Ванесса Фрейк
Среди убийц. 27 лет на страже порядка в тюрьмах с самой дурной славой

© Ляшенко О.А., перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Посвящается подруге Джу и ее дочери Энни-Мэй. Я всегда буду вас любить.

Предисловие

Сегодня

Мне в нос ударяет сладко-соленый запах горячей выпечки. Я быстро достаю обжигающий противень с булочками из духовки и ставлю его на полку, чтобы немного остудить. В этот момент у меня звонит телефон.

– Слушаю! – отвечаю я, зажимая трубку между ухом и плечом и осторожно протыкая булочку, чтобы проверить, пропеклась ли она.

Это Пол. Он управляет кафе Анджелы Рид, которое находится неподалеку от главной площади живописного эссекского городка Сафрон-Уолден. Хороший парень. Он умеет осчастливить посетителей. Он знает, когда нужно прикусить язык, в отличие от меня, которая не может не высказать все, что у нее на уме. Возможно, именно поэтому я большую часть времени провожу не в самом кафе, а в подвале, где готовлю. Мне нравится печь.

– К нам только что пришла женщина и купила целую партию твоих фруктовых булочек! – восклицает он. – Когда будет готова новая?

Я была шокирована больше, чем кто-либо, узнав, что мои кулинарные творения стали столь популярными в городе. Бо́льшую часть жизни я питалась готовой разогретой едой, и никто даже представить не мог, что я буду печь безглютеновый лимонно-миндальный бисквит. Сегодня это лишь одно блюдо из моего репертуара.

– Булочки готовы, – отвечаю я, перекладывая их в миску и помещая ее в кухонный лифт. Закрываю дверцу. Нажимаю на кнопку. Вуаля! Внезапно случается это. Кровь брызжет на кухонные поверхности, собирается в лужи на полу. Я зажмуриваюсь, пытаясь отогнать от себя воспоминание.

«Хорошо, что дальше?» – говорю я сама себе, надеясь, что так смогу оставаться в настоящем моменте. Хватаю миску и приступаю к приготовлению своего фирменного вишнево-миндального торта.

Начинаю взбивать сливочное масло с сахаром. Мне нужна легкая и пушистая текстура. Смесь комкуется и прилипает к ложке, словно грязь. Счищаю ее указательным и большим пальцами и снова мешаю. Делаю круговые движения ложкой, взбивая смесь.

В подвале я выпекаю с 08:00, когда началась моя смена. Лицо покрыто слоем муки. Тесто засохло в уголках ногтей. Этажом выше все тоже чем-то заняты. Местные жители приходят и уходят, забирая с собой кусочек любимого торта. Они заглядывают в кафе, чтобы выпить утреннюю чашку кофе и обсудить последние новости. Сафрон-Уолден – оживленный торговый городок, где слухи распространяются со скоростью света.

Правда, я – это единственный секрет, о котором никто не знает.

Мне нужно поскорее поставить свое вишнево-миндальное творение в духовку. Одно за другим я разбиваю четыре яйца в миску и перемешиваю. Воспоминание снова накатывает на меня, словно приливная волна. Внезапно я вновь оказываюсь там, в кухне промышленного масштаба в недрах тюрьмы…

Длинные хромированные рабочие поверхности были заставлены тарелками с обедом. Белый сухой багет с начинкой из куриного мяса, листа салата, огурца и чего-то очень подозрительного, что двигалось по салату. Желтая лампа на потолке мерцала, и этого было достаточно, чтобы свести человека с ума. Ее должны были заменить не раньше, чем через год. Я взглянула на свое отражение в серебристой тележке, которую мы заставляли тарелками и возили по корпусам. Я выглядела изможденной. У меня под глазами были синяки из-за многих долгих смен.

– Готовы, дамы? – спросила я. Слева от меня была женщина, осужденная за поджог и покушение на убийство, а справа – женщина, оказавшаяся в тюрьме за жестокое обращение с детьми. Современные кухонные помощницы.

Все случилось в мгновение ока, причем в буквальном смысле. Я давала указания Джейн Финч, а уже через секунду ей рассекли щеку. Мне казалось, будто все происходит в замедленной съемке. Сначала крови не было, кожа просто разошлась, обнажив бледно-розовую плоть и вены.

Джейн прикоснулась к лицу и спросила:

– Что это?

Я даже не успела бы ответить, кровь уже хлынула на стол. Она была повсюду.

Женщина уставилась на свои красные пальцы, ее тело задрожало. Глаза были выпучены от страха и шока. Я думала, что она сейчас потеряет сознание.

– Что происходит? – прошептала она.

Невредимая половина ее лица стала белой, как снег. Кровь брызгала по рабочей поверхности, заливая бутерброды.

– Господи! – воскликнула она. – А-а-а!

Джейн разразилась пронзительным криком. Один из надзирателей нажал тревожную кнопку на стене, а мы с другим надзирателем набросились на Кэрри Уэббер.

Кэрри Уэббер – одна из самых жестоких женщин-заключенных из всех, что я когда-либо встречала. Заключенные, надзиратели – ей было все равно, на кого нападать. Она целыми днями изготавливала оружие из всего, что попадалось ей под руку. Каждый вечер мы обыскивали ее камеру и неизменно находили смертельно опасные приспособления, изготовленные из доступных в тюрьме материалов. Заточки. Ножи, сваренные из пластика и бритвенных лезвий. Утром мы приходили снова и находили гарроту, сплетенную из туалетной бумаги и прочную, как веревка. Она всю ночь спала с ней под подушкой, планируя, на кого нападет в следующий раз.

Надзиратель удерживал Кэрри, пока я отнимала у нее сегодняшнее оружие: зубную щетку с двумя лезвиями, вставленными в расплавленный пластик. Это было смертельно опасное приспособление. Кэрри продумала его таким образом, чтобы он нанес максимальный ущерб. Она прекрасно понимала, что медсестре будет гораздо труднее зашить два близко расположенных пореза, чем один. Лицо Джейн оказалось навсегда изуродованным.

Мы просили Джейн никому не рассказывать, за что ее посадили, но она явно проигнорировала наш совет.

Каждый, кто причиняет вред детям, занимает самое низкое положение в тюремной иерархии, а преступление Джейн было особенно отвратительным. Она держала собственных детей, пока ее муж их насиловал.

Кэрри, вероятно, узнала об этом и решила, что Джейн заслуживает особого наказания.

Сирена ревела в моих ушах, словно дрель, пока Джейн продолжала кричать. Шум был невыносимым.

– Выведите ее отсюда! – скомандовала я. Кэрри сверлила меня пронзительными темными глазами. Она была крупной и коренастой женщиной и выглядела злобной. Вы знаете людей, которые так выглядят? В ее глазах отсутствовало какое-либо выражение, они были просто холодными и острыми.

Она извивалась и злилась, когда ее тащили в изолятор. Она была в ярости из-за того, что я прервала самосуд. Тем временем Джейн рыдала, пока медсестры вели ее накладывать швы. Она оставляла за собой кровавый след.

Я чувствую, как мой желудок выворачивается, когда вспоминаю это неприятное зрелище. Запах. Все, что связано с этим кошмаром, для меня крайне болезненно. Я очень боюсь крови, и даже крошечная ее капля вызывает у меня тошноту. Откладываю ложку и хватаюсь за край стола. Затем делаю глубокий вдох и долгий выдох, сдувая прошлое.

Чаще всего мне кажется, что это было очень давно, но иногда, причем в самые безобидные моменты, прошлое подкрадывается ко мне и снова тащит за трехметровые стены. Вообще, это неизбежно, учитывая, что я 27 лет проработала в тюрьме. Бо́льшую часть времени я – Ванесса, но иногда снова становлюсь Фрейк, Фрейки или просто «начальницей».

Сегодня пеку торты и пирожные, которые могут составить конкуренцию выпечке Мэри Берри[1] – по крайней мере, я себя в этом убеждаю. Шучу, конечно. Когда-то была руководителем отдела безопасности и управления в тюрьме Уормвуд-Скрабс. Я расскажу вам о своем пути из пункта А в пункт Б. Если вас легко шокировать или оскорбить, тогда вам лучше пройти мимо.

1. Новый человек в блоке

Уормвуд-Скрабс, март 2002 года

Думаю, будет справедливо сказать, что мой первый рабочий день в одной из самых известных британских мужских тюрем начался не очень хорошо.

Там была нехватка персонала, поэтому меня и еще одну надзирательницу перевели туда из другой тюрьмы. Так обстояли дела в тюремной системе, и я ничего не могла изменить.

У нас были только выходные, чтобы подготовиться после того, как на пороге моего дома появился человек из женской тюрьмы Холлоуэй с письмом. Это было немного похоже на то, что можно увидеть в фильмах, когда кому-то вручают судебные бумаги.

Протянув руку, женщина сунула мне конверт, а я просто посмотрела на нее, прекрасно понимая, что новости плохие. У меня очень развита интуиция, и вы убедитесь в этом, когда узнаете мою историю.

– Просто скажите, в чем дело, – попросила я, не желая заморачиваться с открыванием конверта.

– Вас переводят в Уормвуд-Скрабс.

У меня внутри все сжалось.

– Ладно, хорошо, – ответила я, изо всех сил пытаясь скрыть эмоции. – Когда?

– В понедельник.

В понедельник?! Вы, наверное, шутите!

– Отлично, спасибо, – сказала я, поджав губы. Когда закрыла дверь, сердце замерло, а решимость растаяла, оставив чистую, неразбавленную злость.

Я так и не открыла тот конверт. Выбросила. Как и сказала, все началось не очень хорошо.

Этой женской тюрьме я отдала шестнадцать лет своей жизни, а меня вот так вырвали из всего, что было мне знакомо, и поместили в мир, которого я намеренно избегала: мужскую тюрьму.

Я практически не разговаривала с Сарой, пока она везла нас в новую жизнь по лондонским пробкам. В голове роились мысли, и мне было страшно.

Это объяснялось репутацией Уормвуд-Скрабс.

Эта тюрьма, построенная в Викторианскую эпоху, была одной из старейших в Великобритании. Она была грязной, обветшалой и кишащей крысами.

У многих там были серьезные проблемы с наркотиками. Работая в этой сфере, ты постоянно слышишь разные истории. «Эта тюрьма по-прежнему не соответствует ожидаемым стандартам», – дипломатично описал это место старший тюремный инспектор. Ее оценили на три балла, ближе к двум. Четыре балла присваивалось лучшим тюрьмам, а один – худшим. Суть ясна.

Это была не только одна из самых грязных, но и одна из самых крупных британских тюрем. В ней отбывали наказание 1237 преступников, тогда как в тюрьме Холлоуэй их было от 400 до 500. Кроме того, «Скрабс», как ее называли, была известна своими заключенными. Йен Брэйди, виновный в «Убийствах на болотах»[2], Питер Сатклифф[3] по прозвищу «Йоркширский потрошитель», Лесли Грэнтэм[4], известный как Грязный Дэн из сериала «Жители Ист-Энда», Кит Ричардс из «Роллинг-Стоунз», Чарльз Бронсон[5], «самый жестокий заключенный Великобритании», Джордж Блейк, выдавший агентов М16 КГБ, – все эти люди отбывали там наказание. Что интересно, Уормвуд-Скрабс переводится со староанглийского как «лес, кишащий змеями».

Расположенная в центральном Лондоне, в районе Уормвуд-Скрабс неподалеку от Шепердс-Буш, тюрьма разместилась в непосредственной близости от городских, магистратских и королевских судов, поэтому ее в основном использовали как следственный изолятор. Вообще, около 80 % заключенных Уорвед-Скрабс находились там в ожидании приговора. С подозреваемыми, пребывающими под следствием, было гораздо больше проблем, чем с осужденными преступниками, но об этом мы поговорим позднее.

Короче говоря, меня направили в абсолютную дыру, заполоненную опасными мужчинами, которых обвиняли в совершении всевозможных преступлений: от изнасилований до заговоров о том, чтобы подорвать всю страну. Это была тюрьма категории Б, поэтому там отбывали наказание люди, совершившие одни из самых тяжких преступлений. Правда, то, что они совершили, меня не беспокоило: работая в тюрьме Холлоуэй, я встречала самых разных людей, начиная с серийных убийц и детоубийц и заканчивая членами Ирландской республиканской армии. В корпусе, где я работала, находилась Беверли Алитт по прозвищу «Ангел смерти». Она убила четырех младенцев и попыталась убить еще девять с помощью больших доз инсулина или калия. Она делала это, работая медсестрой в больнице Линкольншира. Что может быть хуже? Так что нет, меня не пугали совершенные ими преступления. Меня скорее пугало то, что эти люди были мужчинами.

Даже у весьма крепкой женщины ростом 175 сантиметров, какой я тогда была, не было ни малейшего шанса оказать сопротивление какому-нибудь двухметровому парню с телосложением шкафа, у которого в десять раз больше сил благодаря действию наркотиков, которые он только что получил контрабандой. Что, если все выйдет из-под контроля (в тюрьме это неизбежно) и на меня нападут? Смогу ли я поставить заключенного на место? Я, вне всяких сомнений, должна была оказаться в меньшинстве среди сотрудников. Понравится ли мне работать с коллегами-мужчинами? Будут ли они меня уважать? Я входила в мужской мир и боялась, что мне не хватит яиц, чтобы выжить в нем.

Конечно, я не могла сдаться. Я сама выбрала такую карьеру и не собиралась ее оставлять.

Я опустила стекло, чтобы выкурить еще одну сигарету. Четвертую. Я курила, как солдат, причем на голодный желудок. Мои органы переваривали сами себя.

Сара резко нажала на тормоз, когда очередной идиот резко выехал перед нами. Мы всю дорогу были в режиме «стоп-старт». Долгая дорога тоже была тем, к чему мне нужно было привыкнуть. До этого мне удавалось избегать лондонских пробок, ведь моя квартира находилась в пяти минутах ходьбы от Холлоуэй. Мне предоставили двухкомнатную квартиру в рамках программы обучения, когда я связала жизнь с тюремной системой. Я не хотела отказываться от нее, с какой стати? Злость, вот что я чувствовала, затягиваясь сигаретой. Я злилась и в то же время чувствовала горечь.

Мы находились на финальном отрезке пути. Это была Дю-Кэйн-роуд, и справа от нас располагалась Хаммерсмитская больница. До контрольно-пропускного пункта оставалось менее ста метров. Главный вход в Уормвуд-Скрабс. Я сомневаюсь, что в Великобритании найдется человек, который не узнает ее легендарные башни. Грозные. Пропитанные историей. Снятые в бесчисленном количестве фильмов и телешоу. Ворота в наше будущее. Меня затошнило.

Мы оставили автомобиль на парковке для персонала и пошли по дорожке. Мы до сих пор практически не разговаривали друг с другом. Хруст гравия под подошвой ботинок заполнял тишину.

На мне была униформа: черные брюки и белая рубашка, но без погон. Я наотрез отказалась от них в то утро, не желая ассоциироваться с Холлоуэй. Я разорвала все связи с тем местом в тот момент, когда получила письмо о переводе.

Служебный вход выглядел куда менее гламурно. Я не ожидала приветственной церемонии, но хотела хотя бы немного дружелюбия.

– Старший надзиратель Фрейк прибыла на службу, – доложила я, когда мы встали на входе. Я показала удостоверение личности.

Парень за стеклом просмотрел бумаги и поднял на меня глаза.

– У меня нет никакой информации о том, что вы должны были приехать, – ответил он.

Отличное начало. Я осмотрелась. Мне это все не понравилось. Прикуси язык, Ванесса.

– Подождите минуту, – сказал он и взял телефонную трубку. Я и не собиралась никуда идти. Мой сарказм зашкаливал. Я перевела взгляд на Сару, которая выглядела не менее ошарашенной. Я не верила в предзнаменования, но, может быть, кто-то пытался показать нам, что с этого момента все пойдет под откос? Серьезно, Ванесса, просто успокойся.

Я не знаю, сколько времени прошло, но в итоге за нами пришел руководитель отдела кадров. Все это время мы с Сарой разговаривали, и я пыталась себя контролировать. Уровень страха поднялся в десять раз, если это вообще было возможно. Поэтому, когда руководитель отдела кадров поприветствовала нас с широкой улыбкой, я была ошеломлена.

– Итак, дамы! – сказала она, указывая на нас. – Идемте в мой кабинет, я приготовлю вам чай.

Это была музыка для моих ушей. Чай и сигареты – две мои любимые вещи.

Нас проводили в сборное здание 1960-х годов с другой стороны от входа, которое не имело ничего общего с историческими зданиями, где нам еще предстояло оказаться. Мы с Сарой сели за стол напротив руководителя отдела кадров. Она весело болтала, пока я держала чашку чая. Женщина была очень милой и приветливой, но я была не в настроении для подобной болтовни.

– Как вы себя чувствуете, находясь здесь? – спросила она наконец.

Я пожала плечами. От лица нас обеих я ответила:

– А вы как думаете?

– Для вас это возможность начать все с чистого листа. Уормвуд-Скрабс будет относиться к вам так же, как вы к ней.

Я слегка пожала плечами.

– Хорошо.

Она доброжелательно улыбнулась.

Допив чай, я поставила кружку на край письменного стола.

– Куда же нам идти? – спросила я.

Несмотря на ее гостеприимство, я действительно была не в настроении для светских бесед. Мне просто хотелось продолжить работу и делать то, за что мне платили. Больше никаких промедлений.

Сару направили в службу безопасности, а меня – в крыло Д. Именно там находились преступники, приговоренные к пожизненному заключению из-за жестокости их преступлений. Это были худшие из худших.

Ранее я никогда не работала с такими заключенными. Конечно, я контактировала с ними в Холлоуэй, но не несла ответственность за них ежедневно. Как старшей надзирательнице корпуса мне нужно было отвечать за 244 из них.

– Вас сейчас проводят, – успокаивающим тоном сказала руководитель отдела кадров.

– Не нужно, – ответила я вызывающе или, как кто-то сказал бы, упрямо. – Просто скажите, где находится корпус, и я сама его найду.

Она внимательно на меня посмотрела, пытаясь считать выражение моего лица, а затем кивнула.

– Хорошо, как хотите. Мы дадим вам ключи, и вы доберетесь туда самостоятельно.

– Спасибо, – ответила я, поднимаясь и готовясь выскользнуть из кабинета и приступить к выполнению своих обязанностей без дальнейшей суеты и разговоров.

Мои шаги раздавались эхом, пока я шла по мрачным коридорам. Новенькие тюремные погоны, сверкающие на плечах, кричали заключенным, что я «свежая рыба»[6]. Если не считать дежурного персонала, ходящего туда-сюда, место было пустынным. Заключенные перемещаются между корпусами только во время «свободного потока», когда их ведут на работу или в учебные классы. Очевидно, в тот момент этого не происходило.

Мои первые впечатления? Тюрьма была огромной, в три раза больше Холлоуэй. Грязной. Обветшалой. Еще там воняло мужчинами, точнее говоря, грязными телами, нестиранной одеждой и мочой. Запах был настолько едким, что меня чуть не стошнило. Несмотря на зловоние, в этой тюрьме было что-то необычное. Проходя по ней, можно было почувствовать историю. Сложно передать словами, что это значит, но это своего рода вибрация. Все стены как будто были живыми и кишели призраками заключенных из прошлого.

Полагаю, до того, как тюрьму Холлоуэй снесли и отстроили заново в 1970-х годах, в ней царила такая же атмосфера. Однако, когда я там работала, она больше напоминала больницу с гигантскими корпусами, коридоры которых были похожи на коридоры психиатрической лечебницы.

Планировка Уорвуд-Скрабс была совсем другой. Пять корпусов, обозначенных от А до Д, пять внушительных краснокирпичных зданий, длинные лестницы с тремя или четырьмя площадками, соединенные каналом коридоров. Все это были отдельные структуры.

Стало интересно, какие характеристики у моего корпуса. Чудом удалось сориентироваться, не спрашивая дорогу. Выдали ключи, и теперь от заключенных, приговоренных к пожизненному сроку, меня отделяли две железные двери.

Звук ключа, поворачивающегося в тюремном замке. Металл по металлу. Долгий, пронзительный звук, от которого бегут мурашки. Он становится частью тебя, если ты работаешь в тюрьме.

Он и звон ключей в кармане с каждым шагом. Работая в Холлоуэй, я могла определить, кто вот-вот появится из-за угла, только по звуку. Пройдет совсем немного времени, и я уже здесь буду понимать, кто идет. Не зря британские тюрьмы называют «звенелки».

Как только первая дверь захлопнулась у меня за спиной, я заговорила сама с собой. Что бы я ни чувствовала внутри – нервы, волнение – ни при каких обстоятельствах я не могла этого показать. Как старшей надзирательнице корпуса мне нужно было продемонстрировать, что я здесь главная. Это должны были видеть другие надзиратели и, что самое важное, заключенные.

Преступники чуют страх за километр. Однажды я услышала от психолога, что женщина, подвергшаяся изнасилованию, ходит по-другому: быстрее и менее уверенно. Это настолько незначительные различия, что мы с вами их не заметим, но заключенные обращают внимание на такие особенности. Они ищут бреши в вашей броне, пытаются проникнуть к вам под кожу и начать доминировать. Я давно усвоила одну вещь: чтобы выжить в тюрьме, нужно носить маску. Выражение лица должно быть нейтральным, что бы ни случилось. Я никогда не показывала, что я на самом деле думаю, поскольку если заключенные поймут, что они задели человека оскорблениями или угрозами насилия, то они возьмут над ним верх.

Вторая – и последняя – дверь с лязгом захлопнулась, и мои стопы завибрировали. Перехватило дыхание. Черт возьми, это место просто огромное! Нечто подобное обычно показывают в кино. Четыре этажа, соединенные металлическими лестницами. Между этажами были натянуты сетки, чтобы заключенные не могли спрыгнуть и покончить с собой. Самоубийства составляют значительную часть тюремной жизни. Так как потолок был очень высоким, шум был оглушительным. БАМ! БАМ! БАМ! Звук ударов кулаками по дверям гремел у меня в ушах.

Был почти полдень, приближался обеденный перерыв (или «час общения», как мы его называем), и заключенные хотели, чтобы их выпустили. Ко мне подошел дружелюбный пожилой надзиратель. Он был представителем «старой школы»: безупречные манеры, серьезность. Вероятно, бывший военный.

– Кто вы, мэм? – вежливо спросил он.

Я глубоко вздохнула.

– Новый старший надзиратель.

– А, ясно, – сказал он, явно удивившись. – Не хотите чашечку чая?

– Да, спасибо. А потом я пройдусь по корпусу, и вы расскажете мне, что к чему.

Я была права насчет погон. Они действительно привлекали заключенных, словно цветы – пчел. Это поразительно, учитывая, насколько они были маленькими: одинокий кристалл с королевской короной на каждом плече, который показывал, что я старший надзиратель. Однако зоркие глаза заключенных ничего не упускали. Так как погоны были сияющими и меня там не видели раньше, они полагали, что я новенькая. Неопытная. Они думали, что смогут меня запугать, и именно это они и сделали, точнее говоря, попытались.

Разговоров во время обеда было много. Все происходило примерно так: заключенный подходил ко мне бочком, ерзал, смотрел слева направо и, убедившись, что другие дежурные надзиратели его не слышат, говорил:

– Выходит, вы новая старшая надзирательница?

– Да, все верно, – подыгрывала я.

– Вот что я вам скажу, мисс. Прошлая старшая надзирательница всегда разрешала мне дополнительное свидание.

Приговоренные к пожизненному заключению имели право на одно свидание с семьей и друзьями в месяц, и если они вели себя хорошо, то их награждали дополнительным свиданием, то есть всего выходило два в месяц. Тот заключенный хотел, чтобы я нарушила правила и независимо от его поведения разрешила ему дополнительную встречу с близкими. Он даже не догадывался, с кем имеет дело, но я ему подыграла. Не просто потому, что мне было забавно слушать, какую чепуху он несет, но и потому, что я могла многое почерпнуть из таких коротких разговоров. Точнее говоря, они давали мне понять, на кого обратить внимание и кто из заключенных главный игрок. Если им хватало наглости так разговаривать со мной, скорее всего, они занимались контрабандой. Я имею в виду не только наркотики, но и мобильные телефоны, оружие, сигареты, а также домашние – точнее, приготовленные в камере – алкогольные напитки. Так что я улыбнулась и подыграла, но кое-что приняла к сведению.

Вопросы продолжали поступать.

– Где вы раньше работали?

– А вы курите? (Проверка, смогут ли они выпросить у меня сигареты.)

– Сколько вы уже работаете? (Любимый вопрос.)

– О, пару лет! – отвечала я с растущей перекошенной улыбкой и искоркой в глазах.

Наконец они говорили:

– Получается, вы не новенькая?

– Нет, – ухмылялась я.

В первый рабочий день я уяснила три вещи. Во-первых, мой страх был необоснованным. Эти мужчины были в половину менее пугающими, чем я представляла. Более того, мне было с ними очень комфортно. К ним было применимо правило «что отдашь, то и получишь».

Эти парни оказались за решеткой за тяжкие преступления, но они были гораздо более предсказуемыми, чем женщины, с которыми я ранее работала.

Во-вторых, я поняла, что у надзирателей и заключенных были грязные рты. Думаю, в первый день работы в Уормвуд-Скрабс я услышала больше брани, чем за всю свою жизнь. Было много расистских высказываний, но я не знаю, почему. Я не хочу показаться ханжой, но мне кажется, что мужчины просто так себя ведут. Я не была впечатлена, но надеялась, что женское присутствие изменит манеру разговоров большинства сотрудников и заключенных.

Наконец, я поверить не могла, насколько грязным был корпус. Пол выглядел омерзительно и нуждался в хорошей полировке. В помещении стояла страшная вонь. Корпусу Д было необходимо женское вмешательство. К счастью для него, там появилась я.

2. Маска

Холлоуэй, 1986 год

«Свежая рыба! Свежая рыба! Свежая рыба!»

Каждый, кто смотрел фильм «Побег из Шоушенка», помнит сцену, в которой заключенные просовывают руки через решетку, хлопают в ладоши и кричат в адрес новенького: «Свежая рыба!» Они его запугивают. Проверяют. Пытаются его сломить. Топот и хлопки раздаются по всему крылу.

Именно свежей рыбой я чувствовала себя в первый день работы в тюрьме. На мне был синий нейлоновый комбинезон с большой наклейкой с надписью «надзиратель-стажер». Он привлекал к себе внимание. Все девять стажеров очень выделялись на общем фоне.

– Стажер! Стажер! Стажер! – кричали заключенные. Они не хлопали, но могли бы. Эти крики звенели у меня в ушах.

Через 12 недель я прошла обучение, сдала экзамены и вернулась в Холлоуэй, но на этот раз в официальной униформе. Я готова была приступить к первому рабочему дню.

Конечно, я была немного насторожена после такого приветствия, но надеялась, что теперь, когда я стала полноценным сотрудником тюрьмы, все будет по-другому.

Моя униформа состояла из широкой синей юбки А-силуэта, белой рубашки, жакета и синей фетровой шляпы, которую можно было сложить и убрать в карман, что было так же хорошо, как и отвратительно. Надзирательницы пользовались любой возможностью снять ее.

Мысль о том, чтобы работать и жить в Лондоне, меня вдохновляла. Я с одиннадцати лет росла в сельской местности рядом с Бедфордом, в графстве Бедфордшир, и это был мой первый опыт жизни в мегаполисе. Холлоуэй, расположенная на севере Лондона, была тюрьмой категории Б. Это была крупнейшая в Западной Европе женская тюрьма, управляемая женщинами. Там не было надзирателей-мужчин, но среди помощников надзирательниц мужчины были. Персонала не хватало. Когда я пришла туда работать, в штате недоставало 60–70 сотрудников, и многие часто отсутствовали по причине болезни. Я чувствовала, что дел будет много.

Не успела я пробыть на работе и пяти минут, как другая надзирательница остановила меня и без предисловий спросила:

– Так какой ты ориентации?

Это меня разозлило.

– Не твое дело! – выпалила я и вдруг испугалась, что переступила черту, установленную для меня и других новеньких.

К сожалению, подобных разговоров было много, причем таких, что моя первая реакция была еще вежливой!

В корпусе Д3, где я начинала работу, находились все новые заключенные. Я немного нервничала, ведь это был мой первый рабочий день. Мне было всего 23 года, и я была несколько наивной, несмотря на свой жесткий характер.

В последний раз разгладив свою нелепую юбку рукой, я прошла через решетчатые ворота в крыло Д3. Оказалось, что смена одежды не помешала мне быть «свежей рыбой».

– Ой-ой! Кто это здесь?

Заключенные, слонявшиеся по помещению в «час общения», прижимались спиной к перилам, чтобы дать мне пройти. Они так пристально смотрели на меня, что мне казалось, что их глаза просверлят во мне дырки.

– Чертова извращенка! – прокричала одна из заключенных.

– Извращенка! Стерва! – продолжали доноситься оскорбления.

Что бы вам ни рассказывали во время 12-недельного обучения, ничто не могло подготовить вас к реальности. Освистывания. Обзывания. Уничижительные комментарии. Все это было адресовано мне.

Как они вообще судили обо мне? По короткой стрижке? Вряд ли этого было достаточно. Они понятия не имели, кто я такая, и я поняла, в чем заключалась их игра. Они накручивали меня. Пытались спровоцировать. Проверяли, насколько легко я сломаюсь. Это была игра, и в те первые минуты я поняла, что мне нужна маска, иначе я стану жертвой.

Многие заключенные были огромными мужеподобными женщинами с очень короткими стрижками, татуировками и грязными ртами. У меня просто не было другого выбора, кроме как тоже стать мужеподобной. Я расправила плечи и стала делать большие и уверенные шаги по коридору. Если кто-то пялился на меня, я не отводила глаза и не опускала их, а смело смотрела на того человека. Это напоминало игру «ястребы и голуби». Кто отступит первым? Не я!

Это было похоже на вызов, и, дойдя до конца коридора, я ощутила внутреннюю дрожь. У меня руки слегка затряслись от адреналина. Я сунула их в карманы жакета и сделала несколько глубоких успокаивающих вдохов. У тебя все получается, Ванесса, не дай им взять над тобой верх. Я посвятила несколько месяцев обучению, чтобы получить эту работу, и была уверена, что это проблемы всех новичков.

Было приятно поделиться историями с другими девятью новенькими во время обеденного перерыва. Когда мы вышли из тюрьмы и стали искать местный паб, я поняла, что не одинока: практически все испытали аналогичные переживания этим утром, если не хуже. По крайней мере, в меня ничего не бросили и на меня не напали.

Местный паб был похож на забегаловку, но он находился поблизости, и в нем подавали сытную еду: пироги, картофельное пюре, рыбу в кляре с картофелем и горохом. На нас была униформа, но поверх нее мы надели обычные куртки, а фетровые шляпы убрали в карманы. Не было очевидно, где мы работали, но, думаю, каждый местный житель это понимал.

Хозяин заведения оказался очень дружелюбен, и он был рад принять группу девушек в своем пабе, который бо́льшую часть времени пустовал. Я чувствовала, как утреннее напряжение улетучивалось, пока я пила большой стакан диетической колы.

Мы ждали еду, когда дверь резко распахнулась. Бум! Она сильно ударилась о стену. Все подняли глаза на шумную компанию парней. Это были бестолковые ребята лет двадцати с небольшим, которые громко ругались. Я заметила, как владелец паба закатил глаза.

Наш столик находился на пути к бару. Мы продолжили разговаривать, стараясь не обращать внимания на этот сброд. Внезапно парень, который, вероятно, был заводилой, встал как вкопанный и остановил приятелей вытянутой рукой. Он пристально смотрел на нас, сощурившись.

Что ему нужно, черт возьми? Некоторые девушки ничего не заметили, но не я, ведь я внимательно наблюдала за ним, и в его поведении было что-то очень странное.

Он направился в нашу сторону в сопровождении своих дружков. Я понятия не имела, какие у него могли быть претензии к нам. Предположила бы, что это жалкая попытка познакомиться с нами, если бы не выражение гнева на его лице. Я заметила, как хозяин заведения переместился на ближнюю сторону бара, чтобы следить за компанией.

На парне были джинсы с пятнами краски, кроссовки и серая толстовка, в карманы которой он засунул руки. Лицо оказалось худым и обветренным, из-за чего он выглядел гораздо старше своего возраста. Его тонкие губы изогнулись в насмешке.

Желая привлечь к себе внимание, он качнулся на пятках и воскликнул:

– Вы только посмотрите! Это же компашка гребаных надзирательниц!

Черт возьми. У нас проблемы.

Затем он втянул голову, поджал губы и, к нашему ужасу, смачно плюнул на нас – будто из ведра окатило. Плевок пролетел мимо моего лица и приземлился на Кэти, сидевшую рядом со мной. Он упал ей на волосы и обрызгал щеку.

В нашей компании воцарилась ошеломленная тишина, а он радостно вытер рот тыльной стороной ладони. Стоявшие позади дружки смеялись.

– Здорово, приятель! – хихикали они.

– Так, никаких подобных выходок в моем пабе! – проревел хозяин.

Парень поднял руки, изображая фальшивое извинение, и подошел к бару.

– Нам кружку «Карлсберга», брат.

Хозяин неодобрительно посмотрел на него, а затем стал наливать напитки ему и его приятелям, предпочитая сохранить мир, а не устраивать сцену, выкидывая их за дверь.

Мне было очень жаль Кэти и остальных, пока они вытирали лица салфетками, а другие посетители паба просто смотрели. Это было оскорбительно и унизительно для них, и я была возмущена тем, что с ними так поступили. Это было гораздо хуже того, что мы пережили утром в тюрьме.

Почему он это сделал? Откуда такая ненависть? Я этого не понимала.

Так как я росла в сельской местности, моя жизнь была довольно защищенной, и я никогда не видела агрессивного поведения на публике. Время от времени между жителями Бедфорда случались споры, но они были не слишком жаркими. Я знала некоторых людей, называвших полицейских свиньями. Может быть, отношение этого парня было таким же? Менталитет, основанный на презрении к власти: они сажают нас в тюрьму, не дают веселиться. Отношение из серии «мы и они».

Кто знает?

Чем дольше я работала в тюремной системе, тем больше понимала, что общественность воспринимает надзирателей как низшую касту. Давали обидные прозвища и говорили о нас так, будто нам доставляет удовольствие держать людей в клетках. Им не было дела до всего хорошего, что мы делали, и до того, что мы сохраняли безопасность в стране.

Наша работа заключалась не только в том, чтобы проворачивать ключи: мы были психологами, социальными работниками, психиатрическими медсестрами/медбратьями и миротворцами. Большинство людей за всю жизнь не справились бы с тем, что мы делали за день.

Кстати, нам платили за это гроши. Можно заработать больше, переворачивая гамбургеры в закусочной. Ладно, хватит возмущений.

Разумеется, все эти мысли появились у меня позднее. В той ситуации, когда я смотрела, как мои подруги вытирают слюну с лиц, я просто злилась. Честно говоря, я была вне себя от гнева. Еще мне было грустно: хотя я безмерно гордилась своей новой карьерой и усилиями, вложенными в то, чтобы получить эту работу, я понимала, что никогда больше не буду носить униформу на публике. Мне совсем не хотелось разборок после тяжелого рабочего дня. Каждый выбирает свой путь.

Неудивительно, что после произошедшего у нас пропал аппетит, и мы не хотели дышать одним кислородом с этими идиотами ни секундой дольше, поэтому мы вернулись в тюрьму. Первый рабочий день выдался паршивым, но я надеялась, что дальше будет лучше. Даже мысли не допускала о том, чтобы опустить руки. Я не из тех, кто сразу сдается. Если что-то начинаю, то довожу дело до конца. Я бы ни за что не сдалась, разве только из-за проблем со здоровьем.

Как бы то ни было, я неплохо научилась надевать маску, и мне было бы жаль потерять новый набор навыков. Вскоре после начала работы в Холлоуэй пришлось протестировать эти навыки во время работы с очень известной убийцей. Эта женщина не угрожала мне и не пыталась вывести из себя, но она была одной из тех, кто замечает малейшие изменения в выражении лица. Я не хотела доставлять ей такое удовольствие, особенно после того, что она делала с детьми.

Тем не менее встреча с ней застала меня врасплох.

Было позднее утро, и некоторых надзирательниц попросили сопроводить четырех заключенных в Кукхэм-Вуд, которая в то время была единственной женской тюрьмой в Кенте, а сегодня это тюрьма для несовершеннолетних. Надзирательницы по очереди перевозили заключенных в другие тюрьмы или сопровождали их на судебные слушания, и теперь настал мой черед.

Меня воодушевляла перспектива взглянуть на другую большую тюрьму. Мне было интересно узнать, чем она отличалась от Холлоуэй. Может, я когда-нибудь захочу работать там. Кроме того, было бы неплохо прокатиться в фургоне и сменить обстановку на несколько часов.

Процедура перевозки заключенных из одной тюрьмы в другую была довольно сложной. Как младшая из трех собравшихся надзирательниц, я должна была делать и то, и другое, и третье: собрать вещи заключенных, удостовериться в правильном оформлении документов, и, что самое важное, убедиться в наличии судебных предписаний, поскольку без них тюрьма не приняла бы заключенных ни при каких обстоятельствах.

Мы сопроводили преступников в фургон, представлявший собой приподнятый микроавтобус. Такие машины называли автобусами для фей, хотя я понятия не имела, почему. Может быть, потому что феи сидят высоко над землей на поганках? Женщин приковали наручниками друг к другу таким образом, чтобы они не смогли сбежать в случае засады, аварии и других ситуаций, которые грозят бегством заключенных.

Иерархия имеет основное значение в тюремной системе, и, поскольку я была младшей, мне «повезло» сидеть в задней части фургона над колесами, где я могла почувствовать каждый бугор или выбоину на дороге. Как здорово!

Старшая надзирательница проводила нас до ворот.

– Наденьте шляпу, – сказала она моей коллеге. Я ощутила прилив гордости из-за того, что и так была в шляпе. Правда, как только мы выехали из ворот и свернули налево на Холлоуэй-роуд, мы все сняли шляпы и сунули их в карманы.

Долгая дорога до Кента была непримечательной. Я смотрела в окно, наблюдая за тем, как город уступает место сельскому пейзажу. Я старалась отвлечься от болтовни заключенных на фоне. Они говорили о парнях и косметике и надеялись, что в Кукхэме их поместят в одну камеру.

У ворот тюрьмы, недалеко от приемного отделения, нас встретила старшая надзирательница. Крупная женщина, похожая на школьную матрону.

Неожиданно она завопила:

– Май-ра!

Мы посмотрели друг на друга в недоумении: зачем так кричать?

Из-за угла здания появилась женщина. На ней был мешковатый пестрый джемпер, который явно видел лучшие времена.

– Майра, приготовь дамам чай, – скомандовала старшая надзирательница.

– Хорошо, мисс, – кивнула женщина.

Затем она подошла к каждой из нас и спросила о наших пожеланиях.

– Чашку чая с двумя ложками сахара, пожалуйста, – сказала я.

Майра была очень услужливой и вежливой. Она зашла в помещение, чтобы приготовить нам напитки. Тем временем старшая надзирательница повернулась к нам и подняла бровь.

– Вы ведь знаете, кто это, да?

Я понятия не имела.

– Майра? – сказала я.

– Да. Кто такая Майра? – спросила она, желая, чтобы я продолжила.

– Я не знаю. Она отвечает за чай?

Это было слишком дерзко с моей стороны.

– Это, – она сделала паузу, создавая напряжение, – Майра Хиндли.

– Ну да, конечно, – усмехнулась я.

– Это действительно Майра Хиндли, – сказала она. Ее глаза расширились в попытке меня впечатлить.

Майра Хиндли отбывала пожизненный срок за пытки и убийства пятерых детей вместе со своим сообщником Йеном Брейди в 1960-х годах. Пресса окрестила ее одной из злейших женщин Великобритании.

– Тогда будем надеяться, что она хотя бы приготовит вкусный чай, – ответила я в своей типичной сухой манере.

Я не сложила два и два, потому что она вообще не была похожа на себя на том фото, где у нее пристальный взгляд и платиновые волосы. Теперь они были мышиного оттенка, но все еще коротко подстрижены. На ней был старый шерстяной джемпер, в котором она выглядела неряшливо. Она была среднего веса для своего 165-сантиметрового роста. Короче говоря, в толпе она бы не выделялась, это точно.

Я слышала много историй о Хиндли с начала работы в Холлоуэй, большинство из которых были связаны с ее навыками манипуляции. О том, как она управляла тюремным персоналом, ходили легенды, и все знали о том, как она попыталась уговорить надзирательницу Пэт Кэрнс вызволить ее из тюрьмы и сбежать с ней в Австралию.

Все эти мысли проносились у меня в голове, пока серийная убийца не вернулась с кружками чая. Я не могла заставить себя думать о совершенных ей преступлениях. Это было ужасно. Бо́льшая часть подробностей того, что она делала с детьми, не попала в газеты, потому что они были слишком садистскими.

– Вот, пожалуйста, – сказала она, протягивая мне кружку.

Не подавай вида, Ванесса. Я сделала нейтральное выражение лица. Маска была надета.

Я ознакомилась с ее профилем: Майра Хиндли была чистейшего вида нарциссом. Она получила бы огромное удовольствие при виде моего шокированного лица. Она жаждала известности. Хотела, чтобы ее боялись и уважали. Ничто не доставило бы ей такого удовлетворения, как вид моих округлившихся глаз при ее возвращении, но я не собиралась доставлять ей удовольствие тем, что она меня впечатлила.

– Большое спасибо, – сказала я.

– Я могу еще что-то сделать для вас? – спросила она сладким голосом. Было сложно поверить, что она способна на такую жестокость. Разница между женщиной, подававшей нам чай, и женщиной, пытавшей детей, меня дезориентировала.

– Нет, спасибо, – ответила я так же безразлично, как ответила бы официанту в местной кофейне.

Вот и все. На этом разговор был окончен.

Справедливости ради надо сказать, что остальные надзирательницы вели себя так же. Выражение их лиц тоже было нечитаемым. Никто не хотел доставлять удовольствие Майре Хиндли.

Вскоре после нашей встречи Хиндли снова привлекла внимание прессы. В 1987 году она вернулась на место убийств, чтобы помочь полиции найти останки пропавших без вести Кита Беннета и Полин Рид. Много шума из ничего: никто ничего не нашел. Семьи жертв снова испытали боль, и их надежды не оправдались. Вскоре после этого Майра публично молила о прощении, утверждая, что она отбыла свой срок и заслуживает второго шанса. Трудно было поверить в то, что ее признание в совершении еще двух убийств было искренним раскаянием. Скорее это было продуманной попыткой добиться освобождения. Она бесчисленное количество раз просила об условно-досрочном, но каждая попытка пресекалась правительством. Сменяющие друг друга министры внутренних дел знали, что ее освобождение вызовет огромный общественный резонанс.

Тем не менее я нахожу интересным и удивительным то, как общественность относится к женщинам-убийцам в сравнении с мужчинами-убийцами. Преступления Майры были чудовищными, в этом нет никаких сомнений, но многие мужчины, совершившие такие же или даже худшие преступления, не были приговорены, как она, к пожизненному заключению.

Думаю, это связано с тем, как общество воспринимает женщин. Мы должны быть нежными, добрыми и заботливыми. От нас ждут, что мы будем оберегать детей, а не убивать их.

Хиндли стала воплощением всего противоестественного для женщины, своего рода дьяволицей, и ее длительный срок отчасти стал наказанием за то, что она ошибка природы.

В былые времена ее сожгли бы на костре как ведьму.

3. Ложка дегтя в бочке меда

Уормвуд-Скрабс, май 2002 года

Женская рука – вот что требовалось корпусу Д. Именно ее он и получил. Он получил меня, нравилось ему это или нет.

Сначала я убедила начальника тюрьмы купить промышленную поломоечную машину того типа, от которой сотрясается все тело.

Я все еще болезненно переживала перевод из Холлоуэй, но благоустройство корпуса Д позволило мне переключить внимание. Я не из тех, кто долго ноет и хандрит. Я поднимаюсь, отряхиваюсь и стараюсь получить максимум из сложившейся ситуации. Сейчас мне хотелось бы кое-что пояснить: я занималась этим вовсе не для того, чтобы получить повышение. Восхождение по карьерной лестнице меня вообще не интересовало. Меня всегда волновало только одно: качественное выполнение своих обязанностей. Не имело значения, находилась ли я там, где хотела.

Начальник тюрьмы снова поднял бровь, когда я попросила его доставить еще одну партию чистящих средств, но все же подписал заявление. Когда лестницы засверкали, я перешла к кабинетам. На каждом из четырех этажей их было по одному. Кабинет старших надзирателей находился на первом этаже и был похож на свинарник. Я организовала удобную систему хранения документов, разобрав высоченную кипу бумаг на письменном столе. Дело было не только в том, чтобы улучшить мои условия работы. Я хотела, чтобы другие тридцать надзирателей тоже были довольны. Они были очень милы и хорошо меня приняли. Довольные надзиратели – это ключ к располагающей и эффективной рабочей среде. Подобные логичные мысли пришли в голову естественным образом. Так было еще с тех пор, как я была маленькой.

Хорошо помню, как в три года я проснулась посреди ночи в сырой кровати. Я обмочилась. Меня это шокировало и напугало. Это нормальная реакция ребенка, который не понимает, что произошло, но боится расстроить родителей. Мама крепко спала, поэтому я инстинктивно взялась за решение проблемы. Я знала, где лежит чистое постельное белье, потому что часто сидела рядом с мамой, когда она его гладила и складывала. На цыпочках вышла из комнаты и подошла к шкафу в другом конце коридора. Стопка чистого белья у меня в руках была настолько высокой, что я практически ничего не видела из-за нее. Я вернулась в спальню, разделась и перестелила постель. Кровать была как новая. Честное слово, я не оставила ни уголочка незаправленным. Мне было всего три, а я уже была независимой. Представьте себе, какой сильной я стала, когда выросла.

Еще немного поторговалась с руководством и все же убедила его закупить новую мебель, чтобы надзирателям не пришлось и дальше сидеть на покосившихся стульях в перерывах от работы. На несколько дней я успокоилась, но затем начала выбивать полноценную комнату для персонала в нашем корпусе. Бедным надзирателям даже было негде поесть, и им приходилось ютиться в тесном кабинете, похожем на шкаф. Я собиралась обустроить комфортную комнату для персонала на втором этаже и закупить туда удобные стулья.

Наверное, вы даже не подумали, что в корпусе было два других старших надзирателя? Честно говоря, они просто делали то, что я им говорила. Я взяла верх, но никто, похоже, не возражал. Думаю, им понравилась напористая женщина, которая пришла и все изменила. Заключенным мой подход тоже пришелся по душе.

Я была строгой, но всегда справедливой. Заключенные оценили мое серьезное отношение, потому что это позволило им понять, какое место они занимают.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Британская кулинарная писательница и телеведущая. – Прим. ред.

Вернуться

2

Серия убийств, осуществленных Иэном Брэйди и Майрой Хиндли в период с июля 1963 года по октябрь 1965 года. Жертвами преступления стали пять детей в возрасте от десяти до семнадцати лет, по меньшей мере четверо из которых подверглись сексуальному насилию. Дело получило название «Убийства на болотах», поскольку двое из жертв были обнаружены в могилах на вересковой пустоши Сэддлуорт в Пеннинских горах. – Прим. ред.

Вернуться

3

Британский серийный убийца. – Прим. ред.

Вернуться

4

Британский актер, обвиненный в убийстве таксиста. – Прим. ред.

Вернуться

5

Заключенный Великобритании, отсидевший в тюрьме почти 50 лет. Побывал более чем в 120 (из 141) исправительных учреждениях Британии. – Прим. ред.

Вернуться

6

Fresh fish (амер.) Новый заключенный в тюрьме. – Прим. ред.

Вернуться