Митчелл Уилсон
Брат мой, враг мой

Посвящается Хелен

Mitchell Wilson

MY BROTHER, MY ENEMY

© Mitchell Wilson, 1952

© Перевод. А. Воронцов, 2022

© Издание на русском языке AST Publishers, 2023

Глава первая

1

Эта история началась задолго до того, как сотрудники службы по расследованию авиакатастроф совместно с полицией штата наткнулись на старый снимок в сумочке Марго, осматривая обломки, которые всего несколько часов назад разбросало по склону горы. Как и подобранный в цвет чемодан и прочие дорогие вещи, чудесным образом выпавшие неповрежденными перед окончательным взрывом, ярко-красная сумка будто вобрала в себя жизненную силу всех невинных людей, погибших в катастрофе. Совершенно целая сумочка Марго стоимостью в девяносто пять долларов лежала на столе экспертов, безмолвно провозглашая древнейшую истину в краткой истории человечества: вещи долговечней людей.

В наши времена девяностопятидолларовая сумочка однозначно подпадает под категорию предметов роскоши. Катастрофа произошла в 1929 году, в самые бесшабашные, сытые золотые дни, но даже тогда такая красная сумочка была настолько уникальным аксессуаром, присущим лишь чрезвычайно богатым дамам, что никто не мог увидеть никакой связи между покойной владелицей и девушкой на фотографии пятилетней давности. Марго, разумеется, значилась в списке пассажиров под фамилией мужа – фамилией, которая сразу же объясняла ее возможность иметь такую сумку. Но в то время никто не знал о какой-либо связи между этой фамилией и выцветшей надписью «МЭЛЛОРИ» на вывеске гаража, под которой на фотографии стояли трое молодых людей.

«ГАРАЖ БРАТЬЕВ МЭЛЛОРИ», гласила вывеска, намалеванная прямо над двойными распашными дверями старого сарая; а возле входа бойкая и жизнерадостная девушка возрастом чуть за двадцать стояла между двумя молодыми мужчинами. Все трое слегка щурились от солнца, бьющего им прямо в лицо, и улыбались. Родственное сходство между ними явно проглядывало даже сквозь застенчивые улыбки – столь же очевидное, как и на любой картине, изображающей молодых Медичи до того, как они исполнили свою клятву прийти к абсолютной власти. Молодые люди – несмотря на немалый рост, по сути, еще мальчишки, – возвышались над девушкой в своих рубашках с коротким рукавом, в наш век играющих роль доспехов эпохи Возрождения. Кен с дурашливым величием вскинул вверх разводной ключ, а его младший и более высокий брат, слева от Марго, неловко засунул руки в карманы, настороженно глядя прямо в камеру непроницаемыми умными глазами и улыбаясь грустной милой улыбкой невзрачного парня-домоседа.

Марго держала братьев под руки так, будто тащила их вперед, замерев на мгновение лишь для снимка, и, как только кнопка была нажата, потащила снова, оставляя гараж позади и не оглядываясь. Цель, к которой она стремилась, похоже, находилась где-то за горизонтом, в золотой стране, рассказы о которой она слышала с тоской в сердце. Кен, сжимая ключ, слегка выставил ногу, будто полный решимости идти туда, куда вела сестра; однако Дэви, более высокий брат, держался ровно. Могло показаться, что он отстает, но на самом деле Дэви опережал их на шаг.

На фоне внезапной смерти этот дешевый маленький снимок вызывал мучительное чувство. Он изображал трех молодых людей, пышущих надеждой, юностью, высокими амбициями, и демонстрировал почти все их скудное имущество, за исключением одного пункта. Там был гараж, при котором они жили; одежда, которую они носили, мало что имея, кроме того, что на себе; в кадр попал и передок подержанного «Доджа-родстера» парней, с университетским вымпелом инженерного факультета на лобовом стекле.

Их единственное имущество, которого не было на фотографии, не видел еще никто, поскольку оно пока представляло собой немногим больше, чем несколько разрозненных набросков, кое-какие расчеты в блокноте и идею в головах братьев. Однако эта идея стала тем мостом, по которому Марго смогла менее чем за пять лет проделать путь от гаража на Среднем Западе до возможности небрежно щеголять сумочкой за девяносто пять долларов; до имени, которое мгновенно узнал бы любой, кто хотя бы иногда заглядывал в финансовые новости; и, конечно же, до своей нелепой смерти в качестве пассажирки роскошного воздушного лайнера.

Эта идея, даже будучи рассказанной следователям, ведущим дело об авиакатастрофе, все равно в 1929 году была бы для них непонятной, но двадцать лет спустя они и вся страна так привыкнут к ней и настолько запутаются во всех ее последствиях – как известных, так и пока не реализованных, – что станет трудно вспомнить время, когда дела обстояли по-другому.

Вместе с губной помадой, пудреницей, носовым платком, портсигаром и скрученной пачкой банкнот на полторы тысячи долларов – на непредвиденные дорожные расходы, – непонятный старый снимок переходил из рук в руки, пока в конце концов не попал к клерку страховой компании. Тот занес его под номером в свою тетрадь и уже собирался бросить в кучу прочих предметов, когда на мгновение замер, сам не зная почему, встревоженный пытливым упорством в глазах более высокого брата, Дэви – самого младшего из троицы. Но тут эксперта подтолкнули под руку, и маленький прямоугольник глянцевой бумаги упал на стол. Большой пакет с именем Марго набили ее вещами и опечатали, чтобы отправить мужу и братьям, которые ждали ее, еще не зная, что она мертва. Ждали, чтобы вместе отпраздновать исполнение своей величайшей мечты.

Как и этот эксперт, очень многие сотрудники задерживались на секунду-другую, чтобы еще раз кинуть задумчивый взгляд на Дэви Мэллори, которому на фото едва исполнилось двадцать. Вот почему наше повествование – это в основном история о Дэви. И хотя Марго подталкивала и вела вперед, а Кен был более чем готов идти, именно Дэви мог смотреть выше голов. Он видел тот же горизонт, что и они, но также смотрел намного дальше этого горизонта – туда, где нет ни солнечного света, ни любви, ни гордости; ибо с исполнением каждой клятвы, которые они давали самим себе, приходило и слишком много всего другого.

Ибо даже тогда в глазах Дэви присутствовала тень беспредельной человеческой тоски. Иногда, пообщавшись с ним, люди продолжали думать о нем и после его ухода, поскольку чувствовали, что он предвидит мрачные времена впереди; не только для себя, но и для них и для каждого человека, который живет сейчас или родится позже; и им не хотелось расспрашивать его о подробностях.

Рассказ о Дэви Мэллори правильней всего начать не с него самого, не с его сестры Марго и даже не со старшего брата Кена, которого он боготворил. Скорее, это началось с появления в их жизни человека, который пришел как предзнаменование будущего – как своего собственного, так и их. Как иногда случается в долгом путешествии, когда вы гуляете по незнакомому городу, с виду ничем не отличающемуся от сотен других городков, оставленных позади, и кидаете взгляд на зеленую улицу с домами, внешне такую же, как и все прочие улицы, и вас не кольнет даже малейшее предчувствие, что когда-то один из домов на этой улице в этом безымянном городке станет домом, в котором вы проживете до конца своих дней.

Тот самый день, в конце мая 1925 года, начинался для Дугласа Воллрата точно так же, как и любой другой. Дуглас проснулся рано, мгновение лежал, глядя в потолок, а затем вскочил с постели, будто его кто-то подгонял. Этот большой дом секретарь купил для него по телефону, без предварительного осмотра, всего несколько недель назад. Требования были просты: «Что-нибудь приличное, вот и все. Побольше простора, хорошая современная кладовая и кухня, как минимум три ванные комнаты, в уединенном месте, но не слишком далеко от города. Если оттуда будет еще и хороший вид, замечательно, но это не важно». Воллрату ничто не казалось важным, кроме авиационного завода, который он решил добавить к своей коллекции промышленной собственности.

Он поднялся с кровати в своем обычном напряжении, не относящемся к чему-то конкретному, и оно велело ему спешить, спешить, спешить, независимо от той гонки, в которой он участвовал, приза в случае выигрыша или штрафа за неудачу; с неким остаточным гневом, будто нерастраченным со вчерашнего вечера, но он всегда просыпался так. Он жил с этим столько, сколько себя помнил. Это был один из его способов сконцентрироваться по утрам, каждый день.

Дворецкий Артур был на ногах уже несколько часов, и Воллрат пробормотал ему вежливым бесцветным тоном «доброе утро», а затем торопливо позавтракал в молчании. Снаружи на длинной подъездной дорожке его ожидал автомобиль, отполированный и сверкающий в этот погожий день. Только сев за руль, Воллрат начинал ощущать некоторую стабильность.

Дуглас вел большой низкий открытый «Каннингем» слишком быстро для этой дороги, но аккурат чуть ниже той скорости, на которой тяжелая машина потеряла бы устойчивость. Он мчался вперед, как голубая игла, тянущая за собой толстую коричневую нить пыли. Постепенно он начал расслабляться под мягкое шуршание шин, рев двигателя и шум ветра. Ему нужно было привести в порядок каждое из пяти чувств, чтобы как-то смягчить навязчивое нетерпение, которое всякий раз охватывало его в начале любого нового предприятия за последние пять лет.

В течение нескольких недель, проведенных здесь, он позволял играть главную роль инженерам, оставшимся от предыдущего руководства, попутно проходя у них обучение. Однако сегодня собирался взять бразды правления в свои руки. У него было больше уверенности в себе и ощущения своей финансовой власти – как унаследованной, так и приобретенной, – чем у многих мужчин вдвое старше него. И все равно в это прекрасное утро он знал, что молод и будет оставаться молодым всегда. Он чувствовал свою несокрушимость. Прямо сейчас, в эту минуту, Дугласу казалось, что, если бы ему взбрело в голову вывернуть руль и врезаться в придорожное дерево, он смог бы выбраться из-под обломков и спокойно уйти, не получив ни царапины.

Прямое шоссе серой линией бежало на юг, поднимаясь и опускаясь по холмам с пышными зелеными садами. Воллрат чувствовал себя всемогущим, проезжая через самое сердце страны, – казалось, его разум способен видеть на тысячи миль вокруг. С правой стороны земля пестрела амбарами, элеваторами и зеленеющими лугами, простираясь на восток через сотни дымящих городков – к сверкающим окнам Нью-Йорка и дальше, к залитым солнцем пляжам Ист-Хэмптона. Он знал каждый квадратный дюйм на этом пути. Слева к горизонту уходили пастбища, постепенно превращаясь в сплошные две тысячи миль пшеничных полей, угольных шахт и гор, достигающих самого Сан-Франциско. Повсюду ощущалась суета человеческих трудов и веселья. Чистый утренний воздух дрожал от накопленной жизненной силы всей страны. Дуглас сгорал от нетерпения, так торопясь в город, что не обращал внимания на пейзажи, а просто получал удовольствие от мягкой мощи двигателя.

Внезапно он осознал, как любит свою машину – будто наконец выставил ей важную оценку после нескольких недель ожидания. Он представил, как скажет: «Бывали у меня в прежние времена и “Кадиллаки”, и “Локомобили”, и “Роллс-Ройсы”, и “Изотта” – но эта малышка превосходит их все». И его тут же захлестнула волна мучительного юношеского смущения. Он понимал, что любое подобное замечание будет выглядеть вульгарной рисовкой, независимо от того, правдиво оно или нет – ему ли всего в двадцать пять лет так выражаться: «В прежние времена…» Господи! Он терпеть не мог подобные проявления мальчишества, характерные для совсем молодых людей.

Мимо промелькнул указатель:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В УИКЕРШЕМ – ГОРОД ЧУДЕС!

ПРОМЫШЛЕННОСТЬ – КУЛЬТУРА – ГОСУДАРСТВЕННОЕ МЫШЛЕНИЕ

ТОРГОВАЯ ПАЛАТА СТОЛИЦЫ ШТАТА

Когда он преодолел очередной подъем, город показался вдали, сверкающий, как игрушка. Стремительный спуск, затем еще один подъем, долгий пологий поворот по девяностоградусной дуге, и город вырос перед ним, скользнул под колеса мощеной улицей и атаковал вывернувшим справа трамваем, отрезая пути к отступлению. Но Дуглас был готов играть в эту игру и перехитрил противника ловким маневром. Он зашел с тыла и проскочил дальше по гладкой стали трамвайных рельс.

Взглянув на приборную панель со множеством циферблатов и счетчиков, Воллрат увидел, что указатель горючего почти на нуле. Чуть дальше по замызганной улице он заметил гараж с бензоколонкой и направился к нему.

Снаружи висела вывеска:

ГАРАЖ БРАТЬЕВ МЭЛЛОРИ

Вообще-то это строение представляло собой просто старый сарай, оклеенный выцветшей рекламой сигарет и табака. Двойная передняя дверь была закрыта и заперта на засов.

Дуглас уже собирался отъехать, когда отворилась маленькая боковая дверь гаража и оттуда в солнечный свет шагнула девушка лет двадцати пяти. У нее было изящное точеное лицо с узким подбородком и высокими скулами. Из-под зеленой шляпки с глубоким проломом в тулье («ох уж эти Зеленые Шляпки»[1], – подумал Дуглас) выбивались светло-каштановые кудри. В серых, чуть раскосых глазах читался спокойный и терпеливый ум.

Ее губы слегка изгибались в улыбке, исходящей изнутри, как у пригревшейся на солнце молодой кошки, которую забавляет этот мир, известный ей с древних времен. Аккуратно одетая в недорогое платье, она держала под мышкой сумочку, натягивая перчатки. Для девушки из рабочего класса, отметил Дуглас, она держится с большим достоинством. Он наблюдал за ней со своего низкого сиденья, готовый к тому, что его заметят. Девушка остановилась, взглянула ему в глаза, на машину – без тени удивления и пошла дальше, будто видела такие автомобили каждый день своей жизни. Он знал, что это не так.

– Механик внутри? – спросил он ровным и беспощадно-безличным тоном.

Девушка остановилась, все еще разглаживая перчатки, и вновь взглянула на него, явно не больше удивившись тому, что он с ней заговорил, чем сперва при его виде.

– Парни сегодня днем в университете. Гараж закрыт. Здесь есть другой примерно в миле дальше по улице в сторону центра.

Голос ее был низким и чистым.

– А вдруг у меня не хватит бензина, чтобы проехать эту милю?

Не моргнув глазом, она оценила сарказм, скрытый за вежливым выражением его лица. Затем взглянула на свои наручные часики и резко сдернула перчатки. У нее были небольшие ладони, явно хорошо знакомые с физическим трудом.

– Хорошо, – сказала она. – Сколько вам налить?

– Эй, постойте!.. Я не это имел в виду…

– Все в порядке, – откликнулась она с мягкой и радушной настойчивостью, по которой было понятно, что она знала – пускай и на мгновение, что он именно это имел в виду. – Я делаю это довольно часто. В конце концов, раньше я справлялась тут в одиночку.

Она бесцеремонно приткнула свои перчатки и сумочку за небольшую пулеобразную фару на сверкающем крыле машины. Воллрат молча наблюдал, как девушка прикасается к его автомобилю, будто не замечал этой дерзости. Затем откинулся на спинку сиденья, позволяя себя обслужить. Пожалуй, такую можно пригласить поужинать или даже прокатить на машине, подумал он, в отместку за то, что она задела его гордость.

– Стало быть, вы один из братьев Мэллори, – сказал он.

Ее улыбка в ответ на это выбила Дугласа из колеи своей непосредственностью. Он уже не был так уверен, что невозмутимость девушки – лишь способ привлечь его внимание. Она рассмеялась.

– Я сестра Мэллори, – пояснила она, поворачивая кран насоса. Ее узкие ладони двигались умело. Нежное лицо слегка порозовело от усилий. – Работаю в центре города. А Дэви и Кен занимаются гаражом, когда не ходят на учебу. Но сейчас они готовятся к выпускным экзаменам на инженерном факультете.

В этих беспричинных объяснениях сквозила такая скрытая гордость за братьев, что Дуглас ощутил внезапный порыв предложить: «Когда они закончат курс, скажите им, чтобы они подъехали на новый завод Воллрата. Возможно, мне потребуется нанять еще несколько инженеров».

В последний момент он сдержался, осознав, что это будет выглядеть хвастовством, и так сильно разозлился на себя, что покраснел от стыда. Он взглянул на девушку, гадая, поняла ли та, как близок он был к тому, чтобы выставить себя дураком. Их взгляды встретились, и она отвернулась, но не от смущения, а потому что он не вызывал у нее никакого интереса.

Когда девушка закончила работу, Дуглас расплатился с ней и наблюдал, как она аккуратно вытирает руки ветошью, оставив пока перчатки и сумочку на его машине. Она проделывала это без всякой суеты, и такое безразличное к нему отношение явно было не показным.

– Могу подбросить вас до центра. Я еду через главную площадь.

– Нет, спасибо! – И снова ее улыбка была непосредственной и неожиданной. – Остановка трамвая прямо здесь.

От такого отпора он опять перешел на формально-вежливый тон:

– Просто, знаете, хотел вас отблагодарить по-соседски.

– О, я понимаю! – сказала она. И Дуглас наконец сообразил, что она видит его насквозь.

– Спасибо за бензин, – буркнул он и выехал на дорогу, взревев мотором. Он сердито сжимал руль, не оглядываясь. Ибо знал, что, будь его машина меньше и потрепаннее, девушка, возможно, согласилась бы поехать с ним. Он живо представил себе улыбку в ее раскосых серых глазах и на губах, пока она идет к трамвайной остановке.

Не из-за своих или ее слов, а из-за того, какие она вызвала в нем чувства, не нагрубив прямо, он мысленно погрозил ей кулаком и пробормотал:

– Детка, за тобой кое-какой должок!

2

Два дня спустя в начале девятого утра сверкающий «Каннингем» свернул с улицы и остановился перед гаражом Мэллори. И снова двойные передние двери стояли закрытыми. Первым побуждением Воллрата было нажать на клаксон и потребовать обслуживания, поскольку он пребывал в приподнятом настроении и жаждал действия.

На заводе он успешно добился всего, чего хотел, – пришлось уволить только двух человек, чтобы сбить волну протестов; и теперь он чувствовал, что все рычаги власти полностью в его руках.

Дугласа все еще задевало поведение девушки из гаража, но он допускал, что составил о ней неверное впечатление, поскольку в то утро просто был не в духе. Все, что ему нужно сделать, – это еще раз взглянуть на нее. Наверняка она окажется обычной продавщицей из дешевого магазина.

Прождав минуту, Дуглас потерял терпение. Он вышел из машины и направился к боковой двери здания, злясь на девчонку, которая заставляла его ждать, но еще больше на себя за то, что его это волновало.

Он шагнул в беззвучную темень гаража, полную разнообразных запахов: моторного масла, бензина и застарелого аромата сена и силоса, которых там не держали уже много лет. На рекламном плакате аккумуляторов было дописано от руки: «Вулканизация – 50 центов». Дуглас заглянул в приоткрытую дверь – туда, где горела единственная в помещении включенная лампа. Бледно-желтый конус света падал на старый письменный стол, заваленный открытыми книгами с инженерными текстами.

Рядом в полутьме сидел молодой человек – очевидно, механик – и смотрел на неожиданного посетителя, покусывая карандаш. Ему было по виду около двадцати, в глубоко посаженных голубых глазах застыло странное выражение – то ли напускной грубости, то ли вечной озабоченности. Воллрат намеревался спросить о девушке, но не захотел выглядеть глупо перед самим собой.

– Как насчет бензина? Я тороплюсь.

Механик ленивым жестом бросил карандаш на стол и пронаблюдал за его падением, будто обдумывая, как лучше сформулировать ответ.

– Когда те двери закрыты, это значит, что мы не работаем. – Его приятный низкий голос звучал молодо, но с той терпеливой твердостью, которая возникает от привычки к общению с ребенком или с кем-то по-детски упрямым. – Мы откроемся через час.

– А кроме вас тут никого нет?

– На дежурстве только я – и заступаю на смену через час, начиная с этой минуты. – Молодой человек кинул на Воллрата выразительный взгляд.

Дуглас рассмотрел в темноте очертания нескольких автомобилей, полуразобранных для капитального ремонта. Вдоль одной из стен тянулся поцарапанный верстак, виднелись токарный и сверлильный станки. У столба стояла сломанная рессора, похожая на лук без тетивы, в наполненном маслом поддоне белели фарфоровыми изоляторами отмокающие свечи зажигания. Рядом высилась гора покрышек и бесформенными кучками лежали спущенные камеры. На другом едва освещенном столе неподалеку валялись приемники, наушники и радиодетали из наборов «собери сам». Вся окружающая обстановка показалась Воллрату безвкусной, дешевой и жалкой – по виду, по запаху и по общему ощущению.

– Да что с вами не так, народ? – взорвался он. – Я заезжал сюда на днях – вы были закрыты. Сегодня вы опять закрыты. Боже правый, неужели вы не хотите заработать себе на жизнь?

Механик в тусклом свете лампы секунду глядел на него, затем тихо рассмеялся и с медлительностью долговязого человека поднялся во весь рост.

– Мы только и делаем, что думаем, как бы заработать на жизнь, – произнес он так, будто в этих словах крылась какая-то ирония. – Хорошо, сейчас вы получите свой бензин.

При свете дня стало понятно, что молодой человек на целую голову выше Воллрата и у него худое, вытянутое, угловатое лицо. Он по-прежнему держал в левой руке открытую книгу, словно карточный веер. Вежливая улыбка играла на его губах. Она не изменилась, когда механик увидел машину, но в его глазах вспыхнул настороженный интерес специалиста. Он подошел к передним колесам, наклонился и осторожно провел ладонью по протектору и дискам. Выражение его лица оставалось приветливым, однако на нем читались выводы, которыми молодой человек не собирался делиться с ходу. Воллрат внезапно сообразил, что при всей своей страстной любви к вождению всегда небрежно относился к технике и теперь все признаки его неаккуратности были безжалостно разоблачены.

– Сколько горючего вам нужно? – выпрямляясь, спросил Дэви (а это был он).

– Полный бак! – Воллрат решил не интересоваться результатами только что закончившегося осмотра.

Сунув книгу под мышку, Дэви размотал шланг и наладил насос. Повернув кран, он снова достал книгу и принялся быстро читать, умело перелистывая страницы одним пальцем.

Дугласу постепенно становилось все более не по себе.

– Я так понимаю, пока Нортон Уоллис был жив, то проживал в этом городе, – заметил он, вспомнив информацию в какой-то брошюре Торговой палаты, из тех, что просматриваешь, чтобы сразу выбросить.

– Он до сих пор здесь, – откликнулся Дэви, не поднимая глаз. – Уже стар, конечно, но вовсе не мертв. Живет вон там, на холме. – Внезапно механик оторвал взгляд от книги и посмотрел на Воллрата в упор. – Уоллис – великий человек, – тихо произнес он, будто утверждая свою точку зрения на тот случай, если возникнут какие-либо сомнения.

– Был таким раньше, как по мне, – сказал Воллрат.

– Он таков и сейчас. Люди треплют его имя, но ни черта о нем не знают и даже не понимают толком, что он сделал. Если бы не работа, которой он занимался сорок лет назад, вы не ездили бы на этой машине – не было бы никаких машин. Он просто опередил свое время, вот и все. Да и наше время тоже, – добавил Дэви. Взглянул на циферблат насоса и снова уткнулся в книгу. Воллрат дал ему почитать секунды две.

– Так что же, он до сих пор трудится?

– Все дни напролет. – Книга не мешала ответу, а ответ не мешал чтению. Механик перевернул очередную страницу.

– Он видится с кем-то?

– Я навещаю его каждый день. Вернее, либо мой брат, либо я. По утрам.

– Вы работаете у него?

– Я его навещаю, – повторил Дэви. Он снова взглянул на Воллрата. – Мы друзья.

Он опять уткнулся в книгу. Через пару минут подача топлива прекратилась, и Дэви резко ожил с тем же дружелюбием, что и прежде в гараже, когда его напряжение сменилось смехом.

– Моя сестра обратила внимание на вашу машину.

– Да что вы говорите! – вставил Воллрат с таким тонким сарказмом, что только сам его и заметил.

– Она сказала, что у вас болтается переднее колесо.

– Так и сказала, да?

– Но она ошиблась. Я сам наблюдал за вами последние недели, когда вы проезжали мимо. Вам нужно отрегулировать развал-схождение. Чем раньше, тем лучше.

Воллрат уселся в машину. Да будь он проклят, если даст ему эту работу!

– Успеется. Мне сейчас некогда.

– Мне тоже, – согласно кивнул Дэви.

Прижав книгу к груди, он оценивающе окинул взглядом автомобиль. Внезапно его улыбка вернулась – такая же искренняя, как и у сестры. На лице мужчины она смотрелась необычайно обезоруживающе, придавая ему слегка застенчивый вид.

– Эта машина и впрямь неплоха, – признал он.

Это было сказано таким странным тоном, что Воллрат невольно повернул голову, чтобы взглянуть на парня. Хотя он и ожидал подобных слов, похоже, они имели совсем другое значение.

– Вы так говорите, будто собираетесь покупать такую в скором времени.

Дэви покраснел, а затем улыбнулся, кажется, позабавленный тем, что собеседник наконец что-то понял.

– Пожалуй, именно это я и имел в виду, – задумчиво произнес он. – По крайней мере, для брата. Какую я хочу для себя, мистер Воллрат, видимо, я и сам не знаю.

Услышав собственную фамилию, Дуглас с отвисшей челюстью смотрел вслед уходящему молодому механику. Внезапное осознание того, что все это время парень знал, с кем говорит, придавало его словам новый смысл. Одно дело, когда человек ведет себя хладнокровно и независимо с незнакомцем. И совсем другое, по мнению Воллрата, когда кто-то, зная его имя, из любезности продает ему бензин, читая при этом книгу, небрежно советует пройти техобслуживание где-то в другом месте, а затем отпускает похвалу машине, заметив, что она достаточно хороша для другого работника гаража, но не совсем то, что нужно его брату.

Если еще пару дней назад Воллрат не сомневался, что невозмутимое поведение сестры механика имеет определенную цель, то сегодня в этом бесхитростном юноше он не мог заподозрить ничего подобного. Дуглас вел машину медленно, пребывая в задумчивости. В первые мгновения он сам не знал, о чем думает, кроме того, что ему было бы крайне неуютно, если бы этот парень работал у него. Он не помнил, чтобы когда-либо раньше принимал такое категоричное решение в отношении кого-то – решение, основанное на страхе, и на какое-то время это его встревожило, будто он вдруг разглядел что-то важное в себе, чего раньше не видел. Что-то неприятное.

Слегка склонив голову набок, чтобы не удариться о верхний косяк двери, Дэви вернулся в гараж. Как обычно, он совершенно не осознавал, какое впечатление произвел. Он так привык видеть, как другие люди следят за успехами его старшего брата, что интереса к себе никогда не замечал. Он всегда сосредотачивался на том, что занимало его в данный момент, будь то человек, идея или изобретение, которое, возможно, никогда не воплотится в реальность, но детали которого он обязательно должен продумать в уме, – и был глух, слеп и невосприимчив ко всему прочему.

Он бросил свою книгу в беспорядочную кучу на столе. Следующие полчаса в его расписании были выделены для ежедневного визита, который предстояло нанести – по давно сложившемуся ритуалу. В глубине души он в последнее время побаивался этих посещений, но все же налил в канистру пять галлонов авиационного бензина, заполнив ее под горлышко, и прихватил такую же канистру ацетона, которую принес накануне из университета, оплатив из собственного кармана, хотя Нортон Уоллис легко мог позволить себе такую пустяковую трату. Однако Дэви никогда не считал себя благодетелем, который платит за двоих.

Он взял обе канистры и вернулся на залитую солнцем улицу. Ноша оттягивала ему руки, но это было ничто по сравнению с тяжестью в сердце, которая всегда возникала теперь, когда он начинал подниматься по длинному склону, идущему вдоль задних двориков всей Прескотт-стрит.

3

Оказавшись на пороге мастерской старого изобретателя, Дэви на мгновение задержался. Солнечный свет проникал внутрь через дверь, через ряд окон и световых люков, ровными квадратами падая на заставленный различными механизмами бетонный пол. Полированные металлические поверхности и углы сияли и искрились. Солнце не разбирало эпохи и моды, одинаково освещая и сверкающие рукоятки нового фрезерного станка, подаренного Кливлендской машиностроительной компанией, и старый токарный станок Лэмпорта, на котором изящными завитушками были написаны место и год изготовления: «Хартфорд, 1878», – теперь уже музейный экспонат на толстых железных лапах, которые заканчивались прочными львиными когтями. Этот станок Уоллис десятки раз переделывал в соответствии со своими меняющимися фантазиями и до сих пор использовал для некоторых токарных работ, требующих особой точности. Ни сам механизм, ни его декоративная отделка вовсе не казались устаревшими человеку семидесяти восьми лет.

Когда Дэви появился в дверях, старик не поднял глаз, продолжая рассматривать через лупу маленькую латунную трубку. Даже сидя, сгорбившись, на табурете, он выглядел высоким. Розовую лысину окружала бахрома седых волос, которую следовало бы подстричь, особенно на затылке. Вытянутое худое лицо казалось лишенным плоти, за исключением мощного крючковатого носа. Не видя ничего дальше нескольких футов, он наотрез отказывался носить очки. Уоллис медленно вращал деталь, держа ее на небольшом расстоянии от лица.

– Кен? – спросил он добродушным голосом. – Это ты, сынок?

– Нет, – отозвался Дэви нарочито оживленно. Он с размаху поставил канистры в мастерскую. – И вы прекрасно знаете, что это не Кен.

Уоллис обернулся в порыве раздражения. Короткие приступы вспыльчивости часто накатывали на него в последние дни. Он швырнул свою железяку обратно на верстак.

– Ты говоришь так, будто Кен никогда больше не захочет ко мне прийти!

Дэви передвинул канистры по полу поближе к экспериментальному ракетному двигателю.

– Я совсем не это имел в виду, – мягко сказал он. – Кен навещает вас так же, как и я. Как получилось сопло?

– Тебе-то что за дело? – фыркнул Уоллис, поворачиваясь спиной. – Все вышло прекрасно.

– Конус ровный?

– Нормальный.

– Шнековая подача работает хорошо?

– Замечательно, – отрезал Уоллис. – Я же сказал: все прекрасно. Прекрати ко мне приставать.

Дэви продолжал работать, делая вид, что не замечает грубости, ибо знал: старик сейчас сам мучается от стыда. Дело заключалось в том, что теперь Нортон Уоллис словно состоял из двух людей. Внутренне он оставался немногословным человеком, навсегда сохранившим молодой задор тридцатилетнего возраста, в котором впервые начал самостоятельную работу над двигателем внутреннего сгорания. А снаружи была ворчливая оболочка старика, страдающего артритом, подверженного перепадам настроения, жадно требующего любви и готового щедро дарить ее. Старика, девять лет назад подружившегося с тремя полуголодными сбежавшими детьми, на которых его молодое «я» никогда не обратило бы внимания. И это внешнее «я» теперь умоляло переехать к нему жить осиротевшую внучку из Милуоки – девочку, с родителями которой другой Норман Уоллис не желал знаться, поскольку был слишком занят.

Дэви всегда обращался только к внутреннему, молодому Уоллису, чем доводил старого до отчаяния, потому что ни взмахами рук, ни раздраженными прыжками старик не мог прервать разумный диалог между незнакомцем внутри себя и этим высоким, угловатым, воодушевленным юношей. Нортон на мгновение обернулся:

– И не надо заливать эту дрянь! Я все сделаю сам. Ты только расплескаешь.

Дэви отвинтил крышки и принялся наполнять баки аппарата. Уоллис больше не мог поднимать тяжести, и Дэви с Кеном всегда находили предлог, чтобы сделать это за него.

– Придется залить, – сказал Дэви. – Мне нужны канистры обратно.

– Ну тогда будь поаккуратнее.

– Я всегда аккуратен.

Старик подслеповато уставился в направлении бульканья ацетона, наливаемого через воронку.

– А тебе непременно нужно оставить за собой последнее слово, да? – выпалил он.

– Нет, – кротко ответил Дэви. – Это право всегда за вами.

Уоллис только хмыкнул от ярости, а затем, поджав губы, снова вернулся к работе.

Жидкость шумными толчками выливалась из наклоненной канистры, в воздухе висела колючая вонь ацетона. Дэви отступил на шаг, чтобы не надышаться парами, и оперся рукой на токарный станок. Ему тут же вспомнилась картинка с изображением древнегреческого города. Слово «город» всегда подразумевает нечто крупное, однако то небольшое скопление белых зданий вполне могло бы уместиться на Капитолийской площади в центре их собственного города. На улицах были человеческие фигуры в белых хламидах, и Дэви внимательно вглядывался в них с безмерным любопытством, поскольку эти белые фигуры изображали людей, живших три тысячи лет назад. Он удивленно нахмурился, не понимая, с чего вдруг сейчас это воспоминание пришло ему в голову. Провел рукой по гладкой стали станка и внезапно сообразил, что это прикосновение и пробудило в памяти историю о том, как человек по имени Глаукон в давние времена изобрел токарный станок именно в таком городе. Этот Глаукон изобрел еще и якорь, чтобы его соплеменники могли заплывать в бухты, где никто другой не мог оставаться; и их маленький город расцвел от богатств, приносимых торговлей. Также он изобрел замок и ключ. Капитан океанского лайнера, пришвартованного в порту, мастер-наладчик на огромном заводе и скромный домохозяин, отпирающий дверь своей квартиры, – никто из них не знал имени этого изобретателя и не интересовался им, но за их плечами стоял человек, живший тридцать веков назад, а они просто слепо получали из его рук то, в чем нуждались в данный момент больше всего.

В раннем детстве Дэви читал все подряд, пока однажды не задумался о возрасте мира по отношению к человеческой жизни. Он принял ее среднюю продолжительность за семьдесят лет, согласно Библии, а затем был глубоко потрясен, обнаружив, что со времен огненной тьмы ненаписанной истории прошло менее ста человеческих жизней.

Этого не может быть, противился он с первобытным страхом, этого не может быть! Менее ста! Он смотрел в вечернюю тьму, и мимо продребезжал трамвай: линия освещенных окон, пронизывающая черный воздух. И на этом дрожащем островке света, несущемся с одного конца темного проспекта к другому, находилось крайне мало людей для создания цепочки, которая могла бы протянуться от нынешнего «сейчас» к тому далекому первобытному времени, когда человек был диким затравленным существом с разумом испуганного ребенка.

С тех пор как Дэви это осознал, его охватывало ощущение скудности истории, бывшей до него. Этот мир больше не был неторопливым, как в прежние времена, когда прогресс шел прерывистыми и извилистыми путями на протяжении медленно сменявшихся столетий. Ибо, когда человек впервые научился заставлять землю работать на себя, изучив ее привычки и повадки, произошел ошеломляющий взрыв – взрыв творчества, который продолжался по сей день со все возрастающей силой, распространяя свою энергию с безумной скоростью.

Кен тоже умел играть со временем, сокращая или растягивая его в качестве умственной гимнастики, но для Кена это всегда оставалось просто игрой. Подстрахованный наличием брата, Дэви мог прятать голову в песок от пугающего осознания краткости человеческой жизни. Однако в отсутствие Кена и в присутствии Нортона Уоллиса мрачное ощущение возвращалось, ибо Нортон, несомненно, был одним из нескольких десятков людей, которые выделялись в человеческой истории, как фонари вдоль пустынной дороги, уходящей вглубь веков.

Маленький паровой двигатель, который Уоллис строил в свободное время от работы в Милуокской компании машин и котлов, становился все больше по мере улучшений и переделок. В 1892 году он установил свой двигатель в карету и научил одного человека из Лэнсинга им управлять, однако никто не захотел покупать следующий. Пять лет спустя он продолжил дело в городке Рэйсин совместно с отставным кузнецом по фамилии Картер. Они назвали свою машину «Дофин». За три года было продано лишь семь «Дофинов» ручной сборки, и компаньоны решили прекратить свою деятельность. Кроме того, уже тогда Уоллис начинал понимать, что поршневой двигатель имеет весьма ограниченные возможности.

И тем не менее, если бы Уоллис в юности знал человека того же возраста, что и сам он сейчас, тот, другой старик, вполне возможно, мог слышать беспорядочную мушкетную стрельбу во времена Революции, скандалить в таверне по поводу президентства Томаса Джефферсона и собственными глазами видеть изрыгающее дым чудо – первую паровую машину в действии. А здесь и сейчас Нортон Уоллис сидел перед окном, где было побольше света, и шлифовал деталь двигателя, который в будущем, когда Дэви состарится, вероятно, сможет перемещать людей через ледяную пустоту космоса, чтобы исследовать другие планеты.

Дэви убрал опустевшую канистру из-под ацетона, а затем залил авиационный бензин в соответствующую топливную камеру.

– Сегодня я вам принес по пять галлонов того и другого, – произнес он в спину Уоллису. – Завтра мы весь день в университете, у нас экзамены.

– Ты уверен, что сдашь? – спросил Нортон, не оборачиваясь. От сухого беспричинного гнева его голос стал ломким и резким.

– Конечно, у нас все гладко. Мы с Кеном могли бы сдать хоть сейчас.

– Не морочь мне голову Кеном! Кен никогда не поступил бы в университет, если бы ты его не заставил. Все думают, что ты смотришь Кену в рот, потому что позволяешь ему вести все разговоры за двоих. Ты, конечно, исправно ходишь за ним, как хвост, но только затем, чтобы убедиться, что он все делает так, как ты хочешь.

Дэви промолчал, погруженный в давние воспоминания. Он избегал прямой конфронтации так долго, как только мог, а затем поставил крест на возможности заставить Кена что-то сделать против воли. Кен был старшим братом, лидером. Иногда, признавал Дэви, он давал Кену советы, но и только. Прошли годы, прежде чем Дэви впервые обнаружил, что способен направлять дела так, как нужно ему…

4

В похожей на ящик генераторной будке, стоявшей у ручья, было темно и душно. Мальчуган, увлеченный работой, склонился над каким-то устройством. Он закрыл дверь, чтобы спрятаться от глаз людей, заготавливающих сено в миле отсюда. Крошечные фигурки вдалеке ритмично наклонялись и разгибались.

Мальчик переводил луч фонарика то на генератор, то на кривоватый чертеж, нарисованный на обрывке бумаги. Помятый будильник тихо тикал на полу. От него отходили странного вида провода.

Изобретатель так нервничал, что шарахнулся от собственной тени, мелькнувшей на низком потолке. Он торопливо подхватил с пола фонарик. Тень исчезла, и мальчик облегченно вздохнул.

Несмотря на высокий рост, ему еще не исполнилось двенадцати. Он побаивался затхлой темноты, а еще больше – собственной смелости, поскольку с помощью плана, задуманного и осуществленного самостоятельно, только что схватил тигра за хвост. В семь часов вечера могучий зверь очнется и либо растерзает Дэви за такую дерзость, либо с неохотной покорностью подчинится его воле. В семь часов все электричество на дядиной ферме должно было отключиться само по команде мальчика – отданной сейчас, на три часа раньше.

Сердце продолжало возбужденно колотиться, когда он шагнул на солнечный свет. Дэви мгновение постоял, прижавшись к двери и настороженно шаря взглядом по сторонам – как животное, желающее убедиться, что его не заметили. Но лес, луг и поля вдалеке были погружены в послеполуденную тишь.

В ту весну 1916 года все расцветало необычайно буйно – как природа, так и мальчики. Дэви теперь догнал в росте брата, который был на полтора года старше, и стать вровень со своим кумиром казалось ему следующим шагом к собственному величию. Однако старая синяя рубашка с дядиного плеча, латаная-перелатаная и предназначенная для взрослого широкогрудого мужчины, все равно висела на нем мешком. Потрепанные джинсы тоже болтались слишком свободно, хотя сестра отрезала сзади лишнюю ткань и сделала новый шов, отчего задние карманы теперь располагались почти вплотную друг к другу. Штаны, слишком тесные для толстенных бедер дяди, постоянно норовили сползти с Дэви, пузырясь на коленях.

Тем не менее, несмотря на нелепую поношенную одежду, встрепанные волосы, тонкорукость и тонконогость, он выглядел грациозно, пока бежал, пригнувшись, к краю поля – подгоняемый страхом, но исполненный надежды на возможный успех.

Забежав в амбар, он схватил точильный камень, за которым его и посылали, а затем выскочил, поддернул спадающие штаны и вприпрыжку помчался к мужчинам, работавшим на северном поле. Внезапно он подумал, что его проступок может повлечь гораздо более серьезные последствия, чем угрозы Кена. Он побежал дальше, решив вообще никому ничего не говорить, пока не увидит, как все обернулось.

Добравшись до работников, Дэви успел запыхаться. Лицо Кена было недовольным – брат злился, что его бросили одного, но Дэви вновь энергично подтянул штаны, схватил вилы и вскарабкался на стог рядом с ним.

В тот день угнаться за Кеном было трудновато, поскольку всякий раз, когда брат втыкал вилы в сено, он представлял, как всаживает их в жирное брюхо подлого дяди Джорджа. Дэви соглашался, что если уж ты поклялся убить человека в следующий раз, когда он поднимет на тебя ремень, а этот раз настанет всего через несколько часов, то, конечно, нужно потренироваться заранее. Похоже, дядя тоже тренировался. Он пообещал выдрать Кена до полусмерти в семь вечера, а Дэви знал, что дядя Джордж из тех людей, которые любят подготовку не меньше процесса. В глубине души – в той ее малой части, которая оставалась не заполненной Кеном, – Дэви искренне радовался, что на этот раз сам он ремня избежит.

Ближе к вечеру налетевший порыв северного ветра наконец разогнал жару. Работники, взмокшие от пота, разогнули спины, чтобы немного расслабиться и размять затекшие руки. Дядя Джордж вытер рубашкой свою могучую грудь, а затем смерил Дэви таким взглядом, от которого мальчик всегда замирал в страхе.

– Ты будешь наказан вместе с братом, – решительно произнес дядя. – Когда я посылал тебя за камнем, то имел в виду – бегом! И туда и обратно. На этой паршивой ферме каждый обязан трудиться. Это касается и тебя, Дэвид, и тебя, Кеннет; и можете передать своей сестре, что ее тоже касается. – Он мгновение помолчал. – Просто решите сами между собой, кого из вас выпороть первым.

За ужином на кухне молчали все, кроме дяди Джорджа. Марго едва исполнилось шестнадцать, но поскольку она готовила, то сидела у дальнего торца на правах хозяйки. Дядя Джордж восседал во главе стола на своем укрепленном стуле с дополнительными перекладинами внизу и расширенным сиденьем, чтобы выдержать такую тушу. Его раскатистый голос, громкий и хриплый, действовал Дэви на нервы, но мальчик все равно не мог ни распознать, ни понять дядиных объяснений и самооправданий, крывшихся за горьким перечислением череды последовательных неудач, из которых состояла жизнь Джорджа Мэллори.

Дядя наконец замолчал, сжал мощные кулаки и посмотрел на мальчиков сверху вниз в яростной беспомощности. Все молчали вместе с ним. Кухонные часы показывали без пяти семь, и тут вечерняя тишина внезапно перешла на другой уровень. Постоянное фырчание казалось такой неотъемлемой частью звуков фермы, что его отсутствие вызвало у всех продолжительный вздох удивления.

– Генератор заглох, – сказала Марго.

Сердце Дэви пело от тайного торжества. Он сделал то, на что никогда не осмелился бы Кен, и сделал это сам! В эту секунду ему было все равно, изобьет их дядя Джордж или нет, – ничто не могло испортить внутреннюю уверенность, что он наконец-то стал главным из братьев.

Дядя Джордж с ненавистью посмотрел на них – Дэви видел, как его бесит их семейная солидарность. Затем подал им короткий знак бежать и проверить – ремонт оказался куда важнее наказания.

Кен словно опьянел от облегчения, пока они с Дэви мчались по полю в золотистых лучах вечернего солнца. Он спотыкался и радостно подпрыгивал, хотя перепрыгивать было нечего.

– Повезло ему! – рассмеялся он. – Если бы генератор не сдох, этот старый ублюдок валялся бы сейчас с вилами в животе!

Несколько часов назад угроза Кена звучала неумолимым приговором. Теперь же, от парня ничуть не главнее его самого, она казалась Дэви глуповатой.

– Это вовсе не везение, Кен. Это я все подстроил. Я закоротил генератор.

– Ты? Черт побери, ты все это время сидел на кухне!

– В этом-то вся и штука. Помнишь, мы видели в «Популярной механике» схему, которую немцы использовали для бомб? Я настроил сломанные часы так, чтобы замыкание произошло в семь. Ничего не сгорело, кроме предохранителя. У нас теперь куча времени!

В будке Кен принялся осматривать часы и провода, а Дэви тем временем достал припрятанную Кеном пачку с сигаретными «бычками» и закурил один, даже не спросив разрешения. Кен вскинул глаза на вспыхнувшую спичку, но ничего не сказал и вернулся к часам.

– И как мне самому это в голову не пришло? – тихо пробормотал он. – Мы теперь можем устраивать это в любое время, когда захотим! Надо рассказать Марго, что мы придумали!

Они ждали почти два часа, прежде чем включить генератор и пойти обратно, а Дэви молча размышлял о том, как же по-другому выглядят люди, когда не смотришь на них снизу вверх.

Третий этаж каркасного дома так и не достроили. Дядя Джордж разделил помещение напополам, натянув посредине белую занавеску из марли. Раскладушка с одной стороны предназначалась для Марго, а матрас с другой – для мальчиков, но они никогда не просили о таком разделении, и оно им было ни к чему. После того как остальные засыпали, они обычно собирались в темноте все втроем, и сестра рассказывала чудесные истории о том времени, когда они смогут жить вместе совсем одни. И хотя она в равной степени заменяла мать им обоим, ее последнее и самое нежное пожелание спокойной ночи всегда доставалось Кену.

Марго ждала их наверху в синих сумерках, сидя на матрасе в линялой нижней юбке, которую надевала для сна. Услышав их рассказ, она тихо рассмеялась, а затем притянула Дэви к себе и поцеловала в порыве гордости. Мальчик прильнул к сестре поближе, инстинктивно обняв ее за тонкую талию.

– Почему бы нам просто не уйти отсюда куда подальше? – сказал он, чтобы доставить Марго удовольствие упоминанием ее любимой мечты. – Давайте как-нибудь ночью вырубим генератор и сбежим. Здесь будет только хуже и хуже с каждым днем.

– Не волнуйся, – резко произнес Кен, наблюдая за ним. – Как только я разберусь с дядей Джорджем, все станет хорошо.

– Да брось! – Дэви продолжал обнимать Марго, хотя это теперь было неудобно – он сидел на матрасе слишком далеко от сестры, но не мог заставить себя отпустить ее. – Ты никогда не убьешь его, так что забудь об этом.

– А я сказал, что убью!

– Прекрати такие разговоры, – сказала Кену Марго. – Это просто глупо. Дэви прав. Я могу найти какую-нибудь работу, если скажу, что я старше, и тогда вы сможете пойти в настоящую школу.

– В школу! – усмехнулся Дэви. – Мы все могли бы найти работу…

– Нет, вы будете ходить в школу! – оборвала его Марго. – Оба. Как вы собираетесь выбиться в люди и делать свои изобретения, если у вас не будет образования? А потом вы поступите в колледж.

– Эдисон никогда не учился в колледже, – вставил Дэви.

Марго нетерпеливым движением освободилась от его руки, и Дэви ощутил обиду и неловкость. Он не собирался ссориться с сестрой.

– Мне все равно, где работать, – продолжала она. – Но вы, мальчики, обязательно должны стать кем-то – еще более знаменитыми, чем Эдисон!

– Мы могли бы починить тот старый драндулет, который пылится в глубине сарая, – импульсивно предложил Дэви, чтобы заслужить ее прощение. Он импровизировал детали побега на ходу, не веря в их реальность, и был потрясен, когда Марго подхватила:

– Давай попробуем, Дэви! Давай сделаем это!

С разинутым ртом Дэви осознал, что именно он сейчас разрабатывает план величайшего неповиновения дяде Джорджу. Это следовало бы делать Кену, но Кен молчал. Дэви немного подождал, а затем, по-прежнему не видя со стороны брата никаких попыток вернуть лидерство, устроился к Марго поближе.

Они обсуждали эти планы допоздна, пока не пришла пора ложиться спать. Но прежде, чем Марго поднялась с матраса, Дэви приподнялся на локте и удержал ее за обнаженную руку.

– Неужели ты так и не пожелаешь мне спокойной ночи? – умоляюще спросил он. – Кену ты желаешь. Каждый вечер.

– Эй, ты!.. – вырвалось у Кена, будто он мог молча снести любое предательство с их стороны, кроме этого.

– Помолчи! – шикнула на него Марго через плечо. – Дэви прав. А кроме того, он самый младший.

– Но не самый маленький, – возразил Дэви.

– Давай ложись, – сказала сестра.

Он снова ощутил тепло ее тела и нежное дыхание на своем лице. Как же это приятно, подумал Дэви. Сладкое чувство проникало в него так глубоко, что он не сдержался и поцеловал сестру в шею – надеясь, что Кен не видит и что она не против.

Вставая, Марго коснулась его щеки рукой, и Дэви, все еще затаив дыхание, повернулся набок. Он внутренне сиял так, словно в нем зажглось солнце.

Еще через месяц жарким тихим вечером они были готовы к побегу. Дэви знал с точностью до минуты, что должно произойти, но все равно вздрогнул, когда электричество внезапно отключилось. Темнота окутала кухню, густая, как патока.

– Я принесу вам керосиновую лампу, дядя Джордж, – поспешно сказал он. – Марго, по-моему, пошла в сарай.

– Мне плевать, кто подаст мне лампу! Просто принеси ее и наладь этот чертов генератор! И скажи сестре, чтобы шла сюда. Молодой девке не пристало одной шляться на улице в такой час.

Оказавшись снаружи, в ранних сумерках, Дэви никак не мог поверить, что они действительно уезжают от всех этих запахов, звуков и ветерков, которые так знакомы. Пройдет несколько дней, и дядя Джордж поймет, что они были хорошими ребятами, хотя и сбежали. Дэви стало его очень жалко, но тут он вспомнил, что Марго ждет их сейчас, в полном одиночестве сидя на залатанном колесе старого «Форда» дальше по дороге.

Они были в пятидесяти ярдах от дороги, когда Дэви заметил сзади движущуюся фигуру с фонарем в руке. Он замер и коснулся руки Кена. Пригнувшись, оба мальчика бросились в кусты, а затем быстро переместились в сторону. Дэви казалось, что его сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Он боялся, что их поймают.

– Он ищет Марго, – прошептал Кен. – Все из-за тебя! Зачем ты ляпнул, что она в сарае?

От страха ответ Дэви прозвучал злобно:

– Потому что ты не придумал ничего получше! Сам-то что молчал?

– Так ведь это вы в последнее время всем командуете, мистер Широкие Штаны! Как только он войдет в сарай, бежим к машине!

Вдалеке они слышали сердитый голос дяди Джорджа, зовущий их. Кен толкнул Дэви локтем, и они помчались через открытое пространство, как вдруг фонарь дяди Джорджа появился снова. Мальчики повалились на землю и с опаской смотрели, как фонарь раскачивается впереди. Они лежали неподвижно, затаив дыхание.

– Давай пойдем вдоль ручья, – прошептал Кен. – Мы сможем добраться до нее тем путем, пока он бродит вокруг сарая.

Они поползли обратно вверх по склону, а затем сбежали вниз с другой стороны, которая спускалась к заболоченному берегу, поросшему лиственницей. Здесь вечер был черным и непроглядным. Поблизости встрепенулось какое-то животное, передав мальчикам свой ужас, пока убегало через кусты. Дэви обернулся, но Кен продолжал идти.

Дэви двинулся за ним вслепую, пытаясь что-то разглядеть сквозь тьму и прикрывая руками лицо от хлещущих веток. Тут его джинсы в очередной раз соскользнули слишком низко, и ему пришлось их подтягивать. Нога зацепилась за камень, и Дэви полетел вперед, не видя, куда падает. В следующую секунду он плюхнулся в воду. Всплеск громом отозвался в его ушах, и по глубине и темноте воды вокруг он понял, что упал в пруд прямо над водостоком.

Он задержал дыхание, ожидая, когда его вынесет на поверхность, но уперся затылком во что-то твердое. Его медленно кружило в воде. Он из последних сил старался не вдохнуть, напрягая носоглотку, – казалось, что грудь сейчас разорвется. Он дернулся назад, пытаясь выбраться из-под нависающего над ним каменистого выступа, но оказался в еще более тесном пространстве.

Внезапно – как бывает, когда резко доходит смысл подслушанного чужого разговора, – он понял, что через несколько секунд умрет. Сжавшись в маленькую точку сознания, которая родилась еще до того, как он сделал первый вдох, и останется живой до последнего, чтобы увидеть собственную смерть, а затем умереть, он оплакивал себя так, как не смог бы никто другой.

А в следующее мгновение, задыхаясь и кашляя, он жадно втянул в себя чудесный вкусный воздух, когда Кен за шиворот вытащил его на чистое место и поднял на поверхность. Дэви знал, что спасен, и смотрел на брата полными обожания глазами, все еще залитыми водой и слезами.

– Ты в порядке? – прошептал Кен.

Дэви мог благодарить брата только мутным взглядом, пока его рвало водой прямо Кену в лицо. Видя, как тот невозмутимо терпит очередную неприятность, Дэви ощутил к нему еще большую любовь. Старший брат – навсегда старший брат, истово повторял он себе, и может это доказать, спасая жизнь младшему. И Дэви дал себе зарок провести всю оставшуюся жизнь, возвращая Кену долг и искупая свой бунт, который теперь казался почти кощунством.

5

Теперь, годы спустя, Дэви снова убрал эту историю в дальний ящик памяти, хладнокровно сказав себе: самое главное, что в тот день он накрепко усвоил первый принцип инженерной религии. Вера, что машины будут делать именно то, для чего они созданы. И несправедливые слова Уоллиса, что Кен является всего лишь марионеткой Дэви, тут совершенно не к месту. Нет, Кен всегда оставался старшим братом во всех смыслах этого слова. И всегда им будет.

Погруженный в раздумья, Дэви забыл об осторожности, снимая с аппарата вторую канистру, и она проскрежетала по цементному полу. Уоллис раздраженно обернулся на шум, готовый взорваться и выкрикнуть в испуганное лицо помощника все самое жестокое, самое горькое – все что угодно, кроме своей искренней к нему любви. Но внезапно осекся, поморгал, и его взор просветлел, отчего Уоллис сразу стал выглядеть гораздо моложе. Деловитый инженер внутри него закончил расчеты, принял решение и бесцеремонно отодвинул старого ворчуна в сторону. Он заговорил совершенно другим голосом – вдумчиво и по существу:

– Я смогу собрать камеру сгорания уже сегодня. Это значит, что завтра все будет готово для перекиси.

Дэви секунду стоял, внимательно глядя на него. Затем с облегчением расслабился. Эти резкие переходы от спутанности сознания к ясности всякий раз напоминали отсрочку приговора, о которой догадываешься по внезапной улыбке на губах палача.

– Но я только что вам говорил, – напомнил он. – Завтра у нас выпускные экзамены.

Уоллис покопался в памяти, и его лицо озарилось гордостью.

– Подойди-ка ближе, сынок, чтобы я мог тебя видеть. Не стой там в тени. Вот, так-то лучше. Стало быть, завтра важный день, да? Это замечательно. Но я вот что думаю: не разумней ли вам, ребята, было бы начать с какого-то небольшого прибора, не такого амбициозного изобретения, как та задумка, о которой вы рассказывали, – ну, понимаете, просто на первых порах.

Дэви покачал головой.

– Мы целиком погружены в этот проект. У нас даже не возникает никаких других идей. Каждый месяц мы сидим как на иголках, пока не проверим очередной «Вестник патентного ведомства», чтобы убедиться, что никто нас не обскакал.

– Быть первым – не всегда самое главное, – заметил Уоллис. – Быть лучшим – гораздо важнее. Черт побери, да ты и сам это знаешь.

– Но самое важное – это деньги.

– Да брось, на самом деле тебе плевать на деньги, – хмыкнул Уоллис. – Зачем ты притворяешься, что это не так?

Дэви кинул на него быстрый взгляд:

– С чего вы так решили?

– Тебе нет нужды объясняться. Я сам скажу. Ты работаешь, потому что тебя что-то подталкивает изнутри. Даже если бы изобретение не приносило денег в перспективе, ты все равно продолжал бы трудиться. Откуда я знаю? Я вижу, что у тебя на уме. И у Кена тоже, но Кен действительно думает о деньгах. Но даже если он добьется денег, то удовлетворения никогда не получит. Ну что ж, так тому и быть. – Уоллис покачал головой. Он был слишком стар и опытен, чтобы долго переживать об этом. – И если вы собираетесь биться головой о каменную стену, это лучше начинать, пока вы молоды. Вернемся к моему вопросу – когда ты принесешь перекись?

– Сегодня, – ответил Дэви. Для Уоллиса он готов был сделать все что угодно. – Я найду время.

Уоллис склонил голову набок, будто его только что вторично окликнул далекий голос, на который он до сих пор не обращал внимания.

– Слушай, чуть не забыл. Сегодня днем приезжает эта девочка – моя внучка Виктория. Ну, ты знаешь – которая мне писала. Сможешь ее встретить? Она прибывает в три десять.

– Кен к тому времени вернется. Кто-нибудь из нас встретит.

– Я не хочу, чтобы ее встречал Кен. Я хочу, чтобы это сделал ты. Пускай она доберется сюда в целости и сохранности, без всяких приключений. После приезда она может творить что угодно, это ее личное дело, но давай начнем как-то поспокойней.

Дэви улыбнулся.

– Ладно, я ее встречу.

Уоллис снова погрузился в работу. Сердце Дэви на мгновение екнуло от страха, что период просветления исчезнет так же внезапно, как и возник, но Уоллис сказал, не оборачиваясь, по-прежнему твердым и уверенным голосом:

– Хорошо, Дэви, спасибо. А теперь беги. Нам обоим некогда.

Дэви вышел под утреннее солнце. Всякий раз, когда он заставал Уоллиса в таком просветлении ума, это воспринималось как прикосновение к истинному величию – по самой высокой мерке. Глаза Дэви сияли гордостью, будто два простых поручения от Нортона Уоллиса были медалями за особые заслуги. И если полчаса назад у него не хватало времени починить машину Дугласа Уоллрата и заработать несколько долларов, то теперь казалось, что самое время сбегать в университет и добыть нужные химикаты для старика.

На счастье Дэви, ему никогда не приходило в голову, что слово «добыть» очень деликатно описывает его не вполне честные методы их получения. Он бы очень удивился и обиделся, если бы кто-то упрекнул его в этом.

6

Дэви добрался до вершины Университетского холма и зашагал вдоль высокого административного корпуса из красного кирпича. Огромная крепость высилась над четырехугольной лужайкой длиной в четверть мили, выходящей по склону на Стейт-стрит. Широкий бульвар вел прямо к Капитолию штата, видневшемуся в миле отсюда, так что выпускники могли спуститься с Университетского холма и сразу же поступить на службу обществу, щедро предоставляющему им возможность бесплатного образования.

Чего это стоило на самом деле, можно было только догадываться. В 1872 году законодателей вынудили утвердить такой университетский устав под огнем ожесточенного скандала, поскольку выяснилось, что земли на севере штата проданы за бесценок неким лесозаготовительным компаниям. Но, несмотря на скандал, все депутаты законодательного собрания 1872 года к концу своего избирательного срока стали гораздо богаче, чем прежде. Тем не менее университет активно развивался и продолжал жить собственной жизнью.

Дэви поспешил к складу химикатов. Все коридоры, доски объявлений, лаборатории и аудитории были ему знакомы, как собственный дом, и так же пропитаны воспоминаниями. Целых пять лет, с тех пор, как ему исполнилось пятнадцать, он бегал вверх-вниз по этим лестницам.

До июня прошлого года полный курс обучения составлял четыре года, но теперь добавили необязательный пятый. Только два студента с инженерного факультета записались на него – Кен и Дэви. Они посвятили себя изучению работы электронно-лучевых трубок. В университете, где главным факультетом считался инженерный, а старшекурсникам-инженерам единственным из всех парней разрешалось – и даже предписывалось – отращивать бороды, быть студентом-инженером пятого курса означало стоять на ступень выше богов.

Дэви сознавал свой статус и воспринимал его как должное, когда подозвал к окошку выдачи студента, работающего на складе.

– Эй, Чарли! Принеси мне галлон аш-два-о-два. Не обязательно фабричного производства.

– Господь с тобой, Дэви. Ацетон – ладно, но с перекисью у нас туго.

– Ну, мне нужно.

– Зачем?

– Я порезал палец, вот зачем!

Кладовщик поколебался, затем заглянул в каталог.

– Ты знаешь, во сколько это тебе обойдется?

– В четвертак.

– За полгаллона, да.

– Четвертак за все и ни центом больше!

– Хорошо, но я надеюсь, что ты помираешь от кровопотери. – Кладовщик передал ему металлическую канистру, сунул монету себе в карман и аккуратным почерком вывел в расходной книге под графой «Бой и утечки» – «1 галлон H2O2: разлито». Затем оба парня прошептали свой особый пароль, которым закрывали каждую такую сделку за государственный счет: «Краденый лес».

Дэви было четырнадцать, когда он узнал, что действительно имеет возможность поступить в университет. Библиотекарю инженерного факультета надоело выгонять двух тощих оборванцев, которые то и дело забредали в читальный зал. Никто из мальчиков не шумел, а блондину с прической, похожей на перевернутую веревочную швабру, вполне хватало общедоступных справочников и пособий. Но другой, брюнет, который постоянно придерживал штаны одной рукой, однажды все же прорвался к полкам, зарезервированным для студентов. Библиотекарь застукал его там.

– Послушай, сынок, лучше подожди, пока не станешь здесь учиться.

В первый момент Дэви испуганно молчал, но увидев, что убивать его не собираются, медленно произнес:

– Но я никогда не смогу поступить в университет. Я не хожу в среднюю школу.

Библиотекарь терпеть не мог, когда ему возражали.

– В нашем уставе сказано, что это необязательно. Все, что тебе нужно, – это выдержать вступительные экзамены.

Дэви взглянул на лежащие перед ним учебники по физике.

– Могу я взять эти книги, чтобы подготовиться?

– Любой, кто записывается на экзамены, получает временный читательский билет. А теперь проваливай, сынок, я занят.

– А кто выдает эти билеты?

– Я и выдаю.

– Хорошо. Тогда давайте.

– Кажется, ты сказал, что даже не ходишь в среднюю школу.

– А вы сказали, что это необязательно.

– Верно, но ты хотя бы немножко знаешь латынь?

– Еще бы! – заявил Дэви. – Я много слов знаю.

– Полагаю, ты и алгеброй владеешь?

– Ага, – кивнул Дэви, глядя библиотекарю прямо в глаза и презирая подобные попытки его подловить. – И алгеброй тоже.

Для Дэви запись на экзамены была лишь средством добраться до желаемых книг, но когда в гараже он рассказал об этом Марго, сестра отложила карбюратор, который прочищала. Она сбросила свой грязный комбинезон и надела свое единственное хорошее платье. Велела Дэви идти с ней, и они отправились обратно в библиотеку. В то время сестре едва исполнилось девятнадцать. Она сказала, что хочет узнать всю информацию о том, как ее два младших брата могут сдать экзамены. Дэви торчал рядом, возвышаясь над Марго, пораженный ее самообладанием, поскольку знал, что она не понимает и половины формальностей, которые ей объясняют.

Дома Кен сказал ей, что она рехнулась. Однажды они с Дэви придумают что-нибудь, чтобы заработать много денег. Но Марго категорически заявила, что жертвует своей жизнью ради них не для того, чтобы в мире появилась еще парочка автомехаников. Они поступят в университет и многого добьются.

Полтора года сестра мотивировала их всеми силами. Она занималась вместе с братьями и следила, чтобы они не отвлекались. Нагрузка на мальчиков была чудовищной, к тому же большую часть времени они жили впроголодь. В июне они сдали все экзамены, кроме латыни. Марго решила, что не стоит даже пытаться. В итоге их приняли с испытательным сроком в один год. К концу первого курса они оба оказались в сильной половине группы.

В том же году – первом послевоенном – Марго наконец-то бросила работу в гараже. Подыскать хорошее место оказалось непросто. Зима выдалась суровой из-за великой забастовки угольщиков, люди ходили с мрачными, озабоченными лицами. В воздухе уже витало сырое дыхание весны, когда сестру все же приняли в отдел закупок местного филиала одного из нью-йоркских универмагов.

Из-за своего гаража братья редко могли посещать университет в одни и те же дни, но, когда по той или иной причине требовалось присутствие обоих, они неизменно держались вместе. Когда они спускались по ступенькам Инженерного корпуса, Кен всегда с небрежной грацией танцора вышагивал впереди. Широкие хлопающие обшлага его брюк исполняли свои собственные па отдельно от хозяина. Он постоянно ходил без головного убора, зачесав назад длинные светлые волосы с пробором посередине, носил белые рубашки с маленьким галстуком-бабочкой и клетчатый шерстяной джемпер, аккуратно заправленный в брюки, чтобы не топорщился. Следуя за Кеном вниз по лестнице, Дэви выглядел намного выше брата. Рядом со стройным Кеном он казался тощим и костлявым. Дэви спускался слегка неуклюже, вздрагивая всем телом, и смотрел, куда ставит ногу, будто боялся упасть.

Лицо Кена было тонким и красивым, с правильными чертами. Большие серые глаза, точеный нос с небольшой горбинкой, аккуратно очерченные губы, которые временами озаряла добрая улыбка. В первый год учебы у него то и дело замирало сердце, словно он ожидал, что кто-то хлопнет его по плечу и скажет: «Эй, тебе здесь не место! Убирайся!» Но впоследствии они с Дэви всегда считались лучшими в группе и никогда не имели никаких «хвостов». Большинство студентов спокойно относились к тому, что они были местными и жили вне кампуса, а кого это волновало, тот мог катиться к черту. Пожалуй, Кен мог бы показаться кому-то высокомерным, если бы не его неизменно довольный и жизнерадостный вид. Так или иначе, его едва сдерживаемая улыбка, раскованность и горделивая осанка создавали впечатление, что перед ним открыты все двери в мире.

Лицо Дэви было гротескной копией лица Кена, мрачноватой и резкой. Голубые глаза, слегка раскосые, как у оленя, казались еще ярче из-за вечного недосыпа. Уголки широкого рта слегка приподнимались, как и у сестры. Волосы выглядели почти черными – он стриг их так коротко, что обычно они представляли собой нечто вроде плотного каракуля.

В заведении с совместным обучением, где у парней сложилась традиция игнорировать студенток на пирушках и выпускных вечерах в пользу приглашенных в кампус девиц со стороны; где почиталось за доблесть пить как сапожник или хотя бы притворяться, что пьешь; где модно было хвастаться приключениями со сговорчивыми девушками и много разглагольствовать о том, что «бастионы пали», хотя дело в основном ограничивалось несколькими поцелуями и обжиманиями, – Кен нарушал все правила и весьма радовался этому. Дэви же не нарушал никаких правил – поскольку, по его глубокому убеждению, их не существовало вовсе.

Он признавал только те ценности, которые имели для него смысл. Дэви изучал окружающий мир, вынося обо всем собственные суждения, но никогда не высказывал их публично, если они могли вызвать несогласие Кена. Никто, в том числе и сам Дэви, не понимал, что он развивает в себе привычку к дисциплине, которая может перерасти в холодный фанатизм.

На протяжении учебного года они гуляли только со студентками, которые были ничуть не хуже девушек со стороны и, по сути, являлись такими же посторонними девушками для студентов из кампусов Мэдисона, Энн-Арбора и прочих учебных заведений. Кен всегда пил в меру и только ради общения. И в то время как другие студенты устраивали целое событие из одного скромного поцелуя, Кен имел связь почти с каждой девушкой, с которой встречался. Признаваясь девушке в любви, он действительно любил ее в тот момент. Он уже стал слишком опытен, чтобы разделять распространенное мнение – мол, если перестать встречаться с девушкой, она в отместку начнет спать со всеми подряд и в итоге превратится в суку. Его чувства просто остывали со временем – такое может случиться с кем угодно. Он проявлял себя нежным, умелым любовником, внимательным и чутким. Никогда не хвастал публично своими победами и искренне возмущался, когда так делали другие. Он бывал откровенен только с Дэви, которому мог доверять, но сам Дэви никогда не доверялся Кену в подобных делах. Никто, кроме девушек Дэви, не знал, что произошло, если Дэви принимал решение расстаться. Однако все девушки Дэви, которые обычно были более прилежными и серьезными, чем подружки Кена, никогда не имели к нему претензий.

Дэви выбирал девушек на свой манер. Сперва приглядывался к избраннице издалека, затем начинал наблюдать за ее улыбкой и движениями. Его лицо становилось нежно-задумчивым. Он никогда никого не расспрашивал о девушке, потому что хотел все важное выяснить сам и не хотел, чтобы это выражалось словами. Ему нравилось делать первые шаги, и он никогда не замечал других девушек, которые могли подвернуться по пути. Он видел только то, к чему стремился, по отношению ко всему прочему страдая фатальной слепотой целеустремленного человека.

Поскольку в расписании братьев каждая минута бодрствования была учтена и тщательно распределена между гаражом, учебой и нерегулярными вечерними встречами с девушками, никому из них не хватало времени на обычную болтовню с однокурсниками. Однако даже самое рьяное штудирование учебной литературы требовало перекура на ступенях библиотеки, где всегда толпилась кучка парней с инженерного факультета, которые обсуждали девушек, бейсбол и самое практичное – огромную зарплату после окончания курса. Будущие инженеры относились к данному вопросу серьезно, и средняя цифра, по их выкладкам, составляла семь тысяч в год. В 1924 году ни у кого не возникало никаких сомнений на этот счет.

– А ты что скажешь, Кен?

Кен улыбнулся:

– Мы с Дэви еще не задумывались об этом.

– Да брось!

– Кроме шуток. У нас есть одна идея, помимо работы в гараже. Но я вот вам что скажу: независимо от того, сколько мы будем зарабатывать через два года или даже через восемь, через десять лет у нас с Дэви должно быть по крайней мере по миллиону на каждого. Верно, Дэви?

– Ну-у, – осторожно протянул Дэви, – двенадцать лет все же ближе к истине.

Летом, когда университет закрывался на каникулы, Кен и Дэви целыми днями ремонтировали коробки передач, латали пробитые колеса и меняли масло; но по вечерам, если не слишком уставали, они мылись, брились, надевали чистые рубашки и спускались к Пейдж-парку, чтобы проветриться. Пейдж-парк представлял собой большой прямоугольник, выходящий к озеру, где каждый вечер пятницы на центральной лужайке между двумя военными мемориалами сияла огнями круглая эстрада. Городской оркестр добровольцев Уикершема был одет в черные военные кители с высокими жесткими воротниками и белые брезентовые брюки, которые топорщились на коленях, когда музыканты вставали со стульев и кланялись.

Обычно играли «Торжественный церемониальный марш», «Сказки Венского леса» и еще какие-то марши вроде «Славься, наш вождь». В последнее время специально для молодежи в репертуар включили несколько танцевальных мелодий, но играли их все равно в темпе быстрого марша на две четверти. Досужий шутник всегда мог вызвать смех, исполнив экстравагантный чарльстон, а затем притворившись, что падает замертво от усталости.

Летние вечера начинались всегда одинаково – братья ели мороженое, стоя возле шипастой ограды, отделявшей газон от дорожек. Как правило, какой-нибудь работяга в такой же летней рубашке вскоре втягивал Дэви в разговор о проблемах топливных насосов. Дэви слушал и кивал, поддерживая беседу короткими резкими жестами. Кен, вероятнее всего, сидел в это время на лавочке у озера с очередной девчонкой в коротком платьице. Где-то через час, выразив свое бесценное мнение о движках компании «Стернс-Найт», тот другой парень обычно говорил: «Эй, а что мы тут торчим? Нет ли на горизонте чего интересного?»

Если никто из девушек не проходил мимо – обычно они гуляли парами, маняще поводя бедрами, обтянутыми узким платьем, – приятель Дэви переключался на другие известные ему моторы, а затем, около одиннадцати, концерт заканчивался, и парень предлагал двигать по домам.

– Я дождусь Кена, – говорил Дэви.

После ухода оркестра парк всегда погружался в тишину. Гирлянды огней сияли вдоль множества опустевших скамеек на главной аллее, напоминавшей сцену после спектакля, а от травы поднимался влажный землистый запах. Время от времени доносилась приглушенная танцевальная музыка из загородного клуба в окрестностях Пойнта, полного девушек необыкновенной красоты, которых никогда не видно днем, и богатых светских мужчин в черных смокингах и белых фланелевых брюках – так ветер порой доносит аромат изысканных духов.

Дэви любил мечтать, сидя в тишине на скамейке. Зная, что любые, даже самые смелые мечты рано или поздно воплотятся в реальность, легко быть терпеливым.

Наконец появлялся Кен в сопровождении девушки – оба слегка ошалелые и смущенные. Они не спеша приближались, и Кен говорил:

– Мне надо проводить ее до дома, братишка. Пойдешь с нами?

– Нет, – отвечал Дэви. – Встретимся позже.

Когда Кен возвращался, Дэви обычно лежал без сна на койке в глубине гаража.

– Да-а, девочка попалась что надо, – говорил Кен. – А ты как провел время?

– Прекрасно. – Дэви глядел в потолок, и его лица было не различить в полумраке. – Просто замечательно.

Сидел ли Дэви в одиночестве на скамейке в парке, завороженный далекой музыкой, или смотрел в потолок, вытянувшись на койке, помимо мечтаний о грядущих успехах он размышлял о смыслах, причинах и следствиях. Лениво вертел в уме разные гипотезы, перебирая одну за другой, чтобы выявить все изъяны и либо отбросить идею в сторону, либо счесть достойной внимания. Но и в этом случае он мог отказаться от нее, а чаще всего откладывал в дальний ящик в голове, чтобы позднее рассказать Кену.

Однажды вечером в начале четвертого курса, когда братья уже легли спать, Дэви вдруг сказал:

– Мы должны записаться на пятый год обучения, Кен.

– Что? – Сонный голос брата донесся из темноты, недовольный как пробуждением, так и этим предложением. – Зачем? Никто больше с факультета этого делать не собирается.

Дэви не перебивал. Он просто ждал, когда ворчание Кена стихнет.

– Понимаешь, до сих пор мы обсуждали наше изобретение так, будто кроме него ничего не существует. Но, возможно, мы впоследствии займемся и другими.

– Ну да, почему бы и нет? И какое это имеет отношение к лишнему году? – Кен сердито заворочался в постели. – Господи, я устал быть бедным! Я не хочу продолжать работать чумазым механиком! Я хочу разбогатеть!

Окончательно проснувшись, он закурил сигарету, но погруженный в раздумья Дэви не заметил ни чирканья спички, ни резкой вспышки. Кен не понимал его. Деньги волновали Дэви в последнюю очередь, и он всеми силами старался не разочароваться в брате. Сам он восторженно думал о человеческой изобретательности и ее непрерывности во времени – как один гений может передавать свет своего разума другому, образуя непрерывную цепочку огней, уходящую далеко в темноту прошлого. Из этой мысли следовало, что то небольшое пламя, которое они сейчас несли в себе, сможет, в свою очередь, зажечь огонь в будущем. Недовольство Кена ошеломило Дэви, и он решил изложить свою точку зрения как можно более наглядно:

– Дело в том, что, когда люди говорят о радио, они подразумевают только громкоговоритель на одном конце и микрофон на другом. Это примитивный подход. А если получше присмотреться к цепочке вакуумных ламп между ними? Знаешь, что получается? – Он взглянул сквозь темноту на брата. – Что-то вроде участка человеческого мозга с нервами и клетками.

– Это всего лишь обычный приемник, – возразил Кен. Дэви чувствовал, что брат не желает выползать за пределы своего мирка туда, где можно увидеть новые перспективы. Где общепринятые идеи и убеждения выглядят уродливыми в своей неприглядной наготе, ибо основаны на невежестве. Кену было бы там грустно и одиноко. – Почему ты вечно все чертовски усложняешь, Дэви?

Но Дэви уже снова лежал неподвижно и размышлял. Затем негромко произнес:

– Это вовсе не сложно, если вдуматься. До эпохи радио большинство изобретений просто заменяло мускульную силу, чтобы выполнять работу с большей эффективностью. За исключением некоторых электрических приборов. Когда-нибудь люди оглянутся назад и скажут, что радио стало первым серьезным шагом в сторону от машин, основанных на грубой силе. И коли так, мы сделаем второй крупный шаг, и наши схемы будут дублировать еще один человеческий орган – кусок центральной нервной системы.

Кен молчал. Дэви понимал, что встревожил его.

– Я вот к чему клоню, – продолжил Дэви чуть погодя. – В долгосрочной перспективе, нравится нам это или нет, мы будем работать над созданием подобных штук, пока наконец не появятся схемы, которые смогут запоминать или даже учиться – но быстрее, с большей мощностью и точностью, чем человеческий разум. Вот к чему должна привести обыкновенная радиолампа. И если этим не займемся мы, то обязательно найдутся другие.

– Вот пусть они и занимаются. Давай просто спокойно возделывать свой маленький сад.

– Но наш маленький сад обязательно станет больше. Если использование паровых машин изменило весь мир менее чем за столетие, несмотря на всевозможные войны и революции, то что произойдет в результате развития электроники? Поэтому я и говорю – давай проучимся еще год, узнаем как можно больше обо всей отрасли, прежде чем примемся собирать урожай.

Кен долго курил, и огонек сигареты освещал его лицо, красивое и задумчивое.

– Дэви, – сказал он наконец. – Давай заключим уговор. Все, что меня интересует в данный момент, – это наш план, который мы вынашиваем давно. Он способен принести деньги в течение года или двух. Ты хочешь, чтобы мы записались на год углубленного обучения, прежде чем к нему приступим? Хорошо. Но я буду помогать тебе в дальнейших задумках, только если ты исполнишь первоначальный план. И только после него. А теперь не спеши говорить «да». Это слишком важное решение.

– Разумеется, я согласен. Тут и думать нечего, – ответил Дэви. Он снова повернул голову к брату, но теперь его тон был не рассудительным, а скорее предупреждающим. – А что, если краткосрочный план сразу перетечет в долгосрочный?

Кен затушил сигарету о крышку жестяной банки, служившей пепельницей. Когда он наконец ответил, его голос звучал почти резко:

– Вот когда это случится, тогда и подумаем. – Он повернулся на другой бок и поплотней закутался в одеяло. – Спокойной ночи, малыш.

– Спокойной ночи, – откликнулся Дэви, по-прежнему глядя в потолок, поскольку знал, что эта проблема непременно встанет.

Но впоследствии Кен убедил его, что все будет хорошо, и спустя какое-то время Дэви тоже в это поверил.

Таким образом, к их четырехлетней подготовке добавился еще один год. Теперь пролетело и это время, и всего через день этот пятый год заканчивался.

Отдельные трудности учебы, жертвы и победы представлялись Дэви просто некой лестницей вроде тех мраморных ступеней Инженерного корпуса, по которым он сейчас спускался с грузом для Нортона Уоллиса.

И все же университет оставил след в его душе.

Это уродливое здание появилось на свет в результате коррупции, и в нем продолжала жить коррупционная мораль, незаметная со стороны, так что молодые люди могли подкупать друг друга, похищая общественную собственность, и не видели в этом ничего зазорного. Они заключали сделки, пользуясь паролем «Краденый лес», забыв о его происхождении и просто следуя общему примеру. Однако наряду с этим им передавался и идеализм, живший на страницах книг и в картинах на стенах, славная традиция служения обществу – им предстояло стать инженерами, смотрителями физического мира.

Для людей в этом здании звездами мировой величины являлись Фултон, Уитни и Эдисон, развившие американскую традицию изобретений, полезных в первую очередь с практической точки зрения. Представителями же «чистой» науки, такими как Ньютон, Фарадей и Эйнштейн, они восхищались скорее умозрительно, хотя и признавали их заслуги.

Изобретатели, с которых Дэви старался брать пример, имели ничуть не меньшее значение, чем «чистые» ученые, – разница заключалась только в их характере. Уоллис всегда говорил, что главное стремление ученого – узнать что-то полезное, неизвестное прежде, в то время как Дэви испытывал стремление инженера-изобретателя – создать что-то полезное, что никогда не было построено раньше.

Если Дэви и принимал как должное какую-то материальную плату, то для него это был лишь символ, поскольку он знал, что невозможно измерить в деньгах все выгоды, полученные от укрощения пара, или ценность победы над вечной тьмой, одержанной крошечным переносным солнцем – электрической лампой накаливания. Здесь, в университете, весь мир стал казаться ему родным домом, потому что именно здесь он почувствовал себя частью одной из великих мировых традиций. Традиции стремиться к лидерству и не бояться нового – делать среду обитания менее враждебной к человеческой жизни, продвигать и поддерживать изобретения, которые меняли к лучшему мир, если уж не людей в нем. То, что каждое изобретение могло быть использовано во зло, указывало на глубокие недостатки в обществе, получавшем эти дары; но сами дары всегда были семенами свободы – это все, что мог предложить обществу инженер.

Несмотря на то что профильные учебники Дэви глотал с ненасытной жадностью, его познания в художественной литературе ограничивались фрагментами книг англоязычных писателей, обязательных к изучению на первом курсе. Он отметил там для себя лишь одну фигуру, имевшую значение: Прометей, даритель света. Нортон Уоллис для Дэви был Прометеем, как и каждый человек, чьими работами юноша восхищался. Уже в двадцать лет он чувствовал, что такая же судьба уготована ему самому; но одинокая скала и хищные орлы казались пока такими далекими…

И сейчас, покидая Инженерный корпус, который на днях предстояло оставить навсегда, он воплощал в себе все традиции этого времени и места – лучшие и худшие. Дэви не подвергал сомнению ни те ни другие, и пройдет много лет, прежде чем он наконец в замешательстве оглянется назад и задумается: не слишком ли поздно решать, какую именно конечную цель искать за горизонтом.

В данный момент он твердо знал только то, что выполнил одно из двух поручений Нортона Уоллиса. Второе и самое важное все еще ждало исполнения. Но ему так и не пришло в голову, что он забыл спросить Уоллиса, как выглядит его внучка и во что она будет одета. Он не сомневался, что мгновенно сможет узнать ее на вокзале, даже если ее будет окружать тысяча девушек, одетых в точности как она. С тех пор как несколько недель назад Дэви узнал, что она приезжает, он носил ее образ в сердце, сам не зная почему. Однако он оказался все же более логичным человеком, чем сам считал, и в глубине души под туманами фантазий признавал, что если Нортон Уоллис является его королем, то эта девушка по имени Виктория должна быть принцессой. Потому он и выбрал ее, чтобы она стала его единственной, отличающейся от всех остальных, – девушку, чья улыбка, чей задор, чей интерес к нему воплотят в реальность смутный образ мечты, в которую он всегда был влюблен. Он не сомневался, что узнает ее по этим качествам и еще по одному – обязательно требовалось, чтобы она отличалась от всех девушек, в которых когда-либо влюблялся Кен.

Глава вторая

1

В десять лет худенькая Вики Уоллис походила на эльфа и не расставалась со своим любимым головным убором – клетчатым шерстяным беретом расцветки Синклеров, знаменитого шотландского клана. Девичья фамилия ее матери была Синклер, и Вики как-то сказали полушутя, что все Синклеры являются потомками графа Оркнейского и Кейтнесского, соратника Вильяма Уоллеса. Уоллес звучало почти так же, как Уоллис, и Вики казалось удивительным поворотом судьбы, что ее отец, несомненно потомок самого короля, женился на прапраправнучке одного из его великих полководцев.

Эта мысль ошеломила Вики, когда впервые пришла ей в голову. Прибежав домой с вечерней ноябрьской прогулки, девочка сдвинула колючий берет на затылок и замерла, уставившись в пустоту широко раскрытыми темными глазами, прикидывая возможные выгоды своего королевского происхождения. Однако она решила хранить этот секрет при себе, поскольку мальчики во дворе не были склонны к подобным романтическим домыслам. Вики продолжала сидеть вместе с ними на бордюрах, прилаживая ролики к своим ботинкам с высокой шнуровкой, а потом весело громыхала по тротуарам Парамус-авеню, вдыхая пропахший дымом холодный осенний воздух, кричала, спорила и смеялась до самого вечера, пока не наступала пора идти домой. Но все это время Вики представлялось, что под наглухо застегнутым пальто на ней килт, плед, кожаные наручи и кольчуга – на страх врагам.

Мать старалась наряжать ее в красивые платья с белыми кружевными воротничками и высокие белые чулки, но Вики и в них всегда бегала по-мальчишечьи ловко и собранно, стоило лишь отправить ее по какому-либо поручению.

Нежное лицо Вики легко краснело. Она была единственной девочкой своего возраста в квартале, и всякий раз, когда во дворе появлялся новый мальчик, Вики замолкала и настороженно посматривала на него своими темными глазами, ожидая внезапной дерзости или насмешки. Ибо, хотя ее обычные друзья давно перестали воспринимать ее как девчонку, сама Вики никогда об этом не забывала и знала, что для новичка все иначе.

Поскольку она в некотором смысле ощущала себя чужестранкой в собственной стране, то держалась своей компании, внутренне смирившись даже с неизбежным мальчишечьим вероломством; и потому раньше времени повзрослела, узнав, что такое предательство полудрузей, совершаемое бездумно и походя.

Десятый год жизни Вики являлся для нее просто очередным годом в стабильном мире на Парамус-авеню. Но для ее отца он означал конец целой эпохи. Отец Вики каждое утро покидал дом, взяв портфель и надев шляпу-котелок. Этот худощавый мужчина среднего роста, с волосами песочного цвета и бледно-голубыми глазами отличался мягкими манерами. Однако никто никогда не осмеливался толкнуть отца в толпе или заговорить с ним чересчур громким голосом, поскольку в его глазах, умеющих мгновенно становиться ледяными, читался былой опыт и способность молча прикончить наглеца.

Быть сыном Нортона Уоллиса означало то же самое, что расти вовсе без отца. Когда отцу Вики исполнилось одиннадцать, его мать вместе с двумя детьми переехала из Уикершема на постоянное жительство к своему брату в Кливленд. Четыре года спустя, в 1890 году, Питер Уоллис покинул Кливленд и поступил в Военно-морской флот Соединенных Штатов. Его заверили, что это достойная служба – американский флот уже на седьмом месте в мире и уступает только флотам Великобритании, Франции, Германии, России, Италии и Испании. Сперва он служил на одном из последних кораблей класса «монитор», а затем на одном из самых первых эсминцев.

Питер проявил себя умным, спокойным и сообразительным – мальчик из хорошей семьи, что тут скажешь. И потому, когда в Триесте он провалялся пьяным дольше, чем остальные моряки, получившие увольнительную, и по формальным причинам мог быть обвинен в дезертирстве, Питер запаниковал. Он так испугался, что не решился вернуться на борт. Воспользовавшись советом и деньгами некоего проявившего сочувствие турецкого джентльмена, он отправился в Стамбул, где сменил фамилию на Гордон и получил местное звание, соответствующее званию младшего лейтенанта, на новом турецком эсминце немецкой постройки. Два года спустя ему приказали повесить морскую форму на гвоздь и отправили в Грецию под видом американского бизнесмена по фамилии Лейн. После трех лет успешной работы на него вышла греческая спецслужба и дала понять, что единственный способ для него остаться на плаву – во всех смыслах – это вести некоторые дела с ними, разумеется, не посвящая в этот маленький секрет прошлых работодателей.

Турецкое правительство оставалось довольно Питером Уоллисом еще года два, хотя впоследствии и обнаружило, что его сведения являлись полной дезинформацией. Молодой американец вел сложную жизнь, но в то же время ему нравилось постоянное чувство опасности, от которого сладко замирало в животе. Затем греческая контрразведка передала через него данные, побудившие турецких кураторов отправить Питера в итальянский судостроительный центр в городе Таранто. Это задание оказалось посложнее прежних. В один прекрасный день в кабинет Питера заявился итальянский полковник и предложил ему в очередной раз поменять концепцию и работать еще и на третью сторону – на итальянскую корону, отчего волнующее чувство в животе Питера стало немножечко слишком волнующим.

Шпионы в любой стране редко предстают перед судом. Им либо дают шанс перейти на другую сторону, либо с ними происходит несчастный случай. Теперь Уоллис чуял, что в конце концов выйдет так, что придется работать на двадцать с лишним возможных европейских держав, причем у всех, кроме одной, будут веские причины для недовольства.

Он постарался скрыть панику и принял предложение итальянского полковника. Но когда офицер встал, чтобы уйти, то внезапно умер. А Уоллис спокойно спустился к причалу, где поднялся на борт парохода «Фиуме», с первым приливом отходящего в Рио-де-Жанейро. В те дни паспортов не требовалось, а «Титанику» еще только предстояло доказать, что все морские суда должны обязательно иметь на борту аппарат беспроводной связи мистера Маркони. Уоллис благополучно сошел на берег в Рио – в возрасте тридцати лет, без единого цента в кармане, без права жить под своим именем и не имея за душой ничего, кроме возможности выбирать дальнейший путь.

Он решил рискнуть и вернуться домой как ни в чем не бывало. Его предполагаемое дезертирство случилось почти восемь лет назад, шла война, а Военно-морской флот Соединенных Штатов поднялся на шестое место, опередив испанский. Спустя какое-то время, в 1905 году, Питер Уоллис возвратился в Кливленд и устроился работать бухгалтером. Благодаря большому опыту работы с цифрами, полученному при составлении таблиц с десятичными значениями орудийных калибров, он освоился очень быстро. В том же году он женился на Кэтрин Синклер и перебрался в Милуоки, где жили в основном немецкие иммигранты. Мало ли кто из прошлой жизни мог объявиться на горизонте, а в Германии, по крайней мере, Питер никогда не бывал.

С годами завязанные в узел нервы постепенно пришли в норму, сухость в горле исчезла; но, когда стало очевидно, что страна вот-вот вступит в европейскую войну и начнется мобилизация, он понял, что былые грехи могут всплыть в любой момент. И не только дезертирство – с тех пор прошло почти двадцать лет. Питер боялся, что к нему возникнут куда более серьезные вопросы.

Несмотря на неброскую внешность, он обладал ярким воображением, которое стало его проклятием – однажды поддавшись панике, легко скатиться в нее снова. Минувший ужас вернулся. Питер безумно обожал свою бойкую дочурку – на глаза всякий раз наворачивались слезы, когда он смотрел, как она играет. Ему было физически больно от мысли, что его могут посадить в тюрьму и разлучить с семьей.

Поэтому он покинул семью сам и решил податься в Канаду, где вступил в шотландский батальон «Черная стража» – особенный жест, который по достоинству оценила его жена.

Вики и тосковала по отцу, и гордилась им. В первые несколько недель они с матерью оказались совершенно одни среди всяких Шредеров, Дитрихов и Вагнеров, живших на Парамус-авеню. Однако через некоторое время возникшая с начала войны враждебность исчезла, и все снова стали друзьями. Но к тому времени Вики уже проводила больше времени с подружками из школы, расположенной на Фарман-авеню.

Она безмолвно восхищалась ими. Все эти девочки были настолько красивее ее, что Вики испытывала к ним благодарность просто за то, что позволяли находиться рядом. Однако в глубине души чувствовала себя одинокой и невзрачной и начала опять больше общаться с мальчишками, пока не заметила с тайным удивлением, что постепенно меняется с каждым днем – именно так, как она хотела, будто какой-то волшебник незаметно коснулся своей палочкой макушки ее берета, когда она проходила мимо.

Вики вернулась к подружкам, отчаянно желая, чтобы те обратили внимание на эти изменения – но для них она все равно еще оставалась девчонкой с тощими угловатыми плечами и резкой мальчишеской походкой. Тем не менее у нее вдруг возник интерес к куклам и соседским младенцам. Она стала донимать мать просьбами о братишке или сестренке, когда отец возвратится с войны.

Но тут в дом пришла страшная весть – отец погиб в бою на Вими-Ридж. И Вики заболела от горя.

Перейдя в среднюю школу Стьюбена, она оказалась на год младше остальных учеников в классе, поскольку училась быстро и начальную окончила досрочно. Вот только у Вики не получалось уделять новым друзьям слишком много времени. После занятий ей приходилось спешить домой, чтобы справиться с возросшим количеством домашних дел – мать, с бледного лица которой теперь не сходило горькое выражение, устроилась продавщицей. Но мальчики все равно начали обращать внимание на Вики – по непонятным для нее причинам.

Вскоре мать с тяжелым сердцем решила, что для дочери будет полезнее перевестись в Милуокское профессиональное училище и научиться чему-то практичному. Вики принесла туда с собой свое новое качество – способность вызывать сложные чувства у мальчиков определенного типа. Парни, которым она нравилась, не были капитанами спортивных команд или лучшими танцорами – но имели высшие оценки по самым сложным предметам и умели вести серьезные беседы. В тот период жизни ей меньше всего хотелось умных разговоров, и Вики ощущала смутную обиду, а мальчики смотрели на нее виновато – словно она видела в них неизбежное будущее, которого всеми силами стремилась избежать. Прежний мир Парамус-авеню рухнул, а Вики оказалась не готовой к реальности, которая простиралась за его пределами, – поэтому искала новые миры, более веселые, где все были молоды, как она, и ненавидели окружающую жестокость. Она вышагивала по жизни – стройная, прямая и одинокая, ослепленная мечтой, более подходящей для кого-то другого.

Ей было семнадцать, и она уже работала, когда ее мать умерла от эпидемии гриппа 1923 года. Миссис Шредер, жившая по соседству, помогла Вики выставить дом на продажу и написала кливлендским Синклерам и уикершемским Уоллисам. Нортон Уоллис ответил первым. И горячее желание обрести близкого человека, которое явно проглядывалось в его письмах, пришлось как раз вовремя – когда Вики чувствовала себя более опустошенной, чем героиня любой трагической книги или фильма. Любовь незнакомого старика давала надежду на возрождение в новом мире, где она сможет забыть о своих утратах, а прошлые неудачи перестанут иметь значение. Ибо, когда Вики сойдет с поезда, она будет элегантной, уравновешенной, а самое главное – восхитительно красивой.

2

Дэви, отмытый и начищенный до блеска, стоял на перроне. Хотя утро выдалось ясным, после обеда прошел проливной дождь, который только что закончился. Под негнущимся желтым дождевиком, накинутым на плечи, на Дэви была свежевыглаженная хлопковая рубашка в красно-черную клетку и широкие синие штаны – настоящие матросские брюки. Он забыл надеть шляпу, и после поездки в открытой машине тщательно причесанные волосы снова растрепались. Вытянутое скуластое лицо выглядело необычно взволнованным в предчувствии встречи, но по одежде он ничем особым не отличался от прочих студентов из кампуса.

В кампусе его наряд был бы уместен, однако здесь, на перроне, среди других встречающих, смотрелся бедновато. В этот выходной намечался ежегодный выпускной бал, который устраивали совместно четыре самых известных студенческих братства, и множество молодых людей в своих лучших выходных костюмах кучками толпились на платформе в ожидании того же поезда. Некоторые нервничали, иные стояли с решительным видом, а кое-кто даже откровенно скучал от перспективы скорой встречи со своими пассиями. Многие тайком прикладывались к фляжкам с горячительным. Почти на всех поверх костюмов были дождевики.

Поезд из Милуоки прибыл вовремя, исхлестанный дождем – по стеклам вагонов стекали косые струйки. Из дверей выпархивали стайки девушек, высматривающих своих кавалеров. Бурным потоком они заполонили платформу, которая тут же стала похожа на цветник.

Дэви растерянно наблюдал, как от пестрой толпы перемешавшихся студентов и девушек то и дело отходят пары. Парни несли багаж своих дам, те оживленно болтали или махали подругам, которых вели в противоположную сторону. Глядя поверх голов, Дэви высматривал ту единственную, которая могла затеряться в этом человеческом море, но стоило ему остановить взгляд на какой-либо одиноко стоящей девушке, как та вдруг с облегчением улыбалась и устремлялась к своему парню, который все это время протискивался ей навстречу.

Толпа девушек постепенно таяла – так хризантема теряет лепестки, пока от нее не останется только сиротливый стебелек. Выпрямившись между двумя чемоданами, словно каждый из них – ядро, прикованное к ноге, на платформе стояла последняя девушка – стройная и одинокая, в зеленом костюме. На руке ее висел плащ, в другой она задумчиво вертела шляпку. У девушки была очень светлая кожа, темные глаза на овальном лице смотрели вопрошающе. Короткие каштановые волосы трепал ветер. Девушку явно сбивала с толку суета, в которую она попала, и ее отрешенность, подмеченная Дэви, указывала на то, что все это ей чуждо.

Затем она с легкостью сделала шаг в сторону от чемоданов – будто ее бремя оказалось миражом или она сама была человеком, умеющим освободиться от любых оков. Когда Дэви приблизился, ее задумчивость исчезла, сменившись серьезной сдержанностью.

– Виктория Уоллис?

– Да, – спокойно произнесла она.

– Отлично! Будем знакомы, я Дэвид Мэллори. Твой дедушка просил меня встретить тебя. Это твой багаж?

Она быстро и настороженно вскинула глаза, готовая к любым неожиданностям.

– А он что, нездоров?

– Нет, он в порядке. – Дэви замялся, чувствуя ее необычную проницательность и способность докопаться до правды сквозь все препоны. – Просто очень занят в своей мастерской.

– Вот как… – произнесла она очень тихо и отвела взгляд в сторону зала ожидания, будто все равно надеялась увидеть почтенного пожилого джентльмена, спешащего к ней с извинениями и выражениями любви. Она явно не имела ни малейшего представления, что за человек на самом деле ее дедушка, и от внезапного понимания стала выглядеть еще более беззащитной.

– Такова уж его работа, – пояснил Дэви. – Это очень важное дело.

Виктория снова повернулась к нему.

– Ты работаешь у него?

– Нет, я только что закончил инженерный факультет. Но мы навещаем его каждый день.

– Мы? – В ней на секунду вспыхнул интерес, который так же внезапно исчез; на самом деле ее это не интересовало. Она снова посмотрела в направлении зала ожидания.

– Мой брат, сестра и я. Твой дедушка был очень добр к нам, когда мы еще детьми сбежали с фермы. Слушай, давай уже двинемся. Я покажу тебе кампус, мы проедем мимо него. Если ты не против.

– Конечно.

В этот момент раздался дробный стук каблучков и к ним подскочила миниатюрная, хрупкая, нарядно одетая девушка, звеня браслетами и бусами. Она сунула в руку Вики черный кейс.

– Вот, кажется, это твое! – сказала она, запыхавшись от спешки. – Я схватила его по ошибке! Дико извиняюсь. – Девушка сжала запястье Вики своей маленькой ладошкой. – Слушай, твой совет великолепен! Как раз то, что было нужно. Не волнуйся насчет меня, я теперь в порядке. Он обещал!

– Я рада, – тихо ответила Вики участливым и любезным тоном, но Дэви заметил мелькнувшее в ее глазах странное выражение. Казалось, будто она сидит в темном зале и смотрит увлекательную пьесу, но в самые забавные моменты испытывает смертную тоску. – И спасибо за кейс. Он много для меня значит. Там некоторые мамины вещи.

Девушка еще раз сверкнула улыбкой. Затем развернулась на каблуках и зацокала к своему молодому человеку, который сконфуженно топтался поодаль.

Вики посмотрела ей вслед, и снова глубоко спрятанная тоска омрачила ее черты. И Дэви почувствовал, что знает ее уже очень хорошо. На контрасте с яркой женственностью другой девушки Вики предстала перед ним как на ладони, будто попала под мощный луч прожектора, который просветил ее насквозь. Дэви видел и ее грустный романтизм, и склонность к мечтательности. Видел так же ясно, как и ее саму – высокую, невозмутимую, с тонкими запястьями без украшений и грацией мальчика-фехтовальщика, ожидающего схватки с учителем.

– Она сидела рядом со мной в поезде и решила, что я тоже еду на танцы, – пояснила Вики, все еще наблюдая за своей попутчицей. – У нее и мысли другой не возникло. Она боялась, что ее парень напьется. Сказала, что он ей даже не нравится, но она с ума сойдет, если пропустит бал. Там что, действительно так чудесно?

– Не знаю. Сроду не был ни на одном.

– Да? – Вики взглянула на него с живым любопытством. – Ну, она туда рвется изо всех сил. Конечно, когда я сказала ей, что еду сюда не на танцы – что я вообще никогда не училась в колледже, – она сразу потеряла интерес. Но она ничего обо мне не знала, пока я ей не сообщила. По мне с виду не скажешь, – добавила Вики, будто все еще переживая это чудо внезапного понимания, что она загадка для окружающих. – Впрочем, сообразительность точно не ее сильная сторона. – Вики коротко рассмеялась, но, похоже, не над девушкой, а над собой.

Прежде чем Дэви успел что-то ответить на это, Вики схватила один из больших чемоданов, оставив второй ему. От этого усилия ее стройная фигурка неожиданно стала выглядеть еще изящней.

– В какую сторону идти? – спросила она.

Дэви шагал рядом, исподтишка наблюдая за ней. Он жалел, что не успел взять оба чемодана, просто чтобы показать ей, что вес, который она тащит с таким трудом, для него нипочем. И чувствовал себя неловко, видя скрытые за ее грациозной походкой, уверенной манерой держаться и прямым взглядом ранимость и боль.

Дэви чувствовал, что она видит всех парней насквозь, особенно в моменты, когда те получают удар по самолюбию, и всегда будет иметь перед ними преимущество. Любой мужчина легко узнал бы в ней какую-нибудь девчонку-сорванца из своего детства, которая когда-то обыгрывала его в бейсбол или в догонялки – и которую он когда-то обижал. Дэви шел так близко, что задевал ее руку, но с сожалением понимал: она вошла в его жизнь и тут же вышла, не оглянувшись.

Свежевыкрашенный «Додж-родстер», восстановленный из сотни обломков разных машин, стоял у обочины и издалека смотрелся бодро благодаря ярко-желтым ободам с тонкими спицами. Но теперь, привязывая чемоданы Вики к багажной полке, Дэви с горечью осознавал все его недостатки. Он почти злился – как на машину, так и на девушку. Короткие кудри Вики трепетали на ветру, юбка слегка задралась, когда пассажирка садилась в автомобиль. Дэви отвел взгляд – такой она выглядела хорошенькой.

– Ну что ж, – язвительно произнес Дэви, когда они тронулись с места. – Карета чистый «Каннингем», мигом домчимся. Каталась на такой когда-нибудь?

– Эта машина так называется?

Дэви повернул голову и уставился на Вики:

– Ты что, издеваешься?

– Нет, – ответила девушка, похоже, удивленная, что ее в этом заподозрили. – Я ничего не понимаю в машинах. Мне просто кажется, что эта ужасно милая. Разве нет?

– Нет, – решительно отрезал Дэви. – Хотя, полагаю, для здешних мест сойдет. Наш город, наверное, выглядит очень маленьким по сравнению с тем, откуда ты родом. – Он снова искоса взглянул на спутницу. – Ты ведь не шутишь насчет машины?

– Нет, – тихо подтвердила та. Но теперь между ними воцарилось неловкое молчание; это было так же обидно, как если бы она выдернула свою руку из его ладони.

Он ехал по Арлингтон-авеню, и его видели в машине с незнакомкой. Каждый раз при переключении рычага передач его рука чуть касалась ее руки. Дэви не собирался делать этого специально, но так получалось само собой. Казалось, девушка совсем не замечает его присутствия.

– Танцы устраивают где-то на этой улице? – наконец спросила она.

– А тебе на самом деле хотелось бы пойти?

– Не знаю. Танцы в жизни не главное. Я интересуюсь теоретически.

Дэви вздохнул и покачал головой.

– А я все пытался представить, какая же ты есть, – сказал он. – Утонченная, деловая или еще какая. С тех пор как узнал, что ты приезжаешь.

Вики удивленно повернулась к нему:

– Ты обо мне думал?

– А что, разве нельзя?

– Не знаю, можно или нельзя, – ответила она, поразмыслив. – Дедушка про меня что-то рассказывал?

– Разве для этого обязательно нужны чьи-то рассказы?

– Но ты ведь даже не знал меня!

– Ты писала письма.

Она схватилась за голову, примяв пальцами короткие локоны на висках:

– Ты их читал?!

– Ну да, – признался Дэви. – Он показывал их мне – вернее, некоторые из них. Там было что-то секретное?

– Не в этом дело. Я писала их ему, вот и все. И его письма многое значили для меня. Они… их ты тоже читал?

– О, конечно нет! – Он рад был сказать это с полной уверенностью, поскольку видел, что придется выложить ей всю правду.

– Это чудесные письма, – продолжала Вики, будто его не слыша. – Похоже, он знал, как меня подбодрить.

– Ну, я должен предупредить заранее, что в нем одновременно живут два совершенно разных человека. Одному не нужен никто и ничто. А другой отчаянно одинок – тот, который пригрел нас и написал тебе. Но никак не предугадать, в какой день какая личность победит.

– Ты хочешь сказать, что сегодня неподходящий день и поэтому он меня не встретил? – спросила Вики.

– Не совсем так. – Дэви постарался смягчить объяснение, хотя она уловила самую суть. – Ему было некогда. Ты что, никогда не общалась с изобретателями?

– Нет. – Она улыбнулась этому нелепому вопросу. – Никогда. А ты что, тоже изобретатель?

– Я? – воскликнул он с притворным удивлением, но остался доволен. – С чего ты взяла?

– Ну, ты так по-особому это сказал, вот я и подумала.

– Наверное, так получилось потому, что я хотел бы им быть, – признался Дэви. – Мы с братом всегда довольно ясно представляли, кем хотим стать, когда вырастем. Я не знаю, с чего это началось. Может, с чтения – мы привыкли читать все, что под руку подвернется. Я помню, как мы читали про ледники, а потом узнали, что ледниковый период наступает каждые пятьдесят тысяч лет…

– То есть он может наступить снова? – спросила она с явным интересом.

– В прошлом такое случалось каждые пятьдесят тысяч лет, так что, думаю, это будет происходить и в дальнейшем. Это связано с наклоном земной оси, и мы решили, что в первую очередь изобретем способ его изменить.

Дэви заметил, что Вики смотрит на него широко раскрытыми глазами – то ли придя в восторг от двух мальчиков, всерьез планирующих перевернуть мир, то ли решив, что он просто ее разыгрывает. Он не мог точно сказать.

– Понимаю, это звучит смешно, – продолжал он. – Но мы и правда думали об этом. Мы даже прикидывали, как собрать на это деньги – чтобы каждая страна заплатила свою долю…

– Ну и что?

– Ну и все. Следующий ледниковый период по-прежнему на подходе, поскольку мы забросили это дело и примерно в то же время сбежали.

– С той фермы? – Вики смотрела на него так, будто как следует разглядела только сейчас, и Дэви почувствовал, что идея сбежать из дома для нее так же немыслима, как наступление следующего ледникового периода. Она мгновение колебалась, борясь с желанием задать прямой вопрос. Но когда все же задала, он увидел, что она вообще ничего о нем не поняла: – Но как же ваши родители?

– У нас их нет. Мы сбежали от дяди.

– И вы не боялись?

– Слушай, нам было нечего терять. От хорошей жизни не убегают.

– Может, и так, – согласилась она. И снова отвернулась, разглядывая вывески. – И ты сейчас доволен?

– В смысле? – удивленно спросил он. – С чего бы нам быть недовольными? Сами себе хозяева, куда захотим, туда и идем.

– Ты ходил в колледж, – напомнила она.

– Ах, это! Ты когда-нибудь хотела стать кем-то особенным?

– Нет, – ответила она задумчиво. – Вряд ли. Ну, наверное, у меня была мысль, что однажды со мной произойдет что-то особенное.

– Например, что? – не отставал Дэви, пытаясь беседой развернуть ее к себе, словно отдавая нетерпеливую команду: «Посмотри на меня сейчас же!» Но девушка все равно не впускала его в свой личный мир.

– Я точно не знаю, что именно. Я много читаю. О ком читала, теми людьми себя и представляла. Что бы ни случалось с ними, это мысленно происходило и со мной. – Она снова закрутила головой по сторонам. – Это общежития?

– Да, – кивнул Дэви. Он двигался по Студенческому проезду и вел машину очень медленно – чтобы все видели, что они с Вики увлечены разговором. – Но разве ты никогда не задумывалась, кем вообще хочешь быть?

Она покачала головой.

– Я уже была той, кем хотела быть. И мне казалось, что я продолжу жить у себя на Парамус-авеню в доме 654, как и жила всегда, – играя во все те игры, читая все те книги, и так до конца жизни. Чтобы никаких войн, чтобы никто никогда не слыхал об эпидемиях гриппа и ничьи родители не умирали, кроме как в книгах.

На самом деле она задумывалась. Она мечтала о золотоволосом мальчике, который введет ее в круг той молодежи, которой она всегда восхищалась. Где мальчиков и девочек объединяло нечто вроде тайного заговора, а цитаты из любимых в их среде песен и анекдотов являлись паролями. Их улыбки предназначались только друг другу, и они холодно презирали неуклюжих, не таких дерзких сверстников, не находящихся с ними на одной волне. Вики наблюдала за ними с тайным восторгом. Ее тянуло туда, и мальчик из ее грез должен был помочь ей стать центром этой волшебной компании. И теперь она смотрела на Дэвида Мэллори, сидящего за рулем рядом с ней. Когда она впервые увидела его на вокзале, то мигом поняла, что он совершенно другой. Она чуть не рванула от него прочь – прежде чем ему взбредет в голову подбивать к ней клинья. Но сохранила самообладание и решила скрыться от него другим способом. Она воздвигла между ними забор в виде холодной формальной вежливости, которая могла перейти в гнев, если вдруг парень станет чересчур напирать.

Вики рассматривала старые особняки вдоль дороги, на каждом из которых висел щит с гербом или табличка с витиеватыми буквами. Мужчина из ее фантазий непременно должен был жить в подобном доме, но в данный момент, проезжая по улице своих грез, она испытывала невнятную досаду, переходящую в беспокойство. Будто фея-крестная жестоко подшутила над ней, отправив на бал длинной извилистой дорогой, которая в итоге привела к задней двери ее собственного дома.

Оставив облупившиеся особняки позади, они проехали по торговой улице, полной студентов, затем – вдоль аллеи со старыми ивами. Теперь они поднимались на пологий холм с лужайками по обе стороны дороги, заканчивающейся тупиком. Даже в такой пасмурный день на траве сидели парочки – их желтые дождевики казались гигантскими лютиками на зеленом фоне.

– Отсюда до Инженерного корпуса рукой подать, – сказал Дэви, выбираясь из машины. – Но придется идти пешком, ближе не подъехать. Я оставлю тебя на пару минут – мне нужно сбегать узнать, в какой аудитории будет экзамен. Не возражаешь?

– Конечно, – откликнулась Вики с легкой улыбкой.

Дэви облокотился на дверь, участливо глядя на спутницу.

– Вы поладите с дедушкой, не волнуйся. У меня сегодня суматошный день, но обещаю забежать к вам вечерком ненадолго – вдруг это как-то поможет. Ты ведь о дедушке задумалась?

– И о нем тоже.

– Вот как? А о чем еще?

– Еще? – Она витала мыслями где-то далеко. – Еще, наверное, вспоминаю, о чем же я когда-то мечтала. В двух словах и не объяснить.

И хотя ей казалось невозможным выразить все свои туманные фантазии одной яркой фразой – для Дэви это было бы легко. Если бы она дала сейчас слабину, мечтательно глядя вниз на озеро, и рассказала ему о них – пусть даже уклончиво, полунамеками, – Дэви выслушал бы ее, не снимая ногу с подножки, мрачнея все больше и пытаясь скрыть свою боль, а затем сказал бы очень просто:

«Твоя мечта – это мой брат Кен».

3

Кен сосредоточенно трудился в гараже. Помещение окутывал едкий сизый дым, мотор ревел, как раненый зверь. Передок огромного грузовика с поднятым капотом напоминал разинутую пасть дракона. Сидевший в драконьей голове Кен убрал ногу с педали газа, и возмущенный рев стих сперва до ошеломленного фырканья, затем до неуверенного покашливания. Кен еще раз нажал на педаль, и дракон снова рассвирепел. Но для Кена, как для любого опытного ветеринара, этот величественный рык просто помогал поставить верный диагноз – впускной клапан барахлил, и последние десять минут он пытался заставить его работать как положено. Кен застыл на водительском месте, глядя прямо перед собой, – вся его поза выражала спокойное упорство. Светлые волосы растрепались и лезли в глаза. Кен резко встряхнул головой, откидывая их назад. Его молодое лицо сразу стало выглядеть открытым и даже одухотворенным. Сейчас он использовал почти все органы чувств. Он напрягал слух, пытаясь уловить пропущенный такт, нога сквозь толстую подошву ощущала малейшую задержку между нажатием на педаль и реакцией мотора, обоняние улавливало запах несгоревшего бензина, а по неравномерной вибрации грузовика он определял моменты, когда четырехтактный цикл сбивался на трехтактный. Через умелые руки Кена прошло множество движков. Теперь каждый мотор становился для него кем-то вроде близкого друга, обратившегося за помощью – и Кен помогал. Он видел их насквозь, словно заржавевшие блоки цилиндров были прозрачной оболочкой. Работать руками, все равно над чем – будь то двигатель грузовика или сложный научный прибор, – вот то, что он умел и любил. И потому инженерия для Кена означала в первую очередь физическое созидание. Пускай теоретики вроде Дэви разрабатывают новые принципы и научные доктрины – Кена волновало только то, что можно пощупать руками. Если это осязаемо – это имеет смысл. На работе он был счастлив. Здесь не возникало чувства соперничества, не требовалось доказывать в тысячный раз, что он самый быстрый, самый ловкий, самый сильный, – или выполнять каждое опрометчивое обещание, которое срывалось с его языка, прежде чем он успевал подумать.

Среди людей он легко становился заложником собственных слов и всякий раз, когда это случалось, испытывал невыносимые муки, хотя и не подавал виду. В такие моменты ему представлялось, что он бежит вверх по лестницам высокой башни, останавливаясь на каждой площадке, чтобы захлопнуть и запереть очередную дверь от своих преследователей, отрезая себе же обратный путь. Ему ничего не оставалось, кроме как продолжать бежать, а достигнув вершины – выскочить на балкон, бросить всему миру вызов и прыгнуть в пустоту, никогда не зная, приземлится он в стог сена или на груду валунов.

Однако за перенесенные муки всегда полагалась награда. Когда Кен наконец вынырнул на поверхность пруда, пробыв под водой дольше, чем любой другой мальчик, в глазах остальных он увидел восхищение, которое стало бальзамом для его мятущегося сердца. Всякий раз, схватив уверенной рукой бейсбольный мяч, он представлял себя своим кумиром – Кристи Мэтьюсоном из Национальной лиги. Кен чувствовал, что Дэви и остальные парни рассчитывают на него в надежде, что он совершит очередное чудо, и за эту поддержку и веру любил их всех до такой степени, что готов был умереть за них.

Играть в бейсбол удавалось нечасто, купаться тоже, поскольку для деревенских мальчишек всегда находилась работа, но Дэви непременно оставался рядом – Дэви был его командой. Кену требовалось знать, что брат прикрывает ему спину и подбадривает его: «Давай, Кен!» – выкрикивая напоминания обо всех предыдущих подвигах и своей искренней верой вдохновляя на новые.

Кен всегда оставался любимцем публики, но никогда особенно не задумывался, почему его любят, – он просто принимал это как должное. Впрочем, иногда ему становилось не по себе от чьих-либо излишне настойчивых попыток подружиться: будь то парень или флиртующая девушка. Люди ошибочно принимали его приветливость за нечто большее. Кен на самом деле не нуждался ни в ком, кроме Марго и Дэви. Все остальные были просто приятелями для развлечений, и он сам решал, когда развлечениям заканчиваться.

Когда он чувствовал, что его пытаются взять измором, то терялся и искал спасения в любимой работе, погружаясь в нее с головой, как в прохладную морскую пучину, где царил покой. Но вскоре ему делалось скучно, он бросал инструменты и опять выбирался на берег, промаргиваясь от воды, с улыбкой присматриваясь к парням и девушкам на пляже – в попытках определить, кто громче всех его звал. Поскольку тот, кто больше всех жаждал общения с ним, мог его заполучить – на какое-то время.

Теперь он всем телом ощутил почти неуловимое изменение в железном сердце машины и с облегчением выдохнул, когда четвертый цилиндр встроился в работу. Он уже собирался выключить зажигание, когда в гараж заехал Дэви. Младший брат всегда водил быстро, если был без пассажиров, и сейчас свернул с мостовой по крутой дуге, попав точно в открытые двери. Низкая малолитражка затормозила в нескольких футах от грузовика.

Не поворачивая головы, Кен спросил:

– Ну, какая она?

– Кто?

Кен взглянул на брата изучающе.

– Девчонка Уоллис.

– А-а, нормальная, – небрежно бросил Дэви.

Кен снова отвел взгляд, возвращаясь к работе.

– Хороша собой?

– Кен, она еще совсем ребенок. Слушай, тебе долго еще возиться? К вечеру закончишь?

– К вечеру, ха! Я уже закончил. – Кен выключил зажигание и ловко выпрыгнул из кабины. – Я починил «Бьюик», «Хадсон» Андерсона и вот этот «Мак».

– Да быть такого не может!

– Но я это сделал! – заверил Кен с гордой улыбкой. – Вообще-то, вечером я договорился встретиться с Элис.

– С Элис? Я думал, у тебя с ней все давно в прошлом. А как же завтрашний экзамен?

– А он тут при чем? Если наших знаний недостаточно, чтобы сдать его прямо сейчас, то до завтра мы все равно ничего нового не выучим. Ты же не собирался заниматься сегодня.

– Разумеется, собирался.

– Ты сказал, что будешь работать над тем приемником до половины одиннадцатого.

– Просто я думал, что до тех пор ты будешь копаться в моторах.

– Тогда какая разница? Я уйду от Элис пораньше и вернусь примерно в это же время. Мы успеем повторить все вопросы.

– Кого ты обманываешь? Господи, Кен, ты глупо рискуешь. Ты знаешь, что от этого экзамена зависит гораздо большее, чем просто диплом. И ты не нашел лучшего момента, чтобы идти на свидание?

– Время, может, и неподходящее, но я все равно не усижу дома. Я и так все утро протирал штаны в библиотеке. Кстати, откопал новый вывод теоремы Пойнтинга. А что касается Элис, так это ты виноват, что я с ней сегодня встречаюсь. Тебя не было, и мне пришлось самому подойти к телефону.

– Не сваливай это на меня. Каждый раз, когда ты бросаешь какую-нибудь девчонку, она звонит мне, чтобы попытаться тебя вернуть. Сам с ними разбирайся, у меня своих забот хватает. Позвони Элис и скажи, что занят.

– Нет, – заартачился Кен. – С чего вдруг? Из-за экзамена? Не волнуйся, все пройдет как по маслу. А у меня есть для тебя подарочек. Вот, стащил сегодня. – Он вытащил из кармана две серебристые колбы и вручил Дэви. – Лампы с экранирующей сеткой. Одна для работы, вторая для изучения. Милашки, правда? Я снимал с них характеристики сегодня днем.

Дэви опустил взгляд на блестящие вакуумные лампы, любуясь их совершенной формой и ощущая ладонью гладкую стеклянную поверхность.

– Черт с тобой, поступай как знаешь. Но учти, что сегодняшний вечер самый важный из всех…

Кен сжал его запястье – вроде бы в шутку, но за этим сквозило скрытое раздражение.

– Слушай меня, – произнес он, глядя Дэви в лицо. – Я твой старший брат?

– Ну и?

– И считается, что старший брат должен подавать пример?

– Если ты позвонишь своей…

– Старший брат должен подавать пример, – твердо сказал Кен. – А каковы были твои слова, перед тем как ты помчался встречать эту девчонку Уоллис?

– Я сказал…

– Ты сказал: «Вернусь через двадцать минут». Двадцать минут. Ты отсутствовал два часа.

– Но я…

– Два часа. Разве я начал нудеть, когда ты вернулся? Разве спросил, где тебя черти носили? Я хоть словом обмолвился о завтрашнем экзамене? Хоть намеком? Я проявил сдержанность, как и полагается приличным людям в таких делах. Все, что я спросил, – хорошенькая ли она. И как твой старший брат, подаю тебе в этом пример. А теперь иди и впредь относись так же к моим делам. И кстати – сегодня вечером я надену эти брюки, так что сними их и дай им какое-то время отвисеться. Все, катись отсюда.

– Да ну тебя к черту! – огрызнулся Дэви, но не смог сдержать улыбки.

4

Вся легкомысленная бравада брата по поводу экзамена перестала действовать на Дэви, стоило лишь Кену отъехать от гаража после ужина. Шум мотора затих вдалеке, и мандраж сразу вернулся. Дэви хотелось ругаться в голос, и его сдерживали исключительно братские чувства.

Марго сегодня трудилась допоздна и не явилась домой к ужину. Она ни за что не позволила бы Кену вот так сбежать. «Черт возьми, – думал Дэви, – она-то понимает, как важен этот экзамен». На следующей неделе они собирались начать поиски средств для финансирования работ, и в планы Дэви с самого начала входило обратиться за поддержкой в банк. Благополучно сдав экзамен, они станут не просто парочкой местных ребят-автомехаников с сумасшедшими идеями, а дипломированными инженерами с университетским образованием и учеными степенями – доказательство того, что они знают, о чем говорят. С этой точки зрения завтрашний экзамен означал деньги – такие деньги, от которых зависело будущее. Свидания с девушками были для Кена чем-то вроде азартной игры, однако, на взгляд Дэви, никакой приз не стоил возможной потери. Грамотный игрок хотя бы учитывает шансы на проигрыш.

«Проклятье, – с яростью думал Дэви. – Я по-настоящему зол на Кена! Не следовало его отпускать. Неизвестно, когда он теперь вернется. Он вполне способен загулять до утра».

От осознания этого ему стало даже как-то легче, ибо теперь Дэви мог обратить свой гнев на самого себя – за то, что никогда не ругал Кена, как это делала Марго. Кен не заслуживал такого щепетильного обхождения. Когда брат был прав – то был прав. Но если уж ошибался, то ошибался по-крупному, и следовало говорить ему об этом прямо. Дэви решил не ложиться спать и пробежаться вместе с Кеном по всем вопросам, во сколько бы тот ни вернулся, даже если это означало заниматься всю ночь напролет.

Он потянулся за конспектами, но новые лампы, которые принес Кен, манили к себе. Дэви выдвинул ящик, и две изящные сферические колбочки стукнулись друг о друга, издав легкий мелодичный звон. Он взял одну в руки и осмотрел со всех сторон – просто чтобы лишний раз прикоснуться к приятной гладкой поверхности; и в то же время его так и подмывало разбить стекло, чтобы как следует разглядеть сердечник и оценить все совершенство конструкции. Это не казалось ему вандализмом – скорее, искушением переместиться в другой мир, где он чувствовал себя как дома благодаря своему воображению.

Резким движением кокнув лампу о край стола, Дэви осторожно смел осколки в сторону. Он полюбовался хитросплетением тончайших проволочных деталей, медленно поворачивая цоколь в разные стороны. Затем взял вторую лампу и вставил в гнездо тестовой схемы.

Сферическая поверхность поблескивала в полумраке, как серебристый шарик на рождественской елке. В ней отражался свет одинокой электрической лампочки, висящей чуть поодаль. Дэви сидел, отвернувшись от своей новой игрушки, но мысленно проникал в самое ее сердце – в крошечную вселенную, где царил такой же вакуум, как в межзвездном пространстве.

Чувствительные пальцы Дэви лежали на кнопках управления. Он нажал на маленький рычажок переключателя, и серебристая сфера засияла вишневым светом – точно в ее центре короткая прямая нить раскалилась от тока. Но Дэви благодаря своему пониманию процесса видел намного больше. Он представлял, как с раскаленной поверхности хрупкой проволочки срываются электроны, образуя невидимое облако вокруг нити накаливания, которое становится все плотнее и тяжелее, поскольку его окружает непроницаемая электромагнитная стена. Для электронов эта стена была сплошной и прочной, хотя человеческий глаз видел ее просто небольшим сетчатым цилиндром. Сетка действовала подобно миниатюрной плотине с водосбросами, которые открывались и закрывались миллион раз в секунду, пропуская потоки электронов, так что постоянный ток, пришедший изначально к нити накаливания, теперь пульсировал с той же частотой, с которой открывались и закрывались «водосбросы».

Такая быстрая трансформация тока являлась обычным делом для любой вакуумной лампы, сутью ее работы. Однако Дэви не переставал удивляться. Ему это казалось тем же самым, как если бы за один непрерывный рабочий цикл расплавленная сталь сперва выплеснулась из печи в форму, затем застыла в слиток, прошла штамповку под многотонным прессом, фрезеровку, а в конечном итоге в виде заготовки была помещена в патрон токарного станка – для окончательной обработки. Все эти мощные машины делали с металлом то же самое, что одна маленькая вакуумная лампа с электричеством; отсюда Дэви и вынес свою концепцию, что благодаря изобретению радиоламп электричество превратилось в податливую глину в руках человека-творца. С первого же момента, как только Дэви понял назначение вакуумной лампы, он был воодушевлен ее захватывающими возможностями – словно человек, открывший для себя музыку после долгих лет восхищения мимолетной гармонией и красотой природных звуков.

Он искренне любил эту невидимую силу, которая находилась под его контролем. Любил молча и самозабвенно, отчего даже самая рутинная работа поглощала его с головой. И так увлекся, что не сразу услышал стук в дверь.

Вики с непокрытой головой стояла на пороге, глубоко засунув руки в карманы и расправив плечи. Она всматривалась в Дэви с угрюмой задумчивостью, похоже, определяя, действительно ли он тот человек, которого она видела днем. Но Дэви казалось, что в выражении ее лица кроется что-то еще – пока не ясно что, но нужное слово вертелось в голове.

– Ты, очевидно, забыл, что обещал зайти, – произнесла она.

Дэви в глубоком смятении открыл рот, поскольку действительно забыл. И тут же понял кое-что похуже: давая это обещание, он даже не вспомнил об экзамене, хотя весь вечер ругал Кена за то же самое.

– Заходи, – сказал он виноватым тоном. – Прости, голова идет кругом. Завтра у нас важный экзамен.

Она нерешительно колебалась в дверях. Дэви захотелось прикоснуться к ней, взять за руку. Неуверенность придавала Вики трогательности, которой раньше в ней не замечалось. Дэви снова задумался – что же еще он упускает.

– Если ты занимаешься… – начала она.

– Заходи-заходи! – повторил он. – Я просто тестирую новую лампу.

– Тогда только на минутку, – сдалась Вики. Она опустила глаза, поскольку ей пришлось пройти очень близко к нему в узком дверном проеме. Дэви продолжал торчать там, чувствуя легкое возбуждение от такой близости и глядя, как гостья подходит к верстаку. В ее присутствии он впервые заметил крайнюю неприглядность гаража.

– Я закончу через минуту, – пояснил он, – а потом буду в твоем распоряжении.

Вики уселась на высокий табурет возле верстака, молча наблюдая за хозяином; но в следующее мгновение он перестал ее замечать, поскольку вновь погрузился в схему. Для Дэви каждая схема, которую он спроектировал, была новой собственноручно созданной вселенной; и все время, пока он ее использовал, – он жил в ней. Даже в такой простенькой, которую тестировал сейчас.

Вики видела перед собой молодого человека с резкими чертами лица, который задумчиво рассматривал посеребренную стеклянную колбу, торчащую в окружении мешанины проводов и металлических плат, но Дэви видел мир с точки зрения электронов, которыми управлял, – тьму, полную звезд, мчащихся по заданному пути, направленному строго вниз. Иногда их движение превращалось в хаотический вихрь, иногда – в большой медленный водоворот, к центру которого их неумолимо сносило, и они продолжали свое падение. И только достигнув батареи, снова поднимались наверх – и в неподвижной аккумуляторной жидкости Дэви видел каскад шлюзов, стремительно обращающих вспять звездный водопад. Все возмущения в токе исчезали, и он плавно тек обратно в вакуумную лампу, где сетка придавала ему некий новый рисунок пульсации в соответствии с сигналом, полученным с антенны – и отправленным откуда-то с расстояния в тысячи миль.

Цепь, по которой протекал ток, включала в себя и наушники, так что Дэви слышал сейчас скрипящие в ухе звуки «Травиаты». Музыка ничего не значила для него – важным был только полет кружащихся звезд по курсу, который он сам указал, проложив им дорогу из обычных кусочков проволоки. Но все это время где-то в глубине его сознания оставалось лицо гостьи, и внезапно электрический мир холодной красоты и нечеловеческого совершенства схлопнулся, возвращая Дэви обратно в гараж, к теплу и обыденности. Ибо он наконец понял, какое чувство видел на лице Вики в дверном проеме – глубокое разочарование.

– Ну, как все прошло? – тихо спросил он.

Вики потянулась к разбитой лампе и тронула ее пальцем.

– Ты имеешь в виду – в доме у дедушки?

– Да.

– Мы оба чувствовали себя немного непривычно, вот и все. – Очень осторожно она взяла в руку осколок стекла; затем резко вскинула глаза – будто требовала от Дэви откровенности и в то же время обещала, что никогда больше не попросит о таком большом одолжении. – Он действительно меня ждал?

– В смысле?

– Он даже не приготовил для меня комнату. Он сказал, что забыл; но разве можно о таком забыть…

– Он знает, что ты пошла сюда?

– Думаю, да. После ужина он сразу сказал, что ему нужно над чем-то поработать. Я не знала, что делать, поэтому просто ждала тебя на крыльце. Потом вернулась в мастерскую, чтобы узнать дорогу сюда, а он даже не спросил, зачем мне это нужно. – Ее голос был безжизненным. – Просто показал направление, и все.

Она окинула помещение быстрым взглядом, словно не могла представить, как судьба занесла ее в это место. Дэви смотрел на нее с тоской.

– Ну, как ты сама говорила, – поспешил он ее успокоить, – все будет хорошо.

– О, я так говорила. Другое дело, верю ли я в это.

– Ты должна верить! – твердо сказал Дэви. – И это сработает. Я провожу тебя обратно. Мы сможем немного посидеть на крыльце. Десять минут у меня найдется.

– Нет! – быстро возразила Вики. – Я пока не хочу возвращаться.

– Тебе не понравилось у дедушки?

– Нет, – ответила она мягко, будто лишь сочувствовала Дэви за то, что он задает дурацкие вопросы. – Все это слишком отличается от того, на что я надеялась. Даже не знаю, как тебе сказать, чего я на самом деле хотела.

– Какого-то подобия семьи, надо думать.

– Конечно! – Ее темные глаза сверкнули с вызовом – как у мальчика, затевающего драку со взрослым мужчиной. – А что в этом плохого?

– Ничего. Но послушай, ничего никогда не получается именно так, как ожидаешь. Ты тоже не такая, какой я тебя ожидал увидеть.

Ей полагалось бы спросить: «А чего ты ожидал?» – но она не спросила. Дэви видел, что всякий раз, когда разговор хоть как-то выруливает на тему «что он о ней думает», Вики теряет интерес и замыкается в своей раковине, где до нее невозможно достучаться.

Вики покачала головой.

– Наверное, я утром уеду. Так что зашла в том числе и попрощаться с тобой.

– Не ври! – вырвалось у него. – Ты это только что придумала!

Она усмехнулась:

– Я не знала этого по пути сюда, но теперь знаю. – Она протянула ему руку. – Ты и правда был со мной очень мил. Не надо меня провожать, я вполне могу подняться обратно одна.

Дэви не ответил на рукопожатие, будто от этого Вики могла задержаться здесь еще немного. На мгновение он даже подумал – не плюнуть ли на подготовку к экзамену, чтобы провести всю оставшуюся ночь, гуляя с Вики по пустынным улицам, если потребуется; беседуя с ней, чтобы пробить лед ее безразличия. Но у него не было иного аргумента на это, кроме того, что он просто хочет видеть ее рядом.

Дверь открылась, и в гараж вошел Кен. Он успел дошагать почти до половины помещения, прежде чем их заметил, и замер на месте. Взглянул на Вики, затем на Дэви. Его глаза сияли так, будто в зрачках все еще отражался звездный свет. Кен еще раз посмотрел на Вики – уже внимательней – и наконец легкой улыбкой выразил свое удивление.

– Ну, привет! – задумчиво протянул он.

– Ого, я рад, что ты так скоро, Кен. Это Виктория Уоллис…

– Да? Очень приятно. – Он снова взглянул на девушку, но затем с улыбкой обратился к Дэви: – А ты ожидал, что я вернусь только через несколько часов?

– Нет, – возмутился Дэви. – Конечно нет!

– Сам знаю, что нет. Поди, ругал меня последними словами, что я такой-сякой расподлец, который сбежал и бросил тебя зубрить в одиночестве. – Кен рассмеялся. – Но я явился даже на сорок минут раньше, чем обещал. – Он потер ладони с притворным нетерпением. – Ладно, где там все эти книги и тетради? Марго уже дома?

– Нет.

Кен нахмурился.

– С кем она там засиживается?

– С какой-то девушкой из магазина.

– Уверен, что с девушкой?

– Откуда мне знать? Слушай, Кен, расскажи Виктории сам про ее деда – как он бывает настолько увлечен работой, что не обращает внимания на людей.

– Да не надо… – начала было Вики.

– Тебе следовало предупредить ее, малыш, – укорил брата Кен. – Ты должен был пойти туда вместе с ней. – Он повернулся к Вики. – Представляю, как ты это все восприняла, но правда, волноваться из-за причуд старика – дело глупое. – Кен слегка улыбнулся. – Такой девочке, как ты, здесь понравится – ты будешь чудесно проводить время. Да ты и сама это знаешь, верно?

Вместо того чтобы возмутиться таким бойким комплиментом – как почти ожидал Дэви, – она рассмеялась, но в ее смехе прозвучала грусть и, к еще большему удивлению Дэви, застенчивость.

– Боюсь, что не знаю.

– Вот чудачка, – легкомысленно хмыкнул Кен. – Ребята будут вокруг тебя штабелями укладываться. Взять вон хоть Дэви – парень так был настроен заниматься! – Он снова перевел взгляд на брата. – Ну и как? Ты готов приступить?

– В любое время, когда скажешь.

– Тогда я лучше пойду, – поднялась Вики. – Я забегала всего на минутку.

– И ни о чем не беспокойся! – произнес Кен, распахивая перед ней дверь. Дэви на мгновение замялся, но не отступил в сторону, чтобы дать Вики пройти: он не хотел просто так ее отпускать.

– Я провожу ее наверх, – сказал он. – Скоро вернусь.

– Это вовсе не обязательно. – Вики уже протиснулась на улицу мимо Кена. В полутьме было не разобрать выражения ее лица.

– Но я хочу проводить тебя, – настаивал Дэви. – В любом случае это не займет много времени.

Вики переводила взгляд с одного брата на другого, будто за последние несколько минут согласие Кена стало чем-то, чего нужно дождаться.

– Хорошо, – сказал Кен, пожав плечами, и отвернулся. – Только не задерживайся надолго.

Под холодным светом луны Дэви и Вики поднимались по извилистой утоптанной тропинке. До половины пути никто из них не произносил ни слова.

– Если бы у Кена голова сейчас не была забита другим, – сказал Дэви извиняющимся тоном, – то он вел бы себя более гостеприимно.

– Он намного старше тебя?

– Всего на полтора года.

– А кажется, что намного.

Дэви резко повернулся к ней:

– Ты ведь не уедешь на самом деле, правда?

Она не ответила.

– Не уедешь? – упорно повторил он. – Виктория?

Она продолжала идти рядом, почти касаясь его руки, и тут Дэви импульсивно – будто неподвластным собственной воле движением – взял девушку за плечи и развернул к себе. В лунном свете на ее по-детски припухлых губах он увидел удивленное выражение. Дэви убрал руки, и они неловко повисли вдоль туловища, сохраняя тепло ее тела.

– Хотя бы пока мы не сдадим экзамен, – настаивал он. – А потом Кен, Марго и я…

– Хорошо, – сказала она, но теперь выглядела смущенной. – В конце концов, это был действительно всего лишь первый день. Давай расстанемся здесь. Я сама доберусь наверх. Удачи на экзамене. И не называй меня Викторией – просто Вики.

Дэви послушно повернулся и зашагал вниз по тропинке, зная, что девушка смотрит ему вслед. Он прошел ярдов десять, когда услышал вслед ее голос:

– И передай брату, что ему я тоже желаю удачи.

Дэви резко оглянулся, но она уже шла в другую сторону, так что теперь настала его очередь стоять одному в темноте и смотреть в удаляющуюся спину.

5

Проснувшись утром в день экзамена, Марго первым делом разожгла плиту, так что, когда пришло время идти на работу, залитую солнцем кухню наполняло уютное потрескивание пылающих дров. Повинуясь порыву, Марго оделась во все новое – от шелкового белья до недавно купленного серого платья, которое должно было вызвать восторги продавщиц.

Она сгорала от несбыточного желания оказать Кену и Дэви какую-то ощутимую помощь. Прошло много лет с тех пор, когда она могла заниматься вместе с ними; и, хотя в ней не было зависти к намного опередившим ее братьям, в такие особо ответственные дни Марго мучилась от осознания своей бесполезности. Неужели она не в состоянии сделать что-то большее, чем просто приготовить им завтрак?

Наконец она подошла к спальне мальчиков, цокая по вытертому линолеуму высокими каблуками. Открыла дверь без стука и посмотрела на младших братьев, спящих на койках по разные стороны узкой выбеленной комнаты. Марго задумалась – придет ли день, когда она сможет воспринимать их как взрослых мужчин? Для нее они по-прежнему оставались мальчишками с фермы, полудикарями, даже не подозревающими, что в их образе жизни есть что-то неправильное, и не видящими в будущем ничего лучшего, кроме как сбежать подальше от дяди Джорджа.

Они слушались ее лишь потому, что любили, но именно эта любовь со стороны обоих братьев давала Марго поддержку, в которой она так нуждалась. Ничто меньшее, чем любовь, сестру бы не удовлетворило, поскольку ее любовь к ним напополам смешивалась с обидой. Будь она одинокой в этом мире, то могла бы приходить и уходить когда вздумается и жить в свое удовольствие. Будь она одинокой – иногда снова могла бы почувствовать себя маленькой девочкой в белом шелковом пальто-эпонж, белых чулочках, туфлях и соломенной матросской шляпе с черными лентами. Это было ее самое прекрасное воспоминание детства – она в красивой одежде сидит в зеленом плюше пульмановского купе. Именно из него она вынесла самый четкий образ своих родителей. Отец – высокий розовощекий мужчина с черными усами и очень ровными зубами. И с улыбкой – полной такой любви к дочери, что ей никогда не требовалось никаких слов в доказательство. Марго помнила, как колупала пальцем набалдашник его трости в виде собачьей головы, пока отец объяснял, что с этого дня у нее будут новые платья, настоящий пони с повозкой, куклы и все что угодно, поскольку отныне он человек, который самостоятельно добился успеха в жизни. Да, господа, он тот самый человек, который теперь будет продавать всей этой железной дороге тот самый зеленый плюш, на котором они сидят. И мама тоже улыбалась – ее милая, чудесно пахнущая, красивая мама в ярко-зеленом платье с блестящими черными пуговицами спереди.

Если у Марго и была цель в жизни – то лишь возвращение к той любви и заботе, к сладкому предвкушению всех будущих чудесных событий, которые воплощались в этом единственном воспоминании. Она абсолютно не сомневалась, что рано или поздно окажется в другом поезде – в той же самой атмосфере любви и уюта. И это незабываемое путешествие – отложенное на долгие годы – продолжится, как предназначено судьбой.

На ферме она втайне негодовала, что братья даже не понимают ее рассказов о жизни, настолько отличной от той, что они знали. Они считали, что она просто выдумывает сказочные истории. Но она увлекала их за собой, разжигая в них свои собственные амбиции и амбиции своего отца – самостоятельно добиться в жизни чего-то значительного. Они делали все, что она требовала, поскольку любили ее; и благодаря этой любви также имели право на это долгое путешествие обратно к пульмановскому купе, так как обеспечивали ей первое из трех необходимых условий: любовь, удача и будущее. К этому времени образ смеющихся родителей и счастливой девочки в мягком вагоне довольно легко перетек в образ красивой женщины и двух ее импозантных успешных братьев.

Мальчики превратились в юношей, и в это утро выпускного экзамена, который на самом деле означал лишь начало этого давно запланированного путешествия, они спали под ее пристальным взглядом, и какое-то мгновение она любовалась ими – с гордостью, нежностью и абсолютной уверенностью в их силах.

– Давайте, вставайте, – сказала она наконец. – Идите и сделайте это! Мне уже пора на работу.

Кен проснулся сразу же и приподнялся на локте. Марго ощутила оценивающий взгляд, которым он всегда рассматривал ее. Она присела на край койки, легко коснулась его шероховатой небритой щеки и с улыбкой спросила:

– Неужели тут кто-то нервничает?

– Никто, кроме нас, цыплят, – откликнулся Кен. Он прижался щекой к ее руке. Марго нравилось видеть любовь в его глазах, но помимо этого она видела, что Кен беспокойно провел ночь. Он всегда начинал тревожиться об экзаменах в самую последнюю минуту, хотя никогда в этом не признался бы. – Который час?

– Пора вставать, – повторила Марго. Дэви тоже открыл глаза и смотрел в потолок, закинув голые руки за голову.

– Представляешь, а наш юный друг вчера развлекал тут даму, – сообщил Кен сестре. – Да еще и перед самым экзаменом!

– Девчонку старого Уоллиса? – спросила Марго. – Какая она из себя?

Дэви ничего не сказал, продолжая глядеть в потолок, но насторожился.

– Довольно миленькая, – сказал Кен, решив, что спрашивают его. – Но знаешь, не вполне в моем вкусе.

– Ты, может, тоже не в ее вкусе, – проворчал Дэви. Он наконец повернулся набок и оглядел сестру. Младшему брату тоже не помешало бы побриться, но ему куцая юношеская бородка придавала еще более молодой вид. – Выглядишь весьма нарядно, – заметил он.

– Я так оделась на удачу, – пояснила Марго.

Дэви расплылся в понимающей улыбке.

– Нам это не помешает.

– Да к черту эти предрассудки! – заявил Кен. Он доверительно подмигнул Марго, когда та встала. – Все пройдет как по маслу, народ, говорю же – как по маслу!

Она улыбнулась и покачала головой:

– Ты всегда так говоришь. Дэви, присматривай за этим балбесом.

– Как по маслу! – не унимался Кен.

Дэви смотрел на нее с подушки. В его глазах бегали веселые искорки понимания. И хотя Марго всегда отдавала предпочтение Кену: первому накладывала ему еду, заговаривала сперва с ним, касалась его в первую очередь, больше о нем думала и, вероятно, сильнее любила, – Дэви всегда понимал ее лучше и с полуслова.

– Ты иди, – сказал Дэви. – И не волнуйся.

Июньское утро встретило Марго великолепными красками: насыщенно-зеленой, нежно-голубой и серо-черной. Сочные цвета казались размытыми в утреннем мареве. Ветер стих, ночная свежесть постепенно сменялась жарой. От покрытых росой лужаек исходил влажный землистый запах. Даже самые невзрачные домики смотрелись живописно, будто это был тот самый день, когда можно заметить в их обветшалости красоту. За ночь через дорогу появилась новая цирковая афиша – еще один яркий мазок к картине окончательно наступившего лета.

Марго выскользнула в боковую дверь и заперла ее за собой, а затем направилась через улицу к трамвайной остановке. На тротуаре не было ни души, но только она ступила на мостовую, как стоявшая неподалеку сверкающая машина тронулась с места, словно ждала ее появления. Марго наблюдала за ней секунду или две, пока та приближалась. Затем, узнав ее, слегка улыбнулась одними глазами и отвернулась с видимым безразличием.

Автомобиль остановился прямо перед ней, и Воллрат наклонился через пассажирское сиденье открыть дверь. Он выглядел очень уверенным и солидным, однако в нем чувствовалась некая сдержанная бесшабашность.

– Я подумал, что хватит ходить вокруг да около, – заявил он. – Давай, залезай. Сегодня я представитель Уикершемской таксомоторной компании «Не подмажешь – не поедешь». Трамваи временно не ходят, поэтому компания отправила за каждым пассажиром персональный автомобиль.

– Спасибо, – вежливо ответила Марго. – Но я лучше подожду.

– Если ты не сядешь в машину, я потеряю работу. А мне нужно содержать мою вдову и сироток. Ты ведь не можешь так жестоко поступить с беззащитными созданиями, правда?

Марго тихо рассмеялась. В конце концов, она продержалась довольно долго.

– Нет, – сказала она. – На такой бесчеловечный шаг я пойти не могу.

Она села в автомобиль и едва не ахнула от удивления, оценив невероятную роскошь внутренней отделки. Машина тронулась так плавно, как Марго и не снилось.

– Меня зовут Воллрат, Дуглас Воллрат, – представился он.

– Да, я знаю, – тихо откликнулась она. – Я – Марго Мэллори. Живу на задах гаража с двумя моими братьями.

Дуглас улыбнулся:

– Отлично, отлично! Это значит, что нам не придется начинать с самого начала. Сегодня прекрасный денек, согласна?

– Да, – кивнула она. Ей нравились его непринужденные манеры и голос. – День и правда замечательный.

Марго еще удобней устроилась в роскошном кресле, чувствуя, что Дуглас очарован ее грациозными движениями. Было восхитительно сознавать, что в его глазах она прекрасна в этот момент. Она и сама чувствовала себя прекрасной.

– Мне до сих пор не верится, что ты все же села в машину, – признался он. – Что случилось? Это потому, что в город приезжает цирк, или сегодня намечается еще что-то особенное?

– Весьма особенное, и важнее, чем цирк. У мальчишек сегодня выпускной экзамен. Этого дня мы все ждали так долго, что страшно вспоминать сколько. Но сегодня он настал, и у них все пройдет хорошо. Я знаю, что так и будет.

– А я надеялся, что это имеет какое-то отношение ко мне.

– О нет. Ты тут совершенно ни при чем. Впрочем, давай скажем так, – добавила она в качестве маленькой уступки, поскольку он выглядел разочарованным. – Это особенный для меня день, и ты просто случайно оказался рядом, но пускай будет и из-за тебя в том числе. Если ты этого действительно хочешь.

– Спасибо. – Дуглас постарался произнести это небрежно, но такое вынужденное и неумелое притворство позабавило Марго еще больше. Кем бы ни был ее новый знакомый, в глубине души он оставался неуверенным юнцом, ранимым и – вспомнила она об осторожности, – возможно, жестоким.

Ветер хлестал по лобовому стеклу, не в силах до нее дотянуться, и Марго поймала себя на том, что не хочет, чтобы эта поездка заканчивалась – казалось, что машина промчится через весь город и вылетит с другой стороны на шоссе, ведущее к сияющему мегаполису с высокими шпилями. С неясной тревогой – запоздало осознав, что предает свою мечту, – Марго поняла, что такой способ путешествовать по ожидающим ее красивым городам нравится ей больше, чем «Пульман».

Она тут же взглянула на Воллрата – который, вероятно, всегда жил в таких городах, – и отметила, что он самый хорошо одетый мужчина из всех, кого она когда-либо знала. И еще одна мысль пришла ей в голову – если бы она собиралась сегодня навсегда покинуть Уикершем, то выбрала бы именно это платье, которое сейчас на ней.

Марго снова повернулась к Воллрату, не в силах противиться желанию смотреть на него – как не смогла бы устоять, если бы он вдруг полез к ней целоваться. Затем смущенно опустила взгляд на собственные руки и все оставшееся время поездки переводила дыхание, сидя с легким румянцем и выражением покорности на задумчивом лице.

6

До самого последнего момента Кен втайне надеялся, что экзамен каким-то образом вовсе отменят. В ближайшие несколько часов на карту было поставлено так много, что он избегал думать об этом – не зная, сможет ли пережить провал.

Экзамен должен был проходить в кабинете профессора Бизли, и, когда Дэви провел Кена к нужной комнате, тот почувствовал разочарование при виде двух аккуратных стопок бумаги на столе Бизли. Хорошо, что он не поделился своими чаяниями с Дэви – младший брат лишь смерил бы его мрачным полунасмешливым взглядом, но полным любви и понимания, что всегда вызывало у Кена защитную реакцию. Тем не менее Кену все равно казалось, что, если бы не Бизли, для них сделали бы исключение.

Бизли в свои тридцать шесть лет был самым молодым профессором на кафедре электротехники. Он сидел за своим столом – худой темноволосый мужчина, который, казалось, стремился съежиться как можно сильнее, чтобы избежать какого-либо контакта с внешним миром. Дэви всегда говорил, что сам Бизли, очевидно, мнит себя человеком исключительно уравновешенным, обладающим блестящим умом и ледяным обаянием. Коллеги и студенты же считали профессора чопорным, тщеславным и по-детски капризным. Тем не менее в своей области – передаче энергии на расстоянии – он был более чем сведущ. Стальные руки электрических вышек по всему континенту держали высоковольтные провода на изоляторах Бизли. Профессор гордился тем, что так рано добился успеха. Старание, с которым братья Мэллори трудились над учебой весь последний год, вызывало у него подозрение, что они могут стать известными в еще более раннем возрасте, и похоже, это его возмущало – будто собственные достижения Бизли могли рядом с этим померкнуть.

Профессор поднял взгляд от стола и мгновение помолчал – видимо, желая, чтобы они ощутили, что поблажек не будет.

– Я взял на себя смелость кое-что изменить без согласования с экзаменационной комиссией, – сообщил он своим чеканным голосом. – Первый раздел представляет собой официальную форму, утвержденную комиссией. А во втором разделе, личном моем дополнении, содержится только одна задача, но она требует совершенно оригинального подхода. Вы оба, каждый по-своему, завоевали себе хорошую репутацию в нашем университете. Я в вас верю. Сейчас половина десятого. У вас есть время до пяти. Думаю, излишне оскорблять вас напоминанием, что я полагаюсь на вашу честность.

Он резко встал и с высоко поднятой головой вышел из кабинета – словно ожидая вслед восхищенного взгляда и шепота: «Вот человек, за которым я готов в огонь и в воду!»

– Вот сукин сын! – сказал Дэви.

Кен взглянул на дверь и промолчал. Откровенная неприязнь Бизли нервировала его, и под собственным гневом он скрывал страх перед этим человеком – как перед противником, защищенным от любого оружия. У Кена было тошнотворное чувство, что его уже решили завалить, но он снял галстук и пиджак, демонстративно закатал рукава и закурил сигарету, даже не взглянув на лист с вопросами. Он очень надеялся, что Бизли откуда-то за ним наблюдает. В знак неповиновения он даже не стал вчитываться во все вопросы официального раздела, а сразу начал быстро писать ответ на первый. Дэви с улыбкой наблюдал за ним из-за стола.

– А когда ты собираешься прочитать вопрос, который является козырем Бизли?

– Когда до него дойду.

Дэви смиренно вздохнул:

– Я узнаю об этом по твоему крику.

Кен вскинул взгляд, улыбаясь озадаченному виду брата.

– Что, все так плохо?

Дэви кивнул, но тоже начал с первого вопроса.

– Убийственно, – пробормотал он.

Благодаря своей подготовке они оба уверенно справлялись с вопросами первой части задания, хотя Кен страшно переживал. Он взглянул на младшего брата в попытке угадать – уверен ли Дэви в успехе, в отличие от него. Но Дэви сосредоточенно склонился над бумагой, и по его лицу ничего нельзя было сказать – лишь сжатые губы выдавали некоторое напряжение.

От видимого спокойствия брата Кен еще больше пришел в отчаяние. Терзался ли Дэви временами, как Кен, от мысли, что они всего лишь самоучки, недостойные места в университете? Задумывался ли иногда: действительно он понимает все эти теории и уравнения или же это просто еще большая зубрежка, чем их долгая мучительная подготовка к поступлению? Кен часто себе не доверял. А Дэви знал. Дэви понимал. Дэви не сомневался.

Только в такие ответственные моменты Кен осознавал, как мало знает о том, что происходит в голове Дэви. Обычно он просто принимал Дэви как должное – как свое второе «я», дополнительную часть собственного разума, еще одну пару рук плюсом к своим. Но теперь, когда Кен был полностью предоставлен самому себе и мог рассчитывать лишь на себя и свои способности, он с тревогой думал, чего же на самом деле стоит без брата, и велика ли эта цена.

Он отбросил сомнения и вернулся к заданию. Теплое июньское утро летело быстро, воздух в кабинете постепенно синел от сигаретного дыма. Братья переговаривались друг с другом только коротко – прося передать спички, большую логарифмическую линейку или различные таблицы функций и интегралов, которыми разрешалось пользоваться на экзамене. Около двух часов дня оба закончили с первой частью и перекусили бутербродами, приготовленными Марго. А затем прочитали дополнительный раздел Бизли: всего один вопрос, но это была задача из классической электромагнитной теории, которая никогда не входила в сферу их работы.

– Боже мой! – воскликнул Кен. – Комиссия ни за что не спустит ему этого с рук!

– Хочешь поднять шум? – усмехнулся Дэви. – Мы его аспиранты, и это дает ему право делать все, что взбредет в его чертову голову. Успокойся, Кен, ты справишься.

Они оба долго перечитывали напечатанный на машинке вопрос, молча собираясь с мыслями. Расхаживали по кабинету, рассеянно стараясь не столкнуться друг с другом. Дэви первым сел и стал писать. Кен с тоской наблюдал за младшим братом – Дэви всегда намного лучше владел теорией. Наконец он тоже сел и начал составлять ответ, сосредоточенно сопя. Эх, если бы вместо пера в его руках сейчас были любимые инструменты! Эта писанина убивала его – совершенно убивала.

Они оба упорно корпели над задачей более двух часов, иногда вычеркивая целые страницы, где допустили ошибку, но когда Кен наконец отложил ручку и помассировал затекшее запястье, то увидел, что Дэви решительно смотрит на него своими бездонными глазами.

Кен горько улыбнулся:

– Боюсь, я наворотил тут невесть что.

Взгляд Дэви скользнул по его лицу.

– Дай-ка мне посмотреть твое решение, – задумчиво произнес младший брат.

Кен колебался, опасливо поглядывая на дверь.

– А ты что, так и не продвинулся? – спросил он.

– Я уже закончил, все в порядке. Дай мне свои листки, Кен. Я хочу убедиться, что никто из нас нигде не свалял дурака.

– Самого большого дурака мы сваляли, когда попали к Бизли. Он завалит нас, малыш. Господи, а ведь со следующей недели мы собирались приступить к нашей работе, и мне нужно было идти в банк за деньгами. Нельзя допустить, чтобы этот сукин сын лишил нас ученой степени!

– Дай мне свои бумаги, Кен! Так надо, – негромко скомандовал Дэви.

Он протянул руку и взял листки Кена из его влажных пальцев. И одновременно вручил Кену собственную работу, которую тот нерешительно принял. Сердце Кена бешено колотилось – он жаждал увидеть там подтверждение своих мыслей.

Как обычно, Дэви подошел к задаче чисто с теоретической точки зрения. Кен позавидовал его математическому решению, выстраивающему логический путь от изначальных условий к искомому результату. С другой стороны, Кен тоже решил задачу, придумав эксперимент, результат которого предсказал. Он нервно посматривал то на дверь, то на листок с задачей в своей руке, то на лицо Дэви, которое ни разу не дрогнуло, пока он читал решение старшего брата.

– Ну что? – нетерпеливо воскликнул Кен, когда не мог уже больше этого выносить.

Дэви рассеянно вернул листки и взял свои.

– Я не знаю, – сказал он. – Я просто не знаю. Мы решили так по-разному. Остается единственный выход.

Ловким движением Дэви быстро шагнул к книжному шкафу Бизли и пробежал пальцами по корешкам.

Кен с содроганием вскочил с места.

– Прекрати сейчас же! – отчаянно прошептал он. – Профессор может войти в любую минуту!

– До сих пор он не заходил ни разу, – возразил Дэви. Он держался спокойно. – Давай рискнем, вряд ли он заявится в ближайшее время.

Но Кен пересек кабинет и схватил Дэви за руку.

– Ты идиот! Ты вечно ноешь из-за того, что я глупо рискую, хотя ни на чем подобном меня не ловил ни разу!

Дэви высвободил руку, не оборачиваясь, и снял с полки нужный учебник.

– Вот этот риск как раз оправдан. Так что просто смирись. – Дэви обернулся с внезапной яростью. – Слушай меня! Ты что, хочешь довериться этому напыщенному болвану Бизли? Да черта с два! Наша ученая степень значит слишком многое, разрази меня гром, чтобы позволить ему спустить ее в канализацию, не использовав все возможные шансы на спасение.

– Если я не могу сдать паршивый экзамен так, как положено, то пропади все пропадом!

– Не пори чушь. – Глаза Дэви горели злостью и непреклонной волей. – Возьми себя в руки. Ты же хороший инженер и сам это знаешь. Тебе не нужно прыгать вокруг Бизли, чтобы это доказать. Если он ведет себя как круглый дурак, то с ним и нужно обращаться как с круглым дураком.

Кен со страдальческим выражением лица оглянулся на дверь. Его сердце замирало при каждом звуке в коридоре, но Дэви, сжав нервы в кулак, просматривал толстый том, пока не нашел то, что искал. Он очень внимательно прочитал четыре страницы, перечитал заново, затем захлопнул книгу и вернул на полку.

– Мы оба правы, – объявил он спокойным голосом. – Давай собираться.

Кен рухнул на стул. Страх мгновенно превратился в вихрь облегчения и восторга, охвативший его с головы до пят.

– Ты наглая скотина! – с веселым восхищением выдохнул он. – Ты не вытворял ничего подобного с тех пор, как мы сбежали от дяди Джорджа!

Дэви собирал со стола свои бумаги. Он взглянул на Кена – глаза младшего брата потемнели и поблескивали, как полночный лесной пруд, где два промокших мальчика пробирались к берегу сквозь черную воду.

– Ты бы умер от беспокойства, если бы я не проверил ответ, – пошутил Дэви, хотя до сих пор выполнял самоотверженную клятву девятилетней давности. – Я только что спас тебе жизнь, глупый осел!

Глава третья

1

Самый мрачный и мучительный ночной кошмар из всех – это чувство абсолютной беспомощности. Дурной сон начинается обманчиво-безмятежно. А затем давний друг внезапно оборачивается врагом, продолжая мило улыбаться; стоя во тьме посреди собственной комнаты, ты вдруг понимаешь, что окружен капканами, которых не обойти. Наконец, весь сон превращается в леденящий ужас – остается лишь безмолвно застыть под кошмарным небом в ожидании неведомой и неминуемой катастрофы. И в момент наивысшего безумия ты всегда просыпаешься, поскольку дальнейшие мучения невыносимы.

Утро понедельника после экзамена казалось Дэви именно таким сном, а когда Кен вошел в гараж, оживленно болтая с каким-то толстяком, в горле младшего брата застрял отчаянный крик – «Замолчи сейчас же!».

Они с Кеном съездили в банк на своем «Родстере» с раннего утра – в соответствии с изначальным планом. Но к десяти часам уже возвращались обратно, огорошенные неудачей. Каждый молча думал, заново прокручивая разговор в голове, – что же пошло не так. Придерживая на коленях старый портфель, Дэви удивлялся, почему за все годы, проведенные в ожидании сегодняшнего дня, ему ни разу не пришла в голову мысль, что они могут вернуться с пустыми руками.

Кен давным-давно составил перечень вещей, которые купит, когда финансовый вопрос будет наконец решен. С тех пор каждый месяц этот список только удлинялся, к мечтам добавлялся то еще один костюм, то более быстрая машина, но Дэви лишь улыбался на это. Он тоже составил свой список, но там не было никаких личных предметов – за исключением пунктов, на которых настаивал брат. «Слушай, Дэви, я не потерплю, чтобы мой брат выглядел со мной рядом как оборванец!» «Хорошо, – отвечал Дэви. – Но мы обязательно купим новейший вакуумный насос и токарный станок – нам очень нужен хороший токарный станок, Кен».

Теперь этим грезам наяву пришел конец, и заветные списки стали выглядеть просто каталогом детских желаний. Кену придется по-прежнему ходить в старой одежде, а Дэви и дальше останется без лаборатории.

Они потрясенно молчали всю дорогу до гаража. Не проронив ни слова, Дэви вышел и открыл ворота, а Кен загнал машину в привычную прохладную тень. Он хлопнул дверцей и начал развязывать галстук, избегая встречаться взглядом с Дэви.

– Ладно, братишка, – тихо произнес он. – Не стой там с таким видом, будто наступил конец света. Брок вернется на следующей неделе, с ним тогда этот вопрос и решим.

– Решим ли?..

– Конечно. Ты же сам знаешь, все у нас получится! – отчеканил Кен.

– Я думаю, что нет. Мы все испортили. Видишь ли, – начал Дэви, – если ты планируешь сделать деловое предложение президенту банка, тебе не следует выкладывать все это его четвертому заместителю только из-за того, что босс отсутствует! Эту идею следовало продать непосредственно тому человеку, которому принадлежат деньги, – самому Броку. Разве вчера на пикнике мы не обсуждали это вместе с Марго?

– Ну, мы…

– Обсуждали или нет?

– Хорошо, обсуждали, но что мне оставалось делать?

– Ничего, вот что! Просто ничего. Ты должен был сказать: «Ладно, тогда мы вернемся на следующей неделе». Но это ведь не в твоем стиле, да, малыш? И чем холоднее становился Люстиг, тем больше графиков и чертежей ты совал ему под нос! Естественно, он дал нам от ворот поворот. Неужели ты не понимал, что так выйдет?

– Хорошо, пускай это все из-за меня! – огрызнулся Кен. – Черт возьми, я сам не знаю, зачем так сделал. Кстати, вы с Марго и Вики вчера смеялись, пока я репетировал речь…

– Мы смеялись не над тобой.

– Ладно, я и сам смеялся, но сегодня мне было не до смеха. Эта проклятая речь распирала меня изнутри, и она просто вырвалась по расписанию – независимо от того, слушает ее нужный человек или нет.

– Почему ты сперва не позвонил и не договорился о встрече?

Секунду Кен непонимающе хлопал глазами.

– Господи! Ну, не сообразил. А ты сам-то почему об этом не подумал?

– Потому что именно ты собирался решить денежный вопрос.

– Тогда решай его сам. Боже, Дэви, ты вечно меня критикуешь, когда что-то идет не так, но я не припомню, чтобы ты хоть раз высунулся из-за моей спины.

Дэви сердито посмотрел на него, но через секунду опустил глаза. Затем тоже ослабил галстук и снял пиджак.

– Нет, Кен, – продолжил он тихим голосом. – Это твоя работа. Тебе ее и делать.

– Тогда позволь мне действовать на свое усмотрение. Если это будет не Брок, то найдется кто-нибудь другой.

Кен направился в глубину гаража за своей рабочей одеждой. Младший брат провожал его взглядом.

– Есть какие-нибудь идеи? – горько спросил Дэви.

Кен на мгновение обернулся, чтобы убедиться, что бунт подавлен. Потом щелкнул пальцами:

– Дал Бог зайку, даст и лужайку, – сказал он и ушел.

Снаружи просигналил автомобиль – кто-то требовал бензина. Дэви не обратил на это внимания. Через минуту вернулся Кен, одетый в комбинезон. Гудок повторился, и старший брат воспользовался этим призывом, чтобы пройти через гараж, не вступая в новые беседы с младшим.

Дэви рассеянно переоделся сам, но когда попытался работать – все падало из рук. Как мог Кен не заметить ни единого его знака, призывающего заткнуться? Да и сам Дэви тоже хорош – почему он просто сидел там, как кусок студня, понимая ошибку Кена и все равно отказываясь брать дело в свои руки?

Как кусок студня! Дэви продолжал изводить себя этим метким сравнением. Нет, надо выяснить отношения с Кеном раз и навсегда. Он взглянул на часы, и его недовольство переросло в ярость, поскольку с тех пор, как Кен вышел, прошло двадцать пять минут. Машина клиента все еще стояла там. «Боже милосердный», – подумал Дэви. Неужели у Кена завелся очередной «приятель»?

И как раз в этот момент Кен как ни в чем не бывало вошел в гараж в сопровождении незнакомца – коренастого светлоглазого мужчины лет пятидесяти с цепким взглядом. Судя по щегольской одежде – столичного жителя с дорогими привычками. Губы гостя кривились в веселой, но скептической ухмылке. Дэви встревожился еще до того, как посетитель произнес первое слово, поскольку этот человек смотрел на него с веселым любопытством – будто знал о Дэви гораздо больше, чем Дэви о нем.

– Мистер Баннерман, – церемонно начал Кен, – это мой брат и коллега Дэвид Мэллори. Дэви, это мистер Карл Баннерман, представитель цирка, сотрудник по связям с прессой. – Кен сделал паузу, и в этот момент Дэви с ужасом представил, как брат распинался перед новым знакомым последние двадцать пять минут. – Возможно, мистер Баннерман станет нашим инвестором, если его заинтересует проект.

Баннерман откинул голову, чтобы получше осмотреть Дэви, и коротко кивнул, пробормотав себе под нос:

– Боже, еще один превосходный типаж! Не знаю – может, я веду себя как простофиля, но меня это определенно заводит! – Он потер свои пухлые руки и обратился к Кену: – Итак, где все то, что вы собирались мне показать?

Дэви облизнул губы.

– Кен, – вкрадчиво сказал он. – Можно тебя на пару слов?

– Да, малыш? Что такое? – откликнулся Кен, но, как и в банке, он не видел ничего вокруг себя, сосредоточившись на единственной цели. И так же, как в банке, Дэви не мог заставить себя нарушить зарок девятилетней давности – данный и соблюдаемый добровольно – никогда не поправлять Кена и даже никогда не выглядеть несогласным с ним в присутствии посторонних. Дэви отрицательно покачал головой – нет, ничего.

Кен секунду непонимающе смотрел на него, а затем достал из портфеля на столе увесистый гроссбух и вручил Баннерману.

– Вот, здесь вся история нашего проекта, мистер Баннерман, – пояснил Кен. – Все, что я изложил вам снаружи, – все здесь, до последней цифры.

Баннерман полистал книгу, бормоча заглавия страниц:

– Конструкция нити накаливания… геометрия сетки… потенциал пластины! Что это такое, черт побери – потенциал пластины? Развертка сетки… Господи Иисусе! – Он усмехнулся, вполне довольный собственным непониманием.

– И я хочу, чтобы вы взглянули на ту самую трубку, о которой я говорил. – Кен взял гостя за руку, подводя к верстаку. Дэви хотел возразить, но беспомощно застыл на месте.

Кен снял с полки большую коробку, которую они только что принесли из своей студенческой лаборатории на Холме. Поднял крышку и достал оттуда двенадцатидюймовый стеклянный пузырь конической формы – Дэви показалось, что кто-то трогает руками его собственное сердце. Семь маленьких отростков торчали радиально из горлышка трубки, из каждого выходил отрезок провода, подсоединенный внутри к какому-то блестящему металлическому элементу. На каждый электрод уходили недели работы, и Дэви помнил, какая самоотверженность для этого требовалась. Он и представить не мог, что их детище впервые будет предъявлено кому-то именно так. Это не было презентацией – просто показ.

Дэви опустил взгляд на свои сцепленные руки, заставляя себя дождаться, пока Баннерман уйдет.

– Это и есть трубка. – Кен поднял ее повыше. – Плоский торец – это экран, на котором будет видно изображение.

Баннерман внимательней вгляделся в изделие.

– И сколько стоит такая штука?

– Такую вы не купите нигде, мистер Баннерман, – сказал Кен, и Дэви внимательно вслушивался в каждое слово, боясь выплеснуть наружу всю свою досаду при малейшем намеке на дешевые приемчики уличного продавца. «Кен, будь осторожней», – мысленно взмолился он. – Не думаю, что во всем мире найдется больше тридцати подобных трубок. Они используются в сотнях различных лабораторных экспериментов, но, насколько нам известно, никто никогда не думал применять их так, как планируем мы. Где-то в 1909 году русскому ученому Розингу пришла в голову верная идея, но это случилось до того, как были разработаны вакуумные радиолампы. Мы впервые наткнулись на описание трудов Розинга в «Популярной механике» лет шесть назад. И с тех пор работали над этим.

– Так у вас уже все готово. Зачем же вам нужны деньги?

Кен покачал головой и рассмеялся. Дэви резко вскинул на него взгляд, но смех был искренним.

– Нам еще предстоит создать трубку, передающую изображение с другого конца, своего рода электрическую камеру. Ту, которая будет смотреть на сцену – таким же образом, как вы читаете печатную страницу. Глаз никогда не видит страницу целиком: он читает букву за буквой, затем переходит вниз, строчка за строчкой. Этот процесс я называю сканированием.

Баннерман пожал плечами и вернул гроссбух Кену – с более уважительным видом, но вновь усмехнувшись:

– Все это звучит так, что смахивает на грандиозную аферу. Надеюсь, ребятки, вам вручают дипломы каждый июнь не для того, чтобы обводить вокруг пальца невинных прохожих. Знаете, это было бы как-то нехорошо. – Он быстро окинул взглядом обоих братьев, а затем рассмеялся. – Нет, вероятно, это таки стоящий товар. Послушайте, я ни шиша в этом не понимаю, и вы знаете, что я не понимаю. Но похоже, это именно тот шанс, который я искал долгие годы. А как заманчиво звучит! Большой потенциал… Братья!.. Правильные слова. Красивые слова. – На мгновение он восхищенно замолчал, затем опять оживился. – Приходите сегодня после полудня, примерно в половине четвертого. Вот вам пара билетов. Просто спросите меня. Кстати, ребята, кто знает вас здесь, в городе?

– В том-то и наша беда – нас все знают, – грустно улыбнулся Кен. – Люди убеждены, что любой, кого они знают всю жизнь, вряд ли сможет придумать что-то особенное. Но вы можете навести о нас справки в университете или даже у Нортона Уоллиса…

– Это тот парень, который изобрел автомобиль или что-то в этом роде?

Кен улыбнулся:

– Ну, не совсем…

Баннерман снова уставился на него – с видом ценителя.

– Какая улыбка! Ей-богу, парень, ты меня заводишь. Америка ждет тебя! Надо же – проехать пять тысяч миль с цирком и остановиться на заправке прямо перед золотой жилой – потенциальной золотой жилой. По-тен-ци-аль-ной. Боже милостивый, как же мне нравится это слово, – пылко добавил он. – Оно меня заводит. Ладно, парни, встретимся позже. До скорого!

Он торопливо выскочил в дверь. Кен с Дэви посмотрели ему вслед, затем медленно повернулись друг к другу.

– Ну, как тебе такое? – спросил Кен с благоговением в голосе. Его лицо сияло от счастья. – Что я говорил? Дал Бог зайку, даст и лужайку!

– Ты чертов идиот! – тихо произнес Дэви, когда обрел дар речи. Он едва не плакал. – Что за дичь ты творишь? Разеваешь пасть перед этаким клоуном…

– Да ты подожди…

– Подождать? Подождать? Что мы делали до сих пор, по-твоему? Кроме старика, мы никому и словом не обмолвились об этой идее! Разве мы говорили кому-нибудь в университете? Мы не собирались рассказывать ни единой живой душе, пока не найдем подходящего человека. Подождать… Господи, мы отлично ждали! А ты выложил все первому встречному сукиному сыну. И в банке-то не стоило говорить, но это уже ни в какие ворота не лезет! Будь ты неладен, тупица. Ты испортил мне весь вкус работы. Ты вел себя как торговец дешевой дрянью – тыкал трубку ему под нос. Это, по-твоему, презентация? На самом деле тебе наплевать, вот и все! – Дэви перевел дыхание. – Просто скажи мне одно – как случилось, что из всех людей на белом свете тебе взбрело в голову проболтаться именно ему?

– Ну, на самом деле я и сам толком не знаю, – признался Кен. Он был очень серьезен и бледен. – Мы разговорились, и каким-то образом в беседе всплыло слово «оригинально». И у меня внутри будто шлюзы открылись. Наверное, я все еще злился из-за банка – и на тебя, если хочешь знать. Помнится, я сказал, что он не знает истинного значения этого слова. Я продолжал говорить, и ему было интересно. И чем более заинтересованным он выглядел, тем красноречивее становился я. – Кен быстро взглянул на Дэви и рассмеялся. – В любом случае о чем нам горевать? Согласись, худшее, что может случиться, – он захочет вложить в нас немного деньжат. Это не катастрофа! Послушай, Дэви, ты хоть отдаешь себе отчет, что мы ни разу не ходили в цирк? Да что мы вообще в жизни видели? У нас даже бейсбольной перчатки никогда не было – хотя бы одной на двоих. Вот что я скажу: пошло оно все к черту! Ну же, Дэви, успокойся, малыш. Тебе повезло, что у тебя есть старший брат, который присматривает за тобой, и сегодня после обеда старший брат поведет тебя в цирк!

Дэви невольно улыбнулся сквозь жгучие злые слезы. Он лишь беспомощно покачал головой, потому что, как обычно, был полностью обезоружен.

– Парень, ты меня заводишь, – пробормотал он дрожащим голосом. – Что ты со мной творишь, паршивец!

Но, несмотря на улыбку, глаза его сохраняли беспокойно-страдальческое выражение.

2

В тот день Карл Баннерман был насторожен и взволнован не меньше, чем два парня, которые сидели напротив него. Но если эмоции Кена и Дэви он вполне понимал, то собственные прятал за вежливо-скептическим дружелюбием. Он чувствовал, что наткнулся на золотую жилу, и интуиция кричала ему: «Скажи да, да, да!» – пока он не цыкнул на нее, чтобы не мешала слушать, что говорят эти ребята. Внешне он казался совершенно спокойным – необычное для него состояние, поскольку, если считать активность одним из жизненных удовольствий, то вся жизнь Карла Баннермана состояла из сплошного удовольствия.

Живость характера швыряла его по жизни, как щепку, – с одного места работы на другое, из города в город, от увлечения к увлечению, от женщины к женщине, от одной компании «друзей до гроба» к другой – всегда под действием порыва и без оглядки. Он не мог усидеть на стуле дольше пяти минут; в разговорах вечно отвлекался и перескакивал с темы на тему. В пятьдесят лет он вел себя так, словно оставался стройным двадцатилетним юношей. Он всегда был готов к тому, что в течение следующего часа может завернуть за угол, найти на тротуаре миллион долларов и встретить самую прекрасную женщину в мире. Они полюбят друг друга с первого взгляда, по-настоящему – страстно и нежно, не так, как бывает со всеми этими чертовыми потаскушками, – влюбятся по уши, как он выражался, и будут жить долго и счастливо.

В 1892 году, когда Карлу исполнилось восемнадцать, он добрался в отцовской повозке до железнодорожной станции Уотертаун, штат Нью-Йорк, и следующие полгода провел в Корнеллском университете, где не выучил ничего, кроме песни «Высоко над водами Каюги», которая являлась гимном этого учебного заведения. «Ребята, всякий раз, когда я слышу про Корнелл, у меня комок встает в горле. Только настоящий сукин сын может забыть свою альма-матер». Поскольку он так ни разу и не появился на занятиях, его исключили. Путешествуя вместе с лектором из общества трезвости, он добрался до Литтл-Рока, нашел работу в местной газете и вскоре бросил ее ради того, чтобы отправиться на Кубу в качестве корреспондента прежней «Сент-Луис Интеллидженсер». «Да, милые мои, это была прелесть что за газета, и Ричард Хардинг Дэвис рыдал у меня на плече, когда она загнулась. Бедный Дик!» Затем он вернулся в Литтл-Рок и повстречал за тем волшебным углом первую из череды своих «самых прекрасных женщин в мире», Адель Рейли – «настоящий русский великий князь застрелился из-за нее в Монте-Карло» – акробатку из «Международного цирка Уленбека и Передвижного музея братьев Фокс», блондинку с великолепными формами, невероятной силой и характером мангуста. «Она ела меня живьем, и богом клянусь, мне нравилось ощущение, когда она вонзала зубы в мою плоть!» Даже когда Карл повзрослел достаточно, чтобы понять, что просто докучал своей юношеской навязчивостью самой обычной женщине, которая его не любила, – он упорно вспоминал этот случай как одну из величайших романтических трагедий. С тех пор Карл всегда держался поближе к цирку и карнавалу, включая несколько лет мошенничества вместе со знаменитым Чарли Хэндом по кличке Тесные Штаны, который в то время управлял скромным магазином перчаток, – «самый острый философский ум, который я когда-либо встречал, но он и правда был жесток к жертвам, не мог выносить их непорядочности», – и перебрал множество «самых прекрасных женщин в мире», лелея каждую неудачу как очередное проявление неземной страсти. Он мог с чувством сказать о каждой: «Парни, когда мы с ней смотрели друг на друга – империи рушились! Черт побери, нас просто трясло обоих!»

У него было три цели – стать таким же богатым, как Джон Д. Рокфеллер; тратить деньги, как Алмазный Джим Брейди; и жить, как Эдуард VII. Но до сих пор он так и не предпринял ничего серьезного для достижения какой-либо из них. И тем не менее, несмотря на привычную повседневную жизнь в своем мире притворства, вероломства и мелкого мошенничества, Карл хранил в сердце высокоромантическую мечту, что если он когда-нибудь разбогатеет, то добьется этого достойными средствами. Сможет показать настоящий класс.

Он смотрел на двух ребят из гаража, неловко сидевших по другую сторону стола в домике на колесах, который служил ему офисом. Тот из них, кто вел все разговоры, был умным игроком, способным на внезапный ход, и казался простаком только с виду, поскольку относился к тому сорту людей, которые любят нравиться.

С другой стороны, темноволосый парень тоже был далеко не дурак. Чтобы управлять ими, нужно подружиться с одним и понять другого, решил Баннерман. Они оба ему нравились.

Он снова взглянул на Дэви и осознал, что совершенно не может его раскусить.

Оба юноши выглядели причесанными и чистыми. Они смущенно ерзали на стульях и старались не отвлекаться на цирковую суету вокруг, делая вид, что это им неинтересно. Семь слонов тяжело протопали мимо открытой двери, двигаясь к главному шатру; где-то поодаль пронзительно рыдала расстроенная каллиопа[2].

Карл слушал их со сложным чувством, близким к отчаянию, поскольку на него внезапно нахлынуло отвращение к собственной жизни – совершенно пустой, пошлой и третьесортной в вечной погоне за сомнительными удовольствиями. И ему вдруг захотелось, чтобы у ребят все получилось. Он желал им успеха столь же страстно, как когда-то впервые влюбился. Тем не менее, несмотря на всю бурю эмоций, его интуиция не дремала – беседуя с Кеном, он осознавал, что на самом деле обращается к Дэви.

– Я внимательно вас слушаю, ребята, – произнес он. – Конечно, я понимаю не все, о чем вы толкуете, но кое-что ухватил: тот русский, о котором вы упоминали сегодня утром, Розинг, так и не смог заставить эту штуку работать, поскольку в то время, когда он получил патент, еще не существовало множества изобретений…

– Самой технологии вакуумных ламп, – подсказал Кен.

– Технологии вакуумных ламп, – повторил Баннерман, чтобы лучше запомнить. – Без этого Розинг не смог сделать даже первого шага. А вся ваша система основана на… чем?

– Полностью на электронике.

– На электронике, а ее не было. Так. Но вот что меня смущает… – отвлекся Баннерман от этой маленькой импровизированной лекции. – Вы уверены, что крупные электротехнические компании на Восточном побережье не разрабатывают то же самое?

– Абсолютно. Мы с Дэви просматриваем все научные журналы, какие только можем. Пока нет никаких признаков того, что кто-то этим занимается. Они все зашли в тупик, пытаясь добиться нужного эффекта механическим путем, но это просто та штука, которая должна быть целиком электронной.

– Электронной. Но я все равно сомневаюсь… – Баннерман в замешательстве инстинктивно обратился к Дэви, но ответил Кен:

– Ну вот скажите мне – почему такая крупная компания, как «Эдисон», не занималась разработкой радио в те дни, когда Маркони был одиноким волком?

– Хорошо, хорошо. Не могу с вами спорить, ребята. Но вот что я действительно понял: если дело выгорит, это станет чем-то большим, чем кино, большим, чем радио, – вы сможете держать всю эту чертову индустрию развлечений на коротком поводке…

– Развлечений?.. – недоуменно повторил Кен. Он взглянул на Дэви, но тот ничего не сказал.

«Значит, я прав, – подумал Баннерман. – Дэви здесь куда более значимая фигура».

– Разумеется, развлечений, – кивнул Баннерман. – А что, по-вашему, вы изобрели?

– Ну, черт побери, мы же инженеры. Если уж на то пошло, мы скорее думали о связи.

– Чепуха! – возразил Баннерман. – Разве беспроводная связь не была изначально просто способом победить кабельную монополию? А потом какой-то парень начал крутить по радио пластинки с танцевальной музыкой, и посмотрите на радио сейчас – оно превратило страну в один большой театр эстрады. Вы, инженеры и изобретатели, ни из чего не выносите урока. Вы можете подарить публике любой чертов прибор, какой хотите, но рано или поздно люди найдут способ использовать его для увеселений. Когда я говорю «паровой двигатель», что первым делом возникает у вас в воображении? Электростанция? Нет, вы представляете красивый прогулочный пароходик. Господи, люди всего лишь люди – они хотят приятно провести время. Гляньте только, как они рвутся в этот захудалый цирк, в каждом городке, из года в год, выпрашивая хоть немного цвета, шума, волшебства. Какого черта вы им в этом отказываете?

Кен рассмеялся:

– Мы не отказываем. Мы просто об этом не думали.

Баннерман покачал головой.

– Неважно, каким бизнесом вы занимаетесь, главное в любом деле – это удовлетворить какое-то из основных человеческих желаний. Будь то еда, любовь, развлечения или даже воровство. Даже воровство, не упускайте это из виду. Когда-то я знавал одного человека – чисто шапочное знакомство, – на всякий случай добавил он, но стараясь не отходить слишком далеко от правды, чтобы чувствовать себя честным перед этими ребятами. – И этот человек зарабатывал себе на жизнь, используя тягу к воровству, которая таится в человеческой душе. Все, что он делал, – намекал, что можно быстро заработать за чей-то счет, если только найдутся средства на первоначальную раскрутку. Было ужасно, отвратительно наблюдать за так называемыми «честными» торговцами, готовыми тут же выложить эти средства. Конечно, тот мой знакомый просто исчезал с деньгами, и никаких последствий не возникло – разве мог «честный» торговец пойти к копам и пожаловаться, что его ограбили, когда он сам собирался ограбить другого человека? Мой приятель просто удовлетворял человеческую потребность, и жертвы сами становились в очередь, чтобы вручить ему свои доллары, – так же, как люди стоят в очереди, чтобы попасть в этот цирк. Найди неисполненное человеческое желание, исполни его – и ты заполучишь себе золотое королевство! Вот что у вас в руках, ребята. Черт побери, в этой штуке слава, богатство и райская жизнь – все в одном флаконе!

Он заметил, как загорелись глаза Кена. «Так, – подумал Баннерман, – к этому ключик подобран. Повелся, как кот на валерьянку. Но как быть с другим?» Второй парень наблюдал за ним с мрачным видом.

Баннерман снова попытался понять странное выражение лица Дэви, и внезапно до него дошло – у парня глаза человека, готового броситься и убить, если кто-то дотронется до того, что ему дорого, грязными руками. Карл затаил дыхание – еще ни разу в жизни он так не боялся ляпнуть что-то не то. «Послушай, малыш, – едва не взмолился он, – клянусь, я обеими руками за твой проект, так же как и ты. Я не хочу, чтобы это клепалось на коленке. Я тоже хочу, чтобы в нем чувствовался высокий класс!»

– А ты что думаешь по этому поводу? – спросил Баннерман.

– Кен выражает нашу общую точку зрения, – тихо ответил Дэви. Он выдержал паузу, а затем добавил: – Только вы не сказали одного – каков ваш план действий?

– Что ж, это прямой вопрос, и он требует прямого ответа, – сказал Баннерман, пытаясь выиграть время на раздумье. – Я навел о вас справки, ребята. Я звонил Нортону Уоллису. Почему вы не сообщили мне, что он намерен вложить в вас тысячу долларов?

– Дело в том, мистер Баннерман, – бойко ответил Кен, – что мы продаем эту штуку, исходя только из ее объективных достоинств. Мы хотим, чтобы инвесторы верили в нас, в идею, а не в чьи-то деловые рекомендации.

Баннерман посмотрел на него с едва заметной искрой одобрения в глазах:

– То есть ты понятия об этом не имел, пока не услышал от меня.

Кен рассмеялся:

– Вы все еще не сказали, что вы решили.

– А вы еще не сказали, сколько денег вам необходимо.

– Пять тысяч долларов, – быстро объявил Дэви.

Баннерман поджал губы. «Настоящая цифра, вероятно, три тысячи или даже меньше, – подумал он. – Этот парень не хочет, чтобы я входил в дело».

– Серьезная сумма, – задумчиво признал он. – Что конкретно я оплачиваю?

– Восемь месяцев нашей работы на полный рабочий день и всё оборудование, которое понадобится для проектирования и создания действующей камеры с передающей трубкой, – сказал Дэви. – Большая часть денег пойдет на тестирующую аппаратуру и высоковакуумную насосную технику. Наша зарплата будет ровно такой, чтобы хватало на еду.

– Восемь месяцев, это значит – работа продлится до следующей весны. Мы сможем начать производство через год. Замечательно. Но первое, что нужно сделать, – убедиться, хороша ваша идея или нет. Я не могу полагаться на себя в этом вопросе. Допустим, я созову консилиум из опытных инженеров, которым вы все это объясните. Согласны?

Кен был настороже:

– Хорошо, но при условии, что мы тоже сочтем их экспертами в данной области.

«Он вещает мне от имени своего брата, – решил Баннерман. – Как, черт возьми, на самом деле все устроено в этой паре?»

– Что ж, – продолжал Баннерман, – некоторые из крупнейших экспертов живут прямо здесь, в этом городе, – профессора инженерных наук из университета. Знаю по опыту, что профессору можно заплатить, чтобы он выслушал идею, – и он выскажет свое мнение по ней. Будь то юрист или врач. Вы не против, если я соберу эту экспертную комиссию в ближайшее время? Где-то на пару часов.

– Годится, как по мне, – кивнул Кен. – А ты что думаешь, Дэви?

– Как скажешь, Кен.

– Так не пойдет, братишка. Давай будем откровенны. Если мы чем-то обидим мистера Баннермана, это очень сильно повредит делу.

– Хорошо, – согласился Дэви. – Мы имеем право на некоторую защиту, если собираемся раскрывать информацию.

– Он прав, – сказал Кен, поворачиваясь к Баннерману. – Мы не подавали патентных заявок. И очень рискуем, делая свою идею достоянием общественности. Наша единственная защита – немедленно приступить к работе. А для этого требуются деньги. Если преподаватели не найдут никаких огрехов в нашем плане – возьмете ли вы на себя обязательство предоставить эти пять тысяч долларов, мистер Баннерман? – Прежде чем тот успел ответить, Кен повернулся к брату: – Тебя это устраивает, Дэви?

– Как скажешь, Кен.

– Устраивает или нет? – настойчиво повторил Кен.

– Меня это вполне устраивает, – сказал Дэви.

– Слово за вами, мистер Баннерман, – подытожил Кен. – Каков ваш ответ?

– Ответ – да, – немедленно откликнулся Баннерман, чувствуя, что больше тянуть не стоит. – Я согласен.

Дэви встал со стула и улыбнулся, а Кен сказал:

– Договорились. Вы организуете это, мистер Баннерман.

Карл сидел неподвижно, потрясенный масштабами своих обязательств. Он мог бы выписать чек на две тысячи долларов – все, что у него имелось, и по-прежнему оставаться со старым долгом в тысячу шестьсот, который следовало выплатить еще несколько месяцев назад. Однако лицо его оставалось бесстрастным. Он просто подстроился под настроение парней и сосредоточился на правильных ответах, которые развеяли бы их подозрения. Это был один из его деловых приемов – манера не партнера и даже не организатора, а нечто среднее между поведением уличного мошенника и проповедника-сектанта. Тем не менее терял он не особенно много, да и вообще ничего не терял. Если положение станет совсем безнадежным, он всегда сможет позвонить Чарли по кличке Тесные Штаны – теперь полковнику Шифферу из Палм-Бич – и поправить дела за одну махинацию, вернуть все потерянные деньги и получить еще чертову кучу сверху. С этими милыми ребятами ему не хотелось возвращаться к старым привычкам, но… Какого черта! Баннерман сердито встряхнул головой, отгоняя мысли, идущие вразрез с его мечтами о респектабельности. Все будет хорошо.

Но, несмотря на потрясение, он видел, что парни тоже ошарашены его согласием – они оба двигались к двери, будто деревянные, натыкаясь друг на друга.

Покинув вагончик, братья несколько секунд шагали молча, не обращая внимания на царивший вокруг радостно-пестрый хаос.

– Ну и что ты обо всем этом думаешь? – наконец спросил Кен неуверенным тоном.

– Господи, я и сам не знаю.

– Я же вижу, что ты недоволен. Давай откажемся, малыш, и черт с ним.

– С чего ты взял?

– Да с того! Сегодня утром ты сказал, что мне плевать на наш проект, что я не горжусь им. Ты же знаешь, что это неправда.

– Я просто разозлился, Кен. Забудь. Эй, что такое? Тебе смешно?

– Это нервное. Я не могу сдержаться. – Кен прижал руку к животу.

– Знаешь что, – задумчиво произнес Дэви, – мне кажется, нас беспокоит не столько сам Баннерман, сколько то, что нас переиграли. Деваться некуда, придется работать с тем, что есть.

Кен обернулся к нему:

– Думаешь, все из-за этого? Ну, что бы это ни было… – он глубоко вдохнул, будто пытаясь справиться с судорогой в боку, – это действительно давит!

3

Братья выехали с цирковой площадки, подгоняемые смутным беспокойством. Ни молчание, ни отрывистые разговоры не приносили облегчения. Им выпал шанс воплотить в жизнь свою главную мечту, но никакого восторга они не ощущали, поскольку эта возможность была совсем не похожа на то, чего они ожидали. Они бесцельно колесили среди летних полей, желая проветрить мозги, однако сомнения их не покидали. Кен вдруг вспомнил, что никому из них за весь день не пришло в голову позвонить Марго. События развивались слишком стремительно.

Они повернули обратно к городу и остановились у ближайшей телефонной будки, но сестра уже вышла из магазина. Была половина шестого. Они поскорей помчались домой, но Марго не оказалось и там.

Дэви первым нашел записку от Вики. Увидев собственное имя, написанное ее рукой, он засиял от удовольствия, будто обернулся и понял, что она все это время стояла рядом.

– Здесь написано, что нас приглашают на ужин, – сказал он Кену. – Но это неслыханное дело. Такое совершенно не в духе старика.

Он шагнул к настенному телефону и набрал номер Уоллиса, продолжая держать записку в руке, чтобы снова и снова любоваться милым почерком. Вики ответила прежде, чем закончился первый гудок.

– Где вас обоих носило все это время? Ваша сестра звонила сюда целый день, чтобы узнать, нет ли от вас каких-то вестей.

– О, мы только что вернулись, – ответил Дэви. На протяжении дня его голову занимала не только Вики, и все же девушка была рядом – думала о нем, беспокоилась о нем. Он представил, как она смотрит на него в упор темными выразительными глазами и слушает, чуть приоткрыв губы – будто ей не терпится его расцеловать. Ему хотелось прикоснуться к ее волосам, чтобы убедиться, что ее кудри такие же мягкие, как кажутся. – Слушай, – продолжал он, – тут эта записка… у вас там все в порядке?

– А что не так?

– Просто это слегка неожиданно, вот и все. Такого никогда не случалось раньше. У твоего дедушки такой образ жизни, что…

– Ну, теперь этот образ поменялся, – рассмеялась Вики. – Погоди, ваша сестра хочет с тобой поговорить.

В трубку ворвался встревоженный голос Марго:

– Что случилось в банке? Почему вы не позвонили? И кто такой этот Баннерман, который звонил Уоллису?

Но перед глазами Дэви продолжало стоять лицо Вики.

– Это долгая история, – вздохнул он. – Мы сейчас придем.

– Просто скажи, все прошло удачно или нет.

– Думаю, скорей удачно. Возможно, мы получим деньги.

– То есть еще не точно? Так, оба – бегом сюда!

Когда братья поднялись на холм, то увидели, что Нортон Уоллис в полном одиночестве сидит на крыльце, неподвижно глядя прямо перед собой – отчасти от подслеповатости, отчасти из-за высокого жесткого воротничка накрахмаленной сорочки. На старике был тесный костюм из саржи, сшитый по моде десятилетней давности. Вся поза Уоллиса будто выражала возложенную на него некую особую обязанность, и в молчании братьев он почувствовал удивление.

– Чего уставились? – проворчал он. – Неужели мне нельзя хоть иногда выглядеть прилично? А, ладно, черт побери – это ее идея, – тыкнул он большим пальцем на дверь позади себя. – С тех пор как она приехала, переворачивает все вверх дном своей уборкой, вытиранием пыли и всем прочим. Перерыла все шкафы и нашла вот это. Сказала, что его нужно проветрить. – Он неуклюже поднялся с кресла-качалки и одернул сюртук. – Пошит в Чикаго десять или двенадцать лет назад. До сих пор как новый, только в нем руки не гнутся – из железа, видать, сделан…

Марго с Вики выскочили на крыльцо, обе в фартуках. Дэви украдкой залюбовался Вики, а Кен тут же начал рассказывать им, что произошло. Все это время Дэви поглаживал пальцами в кармане сложенную записку. Он представлял, как будет долго ее хранить, а потом, однажды вечером, когда они с Вики будут спорить о том, кто кого полюбил первым, докажет, что он, – предъявив эту записку, пронесенную через годы.

– Я сказал ему, что вложу тысячу долларов, – произнес Уоллис, когда Кен замолчал. Старик, казалось, смотрел куда-то вдаль – однако держал так голову просто потому, что лучше видел краем глаза. – Но не в том смысле, что готов передать их ему в руки. Вам бы я дал деньги, ребята, но, если вы станете работать с этим типом, я придержу их у себя, пока вы с ним не порвете. Это будет что-то вроде вашей подушки безопасности.

– Конечно, это вам решать, – сказал Кен. – Но пока слишком рано говорить о разрыве с ним.

– Ну, это ведь все равно неизбежно, – рассудительно заметил Уоллис. – Это прямо-таки обязательно произойдет. Даже если бы он не был Баннерманом.

– Но вы сказали, что не знаете его.

– Мне не обязательно его знать. Через некоторое время вы его возненавидите, а он возненавидит вас. – Помрачнев, старик склонил голову набок, будто вспоминал о чем-то своем, далеком. – Не имеет никакого значения, вложит он пять тысяч долларов или пять центов. Он человек с деньгами, а вы люди с идеями. Неважно, хороший он человек или плохой, – вы все равно столкнетесь лбами. Так устроен мир. За всю свою жизнь я ссорился только с теми людьми, у которых были деньги, а я живу очень долго. – Уоллис помолчал. – Впрочем, сейчас нет смысла говорить об этом. Возможно, вы видели его в первый и последний раз.

– Вы так думаете? – быстро спросила Марго.

– Да откуда мне знать? Я больше не возлагаю на людей напрасных надежд, – ответил старик.

– А мне кажется, это замечательные новости! – воскликнула Вики. «Она обращается непосредственно к Кену», – отметил Дэви. Он был доволен, что девушка осваивается в их компании – теперь их станет четверо, а не трое. – Какая разница, откуда возьмутся деньги?

– Я начинаю склоняться к точке зрения Вики, – сказал Дэви, так что ей пришлось взглянуть на него – сперва машинально, – а затем девушка улыбнулась.

Впоследствии всякий раз, когда Дэви вспоминал, как ему понравилась эта ее улыбка и какое тихое счастье охватывало его в этот вечер, он внутренне корчился от стыда, поскольку к тому времени уже знал, что улыбка выражала лишь удивление: девушка даже не замечала, что Дэви стоит рядом, пока он не подал голоса.

– Я тоже, – согласилась Марго. – Мне нужно взглянуть на этого мистера Баннермана.

Она повторила то же самое на следующее утро, уходя на работу. После всех разговоров Кен пришел к печальному выводу, что все это было ошибкой и во всем виноват он. А Баннермана они больше не увидят. На что Дэви сказал – посмотрим.

Через два часа после ухода Марго Баннерман ворвался в гараж, чтобы сообщить, что уже пытается договориться о дате презентации. А пока его юрист составляет соглашение, которое послужит основой для переговоров. Он держался так, будто консультации с юристами и профессорами, с которыми он сроду не встречался, не представляют для него никаких трудностей.

На следующий день в гараж доставили два письма. В первом Баннерман извещал, что наконец собрал комиссию профессоров с инженерного и физического факультетов, которая сможет выслушать их двадцать шестого июня. Его самого до тех пор не будет в городе, поскольку цирк переезжает на запад, в Висконсин.

Второе письмо было на бланке адвоката. В нем говорилось, что в соответствии с устным соглашением от двенадцатого числа сего месяца Карл Баннерман организует для группы экспертов в области электросвязи возможность ознакомиться с проектируемым прибором. В случае одобрения комиссией используемых в нем научных принципов братья Мэллори дают мистеру Баннерману тридцать дней на составление договора, устраивающего все стороны. Их подпись в пустой графе ниже будет означать их согласие с настоящим документом.

Официальность письма впечатляла. Несмотря на то что никто этого не требовал, к посланию прилагалась фотография, на которой был запечатлен Баннерман, с энтузиазмом объясняющий суть дела матерому юристу и нескольким их бывшим профессорам. Все это наверняка стоило Баннерману немалых денег, и Дэви впервые начал верить, что слова «пять тысяч долларов» могут превратиться в шелестящую реальность. Кен и Дэви поставили свои подписи, отправили документ обратно и стали ждать. Но теперь, когда они преисполнились надежд, ожидание казалось пыткой.

Разумеется, выступать перед комиссией предстояло Кену, и они с Дэви принялись за работу, упорядочивая свои записи. Братья больше не проводили вечера вне дома, а визиты Дэви к Нортону Уоллису стали краткими и только по делу. С тех пор как появилась Вики, от старика больше не веяло безысходным одиночеством, которое прежде ранило Дэви так же сильно, как затхлый запах в доме. Теперь Уоллис ворчал с плохо скрываемым удовольствием, когда жаловался на изменения, которые внучка внесла в его жизнь. Но когда услыхал от нее о книжном магазине, воспринял это с настоящей обидой.

– Что еще за книжный магазин? – спросил ее Дэви после того, как несколько минут поболтал со стариком на крыльце. – С каких пор ты ищешь работу, Вики?

– С позавчерашнего дня, – ответила девушка. – Если я собираюсь остаться здесь надолго, то вполне могу куда-то устроиться. Я привыкла работать.

– Ох, да это просто глупость, если тебе интересно мое мнение! – Уоллис перестал раздраженно раскачиваться в кресле-качалке. – Какой смысл в твоем присутствии, если я не буду тебя видеть целыми днями? Кроме того, я вообще не одобряю того, чтобы женщина работала без необходимости. Как и женское избирательное право. Господи! В молодости я бы выбросил свои инструменты в реку, если бы мне сказали, что когда-нибудь моя внучка, живущая со мной в одном доме, пойдет на работу! Не понимаю, что творится в этой стране! Не осталось никаких устоев, ничего, кроме ничтожеств и конокрадов в правительстве, – все дешево, быстро и джазово, пока не случается очередная трагедия, как на прошлой неделе, когда два богатых парня из Чикаго, у которых было все на свете, укокошили третьего просто ради острых ощущений! – Старик с отвращением сплюнул через перила. – Что ж, один журналист как-то сказал, что я один из тех, кто помог сделать страну такой, какая она есть, но будь я проклят, если хотел, чтобы все так обернулось. Дитя мое, я просто хочу, чтобы ты отказалась от этой работы.

– Но мы ведь уже обсуждали это, дедушка.

– Мы можем обсудить еще раз, что нам мешает?

– Нет, – твердо сказала Вики. – И давай больше не будем поднимать эту тему.

Два дня спустя она вышла на работу. Она говорила Дэви, что ей там нравится, но он не спросил, нашлись ли у нее новые друзья. Ему хотелось верить, что Вики просто ждет, пока у него не появится чуть больше свободного времени. Все, что ее интересовало в беседах с ним, – как продвигается их подготовка к презентации и не нервничает ли Кен.

За неделю до решающей даты нервы Кена начали сдавать.

– Они нас поднимут на смех, вот увидишь! – твердил он, отчаянно хлопая ладонью по бумагам. – Мы не сообразим, что говорить. Когда я предупреждаю тебя об этом, ты всякий раз успокаиваешь – посмотрим в записях. Черт побери, кто вообще писал этот проклятый гроссбух? Мы собираемся утверждать только то, что способны доказать. Мы можем сколько угодно рассуждать об импульсах тока и сканировании, но самое главное мы так и не проверили.

– Когда бы мы успели? Трубка была готова только за десять дней до экзамена. Но все предварительные тесты…

– К черту предварительные тесты! Имеет значение только окончательный, именно его я и хотел бы увидеть!

Дэви промолчал. На его взгляд, предварительным расчетам, выполненным в спокойной обстановке, вполне стоило доверять. Четыре электронно-лучевые трубки, собранные ранее в этом году, работать отказались, хотя каждая была лучше предыдущей. Если конкретно эта непроверенная трубка тоже закапризничает, то какая-нибудь из последующих заработает непременно. В теории все выглядело безупречно. Но тут Дэви вспомнил о своей ответственности. Кен должен предстать перед комиссией настолько уверенным в себе, чтобы никто не посмел бросить ему вызов. Дэви глубоко вздохнул и поднялся со стула.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

На современном сленге это означает «ветреница», «обманщица». – Прим. пер.

Вернуться

2

Музыкальная машина на тележке, названная так в честь древнегреческой музы Каллиопы; в цирках Америки использовалась для привлечения публики.

Вернуться