Надежда Салтанова
Кольцо царя

© Салтанова Н., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Пролог

Он прижался лбом к камню мощеной дороги, ведущей к Мезе – главной улице Константинополя. Гранит был прохладный, влажный от ночной росы.

– Вставай… – Хриплый голос звучал совсем близко. – Вставай, надо закончить начатое. Дом совсем рядом.

Он не сразу понял, что этот едва слышный голос принадлежит ему самому. Подняв голову, в тающей тьме нашел взглядом дом, к которому надо добраться. Упираясь левым локтем в мостовую, он сильнее прижал правую ладонь к ране на животе и, преодолевая слабость, пополз. Кровь не грела леденеющие пальцы. Боль скручивала, но не давала провалиться в забытье. Камень за камнем, он полз из последних сил по беспощадно длинной улице.

Добравшись до крыльца, он едва смог различить вывеску в свете зарождающегося утра.

Все верно. Он вернулся. Он выполнил свою задачу. Остальное уже в руках божьих.

Стиснув зубы, рывком подтянул себя к двери и заколотил по вытравленному солнцем дереву из последних сил. Он не мог разжать зубы, чтобы позвать хозяев.

Глава 1

При кровотечениях поможет отвар кровохлебки с крапивой и антеннарией, что еще «кошачьей лапкой» называют. Высушенный корень кровохлебки, сухие листья крапивы и цветки кошачьей лапки, по малой аптекарской мере каждой, добавить в половину секстария еле кипящей воды. Прочитать молитву за здравие 6 раз и снять с огня. Накрыть деревянной доской, остудить и пропустить через тонкую холстину.

Пить по глотку, нечасто, так, чтобы до заката весь отвар выпить. Этим же отваром можно и рану промыть. И тряпицу им пропитать, да на ране оставить.

Из аптекарских записей Нины Кориари

Нина проснулась на рассвете. Странный звук разбудил ее. Не то мыши опять скреблись на полках, не то кто-то тихонько постукивал в дверь.

Она поднялась, прислушиваясь. Звук прекратился. Нина потерла лицо руками, чтобы стряхнуть остатки сна. Мыши или нет – вставать-то уже все равно надо.

Набросив поверх туники домашнюю столу[1] и небрежно замотав растрепанные свои кудри в жгут, она прошла в аптеку. За окном было тихо, улица еще не проснулась, да и солнце едва осветило заспанное небо. Привычно окинув взглядом комнату, Нина заметила, что свет сквозь щель под дверью не пробивается. Насторожившись, она подошла к двери и прислушалась. Снаружи не доносилось ни звука.

Она осторожно отодвинула засов. Дверь распахнулась. В аптеку ввалился человек. Видать, сидел снаружи, на дверь опершись.

Нина ойкнула, прижала руку ко рту. Наклонившись к неподвижному телу, почуяла тяжелый запах. В рассветных сумерках различила залитую чем-то темным одежду. Догадавшись, что пришедший тяжко ранен, аптекарша кинулась к сундуку за чистой холстиной. Схватила с полки отвар кровохлебки, в душе чувствуя, что все бесполезно.

Запах смерти был беспощадным и безоговорочным. Нина склонилась над незнакомцем, опустилась на колени. Острым аптекарским ножом разрезала тунику на нем, покачала головой при виде раны. Порез, видать, глубокий, острым оружием нанесен. Крови он потерял много, и нутро, похоже, повреждено.

Аптекарша закусила губу, нахмурилась. Осторожно обтерла рану, прижала покрепче сложенную вчетверо холстину. Кровь еле текла уже. Подсунув руки под спину раненого, Нина попыталась втянуть неподвижное тело внутрь. Сил не хватало.

Мужчина издал хриплый стон.

Нина ахнула, заговорила с ним ласково, но требовательно:

– Как тебя зовут, почтенный? Ты мне отвечай, посмотри-ка на меня. Раз до аптеки дошел, значит, жить хочешь, значит, справимся.

Приговаривая, она присела рядом. Отвела обрезки туники, быстро оглядела поджарое мускулистое тело – нет ли других ран. Поправила сползающую холстину на ране, прижала.

– На меня смотри, не закрывай глаза!

Мужчина приподнял веки, попытался сфокусировать взгляд на лице, склонившемся над ним.

– Вот так, хорошо. Больно тебе, знаю. Ну да ничего, мы сейчас, мы полечим, – Нина говорила ласково, негромко. Отвернулась было за отваром, но раненый прошелестел что-то в ответ.

Аптекарша склонилась к нему ниже.

– Кольцо… Кольцо забери… – слова мужчины различались с трудом.

– Кольцо? – переспросила Нина.

– Отдай… – Раненый судорожно дернулся, издав тихий стон, и опять впал в беспамятство.

С улицы донесся негромкий говор. Нина, секунду помедлив, кинулась к открытой двери. На улице стояли два водоноса, заглядывая в ее аптеку и обсуждая кровавый след, что тянулся вдоль домов.

Узнав одного из них, Нина махнула рукой, подзывая:

– Митрон, подсоби мне, сделай милость. Тяжелораненый, мне бы его хоть в аптеку занести, чтобы народ поутру не пугать.

Митрон посмотрел на стоящего рядом приятеля, провел рукой по поясу туники, дернул плечом, вернул взгляд на Нину.

Она с досадой сказала:

– Помоги, видишь – мне его не сдвинуть одной. Заплачу я тебе.

Он перехватил заплечный кувшин, суетливо поставил его у крыльца.

– Отчего же не подсобить. Это я запросто.

Второй водонос неодобрительно оглядел Нину, придерживая лямки плетеного короба с кувшином. Отвел взгляд.

Нина только сейчас сообразила, что простоволосая да растрепанная на улицу выскочила. Обратилась к нему:

– А ты, уважаемый, будь добр, позови стражу и сикофанта[2], скажи, ко мне раненый едва добрался, порезал его кто-то.

Тот переступил с ноги на ногу, но с места не сдвинулся.

– И тебе заплачу! Вот ведь добрые люди бывают – за мзду завсегда слабой женщине помогут, – с раздражением бросила Нина.

Водонос хмыкнул и направился вдоль улицы. Вода в заплечном высоком кувшине мягко булькала.

Нина крикнула ему вслед:

– Только приведи поскорее, как бы… – Она оборвала себя, оглянувшись на неподвижно лежащего незнакомца, понизила голос: – И святого отца пускай приведет. Негоже человеку без покаяния умирать-то.

Она шагнула в аптеку и повернулась к Митрону. Он вздохнул и, поминая святых, махнул аптекарше, чтобы подсобила. Присел рядом с истекающим кровью человеком, подсунув руки под спину и колени, с трудом поднял, покачнулся. Нина, поддерживая голову и плечи несчастного, подбородком указала на застеленную холстиной скамью в дальнем углу аптеки. Водонос, кряхтя и отдуваясь, положил раненого туда. Нина тем временем разожгла светильник, поставила ближе к скамье. Кровь пропитала сложенную холстину. Нехорошо.

Помня про обещанную плату, Нина отвернулась, достала с полки ларец с мелкими деньгами и записями заказов. Протянула Митрону пару нуммий[3]. Он торопливо схватил их.

Взглянул на нее, отвел глаза, затараторил:

– Ты бы, Нина, волосы-то прибрала. Хоть ты и аптекарша, а все равно непристойно так-то. Сейчас уважаемые люди придут, а ты вон…

Нина его прервала:

– За помощь благодарствую, а советов твоих я не спрашивала. Ступай.

Митрон открыл было рот, но Нина молча указала на дверь. Он, ворча на неблагодарную аптекаршу, вышел и подхватил свой кувшин.

Нина закрыла за ним дверь и кинулась к раненому. Разожгла глиняный светильник, поставила поближе к ложу. Сняла холстину, обмыла рану. Как сумела, свела края разреза, приложила тряпицу с присыпкой, что кровь останавливает, замотала потуже. Сюда бы лекаря, кто в ранах сведущ, кто с армией императорской имеет дело. А она что – всего лишь аптекарша, травы да притирания в ее ведении. Авось сикофант догадается и лекаря привести с собой.

Нина срезала остатки туники, смыла кровь, внимательно осмотрела еще раз. Порезов больше нет. Рука несчастного тяжело соскользнула со скамьи, повисла. На внутренней стороне его плеча Нина заметила синяк. Нет, не синяк.

Она всмотрелась, поднесла светильник поближе. Рисунок, вбитый в кожу, какие у арабов иногда встречаются. Кругляшок с вязью, палка его пересекает. Не палка, а как будто меч с рукоятью. Воинский знак какой-то. Нина бережно положила руку раненого вдоль тела.

Мужчина дышал еле слышно. Кожа его отливала бледной синевой, темные волнистые волосы прилипли к лицу, сухие серые губы были приоткрыты. Нина укрыла его своим теплым плащом и поспешила поставить воду на очаг. Спустилась в подпол за отваром из ивовой коры, что недавно готовила по иной надобности. Налила в чашу отвара, добавила опиума. Приподняв голову раненого, сумела влить несколько капель снадобья ему в приоткрытый рот, посмотрела на шею. Кадык слабо дернулся, значит, проглотил. И то ладно. А ну как отпоит она его, может, он и справится. А нет – так на все воля Божья. Нина вздохнула, подняв глаза к иконе.

Пока потихоньку, по каплям отпаивала несчастного, вспомнилось ей, как вот также безнадежно суетилась она возле умирающего мужа несколько лет назад.

Анастас-аптекарь, возвращаясь из путешествия через Понт Эвксинский[4], попал в кораблекрушение. Другой корабль подобрал его, умирающего, да привез в Константинополь. Только и успела попрощаться. Насилу потом оправилась от горя. Но добрая подруга Гликерия, покупательницы да отзывчивые соседи помогли – вытянули ее из горького отчаяния. Аптеку у нее тогда город едва не отобрал – женщинам свое дело вести воли еще не было. Но сумела она столковаться и с гильдией, и с эпархом. Богатые покупательницы, что заказывали Нине притирания для лица и тела, тоже за нее слово замолвили. Через подношения и доброе слово в большом городе многое можно сладить, а договариваться Нина умела.

Влив в раненого с четверть чаши, Нина отставила отвар в сторону. Дыхание несчастного было прерывистым, еле заметным.

Аптекарша перекрестилась, подняв глаза к иконе. Вздохнув, она загородила лавку широким куском холстины, что цеплялась к крюкам, вбитым в потолок, вытерла тряпицей кровь на полу. Волосы мешали, выбившись из небрежно завязанного узла. Нина спохватилась, что надо бы в самом деле и себя прибрать. Люди придут, а почтенной женщине не дело распущенными кудрями трясти. Ушла в каморку, где спала да сундуки с одеждой держала. Подпоясала столу, чтобы не мешалась, замотала на голове платок. Руки дрожали, волосы выскальзывали из-под тонкой ткани.

Выйдя обратно, опять проверила незнакомца. Тот так и лежал в беспамятстве.

Нина, вспомнив, что он про кольцо упоминал, глянула на его руки. Ногти посинели уже. И ни одного кольца.

Раненый вдруг застонал, пальцы его зашевелились, как будто искали что. Аптекарша наклонилась к бледному лику мужчины, схватила отвар, попыталась напоить.

Он распахнул глаза и хрипло произнес: «Кольцо забери…» И, судорожно выдохнув, застыл.

Шепча молитву, Нина достала из ларца отполированную серебряную пластинку, поднесла к губам мужчины. За время молитвы ни пятнышка не появилось на гладкой поверхности. Она перекрестилась, закрыла несчастному глаза. Опустив голову, присела на скамью рядом с покойным.

От своего бессилия и бесполезности Нина едва не застонала. Была бы она настоящим лекарем, может, и спасла бы пришедшего к ней за помощью.

Она вздохнула, вспомнив последние слова незнакомца, взяла остатки разрезанной туники, прощупала – нет ли потайных нашивок, не спрятано ли чего в швах. Она аккуратно сняла с раненого вышитые на арабский манер сапоги-кампаги, осмотрела их. Подцепив ножом изнутри подошву, проверила, нет ли потайного углубления. Тоже пусто. Штаны снимать с него не стала, лишь швы и пояс прощупала. Ежели все снимать да обмывать – ей одной все равно не справиться, надо звать на подмогу кого. Вот придет сикофант, погрузят почившего на носилки, отнесут в монастырь. Там обмоют, переоденут, а если не найдутся родственники, то и похоронят.

Нина задумалась. Ведь нет никакого кольца при нем. Странно это. Что ж он так беспокоился?

Глава 2

Отвар от болей в спине

Порубить два сухих корня валерианы, бросить в секстарий кипящей на малом огне воды. Сухих крапивных листьев добавить одну меру да четверть меры сухих цветков пижмы. Прочитать молитву за здравие трижды, с очага снять, дать остыть. Пить поутру, пополудни да на закате. Для женщин в тяжести надобно готовить отвар без пижмы. А сухие цветы пижмы отдельно от других трав сушить и хранить следует, потому как ядовиты они.

Из аптекарских записей Нины Кориари

Уже вовсю цвело жаркое константинопольское утро со всеми его звуками и запахами. В открытое окно доносились крики уличных торговцев, зычно предлагающих первым прохожим лепешки, сыр, яблочную воду. Слышны были восторженные вопли мальчишек, нашедших наконец потерянную собачонку. Утренний ветерок гонял по улицам ароматы стряпни, которую хорошие хозяйки или их прислуга уже подают к завтраку.

У Нининой аптеки начали собираться любопытствующие, обсуждая кровавый след на мостовой и размазанную кровь на деревянной двери.

Наконец пришел сикофант с помощником да двумя стражниками-равдухами, что служат эпарху для ареста и сопровождения преступников. А у аптеки уже собралась небольшая толпа. Кумушки успели переругаться, обсуждая, что не то аптекаршу убили, не то ее подмастерья. Иные высказывали мысли по поводу возможного полюбовника, что укокошил обоих. Так что к приходу сикофанта у болтунов уже сложилась история, которую каждый спешил рассказать представителю власти.

Равдухи разогнали толпящихся, а недовольный сикофант вошел в аптеку, по-хозяйски распахнув дверь.

Нина подняла голову от ступки, в которой растирала семена аниса и лаванды, отложила пестик. Поднялась из-за стола, склонила голову:

– Спасибо, что так скоро пришел, почтенный Никон.

Тот посмотрел на нее быстро, но внимательно, словно проверяя, что все в порядке. Взгляд его задержался на черном локоне, выбившемся из-под платка и прилипшем к влажной от жары шее женщины. Он отвел глаза. Нина невольно потянулась рукой к шее, смутившись.

Шумно выдохнув, Никон с сердитым видом плюхнулся на скамью с подушками у аптекарского стола.

Знакомая уже с его дурным настроением на голодный желудок, Нина молча положила на плоскую широкую миску куски вчерашнего хлеба и твердый соленый сыр. Не произнеся ни слова, села, опустила голову и продолжила растирать ароматные зерна. Пестик в ее руке подрагивал, колотясь в ступке сильнее, чем надо бы.

Никон фыркнул, но взялся за хлеб и сыр. С полным ртом пробормотал:

– Рассказывай, Нина. Куда опять влезла?

– Я, уважаемый Никон, утром дверь в аптеку лишь открыла. А на пороге умирающий сидел, к моей двери привалившись. Сколько он там сидел – неизвестно, но, судя по тому, сколько крови натекло, не шибко долго. Порезали его далеко от моего дома. Он кровью истек. Рана в животе глубокая, справа, острым ножом нанесена, как будто вверх маленько. Нутро задели. С такой раной выжить никому не суждено. Одежда вся кровью пропиталась. Видать, добирался, бедолага, из последних сил.

– А почему к тебе полз? Откуда ты его знаешь? – Взгляд Никона скользнул по ее лицу, спустился к вороту туники.

Аптекарша опустила глаза:

– Почему ко мне – одному Богу известно. Может, знал, что аптека тут? Да и вывеска вон висит же. Знать его не знаю. По речи и одежде – ромей[5], а сапоги арабские. И в соли сапоги, видать, из гавани пришел.

– И кто его зарезал, не знаешь?

– Откуда же мне знать, почтенный Никон? Я женщина порядочная, по ночам сплю, с разбойниками не шастаю.

– Знаю я, как ты спишь по ночам, – буркнул Никон.

Нина покраснела, отставила ступку.

– А ежели ты старую историю вспоминаешь[6], – понизила она голос, – так грех тебе. Если бы я тогда по ночным улицам не пробиралась ко дворцу, так ни меня, ни императора в живых бы сейчас не было.

Она сердито сложила руки на груди. Никон поднялся и отряхнул крошки с туники.

– Показывай своего раненого.

– Так он уж не раненый, а почивший. Дух испустил. – Она перекрестилась, опустив глаза.

Нина провела Никона за холстину, что перегородила комнату.

Сикофант сморщил нос. Запах и правда был тяжел.

– Это его сапоги? Сняла зачем?

– Он беспокоился очень, все про кольцо какое-то говорил. Вроде как забрать его надо да отдать кому-то. А кому – не сказал. Вот я кольцо и искала.

– И где кольцо?

– Да в том-то и дело, почтенный Никон. Нет кольца. В тунике нет, пояса на нем не было, плаща тоже, ни кошеля, ни сумы. В сапогах ничего не спрятано.

Сикофант угрюмо посмотрел на нее.

Нина поправила платок, сжала ворот столы, но взгляд не отвела.

– И зачем ты кольцо искала? Почему меня не дождалась?

– Волновался он очень. Я подумала, может, он невесте или жене своей нес кольцо. Или матери. Вот и поискала, чтобы никто не обобрал его. Я ж не знала, что именно ты придешь…

– Кольцо, значит. Врешь ведь, небось, нашла да спрятала? Вы, женщины, на украшения падки, знаю я вас.

Никон шагнул к ней ближе, не отводя взгляда.

– Я сейчас велю твою аптеку обыскать. Говори, где кольцо припрятала?!

Нина отступила в испуге, широко перекрестилась на икону.

– Богом клянусь, не было при нем никакого кольца! Если бы я про кольцо не упомянула, ты и не знал бы, что оно пропало. Стала бы я про него говорить, если сама и украла?!

– А может, не аптеку, а тебя обыскать надобно? – произнес сикофант чуть тише, склонившись к ее лицу. Глаза его задержались на ее судорожно сжатом вороте, скользнули ниже.

Нина задержала дыхание от возмущения. Голос ее зазвучал низко, презрительно:

– В твоей власти и меня обыскать. Сам до такого непотребного дела опустишься или равдухов заставишь беззащитную аптекаршу позорить?

Никон выпрямился, отвел взгляд. Почесав бороду, шумно выдохнул:

– Вот что ты за женщина такая – вечно куда-нибудь влезешь, куда порядочной горожанке не следует.

– Так он же сам ко мне на порог пришел! Чем же я виновата? – Нина говорила сердито, отворачивалась от сикофанта. – А уж насчет, куда влезу – нам, аптекарям, порой в такие места влезать приходится, я тебе даже рассказывать не буду.

Увидев, как сикофант прищурился, Нина заговорила снова:

– Облегчить-то умирающему последние часы да кольцо его невесте или матери передать – это дело благое, не зазорное. Ты, почтенный Никон, коли дознаешься, кто он, проследи – если найдется кольцо, чтобы оно до родни дошло. Уж очень он волновался, только ни кто порезал его, ни имени своего не назвал. Все про кольцо и твердил.

Она сыпала словами, смущаясь под тяжелым взглядом Никона.

Помолчав с минуту, сикофант недовольно буркнул:

– Одни хлопоты с тобой, аптекарша.

Кликнув стражников, велел, чтобы погрузили тело почившего на носилки и сопроводили к эпарху.

Никон шагнул было за ними, но в дверях развернулся. Помявшись, прошел к сундуку и уселся опять.

Нина настороженно примостилась на скамью напротив.

– Ты, Нина, это… – Он отвел от нее взгляд, потер смущенно шею. – Ты остерегись пока. Где один убит, там и ты в беду опять попасть можешь. Двери кому попало не открывай. Да одна по улице не ходи.

– Как же мне двери не отпирать-то? Я ж аптекарша. А ежели кто за помощью придет? – растерялась Нина.

– Остерегись, говорю. Если что заметишь чудное – за мной сразу пошли Фоку своего. Я приду, – он вздохнул. – И про убийство помалкивай. Не зови беду на порог. Нечего лишний раз языком молоть. Мало ли в большом городе происшествий.

– Грешно тебе такое говорить, почтенный Никон. Мой язык тебе обвинить не в чем. Да только вся улица про убийство знает, их языки-то мне не остановить.

Никон покачал головой, тяжело поднялся. Снова окинув Нину взглядом, хотел что-то сказать. Но сжал губы и шагнул за порог.

Закрыв за сикофантом дверь, Нина опустилась перед иконой на колени, зашептала молитву.

Тяжко смерть чужую наблюдать, еще тяжелее, когда сделать ничего не можешь. Бывало, что звали Нину к безнадежно больным, к умирающим. На чудо надеялись. А откуда она чудо-то возьмет? Травы да отвары не помогут, ежели лихорадка уже смерти дорожку выстелила. Но Нина себя все одно корила. Не смогла, не успела! Глупая баба, а не аптекарша! Вот и сейчас вроде ничего уже сделать нельзя было, а сердце как камнем заковано, аж дышать трудно.

А тут еще Никон ее в смятение вгоняет своими взглядами. Грешно так на женщину смотреть, жена его за такое, небось, не похвалит, да и Нине с этого одно беспокойство.

Немного успокоившись, Нина пошла прибирать. А то прямо не аптека, а лавка мясника. Да и в баню сходить неплохо бы.

Аптекарша распахнула дверь пошире, чтобы впустить свежего воздуха.

В дверном проеме появилась худенькая фигурка подмастерья. Видать, Фока матери уже по хозяйству помог, прибежал подработать у аптекарши. Нина его отправила за водой, снарядив бадейкой да куском холстины пожестче. Велела оттереть дверь и крыльцо. А заодно и смыть кровавый след с мостовой вокруг.

Управившись с уборкой и оттерев руки жесткой холстиной с мыльным корнем, Нина вспомнила, что еще не ела ничего, а солнце вон уже подходит к полудню.

Наскоро перекусила хлебом и оливками, села за стол готовить заказы. Вспотевший Фока приволок обратно пустую бадейку, вынес на задний дворик. Уселся напротив Нины, потянулся к хлебу. Нина, не поднимая головы, шлепнула его по руке.

– Чумазыми руками хлеб хватать не след. Отмой сперва.

– Дак я ж только что мыл, вместе с крыльцом и руки отмылись.

– Чистой водой руки вымой, недосуг мне опять тебе отвар от недержания варить.

Фока нехотя встал с сундука, вышел во дворик. Через секунду оттуда послышался звон разбитой посудины.

– Да чтоб тебя перекосило! – подскочила Нина. – Что ты опять разбил, оболтус?

Выйдя во дворик, где под деревянным навесом высились рядами сетки для сушки трав, нашла понуро стоящего над черепками Фоку. Глиняный кувшин расколотил, паршивец. А седмицу назад – чашу.

Нина удивлялась, как один малец может столько потравы хозяйству нанести. Если бы не дар его, выгнала бы уже, ей-богу. Видать, так Господь и наделяет – и талантом, и проклятьем, чтобы все в мире в равенстве было.

Фока был тощ и неуклюж, руки длинные и неспокойные. Как не махнет, так что-нибудь заденет. Нина уже к стеклянным сосудам его не подпускала даже. За них торговцы такие цены заламывают, хоть крестись. Порой сосуд тот крохотный, а стоит как целый кувшин вина каппадокийского.

Зато запахи Фока чуял да различал как никто другой. Нине от того была большая подмога. Она ему давала нюхать снадобья да притирания, чтобы понять, которые уже портиться начали, а какие еще можно хранить. Опять же, когда собирает она травы для заказчика, а ее отвлекут. И как проверить потом, все ли добавила? Тут опять Фока на помощь приходит. Скажет, какие травы в смеси есть. И все верно называет. Нина его проверяла – ни разу не ошибся.

Наградив подмастерья привычным подзатыльником за разбитый рукомойный кувшин, Нина велела собрать черепки и отправляться уже заказы разносить. Тот, виновато поглядывая на хозяйку, шустро прибрал, веником разогнал воду по двору. Взяв заказы и выслушав наставления, Фока прихватил кусок хлеба и направился к двери, когда Нина остановила его.

– Ты, Фока, заодно прогуляйся по следу-то кровавому, посмотри, где заканчивается. Откуда тот несчастный направлялся к аптеке? Где его порезали?

Фока прищурился.

– Почтенная Нина, взялся он откуда – я и так тебе расскажу. Митрон уже всем соседям раззвонил, что добирался пораненный к тебе почти от самой таверны, что на углу ближе к гавани. Аккурат пару домов прошел, и в проулке его ткнули ножом. Крови там больше всего было. И оттуда он сперва шел, потому как дома да ограды в кровавых пятнах, а уже у соседского дома, видать, упал. Там тоже крови много. И потом уж полз. Митрон-то… – он запнулся и отвел глаза.

– Так, – протянула Нина. – Что Митрон? Еще что-то рассказал?

– Да так, всякие враки, – смутился Фока.

Нина лишь нахмурилась и сложила руки на груди, кивнув, чтоб рассказывал.

– Что ты его, видать, в ночь ждала, а другой твой полюбовник его порезал. И что ты его хотела от людей спрятать, уже в аптеку втянула почти, а тут он, Митрон, то есть, и подошел, – отводя глаза, негромко выпалил подмастерье.

– Вот уж спасибо Митрону! Отблагодарил за то, что я его спину выхаживала. Придет он ко мне еще за отваром. Вот я ему налью отварчику, чтоб от нужного места отойти не мог! – разозлилась Нина. – Будет ему тогда и не до спины, и не до сплетен!

– Да ты не сердись, почтенная Нина. Митрона-то все знают за язык злой и ум убогий. Никто ему не поверил. А нож и вовсе не он нашел.

– Погоди, какой нож? Кто нашел?

– Какой – не скажу, не видал. Его помощник сикофанта, говорят, под придорожным кустом нашел, рядом с кровавым следом. Да сикофант его с собой и забрал.

– Что за нож?

Фока лишь пожал плечами. Нина махнула рукой, чтобы шел уже. Прикрыла за ним дверь, села к столу, задумалась. Происшедшее из головы никак не шло. И правда ведь, почему именно к ней. Ведь несколько домов по пути было, темно, вывеску аптечную от таверны не разглядеть в ночи.

Чтобы утихомирить немного душу и мысли, Нина села работать. Приготовление снадобий всегда ее успокаивало. Привычно взвесила и порубила розмарин, бросила горсть эвкалиптовых листьев, залила их вскипевшей водой, вдыхая пряный аромат, поднимающийся вместе с паром, накрыла деревянной дощечкой. Зашептала молитву, отмеряя время настоя.

За хлопотами аптекарша и не заметила, что солнце уже скрылось за куполом церкви. Она как раз процеживала настоявшееся на лаванде и вербене душистое масло, как в дверь постучали. Нина досадливо подняла голову.

Глава 3

Мандрагора – растение низкое, с продолговатыми изрезанными листьями, на земле лежащими. Цветы лиловые или голубые, смердят, как отхожее место. Ягоды желтые, круглые.

Мандрагора ядовита. Яд и в ягодах, особенно незрелых, и в корне. Собирать ее опасно. А использовать следует редко и в очень малом количестве. Сушить и хранить с осторожностью. С красавкой и любым другим пасленом не смешивать. И с маковыми отварами или опиумом тоже.

В отваре для крепкого сна использовать только каплю настойки да развести ее в кипяченой воде.

Настой из сухого корня хорошо лечит боли в ногах и спине.

А отвар помогает при вздутии и недержании.

Отмерять внимательно, чтобы не отравить ненароком.

Из аптекарских записей Нины Кориари

Самый известный аптекарь города Лука Гидисмани, выпятив живот и поджав пухлые губы, вплыл в ее скромную аптеку. Огляделся, втянул носом знакомый горьковатый запах трав.

Нина почтительно поприветствовала вошедшего. Он молча кивнул в ответ, оглядывая небольшую опрятную комнату.

Приходил он нечасто, но каждый раз пытливо рассматривал аптеку Нины. Вот и сейчас взгляд его обежал полки с резными накладками: на одних выстроились горшки и кувшины, на других – деревянные ларцы без украшений. Ларцы у Нины добротные, разных размеров, с надписями – где по-гречески, где по-латыни, где и вовсе с арабской вязью.

Прищурился Лука, вгляделся в поблескивающие гладкими боками стеклянные сосуды на дальней полке – нет ли новых? Под невысоким потолком висела деревянная перекладина, к ней привязаны пучками травы, какие-то холщовые мешочки, видать, с кореньями – этим добром его не удивить, все травы ему знакомы. Тут и полынь, и шалфей, и страстоцвет – всего не перечислить.

Полное гладкое лицо Гидисмани перекосила вымученная улыбка, пока он разглядывал новый рабочий стол, что Нина заказала недавно. Крепкий, из светлого дерева, ножки с узором, толстые. Сбоку на столе стопкой сложены полированные дощечки, пара тонких мраморных плиток. Из простого глиняного горшка торчат ручки аптекарских ножей, потемневшие от частого использования медные и деревянные палочки, плоские лопаточки.

Когда взор Луки добежал до небольших коромысловых весов, глаза его сузились, губы задвигались. Стоили эти весы целое состояние, купить Гидисмани их мог, но жадничал. Заставлял своих подмастерьев мерами пользоваться.

Заметив, как взгляд гостя остановился на весах, Нина чуть слышно вздохнула. Не дело это, когда завидуют. Тем более Лука Гидисмани. Она ему и не конкурент даже – у него и аптека большая, и почти все патрикии да их лекари к нему в аптеку за товаром посылают. И в гильдии он один из самых важных. А весы она не ради бахвальства ведь купила. С иными снадобьями страшно превысить положенное, а если недомерить, то и помогать не будет.

Еще муж ее покойный, Анастас, такие арабские весы хотел купить, да больно уж дороги были. А тут Василий прислал ей увесистый кошель. И посланец его сказал, что для аптекарши, что самой императрице снадобья для красоты делает, весы нужны непременно. Велел выбрать самые лучшие.

И вот оказалась Нина теперь меж двух огней. Не станешь же Луке объяснять про василиссу[7] и великого паракимомена[8] Василия Лакапина. Только хуже сделаешь.

Почтенный аптекарь совладал с собой, прошел к скамье с подушками, с достоинством разместился. Дерево под ним жалобно скрипнуло.

Нина налила для гостя вина в серебряную чашу, разбавила горячей еще водой. Гидисмани поблагодарил кивком, понюхал вино. Не удержался, кинул на Нину взгляд. Та плеснула вина себе в медную чашу, тоже развела водой, глотнула. Гидисмани вздохнул.

– Вот так вот, Нина. Уж вроде столько времени прошло, а все отравления побаиваюсь. В гостях аж стыдно порой.

– Ничего, Лука. Осторожная-то нога редко и оступается.

Он покивал. Глотнул и отставил чашу, огладил расчесанную и аккуратно подстриженную бороду.

– Говорят, убили кого сегодня?

– Вот хоть бы наши молитвы до Господа так быстро доносились, как в большом городе дурные вести, – перекрестившись, вздохнула Нина.

– Как у тебя-то он оказался? – невинно округлив глаза, осведомился Гидисмани.

– Грех тебе, почтенный, на беззащитную женщину пустые поклепы слушать да верить им!

– Ну не кипятись, Нина. Слухи, они же, как волна морская – накатила да отпустила. Ты его, видать, не знаешь?

– Да откуда ж? Ладно бы по соседству жил, а то ведь с кораблем пришел. – Нина раздосадованно глянула на окно.

За долгими разговорами и ночь наступит, а у нее заказы еще не сделаны.

– Это он тебе сказал, что с кораблем пришел?

– Да ничего он мне не сказал. Помер он.

– Откуда ж он? Ромей или из заезжих купцов, может? – Лука допил вино, вытер пухлые губы ладонью.

– Ромей вроде и по речи, и по одежде. Сапоги в соли морской, на руках мозоли, как у воинов бывают, да у тех, кто на кораблях ходит. А оружия при нем не было. Денег тоже. Одежа только да сапоги.

Нина встала, забрала пустую чашу у гостя. Он помолчал, снова окинул аптеку завистливым взглядом. Наставительно произнес:

– Тебе бы, Нина, выйти замуж. Что ж ты все одна? Ты послушай, что я скажу. Ты женщина неприветливая, неуживчивая, красы в тебе тоже, сама знаешь, не много. Купец тот к тебе вроде захаживал, так ты уж помалкивай, угождай, глядишь, и замуж возьмет. И будешь ты жить мужней женой. И никаких поклепов на тебя возводить не будут. Видано ли дело, чтоб женщина сама лавку держала, да столько лет замуж не шла. Не по-божески это, Нина. Не по правилам.

Нина было вскинулась сердито, но при упоминании купца покраснела, опустила голову, язык прикусив. Раздраженно запихала выбившийся локон под платок, сложила руки на груди.

– Ты, Лука, коли по делу пришел, так говори, что надобно. А сплетни слушать да нравоучения твои мне недосуг.

– Вот видишь, строптивая ты, – начал опять Гидисмани. Но, глянув на сердитую аптекаршу, махнул рукой. – Я к тебе за тем порошком опять, что кровь останавливает да рану чистит. И ежели ты бы мне состав рассказала, я бы и не беспокоил тебя с этим. Так ведь развела тайны на пустом месте.

– Порошок пришлю тебе, завтра поутру приготовлю и пришлю. А сейчас ступай – засиделся ты у меня, а мне новые слухи не нужны. От этих бы отбиться.

– Ну как скажешь. Мне тут корень мандрагоры принесли, да мне много. Возьмешь заместо оплаты?

– Возьму, – подумав мгновение, промолвила Нина. – Отчего же не взять.

Поторговавшись, они сговорились. Гидисмани достал из кошеля сверток, положил на стол. Нина развернула, осмотрела, понюхала. Вроде и правда мандрагора, не бриония. Хотя та тоже ядовита, но действие у нее другое. Да и дешевле она.

Нина завернула корень, кивнула. Лука окинул ее напоследок взглядом, разгладил на своем круглом животе тунику и, запахнув плащ, покинул аптеку.

Нина с силой потерла рукой лоб. Раздраженно выдохнула, взялась убирать травы и настои по местам. Раскладывала заказы, чтобы завтра кому самой отнести, кому с Фокой послать. В баню уже не успеть сегодня – солнце вон к горизонту клонится. В аптеке сумерки заполняли углы, скрывая узоры на сундуках и полки с кувшинчиками. Слабо еще перемигивались угольки в очаге, давая немного света.

Нина разожгла фитилек. Из теней блеснул бок цветного стеклянного светильника, что привез ей в подарок Винезио.

Нина после намеков Луки и так не могла мысли собрать, а тут еще напоминание. Что он про купца-то упомянул? Что еще известно сплетникам? Уж вроде хоронились они, да, видать, кто-то углядел-таки.

Нина зябко повела плечами.

Константинопольский вечер накидывал темное покрывало на город. С моря в узкие улочки расползалась прохлада.

Убирая со стола травы да готовясь ко сну, Нина услышала негромкий стук в дверь.

«Кого еще в ночи принесло?» – Нина завязала распущенный платок, взяла со стола светильник, осторожно приоткрыла окошко на двери. На пороге стоял невысокий безбородый человек в простом плаще. Он поднял руку и в слабом отблеске огонька Нина разглядела знакомый перстень.

– Великий паракимомен послал за тобой, Нина-аптекарша.

Нина кивнула, торопливо перевязала платок, набросила на голову покрывало-мафорий[9], сколола шерстяной плащ серебряной фибулой [10] на груди. Подхватив суму со снадобьями, без которой из дома не выходила, ступила за порог, заперла аптеку.

Четверо рослых рабов подхватили простые носилки, занавешенные плотной тканью, и доставили Нину в сад при церкви Святой Ирины. Луна осветила посыпанные светлым песком садовые дорожки, над которыми нависали пышные ветки акаций. Огни в церкви были потушены, лишь слабые отблески лампад перед иконами едва виднелись сквозь окна. Аромат ладана тонкими струйками вплетался в ночной воздух.

Сопровождающий провел Нину в глубь сада. Там на каменной скамье сидел закутанный в плащ Василий Лакапин, великий паракимомен, спальник и главный советник императора. Рядом с ним стоял на высокой бронзовой подставке масляный светильник.

Нина почтительно поклонилась. Высоким, как у всех евнухов, голосом Василий произнес:

– Садись, Нина, да рассказывай про убитого.

– Неужто уже и до дворца дошло происшествие? – Нина осторожно опустилась на соседнюю скамью.

– Все, что твоей аптеки касается, мне доносят. Слежу, чтобы тебя не обидели.

При словах о доносах Нина обмерла. В затылке стало горячо, щеки как огнем обожгло.

Василий, помолчав, тихо произнес:

– Не о том думаешь, Нина. Лучше расскажи про того, кто на пороге аптеки твоей оказался. Все подробно расскажи.

С трудом справившись со стыдом и волнением, Нина рассказала про несчастного. Когда упомянула про кольцо, Василий вскинул глаза на нее и дальше уже не отводил тяжелого взгляда.

Закончив тем, что ей Фока про нож рассказал, Нина замолчала.

Собеседник вздохнул.

– А кольца, значит, при нем не было?

– Ничего не было. Видать, кто его порезал, тот и унес с собой все. Почтенный Никон всех опросил, да со мной делиться не стал…

– Ничего, он со мной уже поделился. Будет искать, да только много ли толку от него? – Он опять вперил взгляд в аптекаршу. – Так значит, не было кольца?

– Не было, великий паракимомен, пусть покарает меня Господь, если вру. – Нина широко перекрестилась. – Да и к чему мне кольцо-то? Я ж и тех украшений, что императрица пожаловала, почти не ношу.

Василий длинно выдохнул.

– Никанор его звали. Он в твою аптеку шел, кольцо нес для меня. То кольцо уж больно важно. – Он помолчал, устало потер гладкий подбородок. – Для империи важно, Нина.

Он замолчал, как будто прислушиваясь к звукам ночного сада. Лишь шорох ветра в листве и певучий скрип сверчков нарушал тишину прохладной ночи.

– Если узнают, что к тебе враги империи приходят под покровом ночи, то даже я не смогу тебя защитить. Что ты про купца, что к тебе захаживает, знаешь? Давно ли с ним знакома?

Нина ахнула:

– Господь с тобой, великий паракимомен… Если ты про Винезио, так какой же он враг империи? Моего мужа Анастаса он в море подобрал да ко мне привез, умирающего. С тех пор и знаю. Он из Генуи товары сюда возит не первый год уж. Разве может быть честный купец врагом империи? – голос ее дрогнул. – Если он ко мне и приходит, так то лишь мой да его грех, разве можно за людскую слабость врагом империи величать?

– Ты, Нина, не тараторь. Послушай меня. Если твой купец опять появится, ты мне сообщи об этом, я с ним поговорить хочу. А про кольцо молчи, не рассказывай никому. Ежели вдруг найдешь его или узнаешь что – сразу ко мне пошли весточку.

Нине стало холодно, будто ледяной ветер под ее тунику забрался. Она открыла было рот, боясь задать вопрос, боясь спросить, как великий паракимомен поговорит.

Но Василий, бросив взгляд на ее побледневшее лицо, произнес:

– Не обижу никого, просто поговорю. А ты, ежели что новое узнаешь, сразу мне доложи. Мне бы очень не хотелось, чтобы тебя обвинили в измене империи.

У Нины пересохли губы, она кивнула. Великий паракимомен, конечно, ей почти родня: нянюшка Нины оказалась той самой рабыней, что родила Василия Лакапина, бастарда прежнего императора-василевса Романа. Потому его и называют недоброжелатели Ноф[11]. Но как бы то ни было – с дворцом шутки плохи. Такие, как она и Винезио, легко под колесо имперской колесницы попадут, ежели окажутся на пути.

Василий махнул рукой, провожатый появился из тени, проводил Нину до носилок и отправил домой.

Нина металась по аптеке. Страшно подумать, в какую передрягу попала с этим раненым. Принесла же его нелегкая в ее аптеку. А может, потому и пришел, что великому паракимомену кольцо нес? А Василий не хотел, чтобы во дворце о том знали, вот и велел через Нину передать. Да только что же ей не сказал ничего? Ох, не любит Нина эти дворцовые тайны. Верно говорят, где большой почет, там и бадья хлопот.

Вздохнув, Нина села, стянула мафорий с головы. Вот ведь забота к ночи, как теперь уснуть? Мысли в голове кипели, лопались пустыми пузырьками. Что же это за кольцо, что понадобилось великому паракимомену? И отчего же не спросила она его, как кольцо это выглядит? И как ей предупредить Винезио?

Генуэзский купец Винезио Ринальди должен был приехать еще две седмицы назад. На базаре в воскресный день она краем уха слышала, как торговец один жаловался, что купец из Генуи так и не приехал, не привез обещанный товар. Озадаченная, аптекарша тогда пошла в гавань. При виде той же галеры, что увозила по осени Винезио, у Нины сбилось дыхание. Долго ждала она тогда в гавани, пока не увидела наконец, как лодка с богато одетым генуэзцем отчалила от галеры.

«Видимо, капитан корабля», – решила Нина, наблюдая, как он, ступив на просоленные доски пирса, хмуро переговорил с коммеркиариями[12]. Уворачиваясь от грузчиков с тяжелыми тюками, она пробралась к капитану. На вопрос, как найти хозяина корабля, тот пробормотал что-то недовольно. Но от Нины так просто не отделаешься. И монеты, и вежливое слово помогли. Капитан с досадой объяснил, что хозяин задержался в пути, обещался добраться с другим кораблем. А все нет его. Так, глядишь, придется везти товар обратно. Или отдавать здесь за бесценок – с местными купцами Винезио сам договаривался, а капитан ни цен, ни условий не знает. И он теперь ждет.

Нина тоже ждала. Молилась, выходила жаркими вечерами на городскую стену, выглядывая корабли, подставляя лицо соленому ветру. Вздыхала, растирая душистые травы в вечерней тишине аптеки. И ждала.

И теперь после разговора с Василием она никак не могла успокоиться. Пыталась молитвой сердце утешить, да тревожные думы окутали, жаркие воспоминания закружили.

* * *

По осени корабль Винезио возвращался в Геную, проведя в Константинополе самые жаркие месяцы года. Свой товар купец распродал, закупил шелка, ароматные масла, золотые и серебряные украшения. И отправился в родные края. А перед самым отъездом глубокой ночью он пришел к Нине, бесшумно открыв калитку на заднем дворе.

Он вошел без стука, сбросил шелковый плащ, устало провел рукой по густым, с легкой проседью волосам. Она подала ему вина в серебряном кубке. Он охватил чашу широкой ладонью, накрывая Нинины пальцы, улыбнулся. Нина отвела взгляд, все еще смущаясь того томления, что разливалось в ней каждый раз, когда он ее касался.

Позже, еще не выпустив Нину из объятий, Винезио пообещал забрать ее с собой следующим летом. Сказал, что лишь получит разрешение семьи и церкви на брак с ней и вернется. Пропуская ее черные локоны сквозь пальцы, он рассказывал, как ей понравится в Генуе, где весь берег изрезан тихими бухтами, где улицы шире, чем в этом городе, а жара не так мучительна. Где со склонов гор стекают ручьи, неся кристально чистую воду в предместья. Они будут жить в просторном каменном доме, где он сделает ее хозяйкой. Ей не придется больше работать и разносить заказы. А он будет любить ее звездными ночами и никогда не оставит.

От его ласковых слов, от жарких прикосновений и нежного шепота у Нины кружилась голова и замирало сердце.

Винезио ушел в темноте, не дожидаясь рассвета.

А поутру Нина поднялась на городскую стену над гаванью, закутавшись в шелковый мафорий. На берегу царила суета: отплывали два корабля в Геную, варяжские ладьи загружали огромные тюки с товарами и бочки с вином. Между судами сновали мелкие лодочки, чуть подальше причаливали рыбаки с предрассветным уловом. Изредка слышны были крики купцов и грузчиков. Суетились коммеркиарии, проверяя пергаменты, свидетельствующие, что все пошлины уплачены и товары вывозятся в разрешенном количестве.

На стену не доносились запахи рыбы, пота грузчиков, смолистой смазки кораблей и лодок. Робкий зефир приносил лишь солоноватую свежесть моря и крики чаек.

Нина молчаливо прощалась с Винезио, молила Богородицу не оставить его своей милостью в пути. Проводив взглядом уходящие вдаль корабли, аптекарша спустилась со стены и направилась к дальним пещерам. В корзинке у нее для этого тайного похода лежали припасенный хлеб, гроздь винограда и небольшой кувшин вина. Путь был неблизкий, но Нина, потерявшая мужа из-за капризов морской пучины, готова была сделать все, чтобы защитить того, кто был дорог ее сердцу. Грех, конечно, но даже с Анастасом не могла вспомнить Нина такой страсти и томления, что охватывали ее с Винезио.

К полудню она добралась до дальних пещер на берегу моря. Когда-то они с Винезио здесь встречались. Эта крохотная бухта, со всех сторон закрытая от посторонних глаз, была ей известна с детских лет, когда однажды она увязалась за отцом и ему пришлось взять ее с собой.

Нина смутно помнила тот день: лодка, усталые просоленные люди, какие-то свертки, которые отец бережно завернул в промасленную ткань и спрятал в суму. Позже он порой брал ее в ближние походы с собой. То в горах, то у воды встречали они скрывающих лица путников. Отец ее, Калокир, разговаривал с ними тихо, порой на разных языках. А Нине велел не вспоминать никогда этих встреч. После того, как отец сгинул вместе с караваном несколько лет назад, Нина случайно отыскала эту бухту и приходила туда, мечтая, что отец появится из-за обветренных камней, привычно усмехнется да протянет ей, как маленькой, лакомство.

Добравшись, Нина опустилась на камень у самой воды, достала подношения. Она молилась великому Посейдону, богу морской пучины, просила о спокойном и безопасном пути для своего Винезио. Молилась Афродите, рожденной из морской пены, чтобы защитила ее любимого. Половину хлеба Нина раскрошила в воду у самого берега, оставшуюся половину бросила подальше в волны. Виноград оставила на камнях, вином полила и камни, и соленые волны, разбивающиеся о подножие большого валуна.

До дома тогда добралась она уже далеко после полудня, не чувствуя ног от усталости. И сны ей снились тревожные еще с седмицу. Нина просыпалась измученная, потерянная. С тех пор, как допустила она Винезио в сердце, не приходил к ней во сне больше ее покойный муж Анастас. Лишь изредка, просыпаясь ночью, чувствовала Нина, будто сказать он ей что-то хочет, да не может пробраться сквозь густую, словно патока, тьму.

Глава 4

Отвар для мытья волос

Среднюю меру измельченных корней сапонарии добавить в секстарий кипящей на очаге воды. Сухие листья лопуха измельчить вместе с листьями крапивы, чтобы получилась одна мера. Добавить к сапонарии. Прочесть молитву за здравие 3 раза. Снять с огня, закрыть плотной холстиной. Когда остынет, процедить, добавить 5 капель розового масла или миртового.

Из аптекарских записей Нины Кориари

Наутро, едва дождавшись непутевого Фоку, Нина отправила его разнести заказы. Сама уложила в корзинку чистую тунику, кувшинчик с настоем мыльного корня, отвар из крапивы и гамамелиса, что волосы делает блестящими и мягкими. Вода и горячий пар помогут и тяжесть с души смыть, и пот с тела, и, может, на верные мысли наведут. Опять же, где еще узнать все городские сплетни и новости, кроме бани?

Улица окатила жаром уже нагретого камня и привычными городскими запахами. Ароматы свежих лепешек из корзинок уличных торговцев сплетались с благоуханием жареных орехов и меда, струящимся из лавочки сладостей. Через пару шагов обдало крепким духом конского навоза, Нина поморщилась. Кожемяка прошел, пронес на спине пахнущие дубом и щелоком кожи.

Нина, в тонком мафории, мало защищающем от палящего солнца, старалась держаться в тени домов. Несмотря на зной, Меза была полна народу. Трусили крепкие слуги, несущие паланкины с богачами, прячущимися за шелковыми занавесками. Голосили уличные торговцы, перекрикивая друг друга, предлагая прохожим снедь и напитки. Толпа гудела, торговалась, спорила, ругалась и хохотала.

Неподалеку от овощной лавки сцепились в крикливой драке две женщины, видно, не поделившие пучок свежего кориандра, валяющегося теперь в пыли. Обходя их по широкой дуге, Нина перекрестилась. Но узнав в одной из них Аглаю, мать убитого пару лет назад подмастерья, замедлила шаг. Толпа уже окружала дерущихся. Нина огляделась и увидела приближающихся на крики стражников. Помянув мысленно всех святых, быстро вошла в круг людей, которые оживленно подбадривали неполадивших баб.

Один из наблюдателей хлопнул себя по ляжкам и зычно крикнул:

– Третья идет!

Нина повернула к нему голову – он смутился под ее строгим взглядом:

– Прости, Нина, не признал.

Аптекарша покачала головой, но выговаривать не стала. Его ребенка она на прошлой седмице у лихорадки отбила. Помнит, значит.

Аглая уже взгромоздилась на упавшую соперницу и воодушевленно таскала ее за волосы. Та визжала и неумело отбивалась. Приноровившись, Нина схватила сидящую драчунью за руку чуть повыше локтя и сильно нажала на одну точку, как Анастас когда-то учил. Рука Аглаи немедленно повисла, она взвыла от боли. Нина дернула ее вверх, заглянула в лицо и сказала негромко, но весомо пару слов, от которых Аглая даже оторопела. Не выпуская ее руки, Нина потянула воительницу за собой в толпу. Люди потешались над ними. Мужчины, увидев разорванный ворот туники Аглаи, увлеченно оглаживали и мяли воздух впереди себя, давая волю воображению. И все же толпа расступилась, пропустив их и оставив лениво подошедших стражников разбираться с обозленной, воющей от боли и позора женщиной.

Аглая оглянулась пару раз на толпу, увидела верхушки пиков охранников и опустила голову. Шла рядом с Ниной, стянув свободной рукой ворот туники.

Пройдя так пару домов, Нина остановилась и выпустила руку Аглаи. Та пристыженно вздохнула. Аптекарша молча смотрела на нее.

– Не знаю я, что на меня нашло, Нина. – Она начала смущенно отряхивать одежду.

– Да и я не знаю. Ты же вроде со всеми ладишь, чего ты на нее накинулась? Пучок зелени не поделили?

– Не при чем тут пучок-то. То есть пучок последний был, это верно. Но эта охлабуйка меня дочерью попрекнула. Вот ведь злой язык у иных бывает, хуже иглы. – В глазах у Аглаи показались слезы. Она запрокинула голову и вытерла нос кулаком.

– Всякая сорока от своего же языка и сгинет. Прости ей. Как дела-то у Дарии?

– Да все так же дела. Ариста ее балует, в шелка одевает. К нам она уже и приходить стесняется – говорит, живем убого. В лупанарии[13] жить не стесняется, а домой зайти, вишь, нос воротит. Денег оставляет мне немного, так муж все одно… – Она махнула рукой и всхлипнула.

Нина порылась в суме, в которой деньги да разные снадобья с собой всегда держала на случай какого несчастья. Достала пару монет, вложила в руку Аглаи.

– Что ты мне как нищенке какой подаешь? – сердито дернулась Аглая.

– Не подаю, а делюсь. Ты вот сейчас не по-христиански говоришь. Ежели человек с открытым сердцем помочь хочет, так прими дар – не гневи Бога. В иной раз сама кому поможешь, и тебе легче станет.

Аглая посмотрела на деньги, сжала в кулаке:

– Нина, ты, может, возьмешь ее в подмастерья? А плату за помощь Аристе отдавать будем. Глядишь, и выкупим ее. Дария у меня ж толковая, старательная. Она тебе хорошим подспорьем будет.

Нина помолчала, перекинула корзинку на другую руку, негромко произнесла:

– Не рассказывала я тебе, Аглая. Я ж хотела еще тогда[14] выкупить Дарию из лупанария. Да только Ариста – хитрая змея. Разозлилась она на меня, что я сбежала от нее. И когда я выкупать твою дочь пришла, она посмеялась только. Не пойдет она с тобой, говорит. И правда, вышла Дария вся в шелках, в украшениях богатых. «Ариста, – говорит, – меня приемной дочерью к себе взяла. Не пойду я к тебе в служанки в дерюге ходить да грязь подтирать».

У Аглаи по щекам текли слезы.

– Нина, как быть-то? И я уже не мать ей, получается? И это ж грех какой – блудницей быть, как отмолить-то?

– С этим не ко мне, а к отцу Анисиму обращайся. За грехи людские он в ответе. Только Господь милостив и не такие грехи прощает, небось. Блудница али нет, не суди. В большом городе женщине непросто живется. Осуждать тоже грех.

Обе помолчали.

– Пойду я, Аглая. Заболтались мы, скоро уж солнце за куполами скроется, а я до бани так и не добралась.

Женщины распрощались. Аглая понуро пошла обратно к площади – искать свою корзинку да купить все ж овощей и хлеба. Нина же поспешила к баням Евдокии, что стояли прямо на Мезе, украшая ее богатым фасадом.

Подходя, Нина залюбовалась колоннами с пышными навершиями, что поддерживают портик. На вырезанных в камне узорах играли лучи солнца, так что мрамор казался собранным из белых искр.

Войдя под сводчатый проход к внутренним помещениям бани, Нина вдохнула запахи курящихся благовоний и ароматных масел. Здесь уже окутывал влажный теплый воздух, делая одежду тяжелой.

Навстречу Нине вышла высокая крепкая смотрительница, поклонилась, Нина склонила голову в ответ. Подав знак молоденьким девушкам в коротких туниках, женщина так же молча пригласила Нину следовать за шустрой провожатой. Они прошли через аркаду со статуями древних богов в аподитерий[15], где Нина скинула тунику и столу, завернулась в поданную помощницей чистую ткань, привычно обернув ее вокруг себя, как древнюю тогу.

Нина была худа и невелика ростом, поэтому тога получилась почти до пола. Девушка помогла ей подобрать волосы и заколоть их на макушке костяной тонкой палочкой. Аптекарша взяла свой сверток с кувшинчиками. Предвкушая отдых и удовольствие, она вошла в разогретый, украшенный искусной мозаикой малый тепидарий[16]. Здесь было не слишком горячо, самая жара ждала в калидарии [17], где воздух был такой напаренный, что едва вытерпишь.

В малом тепидарии никого не было. Видать, поздно Нина пришла. Все уже намылись, отдыхают теперь да беседуют. Она села на мраморную скамью. Разглядывая мозаику в виде купающейся с морскими чудищами обнаженной девы, вспомнила опять про Дарию, вздохнула.

Муж Аглаи, пьяница и буян, продал дочь в лупанарий Аристы. Та красивую девочку в служанки по младости лет взяла. А когда Дария Нине бежать из лупанария помогла[18], так Ариста то ли Нине насолить решила, то ли еще какую злобную каверзу придумала. Но не дала аптекарше выкупить девочку. Не смогла Нина отблагодарить за помощь Дарию. Аглае Нина помогала, чем могла, да все одно себя винила, что не спасла девицу от греха.

Раздраженно отвернувшись от безмятежной красавицы на стене, Нина размотала ткань, отложила в сторону. Осторожно ступая босыми ногами по нагретому каменному полу, набрала в чистую бадейку теплой воды. Растирая себя жесткой холстиной с мыльным отваром, смывая накопившуюся усталость, все не прекращала думать о несчастном, который дух испустил.

Шел он от гавани, мимо таверны. Или из таверны, кто знает? Однако прибыл в город недавно. Туника хорошего льна, с вышивкой по вороту, значит, не беден. Но грязная, пропотевшая. Видать, сразу с корабля к ней пошел, даже в баню после долгого плавания не успел. Надо бы с коммеркиариями в гавани поговорить – может, они его вспомнят.

Нина ополоснула волосы отваром крапивы, вылила воду из бадейки, поставила туда свои кувшинчики. Намазала тело оливковым маслом, настоянным на лаванде. После чего завернулась в ткань опять и, подхватив бадью, вышла в следующий зал.

В прохладном фригидарии[19] стоял шум, что в саду с канарейками. Тут и там группки полуобнаженных горожанок, кто в бассейне, кто на мраморных скамьях, обсуждали соседей, детей, мужей и мужниных матушек.

Нина направилась в сторону калидария. Проходя мимо знакомых, она здоровалась, склоняла голову.

Почти миновав бассейн в центре зала, Нина услышала, как кто-то окликнул ее по имени. Обернувшись, готовая улыбнуться, она увидела выходящую из воды Аристу. Вот уж сама Афродита, должно быть, в покрывало завернулась и ушла, пристыженная, – до того хороша была хозяйка лупанария. И не молода ведь уже, а тело богатое, упругое, как из белой кости выточено.

«При такой-то красе такая душа прогнившая», – подумала Нина. Но вслух ничего не сказала.

Ариста чуть повела головой, тотчас суетливо подбежала одна из сидящих неподалеку девушек, набросила на красавицу льняную тонкую ткань.

– Что же ты мимо проходишь, Нина? Не уважишь, не поздороваешься?

Капли воды блестели на гладкой коже, намокшие рыжие волосы стекали по плечам гладким шелком. Она едва придерживала пальцами покрывало, не стараясь прикрыться, а, казалось, наоборот, будто выставляя наготу напоказ.

– Доброго дня тебе, Ариста. Не ищи ссоры, где ее нет. Не признала я тебя. – Нина отвела взгляд, перехватила бадейку поудобнее.

– Давай-ка присядем, поговорим? Я ж за тобой посылать собиралась, а тут ты сама меня нашла. – Ариста плавно повела рукой в сторону пустой мраморной скамьи под статуей Деметры.

Нина, вздохнув, уселась на скамью. Ариста опустилась рядом, прикрыла плечи тканью, оставив грудь открытой.

– Говорят, в твоей аптеке убили кого?

– Вот ведь сплетни худые впереди ветра бегут да враньем обрастают. Не в аптеке убили, а на улице. Ко мне он умирающий уже добрался.

– Не спасла, значит? Ну бывает. Ему к Гидисмани бы попасть надо было, но что уж поделать.

Нина, зная уже хозяйку лупанария, покивала:

– И то верно. Тогда бы ты про Гидисмани сплетни и собирала, а я бы помылась спокойно.

Ариста усмехнулась безмятежно, продолжила медовым голосом:

– Кольцо, говорят, было у него какое-то? Ты, случаем, не знаешь, где кольцо это?

Вроде прохладно в зале, но Нину жаром окатило, не слабее калидария.

Сжав бадейку так, что пальцы заломило, Нина почти спокойно произнесла:

– О каком кольце ты, уважаемая Ариста, говоришь? Не было у него никакого кольца.

– Ты, Нина, смотри, чтобы дерево-то не треснуло. Отпусти бадейку свою. Разговор у нас с тобой тайный, я никому не скажу, и ты никому не скажешь, что я у тебя про кольцо спрашивала.

Нина поставила на скамью лохань, молча расправила ткань на коленях.

Ариста подождала и продолжила:

– Ты кольцо-то поищи, Нина. Да принеси мне. У меня есть покупатель – хороший покупатель, богатый. Он кольцо это, говорит, давно ждал. Он и тебе заплатит, и мне за помощь. Мы же с тобой в одном положении – у тебя аптека, у меня лупанарий. Нам друг другу помогать надо. Тяжко женщине с делами-то одной справляться – всяк норовит обидеть да обделить.

«Такую, как ты, пожалуй, обидишь, – подумала Нина, не поворачивая головы к красавице. – Такая, как ты, любого проглотит и не подавится».

Хозяйка лупанария усмехнулась:

– Ты не думай, Нина, я заплачу щедро, не пожалеешь. Только вот без кольца нет мне теперь ни сна, ни отдыха. А ежели я не отдохну, того и гляди, проболтаюсь где про твою тайну.

Нина вздрогнула, повернулась к собеседнице:

– Ох, хитра ты, Ариста. Ты же все повернула так, чтобы я в твоем доме с ним будто ненароком встретилась. Я еще гадала, с чего бы вдруг. А ты, оказывается, такие тайны для темных дел своих собираешь?

– Вот видишь, пригодилась и твоя тайна. Люблю я тайны собирать да хранить. Хочу – молчу, хочу – рассказываю. Так что ежели кольца я не получу, так придется всем рассказать, как ты со своим купцом у меня в лупанарии любилась. Да не с простым купцом – с чужеземцем. На базаре, знаешь ли, любой сплетне рады. А там и до эпарха дойдет, как ты с генуэзским полюбовником по лупанариям прячешься. И какая из тебя после этого почтенная аптекарша? Всей гильдии позор.

Побледневшая Нина молчала, мяла пальцами складки влажной тоги.

Ариста усмехнулась, повела гладкими плечами, мягко колыхнув высокой грудью. Собралась было встать со скамьи, но Нина ухватила ее за руку.

– Нет у меня кольца, Ариста. Богом клянусь, нет.

– Ты же убитого обыскала, верно?

Нина взглянула на нее сердито.

Ариста покивала:

– Знаю, не ограбить же ты его хотела. А в кампагах кольца не было, случаем? Ты подошву не оторвала?

– Не было. Ни в кампагах, ни в тунике. А в штаны ему я не полезла. А больше на нем ничего и не было. А откуда ты знаешь, что на нем кампаги были?

– Ох, Нина, каждое слово мое ловишь. А я знать не знаю, просто спросила, да гляди-ка, отгадала, – усмехнулась Ариста.

Аптекарша молчала.

Ариста не унималась:

– А что за сикофант-то приходил? Муж Гликерии, как его там?

– Нет, Никон Хакионис приходил. Он с убийствами разбирается. А Иосиф – тот по кражам и мошенничествам.

– Никон Хакионис, – Ариста произнесла имя угрюмого сикофанта так, будто медовый орех по языку прокатила. – Это который со второго холма, недалеко от храма Ирины живет?

– Нет, этот на улице, что вправо от форума Вола отходит. А зачем он тебе? Да ежели б он нашел… – Нина прикусила язык.

Не хватало еще Аристе про великого паракимомена проболтаться. Вот уж попала Нина из печки в очаг, меж Аристой и Василием оказалась. И не пожалуешься на Аристу никому – стыдно и страшно. Что ж за кольцо такое, что и Нину погубить может, и империю спасти? И куда теперь бедной аптекарше податься?

Ариста вздохнула.

– Что ж, Нина, раз нет у тебя кольца… – в голосе ее прокатилась угроза.

– Погоди, Ариста. Как кольцо-то выглядит? Ты расскажи, я хоть спрошу у соседей. Вдруг кто нашел.

– Серебряное, говорят, колечко, простое. Поищи, коли тебе твоя аптека дорога. А завтра я к тебе пришлю кого-нибудь за ним.

Хозяйка лупанария сбросила покрывало и потянулась.

– Хороша сегодня вода в теплом бассейне. Пойдем, Нина, искупаемся.

Но аптекарша, лишь коротко качнув головой, подхватила свою бадейку и быстро вышла из зала.

Наскоро ополоснувшись, Нина торопливо оделась, завязала влажные волосы в платок и, расплатившись на выходе, бросилась домой.

Глава 5

Отвар из фенхеля для младенцев

Малую меру семян фенхеля высыпать в четверть секстария вскипяченной воды. Накрыть тряпицей, дать настояться. Для младенца взять одну восьмую часть от настоянного, развести кипяченой водой. Поить понемногу трижды: поутру, пополудни и на закате. А матери настой пить неразбавленным тоже до трапезы. От того и молока будет больше, и благодушия.

Из аптекарских записей Нины Кориари

В аптеке Нина, бросив корзинку, опустилась на колени. Разумом понимая, что без толку искать, она все же в панике облазила весь пол, начиная от порога и до самой дальней скамьи, на которой несчастный дух испустил. Нет кольца. Отодвинула сундуки, залезла под стол. В такой вот непочтенной позе и застал ее вернувшийся Фока.

– Э-э-э… почтенная Нина? – в недоумении проронил он, глядя на зад аптекарши, туго обтянутый тканью.

Нина, крутясь под столом, наступила коленями на подол и пыталась теперь подняться, пятясь назад. Разогнулась, красная вся, злая – и на себя, что в таком виде недостойном оказалась, и на заявившегося не вовремя Фоку, и на подлую Аристу.

Она поспешно отряхнула колени, отвесила Фоке подзатыльник, чтоб не скалился. Велела пол в аптеке намыть до блеска, а потом заодно и двор вычистить, да огород полить.

Ухмылка Фоки поблекла – знал бы, что потом до ночи все намывать придется, сделал бы вид, что не пришел еще. Насупившись, пошел за водой и холстиной.

Нина, подумав, остановила его:

– Ты, когда мыть будешь, посмотри, не найдешь ли кольцо мое, – в ответ на поднятую бровь пояснила: – Кольцо я тут потеряла. Коли найдешь – получишь милиарисий[20].

Фока вытаращил глаза, но вопросов задавать не стал.

Нина, продолжая злиться на Аристу, накинула мафорий, подхватила свою суму со снадобьями и направилась в сторону гавани.

По улице шла неспешно, опустив голову. Хоть следа от кровавых разводов уже и не осталось, Нина примерно понимала, что несчастный добирался до нее по одной стороне улицы, где и таверна, и аптека ее.

Вот блеснуло что-то между булыжниками на обочине. Нина кинулась было – да нет, просто кусок слюды меж камнями затесался.

Дойдя таким образом до таверны, аптекарша заколебалась. Нехорошо это, приличной женщине в таверну ходить. Однако день еще, под предлогом каким можно и заглянуть.

Нина незаметно перекрестилась под мафорием, попросила у Господа прощения за обман. Вошла в таверну, еле передвигая ноги, к дверной притолоке прислонилась.

Одна из служанок в подвязанной повыше тунике и с плотно завязанном на голове платке бросила на нее сердитый взгляд, двинулась уже, чтобы известить непутевую посетительницу, что таверна закрыта. Но, узнав Нину, подбежала:

– Почтенная Нина, что случилось?

– Нехорошо мне что-то, Марфа. Думала, до дома дойду, но ноги не держат. Подай воды, сделай одолжение.

Марфа кивнула, шустро убежала. Нина присела на крайнюю скамейку, голову наклонила пониже – так-то первое спасение при слабости и головокружении, это всем известно. А сама внимательно осматривала заляпанный вином и жиром пол. Ну вдруг повезет и кольцо просто затерялось где.

Прибежала Марфа с глиняной чашей, расплескивая горячую воду. Видать, только вскипятили. Хорошо, можно будет подольше посидеть под предлогом, что вода больно горяча.

Марфа, косясь на пустой стол в глубине, где обычно восседал хозяин, примостилась рядом с Ниной.

– Что случилось-то, прихватило тебя? – с участием спросила.

– Да что-то неможется. От переживаний – ночь не спала, есть не могла, пошла в баню, да, видать, пересидела в калидарии. Вот и накатила немощь. Но ничего, сейчас отпустит.

– Что это за человек-то к тебе в аптеку пришел? Митрон всякое сказывал, да ему веры нет. Ты хоть расскажи, – от любопытства у Марфы аж нос заострился и ушки вытянулись. Ну чистая лисица.

Нина мысленно усмехнулась – вот ведь сплетни собирать тоже мастерица. Но хоть не привирает, как Митрон.

– Да вот сама бы хотела узнать, отчего он ко мне в аптеку пришел, – ответила Нина, делая осторожный глоток горячей воды. – И как только вывеску углядел? А спасти его уже нельзя было. Ножом его поранили, вот сюда прямо.

Нина ткнула легонько пальцем в правый бок Марфы, та подскочила, взвизгнув коротко. Но тут же опустилась обратно.

– А что ж, если сюда ножом попасть, то и не спасти уже?

– А это смотря как и чем. Его нехорошо порезали, глубоко, да вверх нож направили. Видать, убивец знал, что делает. Может, он в этой же таверне сидел да поджидал его. Народу-то у вас, поди, много было, его и не приметил, небось, никто. Это ж если только кто с глазом острым да памятью крепкой вспомнить сможет. А так… – Нина слабо махнула рукой. – Никто, небось, несчастного того не заприметил.

Марфа задумалась. Насчет глаза да памяти ей понравилось. Она ж тут самая молодая, глазастая да толковая.

– А зря ты, Нина, говоришь, что никто не заприметил. Я всех помню и вижу. Вот расскажи мне, каков он был – я и вспомню сразу.

Нина описала ей подробно умершего, и сложение, и тунику с воротом, и сапоги. При описании сапог Марфа вскинула голову.

– Вот, говорю ж, помню я его! На нем еще плащ был. Крепкий такой, шерстяной. Но поношенный. И кошель. Кошель у него был с вышивкой с арабской. Нитки синие и серые, узор – все кружки да петельки. И сапоги помню его. Шитье и нос поднятый.

– Ох и глазастая же ты, Марфа! Удивительно, как у тебя это получается? Небось, еще и вспомнишь, с кем он вошел, может, беседу с кем вел или за столом один сидел?

Служанка опять задумалась. Нина молчала, затаив дыхание. А ну, как еще что вспомнит. И точно, у Марфы опять носик вытянулся, как у лисицы, и она затараторила:

– Вошел он не один, еще с ним люди ввалились. Да только он сразу от них отошел и к столу в самом темном углу подсел. Там уже сидел кто-то в плащ закутанный по самую макушку. Даже и не видела, как он там появился. Я было к ним сунулась, спросила, может, подать чего. А этот, закутанный, на меня шикнул злобно, отмахнулся. Как ушел он – я не видела. А тот, который твой… ну то есть, которого убили потом, как один остался, то вина потребовал да еды. А после подошел к хозяину и расплатился.

– Вот ведь бывают такие толковые служанки – все помнят, все видят. А тот, что в плащ закутан был, часто к вам приходит?

Марфа головой помотала:

– Первый раз его видела.

– И долго они разговаривали?

– Я вот не скажу, долго ли. Таверна полна была, только успевай подавай.

– А за этим, которого убили потом, кто еще вышел из таверны?

Марфа, подумав немного, вздохнула разочарованно, головой помотала:

– Не видела. Когда он к выходу двинулся, хозяин меня в подпол за вином послал.

– А сейчас хозяин-то твой где? Я бы у него вина заодно купила, раз уж зашла. А то в лавки идти сил нет.

– А нет его, ушел к мяснику недавно. Я передам, так он тебе пошлет вина, как вернется.

Нина, поняв, что больше девице рассказать нечего, поблагодарила, монетку ей оставила за помощь. Да попросила, чтобы если опять тот, в плаще черном, к ним придет, чтоб послала к ней весточку.

Марфа, предчувствуя выгоду и возможные новые сплетни, кивнула, сдерживая ухмылку. Нина оставила таверну и направилась к порту.

Гавань привычно встретила ее шумом волн, скрипом деревянных помостов, криками чаек, громкой руганью грузчиков, тянущих раздутые тюки. Разноязыкая речь неслась отовсюду. Нина на многих языках и понимала, и объясниться могла худо-бедно. Скифская речь как рубленая, жесткая, но у северян более певучая, чем у южных народов. Язык северных славян Нина знала неплохо – спасибо Доре-Добронраве, что обучила воспитанницу. Латинский тут и там звучит, этот тоже язык знакомый, простой. Гортанный говор восточных стран Нина понимала плохо – и народов там много разных со своими языками, и беседу ведут они иначе, чем принято в империи.

Запахи здесь были тоже смешанные. Сегодня ветер был сильный, быстро разбивал и уносил сомнительные ароматы гниющих водорослей и свежепойманной рыбы.

Нина, придерживая у горла мафорий, остановилась на деревянном помосте, не очень понимая еще, зачем она сюда пришла и как в такой толпе можно что-то выяснить. От стены она старалась держаться поодаль – помнила, как когда-то ей на голову камень со стены сбросили, пытаясь убить.

Нина остановила молодого взъерошенного коммеркиария Иоанна. Тот спешил от пристани, прижимая к груди табличку и деревянный ларец. После обмена приветствиями и обсуждения здоровья его жены, недавно родившей первенца, аптекарша расспросила его про пришедшие за день до того корабли. Выяснила, что вон та торговая галера пришла с Сицилии, парусники торговые из Антиохии приходили, да вчера уже отчалили, две ладьи варяжских заходили, прошли к подворью Маманта. А несколько кораблей из Рима и из Венеции пришли на прошлой седмице еще. Посетовав на крикливого младенца, что ночами спать не дает ни ему, ни жене, ни соседям, он распрощался и споро зашагал к воротам. Разбитые его просоленные кампаги оставляли глубокие следы на влажном песке. Нина потерянно глядела ему вслед. Надо бы зайти к его жене, отвар из фенхеля занести для крикуна.

Подняв взгляд, Нина увидела, как из городских ворот выходит сикофант Никон, направляясь к пристани. Вот уж с кем встречаться не хочется – увидит сейчас, опять прицепится, что в его дела лезет да под ногами путается.

Нина отвернулась поспешно, мафорий натянула, скрывая лицо. И кругом, стараясь не спешить, направилась к выходу из гавани. Увязая ногами в мягком разогретом песке, она поспешно направилась к рядам сложенных стеной мешков, стараясь укрыться от Никона. Стена высока, скрыла ее с головой. Вон и ворота близко. Сейчас за тюками прошмыгнет – и домой. Ничего здесь не найдет она, зря пришла в гавань.

Неожиданный удар в спину сбил Нину с ног. Успела руки выставить, упереться. Но кто-то упал на нее сверху, дернул сильно за суму. Руки не выдержали, она уткнулась в песок лицом, едва успев закрыть глаза. В панике забилась, задергалась. А напавший сильно оттолкнулся от ее спины, вдавив ее в песок глубже, и исчез за рядами тюков.

Нина, задыхаясь и отплевываясь, подняла голову, села с трудом. Выплевывая песок и стирая его с лица, она попыталась открыть глаза, слезы душили. За рядами сложенных мешков ее никто и не видел, поди. Повезло, что не убил, не снасильничал. В гавани всегда лихих людей полно. Освободив кое-как лицо от прилипших песчинок, она поднялась на дрожащих ногах. Спина болела безбожно. Нина охнула, держась за поясницу. Опираясь на мешки, двинулась осторожно к воротам, стараясь как можно быстрее убраться отсюда. Войдя в город, отряхнула, всхлипывая, столу. Только тут заметила, что сумы со снадобьями нет.

Нина добрела до аптеки, едва соображая от страха и обиды. Ввалилась в дом, упала на скамью, тихо подвывая. Фока вбежал на шум – видать, во дворе еще прибирался. Увидев Нину, растрепанную, в слезах, он замер с вытаращенными глазами, веник в руках сжимая.

Нина, готовая уже завыть в полный голос, взглянула на него и, собрав все силы, спросила с нарочитой строгостью:

– Все прибрал? – и сама поразилась, как дрожит ее голос.

– Что случилось с тобой, почтенная Нина?

– Ограбили меня. Ничего страшного, в большом городе хулиганья много. Я сейчас аптеку запру и отлежусь немного. А ты домой ступай – завтра приходи пораньше.

– Хочешь, я Гликерию позову? Она тебе поможет. Или матушку приведу.

– Вот еще. Ничего страшного не произошло. И не вздумай даже матушку свою звать, мне еще ее успокаивать придется. А Гликерии волноваться нельзя – ребенок беспокойный родится. Ступай уже.

Фока шагнул было к двери.

– Веник-то оставь.

Он бросил взгляд на веник, выбежал во двор, вернулся с пустыми руками.

– Почтенная Нина, хочешь, я тебе воды подам? Или вина?

– Вина мне налей. Спасибо тебе. И мазь подай, что от ушибов.

Мальчишка шустро налил через медное ситечко вина, подал Нине неразбавленным. С сочувствием глянул на хозяйку. Бледная, к лицу песок прилип, мафорий перекошен, волосы растрепались.

Он подал ей чашу, двумя руками достал горшочек с мазью с нижней полки, поставил на скамью. И присел на корточки рядом, заглядывая Нине в лицо.

Она сделала большой глоток, закашлялась. На зубах все еще скрипел песок. Подняла глаза на Фоку, вздохнула.

– Кольца не нашел?

Он помотал головой.

– Ступай уже, Фока. Завтра к полудню приходи.

Выпив залпом неразбавленное вино, она заперла за подмастерьем дверь. Плюхнулась на скамейку обратно, вытянулась на ней, думала повыть, себя пожалеть. Знала она, конечно, что в большом городе разбойников много, что осмотрительно себя вести надо. Ограбить могли умельцы так, что и не заметишь. Однако так вот, чтобы повалить, да посреди дня, да в пяти шагах от охраны и самого сикофанта – обидно. И спина болела теперь. Но уже, видать, вино подействовало – выть не хотелось.

Нина стянула с плеч мафорий, развязала платок. На пол выпала деревянная бусина с продетой дважды синей ниткой. Откуда она там взялась?

Нина подняла, рассмотрела. Может, с напавшего на нее разбойника оторвалась. Только с каких пор нищие да воры, что сумки крадут, украшенную бусинами одежду носят. Бусина, конечно, дешевая, но все равно странно.

Она положила бусину в ларец для мелочей. Ежели пойдет к Иосифу жаловаться, покажет. Хотя, куда она пойдет? Придется объяснять, что, да где, да почему. До Никона дойдет, он опять на нее взъярится.

Нина вышла во дворик, где наконец-то вымыла лицо и руки. Из последних сил собрала травы, что сушились днем под навесом, завернула в холстину, внесла в дом.

Тем временем солнце уже почти село. Пришлось зажигать глиняный плоский светильник.

Заперев все двери, Нина стянула одежду, увязала потуже волосы. Как сумела намазала спину средством от ушибов. Переодевшись, съела кусок хлеба, наскоро помолилась и рухнула на кровать в комнатке, прилегающей к аптеке.

От пережитого волнения и выпитого вина уснула Нина быстро.

Глава 6

Мазь от ушибов и синяков

В среднюю меру растопленного гусиного жира добавить немного растопленного воска. Вмешать туда же малую меру крепкого отвара из корней купены. Добавить две малых меры растертых орехов с корней таволги и одну меру ее же высушенных цветов. Добавить также одну малую меру порошка из корней арники.

Разлить по горшочкам, дать остыть, завязать промасленной тряпицей.

Из аптекарских записей Нины Кориари

Утренний луч уже проник через щель в загороженном окне, коснулся глиняного горшочка на верхней полке и скользнул к полированному боку украшенной вязью чаши. Солнечные зайчики рассыпались по аптеке.

Нина, проснувшись, намазала спину снова, умылась, пожевала семена кардамона для свежести дыхания.

Войдя в аптеку, вздохнула. Спина все еще побаливала. Нина повернулась к иконе, встала на колени. Пока молилась, просила Господа вразумить да подсказать, как быть с хозяйкой лупанария да с великим паракимоменом. Как искать это проклятое кольцо?

Решив дождаться сегодня от Аристы посланника и положиться на волю божью, Нина взялась за работу.

Принялась разворачивать холсты с травами, что сушились во дворе. Надо сперва проверить, что гнили нет. А там что-то сразу растолочь и в горшки распределить, что-то подвесить досушиваться.

Ядовитые растения заготавливались у Нины отдельно от прочих. Для таких трав и ступка была особая, и дощечка мраморная, чтобы корни и плоды резать.

Пока занималась с травами, проголодалась. Самое время и позавтракать. Для себя Нина не разготавливалась – что под рукой нашлось, то и ела. Коли не пост, то яйца запеченные – самая еда. Да ежели с солеными оливками да с пышным хлебом с похрустывающей корочкой – что может быть лучше? Иногда она крупу варила, а в дымящуюся горячим миску добавляла мед да вяленые смоквы. Но это уж если только холодно на улице или в дни женских регул. И в том, и в другом случае хочется изнутри погреться.

Мерзла Нина легко. Сегодня нежный солоноватый сыр, подсушенный хлеб да сладкий сочный перец – хороший завтрак. И кориандра пару веточек для пряности.

Едва Нина надкусила хлеб, как в дверь постучали.

Думала, от Аристы пришли, поднялась со скамейки, сжав зубы. Но из-за двери раздался голос Галактиона:

– Почтенная Нина, ты дома? Откроешь? Или мне через заднюю калитку зайти?

Нина, выдохнув, отворила дверь. Парень поклонился ей коротко, вошел. Дверь за собой по-хозяйски запер, повернувшись к Нине, оглядел ее внимательно.

– Фока твой непутевый сказал, напал на тебя кто. Обидели? – он старался говорить строго, как взрослый.

Она на его взгляд лишь отмахнулась – тоже мне, защитник пришел, без тебя не разберусь.

Будучи минимум на десять лет младше Нины, Галактион вел себя с ней порой как брат, которому о неразумной сестре заботиться приходится. Аптекарша вместе с лучшей подругой своей Гликерией спрятали его, когда он рабом сбежал из дворца. Сикофантам мальчишку не выдали. А после Нине удалось у великого паракимомена для него прощение вымолить. А Василий его за сметливость да в благодарность за помощь в спасении наследника пристроил работать при ипподроме. Конюхам помогать, лошадей выводить, колесницы обслуживать. Так и сбылась мечта бывшего раба императорской кухни.

И не забывал он двух женщин, которые, рискуя собственной жизнью, его спасли от клейма и плетей. Особенно за Ниной присматривал, заходил часто проведать. Она уже недавно пыталась объяснить ему, что и без малолетних помощничков справится. Но Галактион тогда руки на груди сложил и объяснил ей, что Гликерия-то уже замужем, есть у нее защита. А Нина, вон, одна мыкается.

Когда купец к ней ходил, так Галактион не мешался, а как тот уехал, так она с седмицу потом смурная ходила. Вот Галактион и решил, что будет Нине снова помогать да приглядывать. Так и осталось, не то как сын он ей, не то как брат младший. Нине смешно это, конечно, было. Но помня, как он ей из лупанария помог спастись, а потом и во дворец пробраться, ненавязчивую помощь его принимала. Вот и сейчас он прибежал.

В ответ на его вопрос она лишь головой помотала:

– Ограбили. С ног сбили, суму украли – срезали, видать. Мне только спину помял вор.

Сказав про суму, Нина задумалась. Кому могла понадобиться она? Там денег-то немного. Травы да мази, опиума малая толика. Ножики да щипчики там хороши – их жалко, да опять же, кому они нужны, кроме самой аптекарши?

– Ты где Фоку встретил?

– Да как раз к тебе шел. А он к Гликерии в пекарню бежал, мать за выпечкой послала. Он и поведал. Я велел Гликерии не говорить ничего – ни к чему ей волноваться, сказал, сам разберусь. Что случилось-то?

Нина рассказала, не упоминая ни про кольцо, ни про Никона в гавани. Посетовала, что ножики жаль – привыкла к ним, да и стоит немало новые заказывать.

Галактион уперся кулаками в пояс и принялся отчитывать Нину, что почтенная женщина, а одна пошла в гавань. Да еще и за тюками идти надумала. Едва не поругались.

Галактион сел, отвернувшись к окну. А Нина вернулась к завтраку. Отрезала еще ломоть хлеба, разделила все на двоих, позвала парня. Он, все еще сердитый, все же вымыл руки и подсел к столу.

Нина рассматривала его, отметила пару новых ссадин на загорелых руках. Он возмужал, стал шире в плечах, выше Нины уже вырос.

Галактион под ее взглядом пригладил вечно растрепанные белокурые вихры.

«Хорошо, хоть чистые», – мельком подумала Нина.

Парень стал рассказывать про коня, что ему чистить и кормить доверили. Рассказывал, руками размахивая, глаза таращил:

– Ты, Нина, и не видала таких еще! Ну прямо огонь с пламенем. Грива пышная, шелковая, не путается совсем. Грудь широкая, да выпуклая, а ноги – это же красота какая! Тонкие, да крепкие. И хвост…

– Вот ты, пока до хвоста не дошел, я уж едва не подумала, что девицу описываешь какую. Тебе жениться скоро надо, а ты только в конях красоту и видишь.

Он осекся, посмотрел на нее со смятением в глазах. Нина вспомнила, что зазноба его в лупанарии осталась, а ему отворот дала. Немудрено, что отрок только на лошадей любоваться стал, а девиц, небось, и знать не хочет. Говорил он ей когда-то, что лошади, может, и глупые животные, однако не предадут тех, кого полюбили.

Нина прокляла свой язык неразумный, поднялась, обняла его за плечи, присев рядом.

– Прости меня, Галактионушка. Не подумала я, что словами своими бабьими тебя обижу. Не принимай к сердцу. Что конь-то?

Галактион, насупившись, высвободился.

– Что ты со мной как с мальцом каким? Подумаешь – девки. Они, вон, под каждого ложатся, у кого кошель тяжел. А хороший конь не каждому себя взнуздать позволит, не то что объездить. А девки мне свои закрома уже открывали, много их там отирается, при ипподроме-то. Да только дурные они все…

– Это тебе с девками просто не свезло. Вот попадется хорошая… – Нина опять запнулась. – Ты, главное, слушай свое сердце, а не конюхов ваших глупых. Так что конь-то?

– Да конь ничего. Я вот просить тебя хотел на ипподром зайти.

Нина пересела на свою скамью обратно:

– Ты уж не обессудь, но коней я лечить не умею.

– Да не коней. У нас старший конюший Стефан мучается. Я его уж сколько раз просил к тебе прийти.

– Может, он ко мне идти не хочет. Не каждый, знаешь ли, женщине себя доверит. Потому ко мне чаще женщины за отварами приходят. А мужчины – они к Гидисмани идут. Или к аптекарям подальше да подешевле. А с чем он мучается?

– У него ноги болят. Распухают. И ноги, и пальцы на руках. – Галактион посмотрел на свои руки, поднял глаза на Нину.

Она покачала головой:

– Есть у меня снадобья от боли в суставах. Да только в разных случаях разные средства и помогают. Хоть поговорить с ним надобно. Отчего же он с лекарем не посоветуется? И при дворце лекари есть, и при монастырях.

– Он лечиться идти не хочет, говорит, что, прознает кто, и его прогонят. А куда он тогда денется? Стар он уже. Ему, поди, уж за сорок перевалило.

Нина кивнула.

– Стар, ничего не скажешь. Так от меня ты что хочешь?

– А ты бы завтра зашла на ипподром со мной, да с ним поговорила бы. Да, может, мазь какую ему дала… – Он умолк, плечами пожал.

– Женщинам порядочным на ипподром ходить не след. С чего это я туда пойду?

– Со мной можно, я скажу, что ты аптекарша, за лошадиной мочой пришла. Ты ж говорила, что тебе для каких-то снадобий моча нужна.

Вот уж и правда, за чем еще почтенная аптекарша на ипподром прийти может.

В конце концов Нина согласилась прийти, но после полудня. Сказала, что вот только с травами разберется и заказы приготовит. А там Галактион пускай зайдет и проводит на ипподром.

На том и распрощались.

Едва успела Нина прибежавшего Фоку с заказами отправить, как постучали в дверь опять. Выглянула, а на пороге стройная невысокая фигурка, с головой закутанная в темный плащ из плотного шелка. Увидев чуть позади пришедшей Марка, немого коренастого охранника лупанария, Нина открыла дверь пошире, пропуская девушку. Марк остался на крыльце, сел под портиком, к стене прислонившись.

Девица скинула с головы плащ, и Нина узнала Дарию. Опустилась на скамью, разглядывая гостью. Дария изменилась – раздалась немного в бедрах, налилась в груди. Уверенностью веет – уже не забитая худенькая девчонка. Глаза все такие же огромные, яркие, да брови вразлет.

– Значит, Ариста тебя ко мне послала, – тихо сказала Нина.

– Я сама упросила ее, почтенная Нина. Хотела тебя увидеть… – Она замолчала, залилась краской.

– Сперва расскажи, с чем послали тебя, – сказала аптекарша, жестом приглашая гостью присесть.

– Велела Ариста про кольцо спросить. – Дария закрыла глаза, чтобы в точности вспомнить. – Сказала: кольцо то неширокое, серебряное, без камней и эмалей. А по всему кольцу надпись пущена тайными письменами. А внутри кольца – другая надпись.

– И что написано?

– А что написано – не сказала, – пожала плечами Дария. – Сказала лишь, что ежели ты знать надпись будешь, то кольцо такое заказать сможешь. А надо то самое найти. Что за кольцо, Нина? Ариста велела в тайне все держать, говорит, что тех, кто про кольцо болтать будет, в подземелья отправят. Дорогое, видать?

– Ни к чему тебе это знать, Дария. Дела у Аристы такие, что, ежели знать, можно и голову потерять. Она и с неразрешенными товарами путается, и с бандами разбойничьими, и с пиратами якшается. Ни тебе, ни мне с ее головорезами и бандитами встречаться не надобно. Так что и правда про кольцо молчи. – Нина задумалась и настороженно продолжила: – Расскажи-ка мне, какие у вас в лупанарии новости и сплетни.

– Со мной девицы сплетни не очень-то обсуждают, – вздохнула девушка. – Но я узнала, что Ариста наша патрикией[21] сделаться решила.

– Хозяйка лупанария – патрикией?!

– Во дворец хочет быть вхожа. Уж зачем ей это – не знаю.

– Да кто же во дворце хозяйку лупанария привечать станет? – усмехнулась Нина. – И как это она замуж за патрикия выйдет? Да если и выйдет – сошлют ее в далекую фему[22], и не видать ей ни дворца, ни города родного.

Нина помолчала, вздохнула:

– Хотя, может, это и к лучшему.

– Аристу сошлешь, пожалуй, – фыркнула Дария. – Зачем ей во дворец, не пойму. Она в последнее время каких-то латинян все привечает, видать, опять какие товары без пошлины-коммеркия перевозить будут ее головорезы. Тогда ей бы, наоборот, от дворца подальше держаться надо.

– Тебе-то Ариста сама ничего не рассказывает?

Девушка покачала головой:

– Я у нее навроде бестолковой канарейки. Наряжает, работой не обременяет, к посетителям не выпускает. Учит, как ходить да беседы вести, учителей наняла. Они меня счету и грамоте учат, да еще философии. Скука смертная! Я ей пожаловалась, так она сказала, что, если я подобру учиться не буду, так она меня плетьми поучит. Говорит, что сделает из меня золотую птичку, которую и наследнику предложить не стыдно будет. Хочет, видать, меня продать подороже.

У Дарии задрожали губы. Она отвернулась, шмыгнула носом. Подвинула к себе плошку с травами, стоящую на столе, вдохнула горький аромат. Чихнула.

Нина после недолгого раздумья сказала:

– Дария, учить тебя – это Ариста хорошо придумала. Грамотному человеку в большом городе лучше живется. А не знаешь, зачем ей вдруг кольцо это понадобилось?

– Не знаю, Нина. Она в последние дни задумчивая стала, сидит себе, вино из своего серебряного кубка потягивает да улыбается гадко так. Змея рыжая. – Дария поежилась.

Но тут же усмехнулась горделиво:

– Зато я узнала про тайный ход, что вокруг всего лупанария идет. Там в каждой комнате можно подсмотреть да подслушать, что творится. Ход этот в ее комнате начинается за полотном с фавном и нимфой. Так что я все ее секреты смогу теперь вызнать.

– Вот как узнала, так же теперь и забудь! Ариста дважды не задумается – за такое тут же велит своим душегубам тебя извести. И следов никто не найдет. Тайком за ней подглядывать да в дела ее лезть опасно!

Нина задумчиво посмотрела на девушку:

– Может, она и сама тебе все расскажет, ежели спросишь. Она, видать, тебя в свои преемницы готовит. Только для такого дела надо крепость иметь. А если упорства и силы не хватит, то бежать тебе от Аристы надобно. Но мне ты однажды уже отказала, верно, и сейчас слушать не станешь?

Девушка опустила голову.

Нина, не дождавшись ответа, вздохнула и продолжила:

– Ты скажи этой змее, что кольцо я еще не разыскала. Что искать буду, к сикофанту схожу. Пускай через день-другой опять тебя пришлет – расскажу, коли будет что. А если раньше отыщу, то пошлю весточку.

Подумалось Нине, что, если она время потянет, глядишь, Ариста и сама про кольцо забудет. Или Никон его найдет и во дворец отдаст. Может, и душегуба найдет да накажет. И все само забудется и разрешится. У нее и без кольца этого проклятого забот хватает.

Дария покивала. Но продолжала сидеть, молча трепала в тонких пальцах край вышитого широкого рукава.

– Богато Ариста тебя одевает, – заметила Нина. – Думаешь, стоит это того, чтобы в рабынях лупанария ходить?

Девушка подняла голову, в глазах ее показались слезы. Нина, второй раз уже за сей день разозлившись на себя, поднялась да обняла худенькие плечи, прижала к груди непокрытую голову с узорным серебряным ободком на волосах.

Дария плакала горестно, тихо всхлипывая, слезы намочили льняную тунику на груди у Нины. Аптекарша погладила девушку по голове, налила отвара из ромашки с мелиссой и зверобоем, заставила выпить.

Пожаловалась девушка на тоску и одиночество. Даже к матери Ариста отпускает ее редко. Хотя Дария и сама туда уже не рвется. Смотреть на нищету да видеть, как отец мать ее поколачивает, нет никакой радости. Так и живет Дария как птичка в клетке. Другие девицы ее недолюбливают, злятся, что Ариста ее из всех выделяет. И нет у нее в жизни ни счастья, ни радости.

Долго просидела Дария у Нины, пока Марк не начал уже в дверь стучать. Про Галактиона девушка не сразу спросить решилась, мяла в руках тонкую вышивку да ковыряла ноготком деревянную скамейку.

В ответ на заданный тихим голосом вопрос Нина рассказала, что на ипподроме Галактион, как и раньше, что заходил недавно. Здоров да крепок стал, конюхи им довольны, да и он на судьбу не жалуется.

Дария опять было слезу пустила, но тут уж Нина утешать не стала. Сказала лишь, что раз сама свой путь выбрала да Галактиону отказала, то нечего теперь слезы лить. Разошлись пути, так что ни к чему мучить ни себя, ни его.

Дария, закутавшись в плащ, вышла, на крыльце споткнулась. Марк выбросил руку, чтобы поддержать девушку, и перед удивленным Нининым взором мелькнул рукав его синей туники с рядом деревянных бусин по краю.

Нина дверь заперла, плюхнулась на скамью. Вот как, значит! Ариста велела Марку суму украсть. Зачем? Могла бы и так суму попросить – Нина ей показала бы, что кольца нет. Так ведь нет, напугать решила. Змея и есть!

Ариста, понятное дело, ради денег да еще каких дел своих тайных, способна Нину ославить. Может, и добьется, чтобы из гильдии ее выгнали. И ежели Василий опозоренную аптекаршу не станет защищать, то придется тогда продать аптеку Луке да уезжать из города. Пропадет она тогда.

Нина выдохнула, подняла голову. Но это раньше Нину можно было потерей аптеки запугать. А теперь у нее любимый есть. Вот вернется Винезио, поведет Нину к алтарю да и заберет ее с собой. Небось, хорошая аптекарша в любом городе пригодится. И останется Ариста здесь со своими бесполезными секретами.

Нина достала из шкатулки янтарную подвеску в серебряном окладе, что подарил ей Винезио перед расставаньем. Затейливые узоры поблескивали вокруг гладкого золотистого электрона[23].

Винезио сказал, что этот камень ограждает от беспокойства и тяжелых мыслей. Жаль, что нет такого камня, чтобы от злых людей оградиться.

Нина бережно убрала подвеску обратно в ларец. На негромкий стук в дверь подняла голову.

Глава 7

Масло для шрамов

Бородавник – растение высокое, выше колена поднимается. Стержень много веток несет, листья по три на черешке собраны. Сверху зеленые, снизу – светлые, как мукой присыпаны. Цветки желтые, в четыре лепестка, мелкие, в кучку собраны. Запах от него горький. Собирать надо, когда цветет. Но сок его чистую кожу может обжечь, поэтому срезать его надо, обернув тряпицей. Свежий сок хорошо сушит наросты на коже, застарелые раны лечит. Отвар из сушеных стеблей и цветов кожу очистит, если отваром тем умываться. Масло, на бородавнике настоянное, помогает шрамы выравнивать. Его добавлять можно и в притирания для чистоты кожи, но в очень малой мере.

Из аптекарских записей Нины Кориари

На пороге стоял незнакомый ей худощавый мужчина в иноземной одежде. Короткий черный плащ из плотной ткани без вышивки и украшений, крепкие сапоги. Волосы с сильной проседью и залысинами. Он глянул на Нину стылым взглядом и произнес приветствие на греческом, но с сильным акцентом.

Нина осторожно поприветствовала его на латыни. Он усмехнулся. Аптекарша нахмурилась, но отступила, приглашая посетителя войти, повела рукой в сторону скамьи.

Он уселся на подушки, поправил полы плаща. Только тут Нина заметила, что левая рука у него скрючена и как будто высохшая.

«Видать, жилы повредил», – мелькнуло у нее в голове.

Присмотревшись, заметила бугристый шрам слева на основании кисти. Уже прикидывая, какое средство лучше подойдет для его руки, она спросила гостя, с какой надобностью пришел.

Он молча разглядывал ее. Нина дала ему чуть времени насмотреться. Знала она, что мелка, худа да немолода уже, 27 лет – возраст почтенный. Но красы в ней нет особой, чтобы так вот глазеть.

Она поправила выбившийся из-под платка локон. Посмотрела на пришедшего прямо и строго.

– Мне, уважаемый, в гляделки-то играть недосуг, – сдержанно произнесла Нина. – Скажи, с чем пожаловал. Ежели для руки твоей…

При этих словах он убрал руку под плащ, глянул на аптекаршу злобно.

Та осеклась.

– Не хотела тебя обидеть, прости, если что невпопад сказала. В чем тебе помощь аптекарши понадобилась?

Посетитель все так же молча кинул взгляд на дверь.

– Запирать не стану, не обессудь. Если показать мне что надобно или втайне рассказать, то можно за загородкой побеседовать. – Нина вздохнула, надеясь, что он не решится-таки и уйдет, с чем бы ни пришел.

Не нравился ей гость этот незваный. Холодом от него веяло, как будто не за помощью к ней пришел, а беду принес.

Наконец он тихим скрипучим голосом произнес:

– Недавно одного человека на улице убили. Говорят, он в твоей аптеке оказался.

– Верно говорят. Умер он. Тело его стражники унесли в тот же день. А тебе он кем приходится?

Метнув на нее взгляд, он с кривой усмешкой произнес:

– Мне-то никем. А вот зачем он к тебе направлялся? С каждым приезжим по лавкам валяешься? Один за дверь, другой в калитку?

Лицо как огнем опалило. Нина не сразу нашла, что ответить на злобную речь.

Подскочила, край стола рукой сжала. А в голове мысль металась канарейкой: «Это ж он про Винезио. Откуда прознал?»

– Ступай-ка, уважаемый, из моей аптеки. Ежели бы за помощью пришел – помогла бы, чем умею. А сплетни повторять дурные можно на базаре. Там нищих бездельников полно – они тебя и приветят, и послушают. Убирайся, пока я соседей не позвала!

– Не позовешь ты соседей. Позора побоишься.

Увидев, что она двинулась-таки к двери, повысил голос:

– У того, что в аптеку к тебе добрался, кольцо было. Где оно?

– Да не было у него кольца никакого! Ничего на нем не было – ни кошелька, ни ларца, ни колец на пальцах. Приполз, умер, сикофанта позвали – он тело велел унести. Все! Убирайся из моей аптеки!

Посетитель змеей метнулся к ней, развернул, схватил за горло. Нина втянула шею в плечи, вцепилась в его руку, пытаясь отвести душившие ее пальцы. Она попятилась назад, пока не уперлась задом в стол.

А мужчина шипел, кривя губы:

– Кольцо это твой любовник должен был привезти в Рим для Святой церкви. А он вместо этого уехал просить разрешения Папы жениться на убогой гречанке. Он предал свою церковь. Это кольцо все искали столько лет. Оно принесло бы мудрость и божественное благословение, восстановило силу истинной церкви и почет… – его хриплый шепот прервался.

Пальцы его сжались сильнее на шее Нины, он тяжело дышал, глядя аптекарше в лоб.

У Нины в глазах стало темнеть. Задыхаясь, она нащупала на столе за спиной ручку тяжелой доски, из последних сил хватила злодея по уху. Он пошатнулся, схватившись руками за голову, поминая нечистого. Аптекарша, держась за горло и жадно вдыхая воздух, кинулась к двери. Чужестранец прошипел, скривившись от боли и ярости:

– Еще шаг и твоего Винезио уже ничто не спасет.

Она, споткнувшись о собственную тунику, упала да так и осталась сидеть на каменном полу. Отползла в угол, не отводя взгляда от змея-латинянина.

– Где он? – прошептала с трудом.

В горле стоял колючий ком, будто глиняных обломков напихали.

– В подвалах он. В подземелье замка Святого Ангела. Не слыхала про такое?

Нина помотала головой. Сердце колотилось, едва из груди не выскакивало. Фигура злобного гостя расплывалась у нее перед глазами.

– В Риме замок есть, подвалы его глубоки, там всегда сыро – воды Тибра сочатся сквозь стены. Мало кто выходит из этих подвалов живым. Но если ты отдашь мне кольцо, то Винезио выпустят, лишь изгонят из церкви. Тогда он, может, и женится на тебе. Если у него еще хватит здоровья и сил на семейную жизнь. Спасешь своего любовника?

У Нины катились по лицу слезы, она задыхалась, едва сил хватало, чтобы хрипло шептать:

– У меня нет кольца. Где я его тебе возьму?! Не было на убитом кольца, Богом клянусь! – Она перекрестилась.

Но посетитель злобно усмехнулся:

– Твой Бог тебе не поможет. Молиться вы не умеете, погрязли в грехе и высокомерии. Наша церковь с Богом говорит, а ваша – проклята. Даже ваш патриарх-кастрат – насмешка над церковью.

Выпрямившись, он шагнул к ней.

– Я вернусь через три дня. Через седмицу мы отплываем. Если я не увезу кольцо – можешь винить себя в смерти любовника. И я прослежу, чтобы смерть его была мучительной.

Он, пошатываясь, толкнул дверь и вышел, больше не взглянув на Нину. Дверь аптеки жалобно скрипнула, прикрываясь под дуновением влажного ветра.

Нина сидела в оцепенении на полу. На очередной скрип двери она вздрогнула. Поднялась с трудом, дверь заперла, не понимая, что дальше делать. Опустилась на колени перед иконой. Но молитва не шла. Мысли метались в голове беспокойные, горестные.

Выходит, Винезио ее обманывал. Не простой он купец, а тайный посланец латинян. Может, потому и Василий с ним встретиться хотел? Прознал, что тот шпион?

Нина схватилась за растрепавшиеся волосы. Платок сбился на сторону. Она закрыла глаза, вспоминая встречи с Винезио.

* * *

Он стал к ней захаживать после смерти Анастаса. Она-то тогда не в себе была, так он ее своими рассказами про дальние страны отвлекал от горя. А после уехал да опять вернулся с товарами. И снова заходил в аптеку, вел неспешные, ласковые беседы. Нина с ним рядом душой отдыхала. А он то тут подсобит, то там поможет, то подарок какой принесет.

Про батюшку ее он много расспрашивал, про страны, в которых тот побывал. Нина уже и сама с трудом помнила, а с Винезио как-то много рассказать вышло. Смеялась еще, что про батюшку он столько расспрашивает, как будто только за тем и приходит.

Винезио сперва отшучивался. Мы, говорил, оба с ним караванщики. Он на земле, я на воде. А потом признался, что робеет он, не знает, о чем с Ниной разговаривать. В травах она разбирается, на разных языках говорит да читает, для самой императрицы снадобья готовит. А он только о путешествиях да товарах своих и знает. Вот и просит ее рассказать, что ему понятно и близко.

Так и ходил он с разговорами долго. Потом заметила она, что он норовит то руку ее тронуть, то выскользнувший из-под платка локон. А то, бывает, подаст она ему чашу с вином или отваром, а он своей ладонью руку ее накроет и держит так. Да в глаза глядит ласково.

Нина краснела, смущалась, отворачивалась. А по спине у нее как мураши от пяток до самого затылка пробегали. И вроде убрать надо бы руку, легонько ведь держит, ласково так, а сил нет ни отнять, ни отойти.

Нина после таких-то случаев проводила вечера в молитвах. Древние мудрецы говорили, что томление тела – болезнь, что лишь любовью лечится. Да только о любви аптекарша до того и думать не думала. Замуж снова выходить не хотела, Анастаса не могла забыть. С аптекой одна справлялась. С заказами, да с гильдией, да с эпархом тоже. Не до любви было. Да только все эти прикосновения такое смятение в душе и теле поднимали, что Нина стала чаще в церковь к отцу Анисиму ходить, надеясь избавиться от неподобающих мыслей.

А однажды Ариста вызвала Нину в лупанарий, сказав, что Дария приболела. А там велела служанке проводить аптекаршу в дальнюю комнату в углу атриума и просить, чтобы подождала.

Комнатка та была невелика, но убрана, как в лупанарии принято, – с крохотными окошками, шелком задернутыми, со скульптурами непристойными да с масляными светильниками такой формы, что Нина сперва и не разобрала, что это. А как догадалась, то покраснела, перекрестившись.

Кровать расшитым покрывалом застелена – аж присесть боязно. А больше и опуститься не на что. Вот Нина и присела. И когда дверь открылась да кто-то вошел, не сразу и разглядела его.

Вошедший молча шагнул ближе, и тогда Нина узнала Винезио. Сердце заколотилось низко, гулко.

Винезио же взял Нину за руку и прижал ее ладонь к губам своим. Нина от стыда не знала куда деваться – ну что он подумает? Сидит она в лупанарии, как девица гулящая. Уже и объяснять принялась. Но от нежных его поцелуев в ладонь слова все куда-то разбежались, растеклись. В нутре стало жарко и сладостно, все тело ослабло. И не то, чтобы на ногах удержаться, не то еще почему, положила Нина руку на плечо генуэзцу, сжала пальцами сквозь тонкую ткань.

Винезио притянул ее к себе, обнял, в самое ухо зашептал ласковые слова, мафорий с головы потянул. Платок она сама сбросила, освободив черные локоны до пояса. Прижалась к Винезио, руками за шею обхватила. И то верно, уж сколько времени она от томления телесного молитвами лишь и спасалась. Да только тело не больно-то обманешь.

Дальше и не помнила Нина, что было. Наслаждение греховное помнила да пришедший вслед за тем стыд. Но ласка Винезио и его уняла.

Когда уснул Винезио, Нина торопливо оделась и выскользнула из комнаты, пряча лицо в шелк мафория. Окутанная ласковой теплой ночью, шла она домой. Шла как пьяная, с припухшими губами, с еще влажным лоном. Грешные воспоминания не отпускали.

Придя домой, Нина кинулась было молиться. Да так на душе хорошо было, что молитва мешалась с недостойными мыслями. Так и легла она спать, решив, что лучше остынет душой и телом да наутро пойдет в церковь.

Были и потом встречи – когда в горах и скрытых от людских глаз бухтах, когда в аптеке в безлунные ночи. И вот пришла расплата за счастье.

* * *

Погруженная в воспоминания, Нина не сразу заметила, что туника ее на груди намокла от слез. В оцепенении плеснула себе успокоительного отвара. Крепко задумалась.

Сухорукий сказал, что Винезио за кольцом приехал, а сам в Нину влюбился да отправился просить разрешения на брак. Значит, дорога она ему. А что не сказал ей любимый про кольцо, так дело государственное, о таком скажешь, и обоим головы не сносить. Не мог он ей сказать. Спасать его надо, пропадет он, а все из-за нее да из-за любви их грешной.

Да только где кольцо это искать? И не расскажешь ведь никому про Винезио, не поделишься. А ежели Василий узнает, не сносить ей головы – сама в подземелье окажется и любимого не вызволит. Может, у Феодора, батюшки Гликерии, совета спросить? Он старец мудрый, всем помогает мудрым словом. Может, и подскажет, как ей кольцо найти.

Нина дрожащими руками завернула высушенный бородавник в тряпицу и убрала на верхнюю полку. Не до него сейчас. Масло достала, на гамамелисе настоянное, положила в корзинку. Кошель с деньгами привязала к плетеным прутьям. Увязав волосы, накинула мафорий и, заперев аптеку, торопливо пошла по Мезе в сторону пекарни Феодора.

По шумной суетливой улице Нина шла быстро, опустив голову, прикрывая лицо мафорием. Боялась знакомых встретить. Недосуг ей сейчас вести уважительные разговоры. Разогретый безжалостным солнцем воздух делал кожу влажной, тонкий шелк мафория прилипал к щеке.

Дойдя до пекарни, Нина запыхалась. Старца на привычной скамье под портиком не оказалось.

– Господи, помоги, – в отчаянии прошептала аптекарша.

Из дверей вышла Гликерия, провожая болтливую, пышную, похожую на румяный пирожок покупательницу. Увидев Нину, кивнула было, улыбаясь. Но заметив, что у подруги лицо несчастное да потерянное, распрощалась торопливо с собеседницей и шагнула Нине навстречу. Та, из последних сил сдерживаясь, схватила Гликерию за руку. В пекарню входила, уже ничего не видя от стоящих в глазах слез.

В небольшом зале с каменными прилавками и корзинками с пышной выпечкой аромат свежего хлеба окутывал и кружил голову. Здесь суетились шустрые, перепачканные мукой подмастерья, две покупательницы увлеченно обсуждали общую знакомую.

Нина растерянно глянула на подругу, покачала головой да развернулась было уйти. Но от Гликерии так просто не вырвешься. Даром что на сносях, а силы в руках у нее не меньше, чем у иного мужчины. Да и ростом она на голову выше Нины. Потому обхватила она подругу за плечи да увела на задний двор.

Феодор недавно велел расстроить дворик – хозяйственную часть, где печи стоят и сарай с мукой, он отделил. Распорядился сделать навес над меньшей частью с вынесенными во двор столами. Там покупатели могли посидеть, новостями обменяться, свежим хлебом и нежной выпечкой себя побаловать. Привечали тут и женщин. Горожанкам в таверны ходить было непристойно, побеседовать от души можно было разве что в бане. Или на форуме в тени колонны. Но здесь за беседой со встреченной случайно соседкой можно было всласть посплетничать, поглощая без счета пышные многослойные рогалики и медовые лукумадесы[24]. Запивали выпечку настоем на яблоках и ягодах с корицей да анисом. И почтенные старцы или отцы семейства могли посидеть здесь в тени и покое, отдыхая от жары. А в холода здесь можно было выпить салепи – густой горячий напиток из ятрышника с корицей и гвоздикой.

С тех пор как Гликерия замуж за Иосифа-сикофанта вышла, Феодору большое подспорье получилось. Стар он уже с пекарней справляться, давно все на Гликерию переложил. Да и ей нелегко было. Теперь же Иосиф от имени Феодора и с эпархом разговаривал, и с купцами, а порой и с капризными покупателями.

К мудрому старцу же горожане приходили за советом, для всех у него находилось разумное слово да решение. Многое он умел уладить да подсказать, за наставления платы не брал. Поговаривали, что даже из дворца к нему заходили под покровом ночи. А уж за советом или помощью какой – то неведомо.

Гликерия провела Нину на хозяйственный двор. Под гостевым-то навесом народу в жаркий день собралось немало, как там поговоришь по душам? Усадила подругу на мешок с мукой в сарае, крикнула подмастерью, чтоб принес кувшин с яблочным настоем, чашу да миску с лукумадесами.

Нина понуро сидела на мешке, комкая в руках концы мафория. Гликерия забрала у шустрого пацана принесенное, поставила кувшин и лукумадесы на щербатый чурбанчик рядом. Сама примостилась напротив Нины на другом мешке, положив руку на круглый живот. Глядя на бледную подругу, боялась даже спросить, что случилось.

Нина смотрела в сторону, борясь с непослушными слезами. Подождав немного, Гликерия кряхтя поднялась с мешка. Взяла мису с лукумадесами, налила в глиняную чашу настоя. Почти насильно сунула Нине в руки плошку со сладкой выпечкой и чашу. Озабоченно заглянула подруге в лицо.

– Ты, Нина, расскажи, что случилось-то?!

Нина опустила голову.

– Не могу я тебе рассказать, Гликерия. Я к Феодору пришла посоветоваться. Да и ему рассказать нельзя. Подведу вас под беду, не приведи Господь. Сама не знаю, зачем я здесь.

Гликерия уперла кулаки в бока:

– Ты меня сколько лет знаешь? Мы с тобой раба беглого прятали, – понизила она голос. – Я не побоялась тебе рассказать. А ты мне, значит, не веришь? Думаешь, я в базарный день языком молоть стану? Вот удружила, Нина, вот спасибо тебе. Так что ты здесь, чтобы лукумадесы есть да подруге про беду свою рассказывать. Начинай, – она опустилась на мешок, обхватив руками живот, и приготовилась слушать.

Нина запрокинула голову, но слезы сдержать не удалось. Гликерия совсем напугалась. Редко она свою подругу плачущей видела. Последний раз Нина при ней слезы лила, когда овдовела.

– Нина, да Господь с тобой! Что случилось-то? Не томи, а то я от волнения до времени рожу.

Нина глаза вытерла краем мафория, внимательно глянула на живот Гликерии, на лицо. Покачала головой.

– Не родишь до срока. Крепкая ты, все хорошо будет. – Нина вдохнула медленно. – Винезио в подвалах. И как его выручать, ума не приложу.

Гликерия испуганно округлила глаза. В подвалы просто так не попадают да своими ногами не всегда выходят.

– Да как же ты его выручишь? Он еще и тебя за собой утянет. Не надо тебе его выручать, Нина. Видать, серьезное преступление совершил, раз его в подземелья бросили. Он приезжий, латинянин. Его свои же и выручат, и уедет он обратно в свой край.

Нина посмотрела на подругу, глаза опустила. Как тут расскажешь, что его свои же в подвалы и бросили? Как объяснишь, что готова ради Винезио от всего отказаться, лишь бы он опять был рядом?

– Нина, – прервала ее раздумья Гликерия. – Надо с Иосифом посоветоваться. Он среди своих сикофантов узнает, чем твоему Винезио помочь можно. Я…

– Не вздумай Иосифа спрашивать! Я тебе как подруге рассказала, а он человек государственный, и сам в беду попадет, и Винезио только хуже будет. Пойду я, Гликерия. Я подумаю да может завтра снова зайду с Феодором посоветоваться. Там и придумаем что-нибудь.

Она поднялась и, даже не оглянувшись на подругу, поспешно вышла со двора.

Глава 8

Масло, настоянное на гамамелисе

Заполнить мелко покрошенными цветками гамамелиса малый горшок на три четверти. Добавить измельченную кору гамамелиса сверху, чтобы цветы покрыла. Залить маслом из виноградного семени. Выставить на солнце на три дня да каждый день помешивать. На четвертое утро пропустить настой через холстину, отжать крепко. Это масло использовать только для лечения вздутий и нарывов на коже. Для гладкости кожи масло гамамелисное можно смешивать с чистым оливковым, чтобы для тела и рук использовать. И в притирания для очищения кожи лица добавлять можно, но разводить в три-четыре раза.

Из аптекарских записей Нины Кориари

Нина, выйдя из пекарни и добравшись до Мезы, повернула в сторону форума Вола. Дойдя до знакомой улицы, остановилась напротив дома сикофанта Никона. Спохватилась было, что не взяла подношения никакого, но вспомнила, что в корзинке лежит масло, что она Гликерии хотела отдать да за разговорами и забыла. Ну хоть тут пригодится.

На стук дверь отворила Евдокия, жена Никона. Увидев Нину, шагнула вперед, посмотрела вдоль улицы. Молча схватила недоумевающую Нину за руку и втянула в дом. Не выпуская руки аптекарши, прошла с ней в крохотный атриум позади дома. Усадив гостью на скамью под полотняным навесом, расположилась напротив и, ерзая от предвкушения и любопытства, попросила рассказать про убитого, что к Нине на порог пожаловал.

– Господь с тобой, Евдокия! Убитый ко мне на порог пожаловал! Ты что говоришь-то?

– Ну раненый, разница-то какая, коли он все равно потом помер.

– Тебе муж, что ли, рассказал? – удивилась Нина.

– Да жди, расскажет он. Я подслушала. Как новость про убийство услышала, так обед ему и понесла. Забочусь о муже, а как же? Что ж ему до ночи голодному сидеть? Там в калитку с заднего двора постучалась. Не впервой, чай. А пока вдоль забора шла, то услыхала, как он диктовал своему скрибе[25], который у них там записывает все, и про убийство, и про аптеку твою, – тараторила Евдокия. – Я обед отдала мужу и про тебя спросила, а он мне настрого запретил к тебе ходить. Нечего, говорит, сплетни собирать да распускать. Дело, говорит, тайное, не смей даже упоминать о нем кому. Ну я и не пошла к тебе. А ты вот сама ко мне заявилась, так что моей вины здесь нет.

– А на улицу выглядывала-то зачем? Вот сейчас, когда мне дверь отворила? – У Нины от торопливой болтовни Евдокии аж затылок заломило.

– А проверила, соседи видали или нет. Но вроде от жары все попрятались. А то еще разнесут сплетни, что аптекарша, у которой на пороге полюбовников убивают, к нам домой приходит. И Никону неладно будет, и меня он накажет.

У Нины от таких разговоров и руки опустились. Молчала, смотрела мрачно на Евдокию. Та, поняв, что и правда речь ее нехороша была, глаза опустила, платок поправлять принялась. Спохватилась, что не предложила гостье ни еды, ни питья. Бросилась в дом, вышла с чашей настоя яблочного да с плошкой орехов.

Нина от угощения отказалась, головой качнула. И уйти нельзя – надо про нож тот вызнать, и слушать тяжко, когда вот так про тебя недобрая молва разносится. Но вспомнив про Винезио, забыла Нина обиды и сплетни. Да Евдокия и сама уж не знала, как Нине угодить, чтобы не обиделась да не ушла.

– Ты, Нина, зла на меня не держи. Я сплетни повторила, так никто им и не верит. Это ж не я говорю, а люди языком без ума и без толку чешут. А я тебя знаю – почтенная ты женщина, греха не допустишь. Ты мне расскажи, как было-то? Что за раненый и почему к тебе пришел? Расскажешь?

Нина помолчала еще. Вздохнула, взяла-таки чашу с настоем.

– Расскажу. Только сперва сделай одолжение – расскажи, что Никон скрибе диктовал. У тебя память хорошая – ты же все-все, наверное, запомнила?

– А как тут не запомнить. Я, чай, там стояла немало, аж муравьи в сокки[26] заползли да покусали. – Она подняла край столы, почесала белую щиколотку. – Но я с места не сдвинулась, пока все не дослушала.

Евдокия с важным видом замолчала, сложила руки на груди.

Нина спохватилась, полезла в корзинку. Достала кувшинчик с маслом, протянула женщине:

– Вот, тебе в подарок несла, да едва не забыла. На лаванде масло настоянное, свежее, вчера только процедила. И для рук хорошо, и для тела всего.

Евдокия масло понюхала, поблагодарила, отставила в сторону. И не в силах больше сдерживаться, приступила к рассказу:

– Сперва он про твою аптеку говорил, где раненый сидел да откуда добирался. Да про то, что все равно умер бы. Сказал, что аптекарша все сделала, что нужно было, да рана была смертельная. Это он как будто тебя защищал. С чего бы моему мужу тебя защищать вздумалось? – Она с подозрением уставилась на Нину.

– Окстись, Евдокия. Не защищал он меня, просто правду сказал. Расскажи лучше, про что он еще говорил.

Евдокия, поджав губы, покивала. И под настойчивым взглядом Нины продолжила:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Стола – просторное платье, надевается поверх туники (примеч. авт.).

Вернуться

2

Сикофант – доносчик, здесь: дознаватель, сыщик (примеч. авт.).

Вернуться

3

Нуммий, нуммус – мелкая медная монета (примеч. авт.).

Вернуться

4

Понт Эвксинский – др. – греч. название Черного моря (примеч. авт.).

Вернуться

5

Ромей – житель Восточной Римской империи, позже названной Византией (примеч. авт.).

Вернуться

6

События описаны в первой книге «Яд Империи» серии «Убийство в Византии».

Вернуться

7

Василисса (греч.) – императрица (примеч. авт.).

Вернуться

8

Великий паракимомен – главный спальничий, обычно евнух. Часто паракимомен исполнял обязанности главного министра. Эта должность была высшей среди тех, которые могли занимать евнухи (примеч. авт.).

Вернуться

9

Мафорий – покрывало в виде платка, наброшенного на голову и плечи (примеч. авт.).

Вернуться

10

Фибула – металлическая застежка, предназначенная для скрепления одежды и для украшения (примеч. авт.).

Вернуться

11

Ноф (греч.) – незаконнорожденный, то же самое, что бастард (примеч. авт.).

Вернуться

12

Коммеркиарий – сборщик таможенной пошлины (примеч. авт.).

Вернуться

13

Лупанарий – публичный дом (примеч. авт.).

Вернуться

14

События описаны в первой книге «Яд Империи» серии «Убийство в Византии».

Вернуться

15

Аподитерий (греч., лат.) – помещение для снятия одежд в банях, предбанник (примеч. авт.).

Вернуться

16

Тепидарий (греч., лат.) – «теплое помещение», место купания и омовения в банях (примеч. авт.).

Вернуться

17

Калидарий (греч., лат.) – парилка (примеч. авт.).

Вернуться

18

События описаны в первой книге «Яд Империи» серии «Убийство в Византии».

Вернуться

19

Фригидарий (греч., лат.) – помещение, в котором находились бассейны с прохладной водой (примеч. авт.).

Вернуться

20

Милиарисий – серебряная монета. Одна золотая номисма (или солид) равен 12 милиарисиев (примеч. авт.).

Вернуться

21

Патрикий – высокий византийский титул, который жаловался императором и не передавался по наследству. Патрикия – его жена или дочь (примеч. авт.).

Вернуться

22

Фема – военно-административный округ Византийской империи.

Вернуться

23

Электрон (др. – греч.) – янтарь (примеч. авт.).

Вернуться

24

Лукумадесы – круглые небольшие пончики, жаренные в масле и политые медом или сиропом (примеч. авт.).

Вернуться

25

Скриба (лат.) – писарь (примеч. авт.).

Вернуться

26

Сокки – кожаная невысокая обувь на мягкой подошве (примеч. авт.).

Вернуться