когда жалоба судье воспринималась как доверительная беседа с врачом или исповедником, т. е. с теми, кто способен избавить от недуга.

Данное наблюдение над материалами французских уголовных регистров конца XIII – начала XV в. полностью подтверждается при обращении к еще одному (и весьма специфическому) корпусу судебных документов – к письмам о помиловании, которые выдавались уже осужденным преступникам королевской канцелярией[137]. Их главной отличительной чертой, вне всякого сомнения, также являлось сходство с жалобой, только на сей раз направленной в самую высокую инстанцию – правителю, обладавшему правом даровать прощение за совершенное злодеяние[138]. Дабы получить помилование, человек обязан был подробнейшим образом описать все те события своей жизни, что предшествовали нарушению закона[139]. И, несмотря на то, что королевский ордонанс от 1357 г. запрещал даровать прощение не только убийцам, поджигателям и нарушителям перемирий, но также насильникам и похитителям женщин[140], очень часто обстоятельства совершения преступления, за которое тот или иной осужденный рассчитывал получить (и получал) прощение, оказывались теснейшим образом связаны с его интимной жизнью.

Согласно подсчетам Клод Говар, подобные письма о помиловании составляли большую часть документов, выдававшихся королевской канцелярией[141]. Сюда относились и те случаи, когда преступление имело сексуальный характер (адюльтер, супружеская ссора, изнасилование), и те, при которых перипетии частной жизни того или иного человека служили поводом для совершения иного правонарушения (в частности, убийства или членовредительства). Так или иначе, но подробности произошедшего обычно оказывались изложены в прошении о помиловании с исключительной детализацией.

Одним из наиболее ярких примеров тому может служить история экюйе Робера де Саля. Застав жену в постели с собственным слугой, он погнался за сбежавшим обидчиком, схватил его и «с помощью маленького ножика отрезал этому Мериго пенис и яички, говоря при этом, что не причинит ему никакого иного ущерба, кроме как в той части тела, которой тот оскорбил его жену»[142]. Не менее показательным являлось и прошение, составленное от имени некоей Перрот Тюрлюр. Пытаясь избежать потери «цветка невинности» (la fleur de virginité) и «насилия над ее [девичьим] телом» (estre villennee de son corps), она ранила напавшего на нее человека, но была помилована[143]. Более трагично закончилась история Колена Бюшерона, который вступил в драку с соседями, оскорблявшими его сожительницу, и смертельно ранил нескольких из них. Признавая вину в содеянном, он объяснял ее просто: недовольные тем, что пара не состояла в официальном браке, их обидчики постоянно обзывали несчастную «проституткой» (femme publiquement diffamee), а затем и вовсе вломились в дом Колена, вытащили его «конкубину» из постели прямо на улицу и там по очереди изнасиловали ее, в результате чего женщина умерла[144]. Не менее печальной оказалась и судьба неизвестной старухи (femme ancienne), которую попытался изнасиловать Тевенен дю Пюи. Отбиваясь, она «ухватила его за мошонку» (l'attrape par le genitoire), однако, будучи «хрупкой и немощной», окончательно лишилась сил и умерла на месте, а незадачливому насильнику пришлось обращаться с просьбой о помиловании[145].

Подобные, более чем откровенные рассказы о самых интимных моментах жизни французских обывателей XIV–XV вв., о пережитых ими разочарованиях и страданиях можно цитировать бесконечно долго. Главное, впрочем, в этих историях всегда оставалось неизменным: излишне, казалось бы, подробное описание тех или иных событий, приведших автора письма к преступлению, и давало ему возможность получить прощение. Все наши «герои» – и Робер де Саль, и Перрот Тюрлюр, и Колен Бюшерон, и Тевенен де Пюи, и многие другие – были помилованы королем и отпущены восвояси. И, разумеется, все они совершенно сознательно снабжали свои петиции столь интимными подробностями, необходимыми им для оправдания собственных действий в глазах правосудия и – одновременно – для очернения соперников. Однако для нас важно прежде всего то, что они говорили о своей частной жизни – и делали это совершенно открыто[146].

Возвращаясь к истории спора парижских интеллектуалов о достоинствах и недостатках «Романа о Розе», развернувшегося в начале XV в., напомню еще раз, что и для противников Жана де Мёна, Кристины Пизанской и Жана Жерсона публичная дискуссия о «постыдном» в ряде случаев также оказывалась вполне возможной. В первую очередь речь здесь шла о медицинском дискурсе, когда проблема сексуальных девиаций становилась предметом обсуждения между врачом и пациентом. Тот же подход мы наблюдаем и в рассуждениях средневековых теологов, которые, начиная с Блаженного Августина, распространяли медицинскую метафору на отношения между священником и его паствой – на исповедь, в ходе которой могли быть раскрыты сексуальные прегрешения и даны наставления по их искоренению. Именно под влиянием церковного права медицинская метафора проникла и в зал светского суда, где рассказ о преступлении в определенных случаях также мог включать детальное описание интимной жизни участников того или иного процесса. Уголовное расследование, таким образом, в восприятии современников приравнивалось к исповеди[147], на которой было не стыдно посвятить окружающих в подробности своей интимной жизни и – как на приеме у врача – получить некое избавление от пережитых страданий. И хотя сфера уголовного права, вне всякого сомнения, охватывала не все стороны жизни людей Средневековья, мы, рассуждая об их повседневных заботах, не должны забывать о том, насколько полезными могут оказаться в некоторых случаях регистры судебной практики, делающие наш научный поиск намного точнее и полнее.

Глава 2. Честь женщины – достоинство мужчины

Читатель, я думаю, уже обратил внимание на одну важную особенность судебных документов эпохи Средневековья. Если речь в них все же заходила о преступлениях, совершенных на сексуальной почве, то обычно правонарушения эти оказывались лишь названы, но не описаны подробно. Уголовных дел XIV–XV вв., при рассмотрении которых упомянутое правило было нарушено, до нас дошло, к сожалению, совсем немного.

И все же в нашем распоряжении имеются источники, где действительно можно найти интересующую нас информацию о частной и интимной жизни людей Средневековья. Прежде всего, это письма о помиловании – lettres de rémission, происходящие из архива королевской канцелярии, чиновники которой на рубеже XIII–XIV вв. начали выдавать подобные документы просителям, осужденным за уголовные или гражданские правонарушения[148]. В них подтверждалось, что французский монарх дарует свое высочайшее прощение тому или иному конкретному человеку (реже – группе лиц), а потому вынесенный в отношении него приговор – будь то решение королевского, сеньориального, церковного или городского суда – объявляется недействительным. Таким образом, ответчик восстанавливал свою добрую репутацию, возвращал себе конфискованное имущество, хотя и был обязан выплатить истцу судебные издержки[149].

Процедура получения письма о помиловании – как, впрочем, и оформление любого иного судебного документа – в средневековой Франции была жестко регламентирована. Его составлению предшествовала устная просьба, с которой ответчик или кто-то из его близких (родственников или друзей) обязан был обратиться к суду. Представители палаты прошений Парижского парламента рассматривали отдельно каждый подобный случай и передавали сведения о нем в королевский совет, который в свою очередь должен был принять решение о том, имеет ли преступник право подавать теперь уже письменную просьбу. При положительном ответе осужденному или его родственникам следовало обратиться в королевскую канцелярию, чиновник которой составлял для них сам документ и регистрировал его. На этом, однако, процедура не заканчивалась. Осужденному требовалось представить копию письма о помиловании тому судье, который вынес в отношении него обвинительный приговор, для подтверждения (ратификации) королевского решения местным судом и аннуляции процесса. Еще одну копию письма он должен был предъявить истцу или его ближайшим родственникам на тот случай, если они потребуют от него не только выплаты издержек, но и денежной компенсации за причиненное зло[150].

Содержание письма о помиловании, как и процедура его получения, также являлось полностью формализированным. В нем следовало изложить в мельчайших подробностях историю преступления, перечислить обстоятельства, приведшие к подобному исходу, описать все предпринятые судом меры по расследованию данного дела, уточнить претензии и требования истца, а также указать, какой именно приговор был вынесен судом. Однако главными составляющими такого документа являлись, вне всякого сомнения, те аргументы, которые обвиняемый приводил в свою защиту и которые, с его точки зрения, могли рассматриваться как обстоятельства, способные смягчить его вину или – в идеале – свести на нет сам факт преступления[151].

Каковы же были аргументы, к которым апеллировали просители? В целом они весьма неплохо изучены в историографии применительно не только к эпохе позднего Средневековья, но и к периоду раннего Нового времени[152]. Доводы подателей писем о помиловании представляются в достаточной мере стереотипными, разрабатывающими одни и те же извинительные стратегии поведения: ссылки на подорванное здоровье, тяжелую болезнь и возраст (слишком юный или слишком пожилой), на эмоциональное и ментальное состояние в момент совершения преступления (состояние аффекта, помешательства, опьянения), на наличие семьи и малолетних детей, на собственную бедность или на имеющиеся долги, на социальный статус (в частности, знатность) или на то, что истец нанес непоправимый урон чести и достоинству ответчика. Преступление могло быть также описано как вынужденная мера в ответ на неправомерные действия второй стороны, а также – как результат вмешательства дьявола в дела людей[153].

Иными словами, осужденные и/или их близкие использовали любой повод, дабы обелить себя в глазах властей и, как следствие, получить прощение. Именно эта особенность писем о помиловании дает нам поистине уникальный шанс проникнуть в частную жизнь людей Средневековья. Ведь, согласно подсчетам Клод Говар, только на 1380–1424 гг. 50 % от общего количества выданных королевской канцелярией подобных документов составляли дела, непосредственной причиной появления которых была супружеская измена, а еще 38 % приходились на расследования, связанные со ссорами мужа и жены[154]. Таким образом, все перипетии их личных отношений выставлялись на всеобщее обозрение – сначала в зале суда, а затем в канцелярии – в попытке найти оправдание тому или иному преступлению, будь то убийство, ранение или членовредительство, ставшие следствием неподобающего поведения кого-то из супругов.

Вместе с тем письма о помиловании – как никакие иные судебные документы эпохи Средневековья и раннего Нового времени – помогают пролить свет на совершенно особое понимание самой сути преступлений сексуального характера, свойственное этому периоду. Шла ли речь об адюльтере, словесном оскорблении, похищении или изнасиловании, на первом месте оказывался отнюдь не материальный или физический ущерб, но ущерб моральный. Если страдали честь и репутация женщины (или мужчины), то именно такой урон потерпевшие всеми силами стремились возместить прежде всего.

Однако – и это вторая особенность расследования преступлений, совершенных на сексуальной почве, о чем мы также узнаем из средневековых писем о помиловании, – в подавляющем большинстве случаев просители вовсе не были заинтересованы в привлечении официальных властей для разрешения своих личных проблем. Напротив, они стремились самостоятельно восстановить справедливость, действуя, таким образом, в рамках не судебной, но парасудебной системы. Собственно, именно это обстоятельство впоследствии и обусловливало появление того или иного письма о помиловании: желая во что бы то ни стало защитить собственное достоинство и честь своей семьи, человек, убивший или ранивший обидчика, сам превращался в подсудимого и был вынужден просить короля о прощении, которое чаще всего оказывалось ему даровано.

Именно эти парасудебные ситуации и станут теперь основным предметом нашего рассмотрения. Мы попытаемся понять, при каких конкретных обстоятельствах они возникали и к каким последствиям приводили, кто оказывался обычно втянут в подобные конфликты, как они описывались в источниках и каковы были особенности тех наказаний за сексуальные преступления, которые регламентировались не только законодательством, обычным правом или суммой прецедентов, – но волею самих потерпевших.

* * *

Начать, пожалуй, следует все-таки с женщин. Ведь они, в отличие от мужчин, были не слишком частыми гостями в средневековом суде: редко выступали в роли ответчика или истца и только в исключительных случаях (как, например, в делах о колдовстве) заслушивались в качестве свидетелей[155]. Единственной, пожалуй, сферой уголовного судопроизводства, касавшейся преимущественно женщин и требовавшей их присутствия на заседании, были как раз дела, связанные с преступлениями сексуального характера: с проституцией, изменами или абортами. И именно эти правонарушения, как, впрочем, и преступления, совершенные против представительниц слабого пола, но также связанные с сексуальной сферой (изнасилования, оскорбления, похищения), имели непосредственное отношение к вопросу о понимании женской чести в период Средневековья. Ведь в ту эпоху сексуальное поведение играло основополагающую роль в формировании репутации женщины и в оценке ее достоинства[156]. Это правило в равной степени распространялось как на знатных дам, так и на простолюдинок; на юных девушек и на замужних матрон.

Незамужняя особа обязана была быть (или хотя бы казаться) «добропорядочной девственницей» (bonne pucelle), дабы со временем удачно и без проволочек выйти замуж. Малейший намек на «распущенность» (vie dissolue), тем более прямое обвинение в утрате невинности могли стать серьезным препятствием для заключения брака и уж во всяком случае полностью компрометировали девушку в глазах окружающих. Именно так, к примеру, восприняли в 1381 г. оскорбление, нанесенное дочери Жака де Марваля, ее родные. Некий Симон Шартье по прозвищу Отвисший Живот (Longuepance) на протяжении нескольких месяцев постоянно прилюдно обзывал ее «проcтитуткой» (putain) и «гулящей девкой» (ribaude), что могло, по мнению братьев потерпевшей, «весьма помешать ей выйти замуж» (estre moult reculee de mariage)[157]. Сначала они попытались разрешить конфликт мирным путем (поскольку дружили с сыновьями Симона), но не преуспели в своих усилиях. Тогда они напали на обидчика и так его избили, что спустя некоторое время он умер. Вот почему братья Жирар и Ламбен де Марвали были вынуждены обратиться за помилованием к королю, объясняя свой поступок не только заботой о репутации их родной сестры, но и тем, что Симон Шартье был «пьяницей, обжорой и ужасным задирой, из-за чего постоянно попадал в переделки»[158].

Если в данном случае за честь девушки вступились ее родственники, то в уже упоминавшемся ранее деле 1385 г. речь шла об отпоре, который вынуждена была давать своему обидчику сама жертва. Перрот Тюрлюр, 18-летняя крестьянская дочь, решительно отказалась принимать ухаживания некоего Брюне, заявляя, что «никуда не пойдет с ним из родительского дома, страшась бесчестья». Ее отказ взбесил молодого человека, и он принялся оскорблять девушку и избивать ее[159]. А потому, по ее словам, ей не оставалось ничего другого, как зарезать его ножом, «не желая позора, оскорблений и потери девственности»[160]. Страх Перрот был вполне оправдан – ведь само ее будущее зависело от сохранения ею невинности. Недаром во многих случаях жертвы сексуального насилия и их родственники сознательно умалчивали об обстоятельствах дела, пытаясь скрыть происшествие и устроить все же судьбу пострадавшей. Этим объясняется, в частности, и малое количество упоминаний о преступлениях сексуального характера как в письмах о помиловании, так и в уголовных судебных регистрах[161].

Как отмечала Клод Говар, говорить о достоинстве женщины вообще было не принято, и предметом живого обсуждения ее репутация становилась лишь тогда, когда оказывалась серьезно подорвана – прежде всего, в результате насилия[162]. В этом случае девушка превращалась – по крайней мере в глазах окружающих – в распутницу и даже в проститутку, выставлявшую напоказ и на продажу собственное тело. Репутация таких женщин и их достоинство, вернее, отсутствие такового, также прочно увязывались с темой секса и разврата.

Интересно, что вольное поведение могло в глазах общества превратить в проститутку и вполне благополучную замужнюю особу. Например, в письме о помиловании от 1405 г. говорилось о некоей Жанетт, супруге Гийемина Лорана, которая «принимала у себя священников, клириков и других [мужчин] так, что ни во что не ставила собственного мужа, и являлась публичной женщиной, и вела себя как проститутка»[163]. В документе от 1455 г. упоминалась некая Жанна, состоявшая в законном браке с Тибо: она не только отличалась «дурным поведением и два года провела с солдатами [в армии]», но и прославилась как отъявленная лгунья, а потому суду предлагалось «не верить тому, что она говорит»[164]. Столь же «дурное поведение» было свойственно, согласно постановлению парламента от 1451 г., и некой Маргарите, даме замужней, которая, однако, «живет самым греховным и распущенным образом со многими…, сквернословит, возводит на людей напраслину и кичится этим»[165].

Достоинство взрослой женщины, таким образом, в неменьшей степени, чем достоинство юной девушки, зависело от ее сексуального поведения. Равным образом любой эксцесс – оскорбление, изнасилование, адюльтер или следовавший за всем этим аборт – мог отразиться на ее репутации[166]. Более того, подобные преступления ставили под удар мир и спокойствие всего сообщества. Так во всяком случае рассуждали королевские легисты во Франции XIII–XIV вв., пытаясь обосновать право светских судов рассматривать подобные дела. К середине XV в. этот процесс был завершен, так что королевский прокурор имел полное право заявить, что «похищение, адюльтер и аборт являются тяжкими уголовными преступлениями»[167], за которые виновным полагается смертная казнь. Сексуальная сфера оказывалась, таким образом, связана с самой жизнью женщины – преступницы или потерпевшей. Не случайно упоминавшаяся выше Перрот Тюрлюр боялась «бесчестия или смерти» (estre deshonoree ou morte)[168]. С ее точки зрения, утрата девственности была практически равноценна гибели.

Но как на подобном фоне выглядел вопрос о чести и достоинстве мужчин? По мнению Клод Говар, в средневековом обществе их репутация никоим образом не была связана с сексуальной сферой. Если в оценке поведения особ слабого пола преобладали морально-нравственные коннотации, то достоинство представителей сильного пола обычно подразумевало воинские (рыцарские) подвиги, проявление силы (и даже насилия), верную службу королю (для людей знатных) или профессиональные достижения (для простолюдинов)[169]. Иными словами, для женщины главным считалась ее природа (естество), а для мужчины – его душевные и умственные качества[170].

Это суждение – в общих чертах, безусловно, верное – все же требует, на мой взгляд, определенного уточнения. Дело в том, что в средневековом обществе нередко возникали ситуации, когда честь мужчины оказывалась напрямую связана с его сексуальной жизнью и половой идентичностью. И особенно ярко это проявлялось, как ни странно, именно во время судебных или же парасудебных разбирательств.

* * *

Рассмотрим для начала один из наиболее ярких и уже упоминавшихся ранее примеров. В ноябре 1400 г. Робер де Саль, экюйе из Пуату, получил королевское письмо о помиловании. Речь шла о супружеской измене, виновными в которой признавались жена Робера и его слуга Мериго де Мень, незадолго до того принятый на службу. Застав любовников на месте преступления, экюйе погнался за обидчиком, успевшим сбежать через окно, но не смог его догнать[171]. Тогда, призвав на помощь своих шуринов, племянника, а также двух слуг, обманутый муж снарядил настоящую карательную экспедицию и устремился на поиски Мериго. На восьмой день утром он нашел его спящим в доме матери, пинками выгнал на улицу, отвел в ближайший лес, где «с помощью маленького ножика отрезал этому Мериго пенис и яички, говоря при этом, что не причинит ему никакого иного ущерба, кроме как в той части тела, с помощью которой он оскорбил его жену»[172]. Судя по документам, сохранившимся в архивах Парижского парламента, незадачливый любовник пытался опротестовать письмо о помиловании, дарованное Роберу, однако безуспешно: решение по данному делу так и не было принято[173]. (Илл. 5)

По мнению К. Говар, эта история представляла собой типичную ситуацию, когда репутация женщины страдала в результате преступления, совершенного на сексуальной почве[174]. Однако вместе с тем, как мне кажется, моральный урон должен был понести и обманутый муж, честь семьи которого оказывалась дискредитирована[175]. В первую очередь, речь шла о возможном будущем потомстве супругов, ведь законное происхождение их сыновей (как, впрочем, и дочерей) отныне было бы очень трудно доказать: адюльтер матери лишал их права на отцовские титул и наследство, а кроме того сказывался на их репутации.

Характерным примером здесь может служить история борьбы за английский престол между Вильгельмом Завоевателем (ок. 1027/1028-1087) и Гарольдом (1015–1040), сыном Эльфгивы, супруги Кнута Великого (994/995-1035), якобы рожденным ею вне брака. Согласно слухам, приводимым хронистами, любовница, а затем законная жена правителя Англии, Дании и Норвегии тщетно пыталась подарить ему наследника. В конце концов она выдала ребенка, зачатого от священника, за сына Кнута, который его признал и дал ему имя Свен. Та же история повторилась и с Гарольдом, родившимся якобы от сапожника[176]. Эту историю в ретроспекции мы можем наблюдать на ковре из Байё (конец XI в.). Неизвестный мастер изобразил здесь Гарольда, стоящего перед троном Вильгельма и пытающегося опровергнуть факт адюльтера своей матери. Он указывает рукой на следующую сцену, которая на самом деле является воспоминанием о преступлении, совершенном около 30 лет назад: клирик соблазнял Эльфгиву[177], и для того, чтобы исход этой встречи не вызывал сомнений у зрителей, в самом низу оказался изображен маленький голый человечек с выдающимися гениталиями, который воспроизводил жест клирика в зеркальном отражении[178]. (Илл. 6)

Гарольд, как мы знаем, не смог доказать свои права на английский трон и потерпел сокрушительное поражение в битве при Гастингсе в 1066 г. Однако его история лишний раз свидетельствует: измена женщины больно ударяла не только по ее репутации, но и по чести всей ее семьи, всех ее родственников – прежде всего по мужской линии. Такое восприятие адюльтера было характерно уже для раннего Средневековья[179]; сохранилось оно и позднее. Так, в 1408 г. королевское прощение смог получить Кардине де Претреваль, экюйе из Тура, подрезавший сухожилия (les nerfs des jarrèz) на ногах священника, повадившегося навещать вдовую мать просителя, что, по его словам, стало «бесчестием (déshonneur) для всего его рода»[180]. В документе от 1385 г. сообщалось, что некий Жак де Рошфор, клирик, соблазнивший замужнюю даму, был убит ее супругом, дабы положить конец «угрозам ему самому, его роду и роду этой женщины»[181]. В 1400 г. прощение оказалось даровано Жаннену дю Бовею, отчиму еще одной замужней матроны, которая, тем не менее, открыто сожительствовала с неким бретонским сапожником по имени Торрой. Жаннен оправдывал свое участие в преследовании виновного исключительно «естественным чувством любви к Жаннетт, являющейся дочерью его жены, а [также] бесчестием (deshonneur), которое этот Торрой ему причинил»[182].

Та же ситуация повторялась, если жертвой сексуального насилия оказывалась незамужняя девушка. Так, родственники Элоизы, ставшей возлюбленной Абеляра (1079–1142) и родившей ему сына, расценили их отношения как позор для всей семьи. Они настояли на заключении брака, обещав хранить случившееся в тайне. Однако, как писал сам Абеляр, «желая загладить свой прежний позор, начали говорить всюду о состоявшемся браке и тем нарушили данное мне обещание»[183]. Так же воспринял изнасилование двоюродной сестры и некий молодой человек из Сен-Пьера-ле-Мутье, убивший обидчика «из чувства глубокой любви и уважения к своему роду, [для восстановления] своей собственной чести (onneur) и чести своей кузины», но получивший за свое преступление королевское прощение[184].

* * *

Если муж неверной женщины и/или его родственники-мужчины воспринимали адюльтер как личное оскорбление и мстили прежде всего за собственное унижение, то и наказывали они чаще всего именно ту часть тела обидчика, которой был нанесен непосредственный урон[185]. Таким образом, кастрация прелюбодея свидетельствовала прежде всего о характере совершенного им преступления.

История незадачливого Мериго де Меня – далеко не единственный случай, когда подобное наказание воспринималось как достойный ответ на нанесенное оскорбление. Например, в 1353 г. Парижский парламент вынес решение по делу о «случайной» кастрации некоего монаха. Будучи многократно застигнут в постели своей любовницы ее мужем, он всякий раз отпускался с миром – вплоть до того момента, когда терпению супруга-рогоносца, видимо, пришел конец. Однако, несмотря на все требования оскопленного монаха, ответчик смог получить королевское прощение[186]. А в одном из писем о помиловании за 1482 г. прямо заявлялось, что его податель не постеснялся «отрезать причиндалы» (couper les genitoires) любовнику своей жены[187].

Прелюбодеяние воспринималось средневековыми обывателями как «бесчестье» (deshonneur) и «оскорбление» (villenie), и восстановить достоинство потерпевших можно было, с их точки зрения, лишь за счет ответного унижения противника: именно этот принцип лежал в основе всего средневекового судопроизводства[188]. В данном конкретном случае подобное унижение мыслилось исключительно как физическое насилие над половыми органами преступника, чье достоинство, таким образом, напрямую увязывалось с сексуальной сферой, ставилось в зависимость от самых интимных частей тела мужчины. И если в истории Мериго де Меня эта тема не получила эксплицитного выражения в силу специфики самого судебного документа, в котором она излагалась[189], то в случае с Абеляром она выходила на первый план и звучала совершенно определенно. (Илл. 7)

Отъезд Элоизы из дома и пребывание в монастыре Аржантейль дали ее дяде, канонику Фульберу, повод для обвинения Абеляра в стремлении постричь возлюбленную в монахини и навсегда о ней забыть:

Придя в сильное негодование, они составили против меня заговор и однажды ночью, когда я спокойно спал в отдаленном покое моего жилища, они с помощью моего слуги… отомстили мне самым жестоким и позорным способом, вызвавшим всеобщее изумление: они изуродовали те части моего тела, которыми я свершил то, на что они жаловались[190].

Важно отметить, что насильственная кастрация в данном случае противоречила определенным неписаным правовым нормам, ведь пострадавший уже являлся мужем обесчещенной девицы. Это противоречие подчеркивалось, в частности, во втором письме Элоизы Абеляру:

Понесенное тобою наказание было бы достойной карой для мужей, виновных в каком угодно прелюбодеянии. То, чем другие поплатились за последнее, ты навлек на себя в результате того самого брака, которым, как ты был вполне уверен, ты уже исправил все свои прегрешения. Собственная жена навлекла на тебя такое бедствие, какое навлекают на прелюбодеев развратницы[191].

Однако сам Абеляр никак не комментировал незаконность действий своих противников, подчеркивая прежде всего собственные нравственные страдания от перенесенного унижения:

Особенно терзали меня своими жалобами и рыданиями клирики и прежде всего мои ученики, так что я более страдал от их сострадания, чем от своей раны, сильнее чувствовал стыд, чем нанесенные удары, и мучился больше от срама, чем от физической боли. Я все думал о том, какой громкой славой я пользовался и как легко слепой случай унизил ее и даже совсем уничтожил;.. как по всему свету распространится весть о моем величайшем позоре[192].

Тема кастрации как почти неотвратимого наказания за преступления сексуального характера (в частности, за адюльтер) возникала не только в письмах о помиловании или в текстах личного характера (эго-документах), но и в средневековых нравоучительных «примерах» (exempla). Так, в сборнике Этьена де Бурбона (1180–1261) рассказывалась история одного развратника, столь сильно страдавшего вследствие своего поведения от боли в гениталиях, что он просил окружающих дать ему нож, дабы отрезать их и не позволять дьяволу терзать его более[193]. Цезарий Гейстербахский (около 1180 – около 1240) также приводил похожий «пример» о священнике, убитом молнией во время сильной грозы. У него оказались сожжены гениталии, хотя все тело осталось нетронутым, из чего прихожане сделали вывод, что погибший был прелюбодеем[194]. Приводивший эти истории в своем исследовании об exempla А. Я. Гуревич отмечал, что чувство стыда, на которое делался в них особый упор, являлось важным средством социального контроля в средневековом обществе: «В „примерах“, касающихся сексуальных проступков, вина и стыд идут рука об руку»[195].

* * *

Кастрация мужчины, виновного в преступлении сексуального характера, заставляет нас вспомнить о принципе талиона, известном еще по Закону XII таблиц и представлявшем собой промежуточную ступень между правом убить человека и принять от него денежный штраф[196]. Однако в самом Риме эта норма и, как следствие, система уголовного преследования, предусматривавшая «символическое членовредительство» виновных[197], не получили особого развития[198]. Напротив, подобные наказания были широко распространены в Византии, в частности, в случае адюльтера или иных преступлений, совершенных на сексуальной почве[199]. Как полагают историки, именно отсюда принцип талиона и был в целом воспринят на Западе[200].

Во Франции влияние данной правовой нормы ощущалось вплоть до конца Средневековья не только в законодательной, но и в судебной сфере[201]. В частности, почти неизменным, начиная с XII в., оставалось законодательство, касавшееся случаев богохульства. Согласно ордонансам Филиппа I Августа (1181 г.), Людовика IX Святого (1268/1269 г.), Филиппа III Смелого (1272 г.), Филиппа IV Красивого (1293 г.), Филиппа VI Валуа (1329 г.), за поношение Господа, Богоматери или святых виновному должны были проколоть язык каленым железом[202]. То же наказание полагалось, если преступник оскорбил свою жертву. Так, в 1390 г. некий Шарло Конверс был приговорен к позорному столбу, прокалыванию языка и изгнанию из Парижа за то, что обозвал Людовика Орлеанского, родного брата короля Карла VI, «отродьем проститутки» (un ribaut putier)[203]. Галео де Шуасоль, экюйе и брат сира д'Эгремона, легко получил в 1380 г. письмо о помиловании за то, что отрезал кончик языка человеку, назвавшему его «сыном грязной потаскухи» (filz d'une mauvaise putain)[204]. Отрезание языка за богохульство предусматривалось еще ордонансом Людовика XIV (1638–1715) от 1666 г., правда, только в том случае, если это преступление совершалось в седьмой раз:

Пусть те, которые будут изобличены в божбе и поношении святого имени Бога, его пресвятой матери или его святых, будут осуждены в первый раз – к штрафу, во второй, третий и четвертый раз – к двойному, тройному и четвертному штрафу; в пятый раз – к железному ошейнику; в шестой раз – к позорному столбу и отрезанию верхней губы; в седьмой раз – к отрезанию, в меру, языка[205].

Весьма популярной мерой борьбы с воровством во Франции XIV–XV вв. считалось членовредительство. Так, в 1357 г. Парижский парламент был вынужден рассматривать апелляцию одного из осужденных, несогласного с тем, что ему отрубили кисть не той руки: правую вместо левой. В качестве возмещения причиненного ему ущерба вор требовал, чтобы его судье отрубили обе конечности[206]. Принцип «око за око, зуб за зуб», похоже, был весьма популярен в средневековом обществе. Податель судебного иска считал вполне законным, например, желание отрубить палец обидчику взамен своего, утраченного в стычке с последним[207]. Точно так же можно было добиваться проведения пыток в отношении судьи, который ранее под тем или иным предлогом (но, конечно же, незаконно!) послал на дыбу самого истца[208].

Что же касается кастрации, то ее использование в качестве наказания за сексуальные преступления было известно уже салическим франкам:

Если раб причинит насилие чужой рабыне и вследствие этого преступления рабыня умрет, раб должен или уплатить господину рабыни 240 ден., что составляет 6 сол., или же должен быть кастрирован[209].

То же наказание полагалось насильникам (mulierum oppressores) в XI в.[210] Позднее, как видно из приведенных выше примеров, такая мера применялась почти исключительно в парасудебных ситуациях, хотя и считалась вполне допустимой: именно поэтому месть оскорбленных родственников так легко прощалась королевским судом.

Интересно, что кастрация прелюбодея рассматривалась в качестве нормы права (очевидно, также под влиянием византийского законодательства) в городах средневековой Италии: Флоренции, Перудже, Венеции. Здесь, как мне представляется, особое звучание приобретало «теоретическое» обоснование членовредительства, разработанное византийскими теологами. В основе его лежало понятие πορνεία, обозначавшее любые незаконные сексуальные отношения и, в частности, адюльтер[211]. С религиозной точки зрения, πορνεία являлась грехом телесным (а не духовным), что делало само тело опасным для окружающих, особенно когда бывало обнажено и прекрасно[212]. Именно поэтому в качестве единственного действенного средства для борьбы с данным грехом (или преступлением) византийские правоведы рассматривали членовредительство[213].

Ту же картину мы наблюдаем и в средневековой Италии. Если мужчину, виновного в адюльтере, ждала кастрация, то женщине отрезали нос, дабы ее красота более не привлекала к себе взгляды окружающих[214], либо подвергали публичной порке[215]. И в том, и в другом случае подчеркивался прежде всего производимый диффамационный эффект, позволявший за счет унижения преступника восстановить честь и достоинство не только его непосредственной жертвы, но и всего городского сообщества[216]. Таков был основной принцип итальянского судопроизводства, и особенно, как отмечал Гвидо Руджеро, в отношении преступлений, совершенных на сексуальной почве[217]. Тот же принцип, по всей видимости, доминировал и в представлениях итальянцев о загробных страданиях. Изображая мучения, уготованные грешникам в аду, художники, по мнению специалистов, часто воспроизводили сцены наказания преступников, знакомые им по повседневной жизни[218]. Так, на фреске Джотто «Страшный суд» (1305 г.) перед зрителями представала некая пара, очевидно, признанная виновной в адюльтере: мужчина был подвешен на веревке, привязанной к гениталиям (что намекало на возможную кастрацию), а женщина висела на крюке, зацепленном за вагину (Илл. 8). Только в XV в. под влиянием гуманистических идей в итальянской системе уголовных наказаний произошли видимые изменения: «символическое членовредительство» начало постепенно уступать место денежным штрафам[219].

В отличие от Италии, во Франции – при всем понимании унизительности кастрации – на первый план выходил все же не ее диффамационный эффект, но, как ни странно, ее близость к смерти. Убийство виновного действительно являлось здесь наиболее «популярным» наказанием за адюльтер в случае самосуда[220]. Например, в 1392 г. письмо о помиловании было даровано Симону де Ламуа из Котентена, на протяжении восьми лет терпевшему сожительство собственной жены с местным кюре Робером Жильбером и даже согласившемуся взять на воспитание девочку, которая родилась от этой связи. В конце концов Симон обратился в арбитражный суд, где заключил со своим соперником соглашение, и

упомянутый Жильбер в присутствии этих арбитров пообещал и поклялся на святых евангелиях, а также пообещал принести клятву перед распятием, что более никогда не придет к истцу и к этой женщине [в дом] и не оскорбит ее[221].

И все же «перемирие» длилось недолго. В очередной раз застав любовников на месте преступления, Симон убил их обоих.

Понимание равноценности двух возможных в случае адюльтера наказаний – убийства и кастрации – прослеживается и по нормативным документам, причем уже самым ранним. Например, согласно «Салическому закону» (Lex salica), за кастрацию свободного мужчины полагалось заплатить точно такой же штраф, как за его убийство или за кражу его жены – 8 тысяч денариев[222]. Наличие гениталий, таким образом, вполне логично связывалось с самой возможностью жизни, поскольку их отсутствие лишало мужчину надежды на рождение у него потомства[223].

Любопытную параллель к такому восприятию мужских половых органов мы находим в Библии. Здесь, в книге Бытия, упоминалась форма клятвы, имевшая хождение у евреев:

И сказал Авраам рабу своему, старшему в доме его, управляющему всем, что у него было: положи руку твою под стегно мое, и клянись мне Господом Богом неба и Богом земли, что ты не возьмешь сыну моему жены из дочерей Хананеев, среди которых я живу. Но пойдешь в землю мою, на родину мою, и возьмешь жену сыну моему Исааку… И положил раб руку свою под стегно Авраама, господина своего, и клялся ему в сем[224].

Таким образом, если дело касалось продолжения рода (т. е. самой жизни), клятву приносили буквально на гениталиях того, кто, собственно, и являлся наиболее заинтересованным лицом[225].

В более поздних, по сравнению с «Салическим законом», правовых текстах кастрация, в понимании как потерпевших, так и судей, также приравнивалась к смерти. Судя по уголовным регистрам Парижского парламента, возмещение ущерба за надругательство над мужскими половыми органами составляло 10 тысяч парижских ливров[226] – столько же, сколько обычно требовали за создание угрозы жизни истца или за убийство[227]. В некоторых случаях за «незаконной» кастрацией могла последовать казнь того, кто ее совершил. Именно такой приговор был вынесен в 1376 г. целой группе людей, напавших на свою жертву прямо около его дома. По свидетельству потерпевшего, они заявились к нему, когда уже стемнело и все спали, выпустили привезенную с собой курицу и заставили ее кричать. Истец, думая, что лиса залезла в его курятник, вышел безоружным во двор, где был схвачен и кастрирован – всего лишь потому, что незадолго до того выиграл у своих обидчиков несколько судебных процессов[228].

Таким образом, в позднесредневековой Франции кастрация воспринималась, скорее, как правонарушение, нежели как достойное наказание виновного. Не удивительно, что все рассмотренные выше дела, связанные с преступлениями сексуального характера, представляли собой ситуации парасудебного разрешения конфликта. Система французских судебных наказаний в подобных ситуациях и, в частности, в случае адюльтера вообще довольно долго оставалась слабо разработанной и, в связи с этим, сильно различалась в зависимости от провинции, где рассматривалось то или иное дело. Например, в Арле обычным наказанием за измену было изгнание виновных из города[229]. Во Фрежюсе на них налагался внушительный штраф[230]. В Тоннере, напротив, адюльтер наравне с изнасилованием и убийством расценивался как тяжкое уголовное преступление и карался смертью[231]. Неверных жен также весьма охотно заключали в монастыри[232]. Данная норма была, в частности, известна обычному праву Тулузы, где применялась до 1296 г. вместе с конфискацией имущества прелюбодейки[233]. Позднее, однако, эта система оказалась пересмотрена, и местные чиновники – как, впрочем, и их коллеги в других городах Южной и Северной Франции – предпочли обратиться к иным формам наказания за адюльтер, носившим прежде всего диффамационный характер и касавшимся не только женщин, но и мужчин.

* * *

Как отмечал Жан-Мари Карбасс, в южных областях Франции адюльтер рассматривался как тяжкое уголовное преступление уже в конце XII в. в отличие от северных регионов королевства, где светские власти начали уделять ему повышенное внимание лишь с конца XIV в.[234] Вероятно, примерно в то же время возникло и весьма специфическое наказание за супружескую измену. В документах, происходящих как из Тулузы[235], так и из Ажена, Периго, Эг-Морта, Сен-Бернара, Драгиньяна, Лурда и других городов Южной Франции, оно обычно именовалось «бегом» (course), а его суть заключалась в следующем[236]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

ANF. X 2a 4, fol. 143 (декабрь 1341 г.).

Вернуться

2

«Se il estoy vray qu'elle feust grosse de Pierre de Bouligny, pere dudit feu Jehan Bouligny son mary et qu'il vouldroit bien savoir se elle en estoit grosse» (ANF. JJ 160. № 96, ноябрь 1405 г.).

Вернуться

3

«Que estoit homme que plus elle aimoit et l'avoit plus chier tout nu que celui que son oncle lui reservoit» (ANF. X 2a 250v, май 1405 г.).

Вернуться

4

«Commença a frapper sondit mary des paulmes parmi les joes en lui disant qu'il lui feroi la nuyt trois fois les noces» (ANF. JJ 169. № 3, октябрь 1415 г.).

Вернуться

5

«Ce n'est pas dist de preude femme de ainsi parler en autruy hostel» (Ibid.).

Вернуться

6

Классическим примером является в данном случае ситуация, сложившаяся с архивами королевского суда Парижа – Шатле. От всего средневекового периода его существования мы располагаем лишь тремя сборниками документов. Первый из них – «Уголовный регистр Шатле» за 1389–1392 гг., составленный секретарем суда Аломом Кашмаре: ANF. Y 10531; Registre criminel du Châtelet de Paris du 6 septembre 1389 au 18 mai 1392 / Ed. par H. Duplès-Agier. 2 vol. P., 1861–1864. Второй – список заключенных, помещенных в Шатле с 14 июня 1488 г. по 31 января 1489 г., в котором имена этих людей (2146 мужчин и 367 женщин) сопровождаются очень краткими описаниями обвинений, выдвинутых против них: ANF. Y 5266А – Registre des prisonniers entrés au Châtelet (14 juin 1488 – 31 janvier 1489). Наконец, в 1982 г. были найдены фрагменты еще одного списка заключенных Шатле – за 24 апреля – 24 мая 1412 г. Шесть листов, содержащих этот перечень, в XV в. использовали для переплета печатной книги, и таким образом они сохранились до наших дней. Обнаруживший их переплетчик Дж. Р. МакКлуркин преподнес свою находку в дар библиотеке Калифорнийского университета, и в 1999 г. они были, наконец, изданы: Gauvard C., Rouse M. et R., Soman A. Le Châtelet de Paris au début du XVe siècle d'après les fragments d'un registre d'écrous de 1412 // BEC. 1999. T. 157. P. 565–606. За исключением указанных документов от средневековых архивов Шатле не сохранилось более ничего, что крайне затрудняет изучение истории данного учреждения. Несколько более полной информацией об этой королевской тюрьме мы располагаем, лишь начиная с середины XVII в.: в архиве префектуры полиции Парижа сохранились списки заключенных Шатле за 1651 и 1669–1790 гг.

Вернуться

7

См. ниже: Глава 9.

Вернуться

8

См. ниже: Глава 6.

Вернуться

9

«Sit sermo contra illos qui ignominiosas partes corporis et actus nefandos non solum aperta impudentia nominare audent… qui de nulla re naturaliter data erubescendum esse dicebant» (Gerson J. Considerate lilia // Gerson J. Oeuvres complètes / Ed. par P. Glorieux. 10 vol. P., 1960–1975. T. 5. P. 163).

Вернуться

10

Guillaume de Lorris et Jean de Meun. Le Roman de la Rose / Edition d'après les manuscrits BN 12786 et BN 378, traduction, présentation et notes par A. Strubel. P., 1992. Краткую характеристику поэмы см. в: Lefèvre S. Roman de la Rose // Dictionnaire des lettres françaises. Le Moyen Age / Sous la dir. de G. Hasenohr, M. Zink. P., 1992. Р. 1308–1310. Существуют два перевода «Романа» на русский язык, однако удовлетворительными их назвать нельзя: Панфилов Ф. М. [Рец. на кн.]: Гильом де Лоррис, Жан де Мён. Роман о Розе / пер. Н. В. Забабуровой, Д. Н. Вальяно. Ростов-на-Дону, 2001; Гийом де Лоррис, Жан де Мён. Роман о Розе / пер. и комм. И. Б. Смирновой. М., 2007 // СВ. 2011. Вып. 72 (1–2). С. 430–434.

Вернуться

11

Подробнее об этих произведениях с точки зрения критики женоненавистнических идей «Романа о Розе» см.: Badel P.-Y. Le Roman de la Rose au XIVe siècle. Etude de la réception de l'œuvre. Genève, 1980. P. 144–145, 154–156, 161–165, 362–376; Huot S. The Romance of the Rose and its Medieval Readers: Interpretation, Reception, Manuscript Transmission. Cambridge, 1993. P. 34–46, 93, 130–162; Valentini A. Du paternalisme courtois au féminisme de la vague zéro: antécédents de la «Querelle du Roman de la Rose» et originalité de Christine de Pizan // Christine de Pizan. La scrittrice e la città. Atti del VII Convegno internazionale «Christine de Pizan» / A cura di P. Caraffi. Firenze, 2013. P. 407–415. См. также специальное исследование, посвященное версии «Романа о Розе», созданной Ги де Мори: Idem. Le remaniement du Roman de la Rose par Gui de Mori. Etude et édition des interpolations d'après le manuscrit Tournai, Bibliothèque de la Ville, 101. Bruxelles, 2007 (особенно Р. 30–34).

Вернуться

12

Bloch R.H. Medieval Misogyny // Representations. 1987. № 20. P. 1–24, здесь Р. 6; Blumenfeld-Kosinski R. Jean Gerson and the Debate on the Romance of the Rose // A Companion to Jean Gerson / Ed. by B.P. McGuire. Leiden, 2006. P. 317–356, здесь P. 323–234.

Вернуться

13

Хронологические рамки спора о «Романе о Розе» рассмотрены в: Hicks E., Ornato E. Jean de Montreuil et le débat sur le Roman de la Rose // Romania. 1977. T. 98. P. 34–64, 186–219, здесь Р. 40–41; Badel P.-Y. Op. cit. Р. 411–414; Blumenfeld-Kosinski R. Op. cit. Р. 322–323.

Вернуться

14

Далее ссылки на переписку участников спора о «Романе о Розе» даются преимущественно по новейшему изданию, подготовленному Андреа Валентини: Christine de Pizan. Le Livre des epistres du debat sus le Rommant de la Rose / Ed. critique par A. Valentini. P., 2016 (далее – Le Livre des epistres). Эта публикация крайне интересна для исследователей с текстологической точки зрения, поскольку выполнена по тем рукописным кодексам, которые в основе своей имели сборник, составленный самой Кристиной Пизанской и преподнесенный ею в феврале 1402 г. французской королеве Изабелле Баварской. Таким образом, перед нами предстает та последовательность текстов, которую хотела видеть сама поэтесса. Подробнее об издании см.: Тогоева О. И. Филология на службе у истории, или Феминизм «нулевого уровня». Рец. на: Christine de Pizan. Le Livre des epistres du debat sus le Rommant de la Rose / Ed. critique par A. Valentini. P., 2016 // СВ. 2017. Вып. 78. № 4. С. 201–209. Однако в этот сборник не вошел ряд сочинений, имевших непосредственное отношение к дебатам, поэтому ниже они цитируются по первому академическому изданию «Спора»: Christine de Pisan, Jean Gerson, Jean de Montreuil, Gontier et Pierre Col. Le débat sur le Roman de la Rose / Ed. par E. Hicks. P., 1977 (далее – Le débat).

Вернуться

15

Подробнее о Жане де Монтрейе см.: Pons N. Jean de Montreuil // Dictionnaire des lettres françaises. Le Moyen Age. P. 823–824; Ornato E. Jean Muret et ses amis Nicolas de Clamange et Jean de Montreuil: contribution à l'étude des rapports entre les humanistes de Paris et ceux d'Avignon, 1394–1420. Genève; P., 1969; Combes A. Jean de Montreuil et le chancelier Gerson: contribution à l'histoire des rapports de l'humanisme et de la théologie en France au début du XVe siècle. P., 1942.

Вернуться

16

Данное определение было впервые использовано в немецкой историографии в середине XIX в.: Voigt G. Die Wiederbelebung des Klassischen Alterthums oder das erste Jahrhundert des Humanismus. Berlin, 1859. Bd. 2. S. 347. С начала XX в. оно прижилось и у французских специалистов: Langlois E. Le traité de Gerson contre le Roman de la Rose // Romania. 1918–1919. Vol. 45. P. 23–48; Combes A. Op. cit. P. 88.

Вернуться

17

Прямое указание на это содержалось в послании Жана де Монтрейя Scis me (epist. 120), адресованном Гонтье Колю: «Iugi hortatu tuo et impulsu» (Le débat. P. 32). Подробнее о Гонтье Коле и его брате Пьере, о котором речь пойдет ниже, см.: Lefèvre S. Gontier et Pierre Col // Dictionnaire des lettres françaises. Le Moyen Age. P. 553–554; Coville A. Gontier et Pierre Col et l'humanisme en France au temps de Charles VI. P., 1934.

Вернуться

18

О том, что такой трактат был им действительно написан, Жан де Монтрей сообщал в письме Mee an fuerit (epist. 121) высокопоставленному представителю французской церкви (предположительно, Пьеру д'Альи) в конце мая 1401 г.: Le débat. Р. 28.

Вернуться

19

Возможно, письмо предназначалось Эсташу Дешану или Оноре Буве, входившим в тот же круг французских придворных интеллектуалов: Ibid. P. 207, note 42.

Вернуться

20

«Que licet, ut est captus femineus, intellectu non careat, michi tamen audire visum Leuntium grecam meretricem, ut refert Cicero, que 'contra Theofrastum, philosuphum tantum, scribere ausa fuit'» (Ibid. P. 42, курсив мой. – О. Т.).

Вернуться

21

О стилистических особенностях спора о «Романе о Розе» см.: Тогоева О. И. «Прения, преисполненные любезности». Кристина Пизанская и ее оппоненты-мужчины в споре о «Романе о Розе» // Адам и Ева. Альманах гендерной истории. 2017. Вып. 25. С. 50–71.

Вернуться

22

«Jehan de Meun – vray catholique, sollempnel maistre et docteur en son temps en sainte theologie, philosphe tres parfont et exellant, sachant tout ce qui a entendement humain est sciible» (Livre des epistres. P. 152).

Вернуться

23

В письме Изабелле Баварской: «Si suppli humblement vostre digne haultece… y vueilliés adjouster foy et donner faveur de plus dire, se plus y scé» (Ibid. P. 150). В письме Гийому де Тиньонвилю: «Pour ce requier vous… s'encline a joindre a mes dittiez vraies oppinions, par si que vostre sagece me soit force, aide, deffence et appuial» (Ibid. P. 265).

Вернуться

24

Проповеди Poenitemini: Le débat. P. 59–87, 179–185. Трактат Жана Жерсона: Livre des epistres. P. 297–324. Подробнее об этом сочинении канцлера Парижского университета см.: Тогоева О. И. «Видение о Розе» Жана Жерсона: дебаты во сне и наяву // ШАГИ/STEPS. Журнал Школы актуальных гуманитарных исследований. 2023. Т. 9. № 4. С. 12–23.

Вернуться

25

Le débat. P. 29–56.

Вернуться

26

Их подробный анализ см. в: Livre des epistres. P. 7–26.

Вернуться

27

Le débat. P. XVI, XLVIII.

Вернуться

28

Livre des epistres. P. 176.

Вернуться

29

Ibid. P. 149–150.

Вернуться

30

Ibid. P. 264.

Вернуться

31

Ibid. P. 152.

Вернуться

32

Ibid. P. 171.

Вернуться

33

На приватном характере переписки настаивает последний издатель «Спора» А. Валентини: Ibid. P. 108–109.

Вернуться

34

Таково мнение, утвердившееся в специальной литературе: Le débat. P. XXXIV, XLI; Badel P.-Y. Op. cit. P. 432; Brown-Grant R. Christine de Pizan and the moral defence of women. Reading beyond gender. Cambridge, 1999. P. 8; Livre des epistres. P. 106–107, 109.

Вернуться

35

Случайное начало спора признавала сама Кристина Пизанская в письме Пьеру Колю: «Car d'aventure avint le commencement et non mie de voulenté proposee» (Ibid. P. 207, курсив мой. – О. Т.). Единственным, кто действительно желал сохранить частный характер этого обмена мнениями, был, вероятно, Жан де Монтрей. В письме Mee an fuerit, предположительно адресованном Пьеру д'Альи, которому прево Лилля собирался отправить собственный трактат в защиту «Романа о Розе», он специально просил своего респондента не допускать копирования текста и его распространения: «Rursus igitur subiit mentem meam Paternitati Vestre mittere eam, de qua pridie in domo vestra sermonem habuimus, satirice invectionis formam tenentem epistolam, non ut transcribitur, hoc supplico, posco, obsecro requiroque, sed solum eam Vestra Dominatio pervideat» (Le débat. P. 36, курсив мой. – О. Т.).

Вернуться

36

Ci commence le livre des epistres du debat sus le Rommant de la Rose (Livre des epistres. P. 149). «Du quel dit debat vous pourez ouir les premisses par les epistres envoyees entre nous» (Ibid. P. 264).

Вернуться

37

«… certain debat pieça meu a cause de la compilacion du Rommant de la Rose» (Ibid. P. 176).

Вернуться

38

Для эпохи Средневековья и раннего Нового времени было свойственно весьма свободное обращение с личной корреспонденцией, когда те или иные письма читались не только собственно адресатами, но и довольно широким кругом заинтересованных лиц. Подробнее о подобной «этике чтения» см. специальное исследование: Desmond M. The Querelle de la Rose and the Ethics of Reading // Christine de Pizan: a Casebook / Ed. by B.K. Altmann, D.L. McGrady. N.Y., 2003. P. 167–180.

Вернуться

39

Rhodophobes (буквально «ненавидящие розу») – от греческих корней ρόδο (роза) и φόβος (страх), rhodophiles («любящие розу») – от ρόδο (роза) и φίλος (друг). Эти определения двух противоборствующих лагерей ввел в научный оборот Эрик Хикс: Le débat. P. XVII.

Вернуться

40

«Aucuns blasmeurs de la compilacion du Rommant de la Rose» (Livre des epistres. P. 155–156).

Вернуться

41

Ibid. P. 165.

Вернуться

42

Ibid. P. 153.

Вернуться

43

Ibid. P. 150.

Вернуться

44

Ibid. P. 334.

Вернуться

45

Ibid. P. 203, 207.

Вернуться

46

Подробнее об этом см.: Blumenfeld-Kosinski R. Christine de Pizan and the Misogynistic Tradition // RR. 1990. T. 81. P. 279–292.

Вернуться

47

«Et quant il me souvient des faintises, faulx semblans et choses dissimulees en mariage et autre estat que l'en peut retenir d'icellui traictié, certes je juge que moult sont beaulx et prouffitables recors a ouyr!» (Livre des epistres. P. 159).

Вернуться

48

«Sans faille, a mon avis, trop traicte deshonnestement en aucunes pars, et mesmement ou personnage que il claime Raison, la quelle nomme les secrés membres plainement par nom» (Ibid. P. 157). Эти слова отсылали к следующему пассажу из «Романа о Розе»: «Joustice qui jadis regnot / Au tans que saturnus regne ot, / Cui Jupiter coupa les couilles, / Ausi com se fussent andoilles» (Guillaume de Lorris et Jean de Meun. Op. cit. P. 316. V. 5531–5534).

Вернуться

49

«Et divers reprouvez ensengnemens recorde ou chapitre de la Vieille! Mais, pour Dieu, qui y pourra notter fors ennortemens sophistes, tous plains de laidure et toute vilaine memoire?» (Livre des epistres. P. 158). Ср. монолог Старухи в «Романе о Розе»: Guillaume de Lorris et Jean de Meun. Op. cit. P. 680–768. V. 12750-14550.

Вернуться

50

«Puis ou chapitre de Jalousie, pour Dieu, queulx grans biens y peuent estre nottez, n'a quel besoing recorder les deshonnestetez et laides paroles, qui assez sont communes en la bouche des maleureux passionnez d'icelle maladie?.. Et la laidure qui la est recordee des femmes dient plusieurs, en lui excusant, que c'est le Jaloux qui parle, et voirement fait ainsi comme Dieu par la bouche Jheremie» (Livre des epistres. P. 159). Ср. подробный рассказ Ревнивца о тяготах семейной жизни, неверности и легкомыслии жен, их непочтительности по отношению к мужу и склонности к разврату: Guillaume de Lorris et Jean de Meun. Op. cit. P. 460–512. V. 8460–9496.

Вернуться

51

«A quoy peut estre prouffitable le grant procés plain de vitupere, qu'il appelle 'sermon' comme par derrision de sainte predicacion, qu'i dit que fait cellui Genius, ou tant a de deshonnestetez et de noms et de mos sophistes trouvez, plus atisans les secrés de nature? Les quieulx doivent estre teus et non nommez» (Livre des epistres. P. 159). Слова Кристины отсылали к диалогу Гения и Природы, в котором, в частности, сообщалось, что на отслуженной им мессе Гений перечислял перед собравшейся публикой все части человеческого тела, ответственные за репродукцию: «Hautement, en lieu d'autre messe, / Devant nature la deesse, / Li prestres, qui bien s'acordoit, / En audience recordoit / De toutes choses corrumpables / Qu'il ot escriptes en son livre, / Si com nature les li livre» (Guillaume de Lorris et Jean de Meun. Op. cit. P. 854. V. 16281-16288).

Вернуться

52

«Pour ce, selon mon foible avis, en doit estre parlé sobrement et non sans neccessité pour fin d'aucun cas particulier, comme de maladie ou autre honneste neccessaire» (Livre des epistres. P. 158, курсив мой. – О. Т.).

Вернуться

53

«Ne scet on comment les hommes habitent aux femmes naturellement? Se il nous narrast comment ours ou lyons ou oyseaulx ou autre chose estrange fust devenus, ce seroit matiere de rire pour la fable, mais nulle nouvelleté en ce ne nous annonce» (Ibid. P. 164–165).

Вернуться

54

«Et, sanz faille, plus plaisamment et trop plus doulcement et par plus courtois termes s'en fust passé, et qui mieulx plairoient mesmes aux amans jolis et honnestes, et a toute autre vertueuse personne» (Ibid. P. 165).

Вернуться

55

«Et dont que fait a louer lecture qui n'osera estre leue ne parlee en propre fourme a la table des roynes, des princeces et des vaillans preudefemmes, a qui couvendroit couvrir la face de honte rougie?» (Ibid. P. 164).

Вернуться

56

«Et de tant comme voirement suis femme, plus puis tesmoignier en ceste partie que cellui qui n'en a l'experience, ains parle par devinailles et d'aventure» (Ibid. P. 163–164).

Вернуться

57

«Je suppose que la grant charnalité, peut estre, dont il fu rempli le fist plus abonder a voulenté que a vie prouffitable» (Ibid. P. 165, курсив мой. – О. Т.).

Вернуться

58

«Mirouer de bien vivre, exemple de tous estas de soy politiquement gouverner et vivre religieusement et sagement» (Ibid. P. 166).

Вернуться

59

«Et ce il fait par une vieille mauldite, pieur que diable, qui enseigne, monstre et enhorte comment toutes jeunes filles doivent vendre leurs corps tost et chierement, sans paour et sans vergoingne, et que elles ne tiengnent compte de decevoir ou parjurer, mais qu'elles ravissent tousjours aucune chose, et ne facent force ou dangier de se donner hastivement, tant qu'elles sont belles, a toutes vilaines ordures de charnalité, soit a clers, soit a lais, soit a prestres, sans difference» (Ibid. P. 300).

Вернуться

60

Возможно, Жерсон имел доступ к некоторым из иллюминированных рукописей «Романа о Розе», тем более что один из самых известных таких кодексов (BNF. Ms. fr. 25526) был создан в мастерской, работавшей под юрисдикцией Парижского университета. Знаменитый французский теолог возвращался к данной теме неоднократно. Он осуждал «постыдные» иллюстрации к «Роману» и в письме Пьеру Колю (Talia de me), и в серии проповедей Poenitemini: см. прим. 58, 74. Он также посвятил им отдельное небольшое сочинение, где размышлял о вреде, который наносят подобные образы молодым людям: Gerson J. Expostulatio ad potestas publicas, adversus corruptionem juventutis per lascivas imagines et alia hujusmodi // Johannis Gersonii Opera omnia / Ed. par L.E. du Pin. Hagae comitum, 1728. Editio secunda. T. 3. Col. 291–292. См. в этой связи специальные исследования иллюминированных кодексов «Романа о Розе»: Fleming J.V. The Roman de la Rose: a study in allegory and iconography. Princeton, 1969 (особенно Pl. 22, 27, 33, 41, 42); Huot S. Op. cit. P. 273–322; Тогоева О. И. «Публичное» интимное в «Романе о Розе» и вокруг него // Маски приватности и публичности. Интерпретация культурных кодов – 2019 / сост. и общ. ред. В. Ю. Михайлина. Саратов, 2019. С. 3–17.

Вернуться

61

«Il… nomme les parties deshonnestes du corps et les pechiés ors et vilains par paroles sainctes et sacrees, ainssi comme toute telle euvre faist chose divine et sacree et a adourer, mesmement hors mariage et par fraude et violence; et n'est pas content des injures dessusdites s'il les a publié de bouche, maiz les a fait escrire et paindre a son pouoir curieusement et richement, pour attraire plus toute personne a les veoir, oÿr et recevoir» (Livre des epistres. P. 301–302).

Вернуться

62

«Seule laidure est de pechier, du quel touttefois on parle un chascun jour par son droit nom, comme de murtre, de larrecin, de fraudes et de rapines» (Ibid. P. 304, курсив мой. – О. Т.).

Вернуться

63

«Et qui est pieur feu et plus ardant que le feu de luxure?.. Maiz que plus art et enflamme ces ames que paroles dissolues et que luxurieuses escriptures et paintures?» (Ibid. P. 307).

Вернуться

64

«Dont viennent conspiracions civiles, rapines et larrecins pour fole largesce nourrir, batardie ou suffocacion d'enfans mornés, haines aussi et mort des maris, et, a brief dire, tout mal et toute folie? C'est par Fol Amoureux» (Ibid. P. 309, курсив мой. – О. Т.).

Вернуться

65

«Dire le contraire seroit erreur en la foy, c'est assavoir dire que selonc droit de nature euvre naturelle d'omme et de femme ne feust pechié hors mariage» (Ibid. 318).

Вернуться

66

«C'est fort par especial que lire livres esmouvans a luxure ne soit pechié mortel, et ceulx qui les retiennent devroient estre contrains par leur confesseurs les ardre ou dessirer… parellement dy je des paintures ordes et deshonestes» (Le débat. P. 179, курсив мой. – О. Т.).

Вернуться

67

«Ne se doit faire en publique pour les causes dessusdictes, et aussi doit estre verité et honnesteté gardee es personnages» (Ibid. P. 182).

Вернуться

68

«Meismement entre gens mariéz doit estre honesté gardee» (Ibid.).

Вернуться

69

«Yci respont raison que parler proprement des choses se peut faire ou commencement par gouliardie; ou appert par soy enflamer a luxure; ou par maniere de personnaige; ou par maniere de doctrine entre gens saiges et adviséz et qui ne quierent fors la verite des choses» (Ibid. P. 181); «Comme ung malade se monstrera tout nus a ung medecin pour soy gairir» (Ibid. P. 182).

Вернуться

70

Жан Жерсон возглавлял делегацию представителей французской церкви на соборе в Констанце: Valois N. La France et le Grand Schisme d'Occident. 4 vol. P., 1896–1902. T. 4. P. 273, 290–296.

Вернуться

71

Blumenfeld-Kosinski R. Jean Gerson and the Debate. P. 342.

Вернуться

72

«Maistre Jehan de Meung, en son livre, introduisy personnaiges et fait chascun personnaige parler selonc qu'i luy appartient, c'est assavoir le Jaloux comme jaloux, la Vielle come la Vielle, et pareillement des autres. Et est trop mal pris de dire que l'aucteur tiengne les maulx estre en fame que le Jalous, en faisant son personnaige, propose» (Livre des epistres. P. 337).

Вернуться

73

Подробный анализ позиции Пьера Коля в споре о «Романе о Розе» см. в: Baird J.L. Pierre Col and the Querelle de la Rose // Philological Quarterly. 1981. Vol. 60. № 3. Р. 273–286.

Вернуться

74

«Et combien que je n'ose ne vueil dire que exercer l'euvre de nature a ses deux fins dessus dictes tant seulement hors de mariaige ne soit pas pechié, toutevois ose je dire que il est premis icelle exercer a ses deux fins en l'estat de mariaige, et c'est ce que dit maistre Jehan de Meung ou chapistre de la Vielle» (Livre des epistres. P. 343–344, курсив мой. – О. Т.).

Вернуться

75

«En l'estat d'ingnocence estoit licite de nommer les secrés membres, et… Dieu les forma en tel estat» (Ibid. P. 328). Данный пассаж из письма Пьера Коля отсылал к рассуждениям Кристины Пизанской из ее ответа Жану де Монтрейю. Поэтесса полагала, что созданное Господом не следует называть по имени, используя обсценную лексику, поскольку это суть вещи «чистые и невинные по своей природе», которые испортил лишь первородный грех Адама и Евы: «Es choses que Dieu a faites n'a nulle laidure et par consequant n'en doit le nom estre eschivé, je dis et confesse que voirement crea Dieu toutes choses pures et nettes venans de soy, n'adonc en l'estat d'ignocence ne eust esté laidure les nommer; mais, par polucion de pechié, devint homme inmonde, dont ancore nous est demouré peché originel» (Ibid. P. 157).

Вернуться

76

«Je te demande: se tu parloies des secrés membre d'ung enfant de deux ou de trois ans – car tu ne niroyes pas que Dieu ne nous forme trestous – les oseroies tu bien nommer par leur propre non? Se tu dis que non, toutevoies est il en l'estat d'ignocence, sans polucion en fait et en pansee» (Ibid. P. 328).

Вернуться

77

«Se tu dis que oy – c'est assavoir c'on puisse nommer les secrés membres d'ung enfant —, je te prie que tu nous desclaires l'aage jusques au quel il est [licite] de les nommer, et auxi s'on peut nommer par leur non les membres secrés d'un aagié home chaste et vierge toute sa vie; pareillement des mambres pareilz aux membres secrés qui sont es bestes mues, se tu les oseroies nommer (car ceulx ne pechent point), affin qu'apraingnes a Raison et aux disciples du dit Meung comment on doit parler» (Ibid. P. 329).

Вернуться

78

«Et se la polucion de nos premiers parans fait le non des secrés membres si lait qu'on ne les puisse licitement nommer, je dy que par plus fort raison on ne devroit pas nommer yceulx nos premiers parens, cas ce sunt ceulx qui pecherent et non pas membres» (Ibid. P. 329–330).

Вернуться

79

«Ainssy est il des secrés membres de fame, il y a peinne qui y fait force ou qui, sans force, indeuement les trespasse; et si dit la Bible que on souloit saintifier les secrés manbres de fenme» (Ibid. P. 331).

Вернуться

80

«Et toute fois, se pour certain cas de maladie ou autre necessité il couvenoit declairier ou les membres ou quoy que ce fust, et j'en parloye en maniere que on m'entendist et non nommer par propre nom, je ne parleroie point deshonnestement» (Ibid. P. 177).

Вернуться

81

«A ce je te feray pour response un gros argument, et vouldroie que bien le me soluces: pour quoy fu ce que, tantost que noz premiers parens orent peché et congnoissance orent de bien et de mal, ilz mucierent incontinent leurs secrés membres et se hontoyerent?.. Et me semble que tres lors fu nee honte raisonnable» (Ibid. P. 178).

Вернуться

82

«Illic peroratum satis arbitror scripta, verba et picturas provocatrices libidinose lascivie penitus excecrandas esse et a re publica christiane religionis exulandas» (Le débat. P. 162, курсив мой. – О. Т.). Под «изгнанием» в данном случае подразумевалось сожжение романа – метод, который Жан Жерсон рекомендовал использовать и в отношении многих других, сомнительных, с его точки зрения, сочинений: Тогоева О. И. «Idiotas, ac sine litteris mulierculas»? Жан Жерсон и проблема женской святости // Европа святых. Социальные, политические и культурные аспекты святости в Средние века / под ред. С. А. Яцык. М., 2018. С. 143–158.

Вернуться

83

«Illud subinde mulier hec prudenter attulit quod ad lecturam actoris tui erubescerent regine – erubesceretn ingenia bene morata ingenuoque pudore predita» (Ibid. P. 168).

Вернуться

84

«Vide potius ne actorem tuum iste dolus infecerit: dum enim amoris carnalis inducit vituperia – cuius laudes sepius extollit —, quidni secundum tuam noticiam faciles ad illum animos proniores reddere studuerit» (Ibid. P. 170).

Вернуться

85

«Dicis itaque quod puer biennis aut triennis sit in statu innocencie. Hec est heresis Pelagii, quam asserens pertinaciter hereticus est censendus» (Ibid. P. 164).

Вернуться

86

«Legatur non ego sed Augustinus in De Nuptiis et concupiscencia, presertim in secundo librum… Putasti tamen arbitror quod putare non debueras: puerum ideo esse in statu innocentie, vel quia ignorans est, vel peccati actualis nundum reus. Sed originalem corruptelam morbide concupiscencie advertere mens tua debuerat, que ab ea ut omnes pessundatur» (Ibid.).

Вернуться

87

«Sed quod addis membra secreta mulierum sanctificata olim ex more fuisse, nescio qualis te Biblia ducuerit nisi forte tu aliam a nostra te penes habueris, – aut si non movet te seducitque illud Luce: 'Omne masculinum adaperiens vulvam, sanctum Domino vocabitur'» (Ibid. 166).

Вернуться

88

«Quid, oro, sanctum Domino vocabitur? Si siles, respondeo: primogenitus» (Ibid.).

Вернуться

89

Пьер-Ив Бадель полагал, что поклонники «Романа о Розе» замолчали, как только поняли, насколько серьезно воспринял их «литературную игру» Жан Жерсон: Badel P.-Y. Op. cit. P. 482.

Вернуться

90

Не случайно именно Августина Жан Жерсон предлагал перечитать Пьеру Колю (см. прим. 5 на с. 37). Подобные отсылки имелись и в других текстах теолога, посвященных «Роману о Розе». В «Видении о „Романе о Розе“» он ссылался на Admonitio ut silentium in ecclesia proebeatur (Le débat. P. 79, 113). Однако особенно много ссылок имелось на трактат Августина De nuptiis et concupiscencia: помимо письма к Пьеру Колю он упоминался и в «Видении» (Ibid. Р. 83, 84, 214), и в проповедях Poenitemini (Ibid. P. 180, 231). Почитала творения Августина и Кристина Пизанская: Badel P.-Y. Op. cit. P. 418. Подробнее о влиянии Августина на средневековое понимание вопросов интимной жизни см.: Bullough V.L. Sex Education in Medieval Christianity // The Journal of Sex Research. 1977. Vol. 13. № 3. Р. 185–196; Brundage J.A. Adultery and Fornication: A Study in Legal Theology // Sexual Practices and the Medieval Church / Ed. by V.L. Bullough, J.A. Brundage. N.Y., 1982. P. 129–134; Idem. Law, Sex and Christian Society in Medieval Europe. Chicago, 1987. P. 73–123; Saint Augustine on Marriage and Sexuality / Ed. by E.A. Clark. Washington, 1996.

Вернуться

91

В своей «Исповеди» Августин писал, что после обращения он перестал задумываться о поисках жены и о прочих земных удовольствиях: «Convertisti enim me ad te, ut nec uxorem quaererem, nec aliquam spem seculi hujus, stans in ea regula fidei in qua me ante tot annos ei revelaveras» (Augustinus. Confessionum libri tredecim // PL. T. 32. Col. 659–868, здесь Col. 762–763).

Вернуться

92

«Hoc saltem attendant miseri decepti et errore mortifero venenati, quia si per coitum masculorum et feminarum ligatur pars Dei, quam se manducando solvere et purgare profitentur, cogit eos hujus iam nefandi erroris necessitas, ut non solum de pane et oleribus et pomis, quae sola videntur in manifesto accipere, sed inde per concubitum potest, si feminae utero concepta fuerit, colligari» (Idem. De natura boni contra Manichaeos // PL. T. 42. Col. 551–572, здесь Col. 570).

Вернуться

93

«Qui tametsi, propter corpus mortis, quod nondum est resurrectione renovatum, sine quodam bestiali motu, de quo natura erubescit humana, non potest fieri» (Idem. De gratia Christi et de peccato originali contra Pelagium et Coelestium // PL. T. 44. Col. 359–410, здесь Col. 407). Ср. с рассуждениями Природы в «Романе о Розе», искренне полагающей, что естественная любовь (amour naturel) к собственному потомству в равной степени свойственна людям и животным: «A ceste amour sont prez et prestes / Ausi li hom comme les bestes» (Guillaume de Lorris et Jean de Meun. Op. cit. P. 328. V. 5771–5772).

Вернуться

94

«Libidinis vituperatio non est damnatio nuptiarum. Pudor in corpore humano unde. Adam et Eva non sunt coeci creati» (Augustinus. De nuptiis et concupiscentia // PL. T. 44. Col. 413–474, здесь Col. 416).

Вернуться

95

Idem. De civitate Dei contra paganos // PL. T. 41. Col. 13-804, здесь Col. 425–427. Если бы не грехопадение, полагал Августин, Адам и Ева продолжали бы оставаться чистыми сердцем и душой: «Esse dictum de pudenda libidine, quam dicimus non fuisse in corpore beatorum, quando nudi erant, et non confundebantur» (Idem. De nuptiis et concupiscentia. Col. 417–418). См. также: Idem. De civitate Dei. Col. 434–435.

Вернуться

96

«Solus sine peccato natus est, quem sine virili complexu, non concupiscentia carnis, sed obedientia mentis virgo concepit» (Idem. De peccatorum meritis et remissione, et de baptismo parvulorum // PL. T. 44. Col. 109–200, здесь Col. 142).

Вернуться

97

«Nec ipsis tamen peccatum sunt nuptiae, quae si in comparatione fornicationis eligerentur, minus peccatum essent quam fornicatio, sed tamen peccatum essent» (Idem. De bono conjugalii // PL. T. 40. Col. 373–396, здесь Col. 381).

Вернуться

98

«Bonum ergo conjugii non est servor concupiscentiae, sed quidam licitus et honestus ille servore utendi modus, propagandae proli, non explendae libidini accomodatus» (Idem. De peccatorum meritis et remissione. Col. 141). См. также: Idem. De nuptiis et concupiscentia. Col. 418; Idem. De bono conjugalii. Col. 380–381.

Вернуться

99

«Ita nec propter libidinis malum nuptias condemnare, nec propter nuptiarum bonum libidinem laudare debemus» (Idem. De nuptiis et concupiscentia. Col. 418). См. также: Ibid. Col. 446.

Вернуться

100

«Quod non sic accipiendum est, tanquam prohibuerit Apostolus conjugalem, hoc est, licitum honestumque concubitum: sed ut iste concubitus, qui nihil morbidae libidinis haberet adjunctum, si non praecedente peccato in eo perisset libertatis arbitrum, quod nunc id haberet adjunctum, non sit voluntatis, sed necessitatis, sine qua tamen in procreandis filiis ad fructum perveniri non potest ipsius voluntatis» (Ibid. Col. 418–419, курсив мой. – О. Т.). См. также: Idem. De bono conjugalii. Col. 385.

Вернуться

101

«Sola enim generandi causa est inculpabilis sexus utriusque commixtio» (Idem. Sermones ad populum // PL. T. 39. Sermo CCCLI. Col. 1541); «Nupcialis concubitus solus ille est qui fit causa generandi» (Idem. De bono conjugalii. Col. 380–381).

Вернуться

102

«Nec advertunt quod ita nuptiarum bonum malo originali, quod inde trahitur, non potest accusari; sicut adulteriorum et fornicationum malum bono naturali, quod inde nascitur, non potest excusari. Nam sicut peccatum, sive hinc, sive a parvulis trahatur, opus est diaboli» (Idem. De nuptiis et concupiscentia. Col. 413, курсив мой. – О. Т.).

Вернуться

103

«Medicinam Christi, qua peccata sanantur» (Ibid.); «Pelagiani et Coelestiani dicunt humanam naturam a bono Deo conditam bonam, sed ita esse in nascentibus parvulis sanam, ut Christi non habeant necessariam in illa aetate medicinam» (Ibid. Col. 440).

Вернуться

104

Bullough V.L. Op. cit. P. 187. Не случайно один из последних по времени создания пенитенциалиев – сборник Бурхарда Вормсского (ок. 1008–1012) – носил говорящее название «Корректор, или Врач» (Corrector sive Medicus): Le pécheur et la pénitence au Moyen Age / Textes choisis, traduits et présentés par C. Vogel. P., 1969. P. 33, 80–81. Впрочем, сравнение священника, выслушивающего исповедь, с врачом, излечивающим болезнь, присутствовало в пенитенциалиях, начиная с самых ранних из дошедших до нас текстов. См., к примеру, высказывание Алкуина (ок. 730–804): «Если телесные раны делают необходимым обращение к врачу, насколько больше душевные раны требуют участия духовного наставника?»: Ibid. P. 143. См. также пролог к пенитенциалиям Халитгара (IX в.): «Ни один врач не сможет вылечить рану, если боится заражения. Точно так же ни один священник или епископ не сможет облегчить страдания грешника и избавить его от греха, если не приложит силы, если не будет молиться [о нем], если не прольет [о нем] слезы»: Ibid. P. 51.

Вернуться

105

О рождении этой метафоры см. подробнее: Bériou N. La confession dans les écrits théologiques et pastoraux du XIIIe siècle: Médication de l'âme ou démarche judiciaire? // L'Aveu. Antiquité et Moyen Age / Actes de la table-ronde de l'Ecole française de Rome. Rome, 1986. P. 261–282; Тогоева О. И. «Мертвец возвращается к свету…». Религиозные метафоры средневекового правосознания // Одиссей. Человек в истории – 2007. М., 2007. С. 111–126. Об очищении и спасении души прихожан посредством нравоучительных «примеров» (exempla), получивших широкое распространение в XIII в. как составная часть проповедей и регулярно поднимавших тему сексуальных девиаций, см. прежде всего: Гуревич А. Я. Культура и общество средневековой Европы глазами современников (Exempla XIII века). М., 1989. C. 241–291; Мелетинский Е. М. Историческая поэтика новеллы. М., 1990. С. 51–60.

Вернуться

106

От XIII–XVI вв. до наших дней дошло более двухсот рукописей (многие из которых богато иллюстрированы) и печатных изданий «Романа о Розе»: Lefèvre S. Roman de la Rose; Huot S. Op. cit. P. 7.

Вернуться

107

Тем не менее, Жан Жерсон полагал, что «Роман о Розе» буквально «уничтожил» многие тысячи читателей или отравил их сознание: «Tu as par ta folie… mis a mort et murtri ou empoisonné mil et mil personnes par divers pechiés, et encore fais de jour par ton fol livre» (Livre des epistres. P. 306).

Вернуться

108

Интересно, что посвященный критике «Романа о Розе» трактат Жерсона «Видение о „Романе о Розе“» был выстроен как запись судебного заседания, где обвиняемым выступал Жан де Мён, истцом являлась Чистота (Chasteté), а председательствовала на этом процессе Справедливость (Justice Canonique): Тогоева О. И. «Видение о Розе» Жана Жерсона: дебаты во сне и наяву.

Вернуться

109

«Quiconques est pris en cas de crime et atains du cas, si comme murtre, ou de traïson, ou d'homicide, ou de fame esforcier, il doit estre trainés et pendus… Fame esforcier si est quant aucuns prent a force charnel compaignie a fame contre la volenté de la fame et seur ce qu'ele fet son pouoir de defendre» (Beaumanoir Ph. de. Coutumes de Beauvaisis / Ed. par A. Salmon. 2 vol. P., 1899–1900. T. 1. P. 429–430). «Кутюмы Бовези» были записаны Бомануаром в 1279–1283 гг. Тот же список, но с добавлением похищения девушки или женщины (rapt), приводился в сборниках обычного права и ранее – к примеру, в «Книге о правосудии и судопроизводстве» (область Гатине, 1260-е гг.) и в «Установлениях Людовика Святого» (Орлеан, 1272–1273 гг.): Livre de jostice et de plet // Publié pour la première fois d'après le manuscrit unique de la Bibliothèque Nationale par H. Klimrath et J. Rapetti. P., 1850. P. 289; Etablissements de Saint Louis accompagnés des textes primitifs et de textes derivés / Ed. par P. Viollet. 4 vol. P., 1881–1886. T. 2. P. 343.

Вернуться

110

Впервые адюльтер как уголовно наказуемое преступление был упомянут в королевском ордонансе от 1381 г. наравне с убийством, воровством и похищением женщин: «Qui casus sunt hii… de vulnere ubi cicatrix remansit in vultu, vel membrum fuerit mutilatum vel debilitatum; in furto, raptu mulierum, adulterio, et violencia publica et armata; de qualibet percussione facta cum gladio, ubi magna sanguis effusio emanasset» (Ordonnances des roys de France de la troisième race. 22 vol. P., 1723–1849. T. 7. P. 729).

Вернуться

111

В этих регистрах представлены 10 дел об изнасиловании (1268, 1274, 1287, 1317, 1333, 1337, 1338, 1342 гг.) и одно дело предположительно о скотоложестве (1307 г.): Registre criminel de la justice de Saint-Martin-des-Champs à Paris au XIVe siècle / Publ. par L. Tanon. P., 1877. P. 40–43, 87–89, 124–125, 187–188, 225; Tanon L. Histoire des justices des anciennes églises et communautés monastiques de Paris suivie des Registres inédits de Saint-Maur-des-Fossés, Sainte-Geneviève, Saint-Germain-des-Prés, et du Registre de Saint-Martin-des-Champs. P., 1883. P. 327–328, 338, 360, 395, 428. Еще в одной записи (1304 г.) мельком упоминается о незаконном сожительстве клирика с женщиной, ревность к которой толкнула его на убийство соперника: Ibid. P. 434.

Вернуться

112

Дела об адюльтере: ANF. X 2a 4, fol. 143 (1341 г.); X 2a 4, fol. 131 (1344 г.), X 2a 5, fol. 14v (1346 г.). Дела об изнасиловании: ANF. X 2a 3, fol. 195 (1333 г.), X 2a 3, fol. 38v (1335 г.), X 2a 3, fol. 74 (1336 г.), X 2a 4, fol. 9 (1340 г.), X 2a 5, fol. 98 (1347 г.), X 2a 5, fol. 189 (1350 г.). Дела о похищении: ANF. X 2a 3, fol. 131v (1330 г.), X 2a 3, fol. 115 (1331 г.), X 2a 3, fol. 182v (1333 г.), X 2a 32v (1335 г.), X 2a 50 (1336 г.), X 2a 3, fol. 64 (1336 г.), X 2a 4, fol. 2 (1340 г.), X 2a 4, fol. 8 (1340 г.), X 2a 4, fol. 136 (1340 г.), X 2a 4, fol. 85v (1342 г.), X 2a 5, fol. 176v (1350 г.), V 2a 5, fol. 185 (1350 г.), X 2a 5, fol. 185v (1350 г.). Дело о принуждении к гомосексуальным отношениям: ANF. X 2a 4, fol. 194v-196, 205–206 (1333 г., 1335 г.), опубликовано в: Confessions et jugements de criminels au Parlement de Paris (1319–1350) / Ed. par M. Langlois et Y. Lanhers. P., 1971. P. 80–84, 108–111. Подробнее о нем см. ниже: Глава 5.

Вернуться

113

К тем же выводам приходила и Клод Говар, анализировавшая более поздний судебный материал: Gauvard C. Honneur de femme et femme d'honneur en France à la fin du Moyen Age // Francia. Forschungen zur Westeuropäischen Geschichte. 2001. T. 28. № 1. P. 159–191.

Вернуться

114

Так произошло, к примеру, с упоминавшимся выше Клеманом Ла Юром, убившим не только жену, но и ее служанку, супруга своей любовницы и двух случайных свидетелей одного из преступлений. Только расследование всей серии убийств привело судей к раскрытию причины подобного поведения обвиняемого – его желания скрыть от окружающих факт адюльтера: ANF. X 2a 4, fol. 143 (1341 г.).

Вернуться

115

Например, в 1333 г. суд Сен-Мартен-де-Шамп рассматривал иск об изнасиловании некоей Жанетт Билёз, девочки 10 лет (fille de l'aage de dis ans ou environ). Жалобу подал ее отец Гийом, который привел с собой 17 свидетелей, перечисленных в регистре поименно, «и многих других» (pluseurs autres): Registre criminel de la justice de Saint-Martin-des-Champs. P. 41–43. Справедливости ради стоит заметить, что и обвиняемый мог представить в суд собственных свидетелей защиты. Так поступил, к примеру, в 1268 г. некий Гийо, заподозренный чиновниками аббатства Сен-Мор-де-Фоссе в изнасиловании девственницы (por la soupeçon… qu'il avoit efforciée une pucele). Вместе с Гийо в суд явились 11 человек, подтвердивших его непричастность к случившемуся: Tanon L. Op. cit. P. 328.

Вернуться

116

Так, в 1344 г. Парижский парламент рассматривал дело шевалье Пьера де Гонто, сира де Бирона, который вместе того, чтобы организовать свадьбу собственного сына с уже просватанной за него девушкой, изнасиловал ее и сделал своей сожительницей: ANF. X 2a 4, fol. 131 (1344 г.). От этого союза, длившегося несколько лет, родились дети, кроме того, де Гонто самовольно распоряжался землями жертвы, также имевшей знатное происхождение. Его преступление оказалось раскрыто (и классифицировано как «измена и адюльтер») лишь потому, что родственники его «жены» обратились в суд с имущественными претензиями.

Вернуться

117

Наиболее показательны с этой точки зрения регистры приговоров Парижского парламента, в которых материалы дела копировались максимально полно, начиная с указания сути иска и заканчивая решением (промежуточным или окончательным), вынесенным в том или ином случае, а также «Уголовный регистр Шатле», в котором оказались собраны подробные признания обвиняемых в различных уголовных преступлениях. Дела о похищении: ANF. X 2a 7, fol. 128v-132v (1363 г.), X 2a 7, fol. 322–324 (1366 г.), X 2a 8, fol. 16–17 (1367 г.), X 2a 8, fol. 66–67 (1368 г.), X 2a 9, fol. 207v-210 (1379 г.), X 2a 11, fol. 3-3v (1382 г.), X 2a 11, fol. 169-170v (1384 г.). Дела об изнасиловании: ANF. X 2a 6, fol. 11 (1352 г.), X 2a 6, fol. 27 (1352 г.), X 2a 6, fol. 62–65 (1353 г.), X 2a 6, fol. 75-77v (1353 г.), X 2a 6, fol. 363–365 (1357 г.), X 2a 6, fol. 366v (1357 г.), X 2a 7, fol. 13–16 (1360 г.), X 2a 9, fol. 125v-126v (1378 г.); Registre criminel du Châtelet de Paris. T. 2. P. 119–130 (1391 г.). Дела об адюльтере: ANF. X 2a 6, fol. 57v-59 (1352 г.), X 2a 9, fol. 232-233v (1380 г.), X 2a 9, fol. 242-243v (1381 г.). Дела об инцесте: ANF. X 2a 7, fol. 293-294v (1366 г.), X 2a 9, fol. 232-233v (1380 г.). Дела о конкубинате: ANF. X 2a 9, fol. 132v-134v (1378 г.), X 2a 9, 242-243v (1381 г.); Registre criminel du Châtelet de Paris. T. 2. P. 221–247 (1391 г.). Дела о семейной проституции (случаи, когда сводни и проститутки являлись кровными родственницами): ANF. X 2a 15, fol. 111v-112 (1405 г.); Registre criminel du Châtelet de Paris. T. 1. P. 41–47 (1389 г.).

Вернуться

118

Например, в 1353 г. дело об изнасиловании жены истца, в результате которого она потеряла ребенка и скончалась, рассматривалось в рамках более крупного процесса о частном вооруженном конфликте (guerre privée): ANF. X 2a 6, fol. 62–65 (1353 г.). В 1363 г. в спор из-за имущества супруги вступили два ее мужа: первый, законный, супруг и второй, который похитил женщину и вынудил ее выйти за него замуж, намереваясь получить в свое управление ее имущество: ANF. X 2a 7, fol. 128v-132v (1363 г.). В 1379 г. факт похищения девочки семи лет стал достоянием общественности потому, что сама потерпевшая обратилась спустя 10 лет в суд, обвинив похитителя в том, что он собирается насильно выдать ее замуж за собственного сына и присвоить себе ее наследство: ANF. X 2a 9, fol. 207v-210 (1379 г.).

Вернуться

119

Характерным примером такого расследования может служить дело 1391 г., когда в нападении на аббатство в городке Ранжи обвинялись сразу шесть человек. Все они заявили на следствии, что причиной их преступления стал факт незаконного сожительства местного кюре с юной девушкой, которую они хотели забрать с собой, поскольку она являлась сестрой одного из нападавших. Ту же информацию подтвердили и вызванные в суд свидетели. Иными словами, о конкубинате священника было давно и хорошо известно всем жителям Ранжи: Registre criminel du Châtelet de Paris. T. 2. P. 221–247 (1391 г.).

Вернуться

120

Например, в 1382 г. в парламенте обсуждалась судьба 70-летней дамы де Треналь (dame de Trainal), являвшейся сообщницей своего старшего сына-шевалье, который выкрал замужнюю женщину из ее дома, изнасиловал ее и заставил стать его женой (espousée): ANF. X 2a 11, fol. 3-3v (1382 г.). В 1389 г. в сводничестве (maquerelle publique et commune) была обвинена Катрин, супруга Анри дю Рокье. Женщина выступила сутенершей собственной золовки по имени Марго, «продав ее» (vendu) некоему шевалье, который лишил юную особу девственности (lequel a eu son pucelage): Registre criminel du Châtelet de Paris. T. 1. P. 41–47 (1389 г.).

Вернуться

121

Тогоева О. И. Когда преступник – свинья. «Дурные обычаи» и неписаные правила средневекового правосудия // Многоликая софистика: нелегитимная аргументация в интеллектуальной культуре Европы Средних веков и раннего Нового времени / отв. ред. П. В. Соколов. М., 2015. С. 403–436; Она же. «Истинная правда». Языки средневекового правосудия. М., 2022. C. 10, 23–25, 119–151.

Вернуться

122

Что касается регистров церковных судов Парижа и его окрестностей, то их характер предполагал фиксацию любых событий, так или иначе связанных с судебной сферой: гражданских и уголовных дел, прав наследования, вопросов юрисдикции. Как следствие, практически все эти записи (в том числе – тексты приговоров) носили чрезвычайно краткий характер.

Вернуться

123

Ту же особенность составления судебных документов, но на сей раз происходящих из архивов Ватикана, отмечал Андре Куртманш: Courtemanche A. Morale sexuelle des clercs et des laïcs à Fréjus au XIVe siècle // Revue de l'histoire des religions. 1992. T. 209 (4). P. 349–380, здесь Р. 365–366, 371.

Вернуться

124

Этот сборник, составленный секретарями уголовного суда Парижского парламента Этьеном де Гиеном и Жоффруа де Маликорном, представлял собой первый (из известных нам) опыт классификации уголовных преступлений и подробной записи показаний обвиняемых: Confessions et jugements de criminels au Parlement de Paris. P. 11–26.

Вернуться

125

О единственном за рассматриваемый период процессе, в ходе которого обсуждалось принуждение к гомосексуальным отношениям, см. ниже: Глава 5.

Вернуться

126

Тогоева О. И. «Истинная правда». С. 134–139.

Вернуться

127

Например, в 1350 г. подобное решение о розыске было вынесено Парижским парламентом по просьбе Жанны де Босе, виконтессы де Туар, обвинявшей шевалье Мореля Одуэна и его сообщников в разграблении принадлежавшего ей городка Сен-Солин и многочисленных изнасилованиях местных жительниц: ANF. X 2a 5, fol. 189 (1350 г.).

Вернуться

128

«Скандалом» (scandale) было названо в 1368 г. похищение девочки 10 лет, являвшейся, тем не менее, законной супругой потерпевшего. В связи со смертью этого последнего с иском в парламент обратился его брат: ANF. X 2a 8, fol. 66–67 (1368 г.).

Вернуться

129

ANF. X 2a 6, fol. 57v-59 (1352 г.).

Вернуться

130

ANF. X 2a 7, fol. 293-294v (1366 г.).

Вернуться

131

ANF. X 2a 9, fol. 132v-134v (1378 г.).

Вернуться

132

«Ledit Jehan, oultre son gré, consentement et volenté, la prist par la main et la mena en sa chambre, et la geta sus son lit, et se efforça de la despuceller… Et aveques ce, pour ce que ycelui Jehan ne la post despuceller sus son lit, il l'embrassa et l'apporta sus une table… et ferma l'uis, et là, sus ycelle table, la corrompy et despucela tout oultre, et lui mist les mains sous lui, afin que elle ne se peust aider, et aussi son chapperon sus sa bouche, afin que l'en ne l'oïst crier» (Registre criminel de la justice de Saint-Martin-des-Champs. P. 187–188).

Вернуться

133

«Elle avoit veue et visitée bien et diligemment ladite Jehannete, là où il appartenoit à veoir, visiter et tater, et que ycelle Jehannete estoit corrumpue, dessirée et despucellée tout oultre et de nouvel» (Ibid. P. 188). Следует отметить, что и другие жалобы на изнасилования, поданные в церковные суды Парижа и его окрестностей, несмотря на общий характер этих регистров, отличались полнотой и детализацией: Ibid. P. 40–43, 87–89, 124–125; Tanon L. Op. cit. P. 327–328.

Вернуться

134

ANF. X 2a 8, fol. 54v-56 (1368 г.), X 2a 8, fol. 101v-102v (1369 г.), X 2a 9, fol. 37–38 (1376 г.).

Вернуться

135

Именно на это надеялся отец девушки, которую сначала соблазнил, а затем изнасиловал лейтенант королевского прево Парижа. В своей апелляции, поданной в парламент, мужчина прямо указал, что осуждение виновного приведет к возвращению его дочери потерянных «достоинства и репутации»: ANF. X 2a 6, fol. 75-77v (1353 г.).

Вернуться

136

Такой приговор был вынесен, в частности, в 1368 г. по упомянутому выше делу священника, побывавшего в тюрьме местного сеньора: см. прим. 1. Виновных приговорили к полной конфискации имущества и вечному изгнанию из королевства.

Вернуться

137

Регистры писем о помиловании представляют собой одну из наиболее полных серий французских средневековых судебных документов. Самое первое из известных нам писем было выдано в мае 1304 г. (ANF. JJ 37. № 26), и вплоть до 1500 г. в архивах королевской канцелярии не выявлено практически ни одной лакуны: Gauvard C. «De grace especial». Crime, Etat et société en France à la fin du Moyen Age. P., 1991. P. 64–65.

Вернуться

138

Основные этапы формирования института королевского помилования см. в: Duparc P. Les origines de la grâce dans le droit pénal romain et français du Bas-Empire à la Renaissance. P., 1970.

Вернуться

139

Подробнее о правилах составления письма о помиловании, призванного в первую очередь обелить его автора и представить произошедшие события в выгодном для него свете, см. ниже: Глава 2.

Вернуться

140

«Nous ne ferons pardons ou remissions de murdres ou de mutillacions de membres…, ne de ravissement ou efforcement de femmes, memement de religions, mariees ou pucelles, de feus bouter en eglises ou en autres lieux…, de trieves, asseurement ou paix jurees, rompues ou brisees… ou autres cas semblables plus grans et se estoit par importunité. Nous voullons que il ne vaille et que obey n'y soit» (Ordonnances des roys de France. T. 3. P. 128, курсив мой. – О. Т.). Данный ордонанс не возымел ни малейшего влияния на судебную практику XIV–XV вв.: Gauvard C. «De grace especial». Р. 909–913.

Вернуться

141

Ibid. P. 573.

Вернуться

142

«Et d'un petit coustel fendi audit Merigot la couille et lui osta les couillons en luy disant qu'il ne luy feroit aucun mal fors seulement es membre don't il avoit villene sa femme» (ANF. JJ 155. № 298, 1400 г.).

Вернуться

143

«Pour doubte de estre villennee de son corps et violee, disant audit Brunet que avec lui n'iroit point… en son deshonneur; et pour celle cause, ledit Brunet perseverant en son mal propos et dampnable, convoitant soustraire la fleur de virginalité d'icelle Perrote… la batist et injurast moult durement de grans buffes» (ANF. JJ 127. № 91b, 1385 г.).

Вернуться

144

«Le dit Colin la estoit couchié en son lit avec sadicte concubine… et entrerent lesdits suppliants et ceulx qui, avec euls, estoient audit hostel et firent lever sadicte concubine et la menerent hors dudit hostel et la cognurent charnellement aucuns d'icelle comaignie» (ANF. JJ 102. № 130, 1371 г.).

Вернуться

145

ANF. JJ 165. № 10 (1410 г.).

Вернуться

146

Данное наблюдение не позволяет согласиться со слишком, как представляется, общим выводом Клод Говар, полагавшей, что любые публичные разговоры об интимной жизни людей Средневековья являлись для них своеобразным табу: Gauvard C. Paroles de femmes: le témoignage de la grande criminalité en France pendant le règne de Charles VI // La femme au Moyen Age / Sous la dir. de M. Rouche. Maubeuge, 1990. P. 327–340, здесь Р. 336–337.

Вернуться

147

Эта аналогия прослеживается и по нормативным юридическим документам эпохи Средневековья: Тогоева О. И. «Мертвец возвращается к свету…»; Она же. «Истинная правда». С. 47–61, 339–341.

Вернуться

148

Как я уже упоминала, самое первое письмо о помиловании из дошедших до нас датируется маем 1304 г.: Gauvard C. «De grace especial». Р. 64.

Вернуться

149

Ibid. P. 63–64.

Вернуться

150

Braun P. La sorcellerie dans les lettres de rémission du Trésor des chartes // Actes de 102e Congrès national des sociétés savantes, Limoges, 1977. Section de philologie et d'histoire jusqu'à 1610. P., 1979. T. II. P. 257–278, здесь Р. 257–259.

Вернуться

151

Подробнее о формуляре «образцового» письма о помиловании см.: Gauvard C. «De grace especial». Р. 76–109.

Вернуться

152

Ibid. Р. 86–105; Braun P. Le valeur documentaire des lettres de rémission // La faute, la répression et le pardon. Actes du 107e congrès national des sociétés savantes, Brest, 1982. Section de philologie et d'histoire jusqu'à 1610. P., 1984. T. 1. P. 207–221; Davis N. Z. Fiction in the Archives. Pardon Tales and their Tellers in the Sixteenth-century France. Stanford, 1987 (франц. перевод: Eadem. Pour sauver sa vie. Les récits de pardon au XVIe siècle. P., 1988).

Вернуться

153

Gauvard C. «De grace especial». Р. 86–99.

Вернуться

154

Ibid. P. 573.

Вернуться

155

Тогоева О. И. Правдивая ложь, или Как ведьме обмануть короля // Стратегии обмана в обществах Средних веков и Нового времени / под ред. О. И. Тогоевой и О. Е. Кошелевой. М., 2017. С. 187–201.

Вернуться

156

Gauvard C. Honneur de femme et femme d'honneur. Р. 161–162; Courtemanche A. La rumeur de Manosque. Femmes et honneur au XIVe siècle // Normes et pouvoirs à la fin du Moyen Age / Sous la dir. De M.-C. Déprez-Masson. Montréal, 1989. P. 127–142; Christoph S. Honor, Shame and Gender // Masculin/Féminin dans le roman arthurien médiéval. Actes choisis du XVIIe Congrès International Arthurien / Ed. par F. Wolfzettel. Amsterdam; Atlanta, 1995. P. 26–33.

Вернуться

157

ANF. JJ 120. № 33 (1381 г.).

Вернуться

158

«Homme buveur, gormant et yvroing et de si mauvais gouvernement que tousjours eu esconveniemens» (Ibid.).

Вернуться

159

«Pour doubte de estre villennee de son corps et violee, disant audit Brunet que avec lui n'iroit point hors de la dicte maison ne ailleurs en son deshonneur, et pour celle cause, ledit Brunet perseverant en son mal propos et dampnable, convoitant soustraire la fleur de virginalité d'icelle Perrote… le batist et injuriast moult durement de grans buffes» (ANF. JJ 127. № 91b, июнь 1385 г.).

Вернуться

160

«Doubtant le deshonneur, vitupere et corrumpement de la virginité de son corps et estre deshonoree ou morte» (Ibid.).

Вернуться

161

По подсчетам Клод Говар, дела о сексуальном насилии над женщинами упоминаются примерно в 3 % писем о помиловании и всего в 1 % приговоров Парижского парламента (Gauvard C. Honneur de femme et femme d'honneur. P. 166).

Вернуться

162

Ibid. Р. 168; Eadem. Paroles de femmes.

Вернуться

163

«Avoit prestres, clers, et autres telement qu'elle ne faisoit et ne tenoit compte de son mary et estoit femme publique et se gouvernoit comme ribaude publique» (ANF. JJ 160. № 116, декабрь 1405 г.).

Вернуться

164

«[Elle] est de petit gouvernement, a suivi gens d'armes l'espace de deux ans et est fort menteresse par commune renommee, par quoy ne doit la Court adjouster foy a chose qu'elle dit» (ANF. X 2a 24, fol. 91v, ноябрь 1455 г.).

Вернуться

165

«[Elle est] de petit gouvernement, vivant lubriquement et dissolument cum pluribus… est aussi mal parlant, diffamant toutes gens et qui se glorifie de dire mal d'autruy» (ANF. X 2a 25, fol. 155, март 1451 г.).

Вернуться

166

Вот почему, к примеру, в 1447 г. Одетт Сабатье, будучи замужем, пожелала скрыть, что ее изнасиловал Жан Ле Вогри по прозвищу Страшила (Terrible), и заключила с ним мировое соглашение, дабы «сохранить достоинство» (couvrir l'onneur d'icelle femme). Тем не менее, спустя некоторое время Одетт вместе с мужем вынуждена была все же обратиться с жалобой на своего обидчика в Парижский парламент, поскольку Жан поспешил получить письмо о помиловании за это преступление, что не только нарушило достигнутые ранее договоренности, но и делало позор молодой женщины публичным достоянием: ANF. X 2a 24, fol. 179 (май 1447 г.).

Вернуться

167

«Rapt, adultere et avortement sont crimes capitaux» (ANF. X 2a 25, fol. 86v, декабрь 1446 г.).

Вернуться

168

См. прим. 2 на с. 63.

Вернуться

169

Gauvard C. Honneur de femme et femme d'honneur. Р. 162, 182.

Вернуться

170

Pastré J.-M. Droit matrimonial et loi naturelle dans les fabliaux allemands // Le droit et sa perception dans la littérature et les mentalités médiévales / Actes du Colloques du Centre d'études médiévales de l'Université de Picardie. Göppingen, 1993. P. 145–153, здесь Р. 151.

Вернуться

171

«S'en sailly hors de l'hotel par une fenestre, et s'enfuy par le vergier dudit hostel» (ANF. JJ 155. № 298, ноябрь 1400 г.).

Вернуться

172

«Et d'un petit coustel fendi audit Merigot la couille et lui osta les couillons en luy disant qu'il ne luy feroit aucun mal fors seulement es membre dont il avoit villene sa femme» (Ibid., курсив мой. – О. Т.). Письмо частично опубликовано: Choix de pièces inédites relatives au règne de Charles VI / Publ. par L. Douët d'Arcq. P., 1864. T. 2. P. 73–76.

Вернуться

173

ANF. X 2a 14, fol. 17v-18 (март 1401 г.).

Вернуться

174

Gauvard C. Honneur de femme et femme d'honneur. Р. 164.

Вернуться

175

К тем же выводам приходил в свое время на итальянском материале Гвидо Руджеро: Ruggiero G. «Più che la vita саrо». Onore, matrimonio e reputazione femminile nel tardo Rinascimento // Quaderni Storici. 1987. № 66. P. 753–775.

Вернуться

176

Подробнее см.: McNulty J.B. The Lady Aelfgyva in the Bayeux Tapestry // Speculum. 1980. T. 55. № 4. P. 659–668.

Вернуться

177

Факт соблазнения в данном случае подтверждался жестом клирика, касавшегося рукой лица женщины. В средневековом обществе такое прикосновение считалось совершенно недопустимым, поскольку обладало сексуальными коннотациями: Gauvard C. «De grace especial». P. 726–727.

Вернуться

178

Подробнее о трактовке этих двух сцен см.: McNulty J.B. Op. cit. P. 666–668; Schmitt J.-C. La raison des gestes dans l'Occident médiéval. P., 1990. P. 258–260.

Вернуться

179

Le Jan R. Famille et pouvoir dans le monde franc, VIIe-Xe siècles. Essai d'anthropologie sociale. P., 1995. P. 90–94, 225–241.

Вернуться

180

«Pourquoy de rechief le dit suppliant eust requis et prié à icelui prestre, que plus il vensist en sondit hostel, et que sa dicte mère en estoit grandement blasmée, ou déshonneur de toute sa ligné» (Choix de pièces inédites. T. 2. P. 22–25, здесь Р. 23, курсив мой. – О. Т.).

Вернуться

181

«Courroucier lui et le lignage de lui et de la dicte femme» (ANF. JJ 127. № 205, ноябрь 1385 г.).

Вернуться

182

«Amour naturelle qu'il avoit a ladicte Jehannette qui est fille de sa femme et le deshonneur que ledit Тorroil lui faisoit» (ANF. JJ 155. № 137, июнь 1400 г.).

Вернуться

183

Абеляр П. История моих бедствий / Издание подготовили Д. А. Дрбоглав, Н. А. Сидорова, В. А. Соколов, В. С. Соколов. М., 1959. С. 30.

Вернуться

184

«Meu en ceste partie d'amour et affinité de lignage pour l'onneur de lui et de sadicte cousine» (ANF. JJ 165. № 305, май 1411 г.). Похожий пример: ANF. JJ 127. № 112 (июнь 1385 г.).

Вернуться

185

В данном случае я не рассматриваю специально дела, когда наказанием за адюльтер становилось убийство прелюбодея. Смертная казнь, постепенно приобретавшая в средние века характер универсального наказания, очень быстро утратила символическую связь с конкретными составами уголовных преступлений, за которые назначалась: Morel B. Une iconographie de la répression judiciaire. Le châtiment dans l'enluminure en France du XIIIe au XVe siècle. P., 2007. P. 36–88; Gauvard C. Condamner à mort au Moyen Age. Pratiques de la peine capitale en France, XIIIe-XVe siècle. P., 2018. P. 161–185. Меня же в первую очередь будет интересовать именно эта составляющая наказаний, полагавшихся в средневековый период за измену.

Вернуться

186

ANF. X 2a 6, fol. 57v-59 (январь 1353 г.).

Вернуться

187

ANF. JJ 207. № 161 (ноябрь 1482 г.).

Вернуться

188

Подробным образом он рассмотрен в: Gauvard C. «De grace especial»; Dean T. Marriage and Mutilation: Vendetta in Late Medieval Italy // Past and Present. 1997. № 157. P. 3–36, особенно Р. 34–35.

Вернуться

189

В письме о помиловании, дарованном Роберу де Салю, речь, естественно, могла идти только о том, что это его достоинство было ущемлено, а затем – через кастрацию соперника – восстановлено.

Вернуться

190

Абеляр П. Указ. соч. С. 31.

Вернуться

191

Там же. С. 83.

Вернуться

192

Там же. С. 31 (курсив мой. – О. Т.). На публичный стыд и позор, пережитые Абеляром, обращал в свое время внимание и А. Я. Гуревич: Гуревич А. Я. Индивид и социум на средневековом Западе. М., 2005. С. 396–399.

Вернуться

193

«Narravit frater Hemericus Coloniensis… quod quidam, qui multum luxuriose vixerat, in fine niger factus ut carbo, torquebatur a dyabolo, maxime membris genitalibus, ita fortiter quod nulla pena tormento suo, ut asserebat, posset comparari; et petebat sibi dari rasorium ut illa amputaret, ne dyabolus in eis haberet materiam vexandi eum; et cum non daretur, volebat surgere, sed non valebat; et in illo dolore mortuus est» (Anecdotes historiques, légendes et apologues tirés de receuil inédit d'Etienne de Bourbon / Publiés par A. Lecoy de la Marche. P., 1877. Р. 391. № 453).

Вернуться

194

«Cuius genitalia exusta sunt, reliquo corpore intacto. Quae filius eius accurens, calcando extinxit, et avulsit. Ex quo patet fornicatorem illum fuisse» (Caesarii Heisterbacensis monachi ordinis cisterciensis Dialogus Miraculorum / Textum ad quatuor codicum manuscriptorum editionisque principis fidem accurate recognovit J. Strange. Coloniae; Bonnae; Bruxellis, 1951. Bd. 1–2. Bd. 2. S. 238–239. Dist. X. Cap. XXIX).

Вернуться

195

Гуревич А. Я. Культура и общество средневековой Европы. С. 289.

Вернуться

196

Бартошек М. Римское право. Понятия, термины, определения / пер. Ю. В. Преснякова. М., 1989. С. 93, 152, 308.

Вернуться

197

Термин Гвидо Руджеро: Ruggiero G. Constructing Civic Morality, Deconstructing the Body: Civic Rituals of Punishment in Renaissance Venice // Riti e rituali nelle società medievali / A cura di J. Chiffoleau, L. Martines, A. Paravicini Bagliani. Spoleto, 1994. P. 175–190, здесь Р. 180.

Вернуться

198

В частности, правило талиона не применялось в делах, касавшихся преступлений сексуального характера. Например, за адюльтер как женщине, так и ее любовнику грозила «обычная» смертная казнь: Morabito M. Droit roman et réalités sociales de la sexualité servile // Droit, histoire et sexualité / Textes réunis et présentés par J. Poumarede et J.-P. Royer. Lille, 1987. P. 3–20, здесь Р. 7.

Вернуться

199

О наказаниях, принятых в Византии в отношении подобных преступлений (адюльтера, совращения, похищения женщины) и предусматривавших членовредительство (публичную порку, бичевание, обрезание волос), см.: Kazhdan A. Byzantine Hagiography and Sex in the Fifth to Twelfth Centuries // DOP. 1990. Vol. 44. P. 131–143, особенно Р. 135–136; Karlin-Hayter P. Further Notes on Byzantine Marriage: Raptus – άρπαγή or μνηστείαι? // DOP. 1992. Vol. 46. P. 133–154, здесь Р. 141–142.

Вернуться

200

Lopez R. S. Byzantine Law in the Seventh Century and its Reception by the Germans and the Arabs // Byzantion. 1942/1943. T. 16. P. 445–461.

Вернуться

201

Об использовании принципа талиона во французском уголовном судопроизводстве см. некоторые замечания в: Gauvard C. Les juges jugent-ils? Les peines prononcées par le Parlement de Paris, vers 1380 – vers 1435 // Penser le pouvoir au Moyen Age (VIIIe-XVe siècles) / Textes réunis par D. Boutet et J. Verger. P., 2000. P. 69–87.

Вернуться

202

Ordonnances des rois de France. T. 1. P. 45, 99, 100, 296; T. 2. P. 48, 282; T. 12. P. 328.

Вернуться

203

«Estre, pour les causes dessus dites, tourné ou pillory, la langue percée, et bany à tousjours du royaume de France» (Registre criminel du Châtelet de Paris. Т. 2. P. 27).

Вернуться

204

ANF. JJ 118. № 30 (ноябрь 1380 г.).

Вернуться

205

Цит. по: Ямпольский М. Физиология символического. Книга I: Возвращение Левиафана. Политическая теология, репрезентация власти и конец Старого порядка. М., 2004. С. 76–77.

Вернуться

206

ANF. X 2a 6, fol. 361-363A (июнь 1357 г.).

Вернуться

207

ANF. X 2a 9, fol. 205vB-207vA (март 1379 г.).

Вернуться

208

Например: ANF. X 2a 6, fol. 75B-77vA (апрель 1353 г.); X 2a 6, fol. 190vB-193 (май 1354 г.); X 2a 7, fol. 13-16A (февраль 1360/1361 г.); X 2a 7, fol. 338vB-343A (май 1367 г.).

Вернуться

209

Салическая правда / пер. Н. П. Грацианского, под ред. В. Ф. Семенова. М., 1950. Ст. XXV. § 7.

Вернуться

210

Du Cange C. Glossarium mediae et infimae Latinitatis. Graz, 1954. Bd. 1-10. Bd. 2. S. 212.

Вернуться

211

Meyendorff J. Christian Marriage in Byzantium: The Canonical and Liturgical Tradition // DOP. 1990. Vol. 44. P. 99–107.

Вернуться

212

Как представляется, здесь находила свое развитие древнегреческая традиция, согласно которой сексуальное желание являлось естественным ответом именно на красоту человеческого тела, неважно, мужского или женского: Dover K. J. Classical Greek Attitudes to Sexual Behavior // Arethusa. 1973. Vol. 6. № 1. P. 59–73.

Вернуться

213

Kazhdan A. Op. cit. P. 134–135, 143.

Вернуться

214

Той же участи, по мнению итальянских судей, заслуживали и пассивные гомосексуалисты, приравниваемые к женщинам (Ruggiero G. Constructing Civic Morality. Р. 181). Подобное «уравнение в правах», возможно, также было воспринято средневековой правовой традицией из греческой. Подробнее см.: Dover K. J. Greek Homosexuality. L., 1978. P. 16, 187; Михайлин В. Ю. Тропа звериных слов. Пространственно-ориентированные культурные коды в индоевропейской традиции. М., 2005. С. 298–304.

Вернуться

215

Lett D. «Femme tenues» et «femmes connues». Concubinage et adultère dans trois status communaux marchésans du XVe siècle // Splendor Reginae. Passion, genre et famille. Mélanges en l'honneur de Régine Le Jan / Sous la dir. de L. Jégou, S. Joye, T. Leinhard, J. Schneider. Turnhout, 2015. P. 169–178, здесь Р. 174–175.

Вернуться

216

См. подробнее: Ruggiero G. Constructing Civic Morality. P. 180–183; Zorzi A. Rituali e cerimoniali penali nella città italiane (secc. XIII–XVI) // Riti e rituali. P. 141–157, здесь Р. 146–147. О значении диффамационного эффекта в такого рода наказаниях в Византии: Kazhdan A. Op. cit. О древнегреческих корнях подобного отношения, когда соблазнение женщины оскорбляло исключительно достоинство ее родственника-мужчины (отца или мужа), см.: Cohen D. Law, Society, and Homosexuality in Classical Athens // Past and Present. 1987. № 117. P. 3–21; Dover K. J. Classical Greek Attitudes. P. 62.

Вернуться

217

Ruggiero G. The Boundaries of Eros. Sex Crime and Sexuality in Renaissance Venice. N.Y., 1985. P. 17–19, 21–24, 43–49, 70–75, 90–92.

Вернуться

218

Edgerton S. J. Pictures and Punishment. Art and Criminal Prosecution during the Florentine Renaissance. Ithaca; L., 1985. P. 23–27; Baschet J. Les justices de l'au-delà. Les représentations de l'enfer en France et en Italie (XIIe-XVe siècles). Rome, 1993. P. 518–531.

Вернуться

219

Zorzi A. Op. cit. P. 151; Dean T. Op. cit. P. 14–15; Ruggiero G. Violence in Early Renaissance Venice. New Brunswick, 1980. P. 44–45, 164.

Вернуться

220

Интересно, что в некоторых сборниках обычного права убийство любовника жены даже не рассматривалось как уголовно наказуемое деяние. См., например: «Car il est clere chose que se uns hons defent a un autre par devant justice ou par devant bonnes gens qu'il ne voist plus entour sa fame ne en son ostel pour li pourchacier tel honte, et il, apres la defense, le trueve en fet present gisant a sa fame, s'il ocist l'homme et la fame, ou l'un par soi, il n'en pert ne cors ne avoir» (Beaumanoir Ph.de. Op. cit. T. 1. P. 472, курсив мой. – О. Т.).

Вернуться

221

«Et eust ledit Guillebert promis et juré en la presence desdiz arbitres aux saintes evangiles de Dieu et promis a faire serement sur le corps de Dieu sacré que jamais a ladicte femme ne retourneroit ne au dit suppliant ne la fourtreroit» (ANF. JJ 143. № 198, октябрь 1392 г.).

Вернуться

222

«Если кто кастрирует свободного человека, присуждается к уплате 8000 ден., что составляет 200 сол. Прибавление 12-е. Если же оторвет совершенно, присуждается к уплате 8000 ден., что составляет 200 сол.» (Салическая правда. Ст. XXIX. § 9). «Если кто лишит жизни свободного человека, или уведет чужую жену от живого мужа, присуждается к уплате 8000 ден., что составляет 200 сол.» (Там же. Ст. XV). К тем же последствиям могли привести и измена жены или ее изнасилование: плата за это преступление была эквивалентна плате за убийство или кастрацию: «Если кто возьмет чужую жену при живом муже, повинен уплатить 8000 денариев, что составляет 200 солидов» (Салическая правда. Капитулярий VI. Ст. XVII. § 1).

Вернуться

223

Интересно, что уже у греков понятия «стерильность» и «смерть» были равнозначны: Bowie A. M. Aristophanes: Myth, Ritual, and Comedy. Cambridge, 1993. P. 265–267.

Вернуться

224

Быт 24: 2–9. См. также: «И пришло время Израилю умереть, и призвал он сына своего Иосифа, и сказал ему: если я нашел благоволение в очах твоих, положи руку твою под стегно мое и клянись, что ты окажешь мне милость и правду, не похоронишь меня в Египте, дабы мне лечь с отцами моими: вынесешь меня из Египта и похоронишь меня в их гробнице. Иосиф сказал: сделаю по слову твоему» (Быт 47: 29–30).

Вернуться

225

О важности данного жеста и его символическом наполнении в средневековой французской экзегетике см.: Schmitt J.-C. Op. cit. P. 61–62.

Вернуться

226

В уже упоминавшемся выше деле 1353 г. о кастрации монаха истец требовал заплатить ему 10 тысяч парижских ливров за понесенный ущерб (ANF. X 2a 6, fol. 57v-59). В деле от 1368 г. говорилось о некоем экюйе, обвинившем местного священника в краже домашних животных и зерна и заключившего его на этом основании в собственную тюрьму. Там он «много раз» пытал несчастного, подвешивая его за гениталии и предлагая отказаться от Бога. В качестве наказания священник требовал взыскать со своего мучителя ту же сумму в 10 тысяч ливров (ANF. X 2a 8, fol. 54v-56, июнь 1368 г.).

Вернуться

227

При угрозе жизни вследствие многочисленных ранений: ANF. X 2a 6, fol. 54 (ноябрь 1352 г.). В случае убийства: ANF. X 2a 6, fol. 342vB-345 (февраль 1356/1357 г.); X 2a 7, fol. 34B-35A (сентябрь 1361 г.); X 2a 9, fol. 132vB-134v (август 1378 г.). Любопытно, что и за насильственное лишение девственности штраф составлял те же 10 тысяч ливров – в том случае, если преступнику удавалось избежать смертной казни. Именно такой приговор был вынесен, в частности, в 1401 г. сиру де Тюизи, сеньору де Шевриер, изнасиловавшему совсем юную девушку, но раскаявшемуся в содеянном и по собственному почину давшему признательные показания: ANF. X 2a 14, fol. 44v-47 (декабрь 1401 г.).

Вернуться

228

ANF. X 2a 9, fol. 37B-38 (июнь 1376 г.).

Вернуться

229

Тушина Г. М. Демографические аспекты социальной истории Прованса XII–XIV вв. // Женщина, брак, семья до начала Нового времени. Демографические и социокультурные аспекты / отв. ред. Ю. Л. Бессмертный. М., 1993. С. 83–88.

Вернуться

230

Courtemanche A. Morale sexuelle des clercs et des laïcs. P. 366.

Вернуться

231

Gauvard C. «De grace especial». Р. 790.

Вернуться

232

Eadem. Honneur de femme et femme d'honneur. P. 164–165. Данная норма опиралась на римское право – новеллу Юстиниана Que sit mulieris adulterae poena (nov. 134), предлагавшую двухлетнее заключение в монастыре для неверной женщины. Если по истечении этого срока супругам удавалось помириться, муж мог забрать жену домой, в обратном случае ему разрешалось развестись с ней и создать новую семью: Lovato A. Sulla novella 134 di Giustiniano // Carcer II. Prison et privation de liberté dans l'Empire romain et l'Occident médiéval / Ed. par C. Bertrand-Dagenbach et al. P., 2004. P. 71–92; Hillner J. Prison, punishment and penance in Late Antiquity. Cambridge, 2015. P. 322–326.

Вернуться

233

Именно такая норма права упоминалась в основном тексте «Кутюм Тулузы», записанном в 1286 г. За адюльтер наказывались не оба любовника, но лишь неверная супруга, которая теряла право распоряжаться своим приданым, а также имуществом мужа после его смерти: «Consuetudo est Tholose sive usus quod mulieres transducte per maritos suos ipsis viris premortuis lucrantur et debent recuperare de bonis ipsorum maritorum dotes et donationes propter nuptias seu agenciamentum… nisi forte ipse mulieres viventibusmaritis suis crimine adulterii fuerint condempnate et, post eandem condempnationem, quod mariti earum eas sibi non reconciliaverint vel inter ipsos conjuges pactum aliter non extiterit» (Gilles H. Les coutumes de Toulouse (1286) et leur premier commentaire (1296). Toulouse, 1969. P. 125–126).

Вернуться

234

Самое раннее упоминание адюльтера как общественно опасного преступления содержалось в первом варианте «Кутюмы Монпелье», датирующемся 1190 г.: Carbasse J.-M. «Currant nudi». La répression de l'adultère dans le Midi médiéval (XIIe-XVe siècles) // Droit, histoire et sexualité. P. 83–102, здесь P. 84–85.

Вернуться

235

В глоссе к «Кутюмам Тулузы», составленной в 1296 г., сообщалось об отказе от норм римского права, согласно которому любовнику неверной супруги отрубали голову, а ее саму брили наголо и ссылали в монастырь. Отныне судьи обращались к местному обычаю, заставляя обоих преступников пробегать по улицам города на глазах собравшейся толпы, а затем конфискуя их имущество: «Item videndum est qua pena hodie puniuntur adulterantes in civitate Tholose. Nam de jure comuni certa pena posita est, videlicet homo comittens adulterium debet decapitari. Mulier vero debet mitti in monasterium et debet tondi et verberari et de hac materia consuevit legi C. ad legem Jul. de adulteriis. l. quamvis in fi. et in aut. ibi posita. Set hodie de usu et consuetudine Tholose extraordinarie puniuntur. Nam pluries vidi currebant villam nudus cum nuda et erant judicati per sentenciam ad perdendum bona» (Gilles H. Op. cit. P. 256–257, курсив автора – О. Т.).

Вернуться

236

Описание «бега» и соответствующие выдержки из источников, за исключением специально оговоренных случаев, приводятся ниже по: Carbasse J.-M. Op. cit.

Вернуться